Вячеслав Архипов

Искры на воде

Искры на воде

Повесть

«Кеты (кет — «человек», остяк) — коренной народ Красноярского края. Жили по берегам Енисея дисперсными группами. Общая численность в России не превышала двух тысяч человек».

«…Южные группы кетов, котты, расселились к востоку от Енисея, выше устья Ангары (реки: Усолка, Она, (Бирюса) Кан). В XVII–XVIII веках происходило растворение кетов в иноязычной среде, слияние их с соседними народами. Котты дольше других сохраняли свой язык — до второй половины XVIII века».

«…Перечень коттовских улусов (аймаков): Иланская (Еланская), Таганаков и Именков. Улусы находились на р. Пойма, р. Тибишет. Пеленгутская волость располагалась на р. Туманшет, в районе ее устья, где кочевали в тайге карагасы (черные асы, или тофы). Агашская и Инголотская волости располагались на реках Бирюса и Тагул».

Из исторических документов

1

Широкая лента водной глади огромной змеёй выползала из-за горы. Медленно и бесшумно проплывала мимо, завораживая своим величием. Только слегка всхлипывали ветки тальника, купаясь в набегающих струях, да солнце, распавшись на множество мелких искр, разлилось по всей прибрежной полосе на противоположной стороне реки. Искры, расшалившись, разлетались в разные стороны, снова собирались вместе и исчезали в прибрежной траве. Потом появлялись в другом месте, и всё повторялось до тех пор, пока солнце не коснулось макушек огромных сосен на вершине сопки, прислонившейся к реке. Когда уставшее за день светило стало прятаться за деревьями, искры вдруг превратились в огромное багровое пятно. Оно то расползалось, то собиралось в кучу, принимая невероятные формы. Солнце зашло. Ещё какое-то время зарево окрашивало небо, но вскоре тяжёлые сумерки поглотили все цвета. Несколько мгновений стояла абсолютная тишина, словно всё живое одновременно затаило дыхание, но вдруг сразу громко зазвенел гнус, до сих пор таившийся в траве. И не только зазвенел, но и направился на поиски своих жертв.

Проказница Бирюса во всей своей красе предстала перед очередным притоком, несущим ей говорливые волны. Люди имя ему дали — Туманшет, и был он вполовину меньше. Он, шумный и своенравный в верховье, здесь успокаивался и тихо соединялся с более мощной сестрой. Обе реки брали своё начало с гор, но после слияния левый берег становился равнинным, зарастал редким тальником и словно успокаивался. Простираясь вниз по течению, он всё больше уходил в сторону, захватывая новые просторы. В половодье река заливала эти места, образуя озерца и болота. Это был рай для водоплавающей птицы. Разные виды уток выводили здесь своё потомство, гуси и лебеди использовали озёра и луга для кормёжки и отдыха при своих сезонных перелётах. На правом берегу высокие холмы ещё долго тянулись вдоль реки, порой уходили в сторону, а потом опять прислонялись прямо к самой воде.

На сухом, ровном, как стол, месте, возле самого устья Туманшета, расположилась Пеленгутская волость. Здесь, на берегу реки, постоянно проживали котты, совсем немногочисленный народ, пустивший свои корни в бассейне рек Бирюса и Кана. Теснимые южными соседями, кеты стали кочевать на север, в низовья Енисея. Небольшая часть их пошла на восток по Ангаре, остальные свернули на Ону и Кан. Поднимаясь вверх по течению Бирюсы (Она), они почему-то не остановились, а пошли на реки Пойма, Тибишет, Туманшет и Тагул. Со временем они стали зваться коттами, или остяками. (Так звали их казаки, успешно осваивавшие сибирские просторы.) Котты не имели мест постоянного проживания. Летом они ютились по берегам рек, а зимой уходил в тайгу на промысел. Добывали мясо и рыбу для своих нужд и пушнину для обмена на жизненно необходимые товары. Возникло только несколько постоянных поселений, расположившихся в устьях Туманшета, Тагула, Тибишета. Жители в них освоили не свойственные их предкам ремёсла. Занимались шитьём разной одежды, кузнечным делом, шили обувь, изготавливали и разные поделки для себя и на продажу. В этих же поселениях проходили торги в середине лета, когда все охотники спускались по рекам. С низовьев Бирюсы лодками и обозами прибывали купцы.

Оригинально строилось жилье, наполовину срубленное из леса, верхняя часть которого собиралась жердями под конус, загорожена была досками и укрыта землёй и дерном. Наполовину землянка, наполовину чум. А зимой строение утепляли шкурами лосей и оленей. Рядом находилось загороженное пространство, загон для скота, который разводили котты, постоянно проживавшие в поселении. Таких полудомов-получумов было немного — десятка два. Два дома были полностью срублены из дерева, покрыты двускатной тесовой крышей. В них жили торговые люди, сюда же приезжали купцы и раскладывали свои товары.

Вокруг этих строений стояли чумы, покрытые алатаем (берестой). Здесь жили охотники, приплывшие с верховья Туманшета, Тагула, Бирюсы на своих больших, собранных из кедровых досок лодках-илимках. Можно было жить прямо в них, но и чум поставить было недолго, чтобы быть ближе к народу и находиться в гуще всех событий. В лодках обычно проживали подростки, сторожившие их от свободно слоняющегося вокруг скота. Людей не боялись — воровство коттам было неизвестно. Они обменивали пушнину, шкуры лосей, оленей, камус, поделки из бересты на товары, которые нельзя добыть ни охотой, ни рыбалкой. Брали медную посуду, котлы, чайники, для дорогих гостей приобретали и фарфоровые чашки. Покупали чай, табак, сахар, крупу, соль добывали сами на солёном озере, которое находилось недалеко от реки. Загружали свои огромные лодки мукой, разными продуктами, одеждой, материей, украшениями, которые очень любили девушки, и отправлялись в свои стойбища.

Возле чумов всегда горели костры, на них в больших медных котлах, начищенных по случаю праздника, варили рыбу и чай. На гнус мало кто обращал внимание: мужчины потягивали трубки и обдавали себя облаком дыма, и мошкара не летела близко к костру.

Старый Шалгу уже много часов сидел молча. Сначала он наблюдал за игрой света на воде в лучах закатного солнца, потом смотрел на искры, вспыхивающие над костром. На его изрезанном морщинами, измождённом лице иногда появлялась едва заметная улыбка. Длинные седые волосы космами торчали во все стороны, нечесаная борода была взъерошенной. Очередной раз набив свою старенькую трубку, вырезанную из корня старого кедра, Шалгу раскурил её и снова стал разглядывать искры, порхающие над костром. Вспомнилось прошлое.

Самое раннее, что помнил Шалгу, — это большая река да лодка- илимка, которую тащили всей семьёй за верёвку по берегу. В этой огромной лодке всё лето проживала его семья. В тот год несколько семей погрузили всё своё нехитрое имущество в лодки и отправились на новые земли, потому что начались притеснения от казаков, появившихся в этих местах. Да и тунгусы, воинственно настроенные, заходили с севера в охотничьи земли коттов. Тесно стало на Бирюсе, и коттовские роды стали расходиться по южным притокам Бирюсы. Отец Шалгу, его братья с жёнами и детьми большой семьёй одними из первых тронулись в путь. Шалгу был ещё слишком мал, чтобы тянуть лодку, он сидел на корме и смотрел по сторонам.

По пути они встретили охотника, кочующего на олене, расспросили его, где можно остановиться, не мешая другим. Охотник оказался из рода карагасов, кочевого народа, обитавшего далеко в верховьях рек. Карагас показал им дорогу к Туманшету. Тогда и пошли родичи Шалгу осваивать реку и близлежащую тайгу. Новые земли оказались свободными. Доброй оказалась и река, и тайга, здесь и вырос Шалгу. Вспомнил старик, как потом, когда вырос, и сам таскал лодку по реке. Но ни отец, ни сам Шалгу не изменили этим местам, прижились. В тайге было много белок, лосей и изюбров, в реке много рыбы. Родились и выросли дети в этих местах, ставших им родными. Много воды утекло, несколько лодок пришлось сменить с тех пор.

Долгую жизнь прожил Шалгу, выросли его дети, внуки. Но среди них он ещё острее стал чувствовать своё одиночество. Отодвинув свои воспоминания, он оглянулся вокруг. Каждый чем-то занимался, и никому не было дела до старика. Хотелось домой.

Но ещё несколько дней Шалгу вместе со своими сородичами останется здесь. Завтра он начнёт делать маленькую лодку-ветку. Осина, из которой предстоит выдолбить лодку, уже лежит готовая на берегу, осталось только приложить руки. Старик — один из немногих умельцев, у которых лодки получались лёгкими, крепкими и удобными. Казалось, что ничего сложного нет: выдолбил по форме, развёл борта — и всё. Так-то оно так, да только лодки у всех получались разные. Шалгу делал лучшие во всём этом краю ветки. Только ему давали хорошую цену за работу, по всей округе знали, что он большой мастер. Лучше его никто не мог сделать и лук. Много секретов таил хороший лук: как выбрать берёзу, лиственницу, как высушить. Осетровый клей, которым склеивали детали лука, Шалгу варил сам, сам выбирал из рыбы хрящи и воздушные пузыри, которые вываривал на медленном огне. У него были свои секреты, которые он хранил, не желая передавать их кому попало. Каждый охотник мечтал об оружии, сделанном стариком.

Шалгу ещё с утра приготовил тёсла и остальной инструмент, осмотрел дерево, приготовленное для лодки. Вторую половину дня Шалгу сидел и настраивался на работу. Потом мысли улетели в прошлое, разбередили душу старика, таким мыслям только дай волю, они вывернут душу наизнанку. Вспоминается разное: плохое и хорошее, но память упорно тянется к счастливым минутам прошлой жизни. Бывало и тяжело, порой голодали, но нечасто приходилось есть толчёную еловую кору с порсой, порошком из сушёной рыбы, обычно хватало мяса и юколы до нового сезона. Так стоит ли сейчас думать об этом? Только два года помнит Шалгу, когда не было еды, и то это было давно.

Хорошие охотники всегда были в роду у Шалгу, умели добыть лося и дикого оленя и по мелкому снегу, и по глубокому, и по насту. Было чем порадовать живот длинными зимними вечерами. А когда все сыты, то можно и послушать разные истории, покуривая трубку. В чуме тепло, только вьюга подвывает за пологом, раскачивая сосны за макушки да сбрасывая шапки снега с еловых лап. Сам Шалгу один далеко не ходит за добычей, ноги стали подводить, не может старик угнаться за своими сыновьями. Старший, Чалык, уже имеет свой чум, у него есть жена и двое маленьких сыновей. Они ещё цепляются за материну юбку — вырастут. У Чалыка есть время ждать. Он ещё полон силы. Неплохой охотник из него получился, много добывает белки и соболя. И мясо, добытое им, всегда варится в котле. Его жена Кутега из рода карагасов (тофы) привезена из верховьев Бирюсы четыре года назад. Хорошая невестка. Всегда лучший кусок мяса получает Шалгу. На следующее лето надо выбрать жену для Нюнняма. Всю зиму младший сын будет охотиться, чтобы приготовить хорошие подарки невесте и её родственникам. Шалгу хочет и вторую невестку взять из рода карагасов. Хорошие жёны выходят из этого рода, умеют всё делать, даже охотиться научены, не пропадут с ними мужья и дети. Старик уже расспрашивал знакомых чёрных асов (тофов), в какой чум прийти с подарками, где есть лучшие невесты. Только бы охота была удачной, а с хорошими подарками в любом чуме будут рады встретить: не выбросят подарки, не перевернут котёл. Подарки для невесты принято дарить в котле, если не перевернули хозяева котёл, значит, готовы принять и жениха.

— Нюнням, — сказал старик младшему сыну, — будешь помогать лодку делать.

— Хорошо. — Нюнням никогда не задавал лишних вопросов и говорил совсем мало. Больше слушал и смотрел, пытаясь всё запомнить. Он был выше отца, лицом в красавицу-мать, удачей и ловкостью в Шалгу. Нюнням был предметом незаметных девичьих взглядов и в стойбище, и в Пеленгутах, но не замечал их. Ходил Нюнням всегда в сопровождении своей собаки. Четыре года он растил Чура, так звали кобеля, таскал его за собой по лесу, брал на рыбалку. Все охотничьи инстинкты со временем проснулись в собаке. Чур слушался только своего хозяина, даже старик Шалгу не мог заставить кобеля подчиниться себе, как всех остальных собак. Чур был выше своих сородичей, чёрный, с жёлтой подпалиной на широкой груди. Свою силу он давно показал всей своре и верховодил всеми собаками в стойбище. В драках не участвовал, но выходил из послушания и бегал со всеми кобелями в очередной собачьей свадьбе. Природа брала своё. Кобель был из редких охотничьих собак, работавших и по зверю, и по птице. Одинаково хорошо облаивал белку и брал соболя, гонял косуль, держал сохатого и медведя, доставал сбитую утку из воды, облаивал глухаря. Своим собачьим чутьём он всегда знал, что надо делать на охоте: никогда не ждал команд, просто делал своё дело — и всё, жил охотой.

Два года назад отец сделал младшему сыну большой подарок — специально для него склеил лук. Радости не было предела. Не каждый охотник был достоин такого подарка, а он, совсем ещё мальчишка, имел настоящее охотничье сокровище. Нюнням спал с луком в обнимку.

— Не опозорь меня, — сказал отец, подавая оружие.

Прочные крепкие стрелы, выструганные из берёзы, всегда находили цель, словно лук сам высматривал добычу. В первый же день к вечеру Нюнням принёс домой козу. Когда Чур вдруг сорвался с места и исчез в кустах, молодой охотник затаился у огромной сосны. Он приготовил лук и стал вслушиваться в однообразные звуки леса. Вдруг где-то далеко раздался звонкий лай Чура. Вместе с собачьим лаем, быстро приближавшимся к охотнику, раздавался и треск сучьев. Коза выскочила на полянку перед охотником, лук хлопнул тетивой, стрела пронзила шею добыче. По инерции коза сделала ещё несколько прыжков и рухнула. Нож доделал дело. Вечером в стойбище было весело. Вырос охотник, вырос кормилец и добытчик. Охотнику вручили лучший кусок мяса в знак признания, Чур тоже получил свою долю.

Длинный летний день подходил к концу. Шалгу и Нюнням сидели на бревне и разглядывали результат своего труда. Перед ними лежала ещё не лодка, но уже и не бревно, которое они начали обрабатывать с восходом солнца. С первыми лучами Шалгу вытащил из сумки своего божка, что-то пошептал, спрятал его и взялся за тёсла. Нюнням выдалбливал середину, а Шалгу делал форму будущей ветки. К концу дня всё лишнее было отсечено, осталось только развести лодку, сделать её широкой. Затем надо будет поставить шпангоуты, сделать сиденья, просмолить, и лодка вызреет, словно кедровая шишка осенью, — можно пробовать её на воде. Целый день вокруг лодки на небольшом расстоянии сидели любопытные и наблюдали за работой, надеясь выведать секреты старика. Некоторые мастера не любят, когда за ними наблюдают, прогоняют всех, но Шалгу скрывать нечего. Есть глаза — смотри. Не всё, что увидишь, можно сделать, да и секретов особых нет. Нужен острый глаз, твёрдая рука и много терпения. Одно неловкое движение — и можно всё испортить безвозвратно. Лодка получается тонкая и случайно прорубить насквозь можно очень просто. Шалгу сам заканчивал последнюю выборку. Знал, что Нюнням не испортит дело, но хотелось показать своё искусство. Отец с сыном раскурили трубки и, довольные выполненной работой, пускали дым и щурились от удовольствия. Любопытные подходили к лодке, смотрели, трогали руками, пробовали на вес и восторженно галдели. Пришёл и охотник, заказавший ветку. Осмотрев лодку, подошёл и молча присел рядом с мастером. В глазах теплела улыбка.

— Завтра приходи, будешь смотреть. Воду опробуем через день, — сказал Шалгу, не поворачивая головы.

Охотник кивнул и ушёл. Разошлись все по своим чумам, только Шалгу с сыном ещё сидели возле лодки.

— Пора готовить подарки, — сказал старик. — Много белок ловить. Хорошую невестку буду искать. Богатые подарки надо готовить.

Нюнням сразу всё понял, раскраснелись его смуглые щёки. Но он ничего не ответил, словно и не слышал слов отца. Шалгу поднялся и медленно побрёл к чуму. Большую работу сделал мастер, устал, но не показывал вида.

Много повидал старик, всё чаще стал задумываться о прошлой жизни, подводил какие-то итоги. Жизнь катилась ближе к вечеру, и хотелось достойно встретить закат. Осталось женить младшего сына, и он будет готов встретиться с Есь. Всё чаще всматривался в небо Шалгу, пытаясь поймать взгляд повелителя неба. Он точно знал, что бог Есь уже посматривает в сторону старика, хотя ещё и не зовёт его. Жену Шалгу забрала к себе злая Хоседэм. Пять лет уже прошло. Старуха на лодке переплывала на другой берег пособирать луковиц сараны, топляк, едва видневшийся из воды, опрокинул лодку. Чннга ударилась головой о дерево, и Хоседэм утащила её на дно. Похоронили Чннгу на высоком берегу Туманшета. С тех пор старик стал понемногу сдавать, хотя крепился и старался выглядеть бодрым.

Утром Шалгу с сыном разложили длинный костёр, на котором можно было полностью прогревать лодку. Ждали, пока нагорят угли. Лодку лучше прогревать на углях, тепло равномерно расслабляет влажную податливую древесину. Прогретую лодку клинышками начинают разворачивать, с каждым разом увеличивая длину клиньев, снова и снова прогревая лодку. Чем медленнее разводить дерево, тем меньше возможности порвать борта. Зрителей вокруг было ещё больше, нечасто можно увидеть, как из куска дерева рождается лодка. Люди сидели молча, если и восхищались, то делали это бесшумно, не мешая мастерам. Нюнням и помогал отцу, и что-то делал самостоятельно. Шалгу удивлённо поглядывал на сына, но молчал, не мешал, видел, что сын делает всё правильно. «Хороший мастер будет, — думал старик. — Всё правильно видит. Острый глаз у Нюнняма. Хороший охотник, хороший мастер. Есть кому передать секреты».

К вечеру лодка была готова. Всё, что надо, стояло на месте. В последний раз её прогрели, чтобы все натянутые места ослабли, приняли форму. Лодка получилась ладной. Осталось просмолить, и можно спускать на воду. Завтра день уйдёт на последние доработки.

К концу следующего дня, когда ветка была готова окончательно, спускать её на воду собрались почти все жители Пеленгут. Люди с любопытством и с тревогой смотрели на последние приготовления. Испытывать лодку взялся молодой мастер Нюнням. Когда он сел в ветку и приготовился оттолкнуться от берега, в лодку запрыгнул Чур. Он быстро улёгся на носу лодки и стал поглядывать вперёд. У зрителей на берегу это вызвало смех. Люди улыбались и кивали головами. Это был добрый знак, хорошая собака в плохую лодку не прыгнет. Нюнням немного поплавал возле берега, покачал лодку и вернулся на берег. Теперь её должен опробовать хозяин. Охотник с напускным равнодушием взялся за весло, долго пускал лодку туда-сюда, поворачивал, плыл задом. Потом, причалив лодку к берегу, вытащив на песок, подошёл к Шалгу, сидевшему на камне и равнодушно наблюдавшему за происходящим, протянул кожаный кисет с табаком, угощая мастера, и, стараясь быть серьёзным, сказал:

— Хорошая ветка. — Но на лице блуждала довольная улыбка, выдавая восторг.

— Добрая, — кивнул старик, раскуривая трубку.

— Я доволен. Ты лучший мастер.

Старик кивнул, поднялся с камня и, не оглядываясь, отправился к себе. Люди ещё долго не расходились, обсуждая работу.

— Шалгу! — окликнул охотник. Старик остановился, не оборачиваясь.

— У меня ещё заказ есть.

— Приходи завтра. — Старик скрылся среди чумов.

2

Вместе с восходом солнца с реки поплыло молочное облако тумана, накрывая всё вокруг. Солнечные лучи только делали белое марево ещё более белым, но не проходили насквозь. Туман стал преобразовываться сначала в мелкие капли, потом рвался на куски, прилипал к траве и наконец осел большими прозрачными бусинками на траве и кустах. Воздух становился прозрачным, прохладным, освежающим. Всё на мгновение замерло, но вскоре солнце стало разогревать воздух и съедать росу. Поселение зашевелилось, ожило. Сразу стало видно, как между жилищами сновали люди, уже горели костры, в котлах готовилась рыба, варился чай.

Шалгу курил уже вторую трубку, когда пришёл охотник, получивший вчера лодку. Он молча присел к костру, тоже раскурил трубку. Двое мужчин курили и думали о своём, наконец охотник выбил остатки табака из трубки, спрятал её за пазухой.

— Все знают, что лучше тебя никто не делает лук. Далеко вокруг идёт слава.

— Лук сам не стреляет, нужна крепкая рука охотника, острый глаз.

— Это верно. Всё верно. Я хочу такой лук. Постараюсь не опозорить твоё имя, Шалгу.

— Это будет нескоро.

— Я буду ждать сколько надо, — сказал охотник и пошёл прочь от костра.

Илимку, большую лодку, наполовину покрытую берестой поверх согнутых ивовых прутьев, приготовили к отплытию только после обеда. Никто не торопился. Лодку придётся тащить верёвкой всем, кто на это способен. Илимка, хоть и имела низкую осадку и хорошо скользила по воде, но на этот раз она была хорошо нагружена. Только муки нагрузили несколько мешков, чтобы хватило до следующей торговли, а это будет только через год. Много и других товаров было закуплено. Хороша лодка, много в неё можно погрузить, и ещё осталось место для людей.

К вечеру ушли на хорошее расстояние. Шалгу, Чалык, Нюнням и другие мужчины тащили лодку, Кутега стояла на носу лодки и отталкивалась багром от камней. Только маленькие сыновья Чалыка сидели в лодке и вертели головами по сторонам. Женщины шли по берегу и собирали разные травы и листья, нужные и для чая, и для настоев. Сначала шли неохотно, но потом втянулись, и стало легче. Когда солнце зацепилось за макушки сосен, Шалгу остановил движение. Илимку привязали к дереву, сами стали готовить место для ночлега. Кутега быстро развела костёр и повесила два котла: один для чая, другой для рыбы, остальные женщины помогали ей. Всё делалось легко и ловко. Старик сел на огромный валун и раскурил трубку. Нюнням на ветке быстро перегородил тихую заводь сетью, а Чалык прошёл по берегу и палкой похлопал по воде. Сеть затрепыхалась, несколько щук запуталось в сети. Нюнням выбрал самых больших, а остальных разделил собакам. Любимец Чур получил лучший кусок. Вскоре от костра потянулся вкусный запах варёной рыбы. Пока готовилась еда, Нюнням повесил на кусты сеть сушиться, вытряхнув запутавшуюся траву и сучья.

— Закрой всё в лодке и привяжи её получше, завтра будет дождь, — тихо сказал Шалгу, не вынимая изо рта трубки. Нюнням ничего не спрашивал, просто сделал, что говорил отец: старик зря не скажет. Большими кусками бересты Нюнням прикрыл лодку и проверил верёвку. Чалык притащил несколько сухих валежин, будет чем поддержать костёр.

— Только завтра к вечеру закончится дождь, будем ждать здесь, — добавил Шалгу.

Кутега позвала всех на ужин. Ели молча, поглядывая на чернеющее небо. После еды верёвками и кольями стали укреплять шалаш.

Очень часто здесь дожди сопровождаются грозой, а гроза в лесу страшна. Ветром раскачивает макушки деревьев, высоченные сосны начинают сердито трещать и скрипеть, а берёзы сердито размахивают длинными ветками, скручивая их в верёвки. Если дерево находится недалеко от шалаша, то становится страшно, кажется, что оно вот-вот рухнет на голову. Грозы бывают такие сильные, что редко обходится без последствий. Обычно молнией разбивало одно-два дерева, особенно высоченные лиственницы. Хорошо, если будет сильный дождь, а то не миновать лесного пожара. Когда Шалгу был ещё молод, ему приходилось убегать от лесного огня. Хорошо, что река была рядом, а там стояли лодки. Вместе со всеми сородичами попрыгали они в лодки и отплыли на середину реки. Следом летели горящие головёшки, словно страшная Хоседэм швыряла вдогонку свои проклятия в виде горящих сучьев. Пожар тогда бушевал много дней, продвигаясь вдоль берега, пока не пожрал всё. Шаманы выпросили дождь, и огонь погас — Есь залил всё новым дождём. Много забрала себе Хоседэм всего, только людей не тронула. Плохие времена наступили для Шалгу и его сородичей. Пришлось перебираться на другое место подальше от пожарища. Делали новые чумы, налаживали жизнь. В другом месте пришлось делать новые кулёмы, плашки, мастерить черканы, ловушки для ловли белки, соболя, горностая. Тогда-то и стал учиться Шалгу делать луки, мастерить лодки. Быстро освоил секреты искусства, потом только сам оттачивал своё мастерство. Учился варить осетровый клей, выбирая нужные хрящи, воздушные пузыри, другие части рыбы. Научился выискивать нужные берёзы и лиственницы, из которых делали луки и черканы, подбирал ели для изготовления лыж, тонких, лёгких и очень прочных, искал толстые осины для лодок-веток. Не всякое дерево подходило для работы: то сучьев много, то гнилое внутри.

Шалгу долго сидел у костра. Разные мысли роились в голове, словно осы возле осиного шара. Все уже улеглись в большом шалаше, сделанном из больших веток, накрытом кусками бересты и свежим лапником. Нюнням тоже сидел поодаль и курил свою трубку — он не мог оставить отца одного. Нюнням заметил, что Шалгу всё чаще стал задумчиво сидеть в одиночестве. Что-то мучило старика в последнее время. А спросить было непозволительно для сына, молод ещё.

Только дождь, налетевший с первыми порывами ветра, заставил Шалгу пойти в шалаш. Гроза началась не сразу. Ближе к ночи загрохотало и засверкало. В отблесках молний косые потоки воды просто лились с неба. Сильно сердился Есь, много шума сделал. Ближе к утру всё стихло, и только ровный и уже тихий шёпот дождя шелестел в листьях, нагоняя сон.

Утром третьего дня продолжили путь. Останавливались, отдыхали день-два и снова двигались вверх. Только через десяток дней показались чумы родного стойбища. Собаки встретили их дружным лаем, а потом с виноватым поскуливанием провожали до самого стойбища. Прибежали ребятишки. Стайкой птичек они порхали с места на место, громко гомонили. Помощи от них немного, только шум. Вышли встречать те, кто оставался в стойбище: женщины, подростки да старики немощные. У мужчин много дел и вдали от женских юбок. Кто ремонтировал котцы (ловушки для рыбы), кто готовился к охотничьему сезону и собирал снаряжение. Подростки рыбачили, охотились на птицу, набирающую силу. Женщины занимались домашними делами: шили одежду, выделывали рыбьи шкуры, смотрели за детьми, готовили еду. Скоро начнётся котцевый сезон. Нужно будет наловить, навялить и насушить много рыбы, перетереть сушёную рыбу на муку (порсу), натопить рыбьего жира — первейшее лекарство зимой, а она длинная. Ещё заготовить луковиц сараны, листьев брусники, шиповника да разных трав. Все эти припасы хранятся в мешочках из кожи рыб, мягких и непромокаемых, и в берестяных коробах, чуманах и туесках, которые тоже делают женщины.

К вечеру в стойбище пришли все. Собрались возле костра, приготовились слушать, хорошо ли удался торг. Когда Чалык стал вытаскивать товары и раздавать подарки, люди заулыбались, довольные хорошей торговлей. Хорошо, что есть много хлеба, табака, чая. Нескучно будет слушать разные истории в сезон холодов. С кружкой чая да с трубкой хорошего табака всегда легче пережидать суровые времена. Женщины разглядывали разные цветные материи, как белки цокали языками в знак одобрения. Будут у них новые красивые наряды. Иголки, нитки, разноцветные бусы, другие украшения вскоре разошлись по рукам, обретая своих хозяев. Новые медные котлы да чайники стояли рядком. В каждом чуме будет своя посуда. Привезли войлока, который нужен был для утепления чума, а ещё из него шили зимнюю обувь; сукно для одежды тоже понравилось. Всё было нужным и ко времени. Нескоро угомонилось стойбище, обсуждая приятные события. Нечасто радовались люди в этой тяжёлой жизни, нечасто бывали праздники в стойбище.

Утром следующего дня всё было как обычно. Мужчины и женщины занимались своими делами. Женщины заготавливали ягоду, разные корешки, которые пригодятся потом, когда вьюга будет выть за пологом чума. Мужчины готовились к охотничьему сезону. Скоро созреет орех, потом заготовка рыбы. На каждый день свои заботы.

Шалгу некоторое время сидел у костра, курил, потом поднялся и позвал сына.

— Нюнням, собирайся, пойдём. — Старик зашёл в чум, взял свою котомку, накинул на плечи и направился в лес. Младший сын, не спрашивая ни о чём, взял лук, стрелы, свой мешок и пошёл следом. Чур последовал за хозяином. Сначала он плёлся позади, но потом, словно стряхнув с себя лень, обогнал отца с сыном и исчез в лесу. Охотники уже шли половину дня. Отец впереди, по одному ему ведомой тропе, сын позади на небольшом расстоянии, чтобы не мешать старику и не раздражать его. Шалгу неожиданно остановился, посмотрел по сторонам, присел на валежину.

— Ночевать будем здесь, — сказал старик. Нюнням стал готовить шалаш. Через некоторое время всё было готово. Стоял балаган, крытый лапником, горел костёр. Нюнням с котелком пошёл в распадок, чтобы набрать воды. Когда вернулся, то увидел, что старик так и сидит на прежнем месте, раздумывая о чём-то своём. В котелке заваривался чай из кореньев, листьев и ягод. Нюнням вытащил несколько сушеных рыбин и лепёшки. После обеда юноша собрался поохотиться возле стоянки, порадовать старика свежим мясом, но Шалгу неожиданно сказал:

— Не ходи. Сегодня не надо. Все дела утром, а пока отдыхай.

Сын улёгся на приготовленный лапник и стал смотреть на огонь, Чур рядом свернулся калачиком и спрятал нос от мошкары, которая подлетала и к костру. Нюнням впервые был здесь. Догадывался, куда они пришли. Священные места — мольбища находились далеко от стойбища, чтобы лишний раз без дела не беспокоить духов. Только перед сезоном охоты приходили сюда охотники и просили у духов хорошей добычи и удачи. Ещё не время для охоты, но сейчас нужно было все здесь привести в порядок, очистить мольбище от травы и веток. На мольбищах было множество разных фигур духов, которые вырубались из частей дерева в виде человеческой фигуры. Это были грубо высеченные части головы и лица. Иногда бревно высотой в два-три человеческих роста имело на конце человеческую голову, вырубленную топором. Таких фигур на родовом мольбище могло быть несколько десятков. Чем больше, тем лучше. Каждую весну и осень их добавляли, делали и высокие, и маленькие. Аккуратно прислоняли их к специальным опорам.

Нюнням знал, что ему предстоит вырубить несколько фигур духов, которые будут помогать ему на охоте, на рыбной ловле, во всех его последующих делах. Они принесут ему удачу, хорошую добычу. Ещё Нюнням надеялся, что духи помогут Шалгу найти хорошую жену для него. Юноша знал, какую он будет делать самую главную фигуру, как он не только пальмой, но потом и ножом станет придавать красоту своим духам, и они отплатят ему добром. Размечтавшись, он и не заметил, как сон сморил его.

Утром Нюнням свалил сосёнку и стал разрубать её на части. Получилось три хороших заготовки для божков. Юношу никто не учил делать фигуры, но словно какая-то непонятная сила водила его рукой. Лезвие аккуратно выбирало лишнее дерево, оставляя только необходимое. Сколько прошло времени, Нюнням не помнил, но когда все три фигуры были готовы, солнце уже покатилось к макушкам сосен. Шалгу сидел у костра и курил свою старую, как и он сам, трубку. На костре в котле варился глухарь. Пока сын, словно заколдованный, делал своё дело, Шалгу походил вокруг и подстрелил птицу. Глухарь бродил вдоль ручья, выискивая камушки, и не услышал, как старик подошёл на полёт стрелы. Шалгу не потерял охотничьих навыков, хватало ещё силы в руках. Пронзённую птицу старик принёс к костру, снял мешком шкуру вместе с перьями и отдал собаке. Все потроха, сердце, печень и желудок, самое вкусное, старик отнёс своим божкам, тем, которых делал сам, которые всю жизнь помогали ему. Шалгу нравилось, что его младший сын так старательно делает своих божков. Значит, есть в нём какая-то сила, которую приметили «хозяева леса, реки, животных и птиц». Значит, будет у него удача. Хорошим охотником станет Нюнням. Дух всех животных Койгусь будет помогать ему. В этом году Шалгу пойдёт на охоту вместе с младшим сыном. Пока нет у него жены, некому помочь ему. Но через год найдёт Шалгу жену сыну, будет сын охотиться своим чумом, будет и отцу место в чуме сына, будет старик зимой греться у чувала и слушать рассказы охотников, а летом, как старый кобель, сидеть и греться на солнышке да, пока слушаются руки, мастерить луки и ловушки.

Утром отправились в обратный путь. Немного не доходя до стойбища, Шалгу свернул на закат солнца и пошёл по гребню скалы. Когда стемнело, Шалгу остановился, осмотрелся. Нашёл старый шалаш и стал поправлять его.

— Я делал его давно, но он ещё целый. Здесь у нас с тобой есть одно дело. Завтра закончим и пойдём в стойбище.

Старик улёгся в шалаше — устал. Нюнням сварил только чай, есть не хотелось.

— Ты думаешь, зачем старик привёл тебя сюда?

Сын кивнул головой.

— Здесь самое хорошее место для духа реки. Он помогает нам жить, надо сделать ему глаза, пусть смотрит на реку, пусть видит, когда людям трудно, когда нужна его помощь. Давно я присмотрел место, только не мог сделать всё как надо. Искал того, кто сможет. Вчера посмотрел, как ты делал духов, понял: ты тот, у кого всё получится.

— Я буду стараться, — кивнул сын.

Едва рассвело, Шалгу тронул сына за плечо и позвал с собой. Они немного поднялись по склону и оказались на самой вершине. Перед ними открылся целый мир. Река извивалась вдоль горы и, резко повернув, уходила в сторону. Далеко видно было блестящую водную дорогу. Она то пряталась среди леса, то снова искрилась в лучах восходящего солнца и уходила вдаль, где и терялась в зелени леса. Солнечные лучи, освещая всю излучину реки, раскрашивали её всё новыми яркими красками. Зрелище завораживало. Отец с сыном смотрели, не отрываясь, боясь упустить что-то важное.

— Пойдём, — сказал Шалгу. Он подвёл сына к огромной сосне, одиноко стоявшей на самой вершине. На этой сосне ты должен вырубить лик духа реки. Сделай это до вечера. Я пойду к шалашу, ты должен сделать это сам. Ты сможешь.

Нюнням взял пальму и размахнулся. Полетела щепа, словно жёлтые брызги. На срезах выступили капельки смолы. И стали проявляться черты лица «хозяина реки». Нюнням справился. Солнце ещё радовало теплом, когда последняя щепа упала на траву. Юноша, обессиленный, сел спиной к дереву, не решаясь посмотреть на своё творение. Так он и просидел, пока совсем не стемнело. Тогда он пошёл к костру, без сил опустился на приготовленный лапник и закрыл глаза.

— Ты хорошо сделал дело. — Старик подал сыну кружку с горячим чаем. — Возьми, это тебе поможет.

— Я не знаю, достойно ли сделал. Посмотреть не решился.

— Завтра вместе посмотрим. Но я знаю, ты не испортил свою работу. Сейчас спи, завтра у тебя будут силы.

Шалгу опять закурил трубку. Он не ходил смотреть на то, что сделал сын, но по тому, каким сын пришёл к костру, Шалгу понял, что получилось как надо. Только хорошая работа забирает все силы. Теперь ещё меньше остаётся незаконченных дел, которые остались у старика. Давно Шалгу присмотрел это место, никому не говорил, хотел сам сделать лик, но каждый раз, когда он брал в руки пальму, силы покидали его. Несколько раз пытался высечь лик божества, но потом понял, что это должен сделать не он. Долго искал достойного, но только через много лет понял, что таким человеком оказался его младший сын. Шалгу был рад, что завтра он увидит то, о чём давно мечтал.

Они стояли рядом и смотрели на «хозяина реки». Казалось, что он улыбался им. Отец и сын оглянулись и увидели то, чему улыбался «хозяин реки». Там, далеко, всё расцвело новыми красками. Даже Чур, ничего не понимая, сел рядом с хозяином и тоже посмотрел вдаль.

К вечеру охотники вернулись в стойбище. Никто не решался спросить, куда они ходили — это было не принято.

3

Кутега вместе с другими женщинами стойбища делала печь для выпечки хлеба. Занятие несложное, но требующее достаточно времени и терпения. Печь обычно делали на берегу реки, где много камней и глины. Дети, крутившиеся возле матерей, натаскали крупного галечника, из которого женщины выложили основание печи. Крутой глиной выложили дно печи, чтобы оно было ровным, затем из деревянных веток и прутьев сделали свод. Когда печь приняла нужную форму, принесли жидкую глину и забросали ею ветки — получился глиняный свод, который аккуратно обмазывали и изнутри. Сооружение некоторое время просушивали на солнце, замазывали маленькие трещины и снова сушили. Кутега осмотрела печь и осталась довольна; к тому времени дети натаскали дров. Сначала женщина разожгла небольшое количество мелких веток, подождала, пока они прогорят, только затем наложила хороших дров и пошла заводить тесто. Вокруг печи расселись любопытные и смотрели на пламя. Огонь всегда завораживал не только детей, но и взрослых. Такая сила в нём, такая тайна, что только диву даёшься. В огне и жизнь, и еда, и страх, и погибель. Но без огня не проживёшь.

Тесто замешивали в больших берестяных чашах, которые были специально для этого и сделаны. Кутега вымешивала тесто, остальные женщины стойбища сидели рядом, готовые в любую минуту и помочь и, если нужно, заменить. Тяжёлая работа — вымешивать тесто на всё стойбище. Женщины работали молча, только изредка перекидываясь небольшими замечаниями. Нельзя делать дело и заниматься пустыми разговорами. Для этого ещё будет время, впереди долгая зима, когда мужья уйдут на промысел, женщины будут вместе с малыми ребятишками коротать длинные, холодные вечера за рукоделием — вот тогда и наговорятся.

Готовое тесто разделили на лепёшки и поставили отдыхать, дожидаться, когда прогорят дрова. Когда печь прогрелась, Кутега выгребла угли, оставив только белый пепел, на него и будут выкладываться лепёшки. Хлеб в печь клали маленькими деревянными лопатками, выструганными из осины. Равномерно разложив лепёшки, Кутега закрыла отверстие специальной деревянной крышкой. Осталось только ждать. Это ожидание было особенно томительным, потому что печь была новой, и никто не знал, что за хлеб из неё выйдет. Прошло время, и Кутега осторожно вытащила первую лепёшку. Высокая, поджаристая, душистая, она околдовала всех. И женщины, и дети затихли. Постепенно лица расплывались в улыбках. Удалась печка — хороший хлеб выпекает. Нечаянная, мимолётная радость, но сколько ещё будет разговоров по вечерам. Каждый раз, выпекая хлеб, будут вспоминать этот самый первый опыт.

Нюнням, словно неприкаянный, слонялся по стойбищу. Другие мужчины ушли готовить котцы, загородки в реке для ловли рыбы. Осенью, когда начинает опадать листва, рыба с малых речек скатывается в Туманшет, на ямы. На устье речушек еловыми кольями перегораживали русло, делая узкий лабиринт, по нему рыба выходила в загородки, откуда её черпали прямо саками. Котцы за лето портились, и перед сезоном мужчины из стойбища ремонтировали загородки, меняли сломанные и сгнившие прутья. Народу там хватало, и Нюнням не стал мешаться. К вечеру он взял Чура и пошёл посмотреть прошлогодние ловушки на белку и соболя. Белку ловили плашками, кулёмами и черканами. Плашки и кулёмы работали одинаково, только кулёмы были больше, и груз, которым придавливало зверька, был потяжелее. В кулёмы ловили соболей, белки попадались редко, зато они хорошо ловились плашками. И шкурка не портилась. Черкан — это насторожённый лук, только стрела в нём была своеобразная. Вместо острого наконечника у неё была рамка, которой и прижимало зверька к земле или к дереву. Черкан настраивался у дупла или норки, где обитали белки, горностаи, колонки.

Нюнням решил не болтаться без дела в стойбище, а проверить свои ловушки. На этом участке тайги раньше охотился Шалгу, но он стал старый и редко ходит на охоту один. Только когда Чалык с семьёй собирается на промысел, тогда и Шалгу с ними идёт, и Нюнням — у него нет ещё своего чума. Вот когда у него будет жена, тогда будет и свой чум. Шалгу сказал, что через год будет искать жену для Нюнняма. У них в роду жён брали в других стойбищах, даже у других народов. У брата Чалыка жена из карагасов. Кутега — хорошая хозяйка, всё умеет делать. Она лучше многих женщин из их стойбища. Шалгу будет искать жену Нюнняму тоже из карагасов. Он хочет, чтобы и у младшего сына была хорошая жена. Нюнням будет хорошо стараться на охоте этой зимой. Много белок надо добыть, хорошие подарки надо дать за невесту. Пусть все знают, что Нюням — добрый охотник. Хорошему охотнику нужна и жена добрая.

Ровесников в стойбище у Нюнняма не было. Были старшие, были младшие. Много охотничьих навыков он постиг сам. Старшие его не брали с собой, а с младшими самому нет желания ходить, вот и охотился один. Добывал уток, глухарей. Уток бил из лука, а на глухарей и косачей настраивал слопцы, специальные ловушки, ловил птицу и на ямы. Всему этому научился сам, подглядывая за взрослыми. Но когда он совсем ещё мальцом притащил в стойбище глухаря с себя ростом, Шалгу сказал:

— Охотник. Будешь ходить со мной.

Многому научил сына Шалгу, но самое главное — научил понимать тайгу, слышать лес, каждый шорох, треск, различать звуки. Научил стрелять из лука: острой стрелой по птице, зверю и тупой — по белке. А ещё научил Шалгу делать разные стрелы. Летят утки над водой и не думают садиться, так Нюнням пускает специальную стрелу, которая издаёт крик хищной птицы. Утки камнем падают на воду. Не каждый охотник может взять утку с воды. Она может нырнуть и появиться совсем в другой стороне. Пока утки на воде крутят головами, выискивая опасность, хороший стрелок уже подстрелит несколько штук, только доставай, а для этого есть собаки. Вот специальные стрелы — это уже секрет Шалгу. Берётся тупая стрела, а на конце высверливается небольшое отверстие. Секрет в том, какой величины отверстие и под каким углом оно просверлено. Старик знает много разных звуков, которые может испускать стрела в полёте.

Нюнням по пути настроил несколько ям на глухарей. Наложил тоненьких веточек на яму, посередине положил гроздь вызревшей рябины. Глухарь ходит по тропинке, выискивает камушки, увидев рябину, идёт за ней и проваливается в яму, из неё самостоятельно птица не выберется. Юноша настроил несколько слопцов-ловушек для ловли птиц. Ловушка для глухаря похожа на кулёму, так же придавливает птицу, как и кулёма соболя.

Нюнням успел ещё поправить несколько плашек, когда стало темнеть. Приготовив себе постель из лапника, он развёл костёр. Есть не хотелось. Можно было и не разжигать огонь: ночи были ещё тёплые, но у костра лучше думается. Мысли улетели в следующее лето. На лодке-илимке они опять спустятся в Пеленгуты, там будут искать невесту. Может, придётся ещё куда-нибудь ехать. Или возьмут лёгкую лодку-ветку, которая может служить и волокушей, в неё много можно положить подарков. А потом на лодке по реке и сплавляться. На лодке хорошо, рули понемногу — и всё. Обо всём передумал Нюнням, только не мог представить себе, какая у него будет невеста. Каждый раз, когда он пытался представить себе девушку, перед глазами появлялось лицо вредной девчонки из стойбища, которую звали Тега. Она была немного младше, но всегда посмеивалась над ним. Отлупить бы её, да только кто будет с девчонкой связываться? Приходилось терпеть. Незаметно Нюнням уснул. Всю ночь снилась Тега, которая показывала ему язык. Во сне он отмахивался от неё так, что преданный Чур, недоумённо разглядывая своего хозяина, отодвинулся от него.

Утром охотник направился дальше в обход своего участка. До вечера были проверены и поправлены все ловушки. По пути Нюнням добыл себе на ужин пару рябчиков. Ночёвку на этот раз устроил у ручья. Сварил чай, на углях зажарил рябчиков. Достал лепёшку, испечённую Кутегой, поделился с собакой. Сытому человеку и мысли приходят хорошие. Юноша опять размечтался о невесте. На этот раз сон сморил его быстрее, и спал он спокойнее. В стойбище Нюнням вернулся через несколько дней, притащив связку пойманных глухарей, птиц было более десятка. Дома его встретили одобрительными возгласами. Особенно радовались мальчишки, будущие охотники. Вечером всё стойбище лакомилось мясом птицы, запивая бульоном. За лето надоела рыба, хотелось и мяса. Косточки бережно собрали и закопали в лесу. Люди верили, что кости пригодятся для новых птиц.

— Ловушки проверил? — спросил Шалгу сына.

— Да.

— Много сломанных?

— Нет, не много. Я подправил все, скоро надо будет новые ставить.

— Я так и подумал, что ты делом занялся. Я собрал тебе новый лук. Ты уже совсем мужчина.

— Где лук? — Улыбка расползлась по лицу охотника.

— Завтра покажу, потом и испытаем тебя.

Чалык сплавился на лодке-ветке вниз по течению. Полдня ушло на дорогу. Только там, куда он приплыл, находилось место, где ловился осётр. Здесь было самое удобное место для самоловов: это длинный шнур, на который привязывали поводки с большими, крепкими и очень острыми крючками, протягивали их через реку и чуть притапливали. Осётр натыкался на крючья, запутывался всё больше, собирая их на себя, крючья вонзались в тело, рыба была обречена. Самоловы нужно проверять часто, если рыба «уснёт» в воде, она становится ядовитой, её нельзя давать даже собакам. Осётр — редкая рыба в Туманшете, немного её заходит из Бирюсы, видно, маловата река для такой рыбы, нет ей простора. Только в низовье реки и бывает она временами. Мясо белое, вкусное, так и тает во рту. Но на еду специально не ловили — мало осетра в Туманшете. Ловили щуку, налима, окуня, было много хариуса, ленка, тайменя. Эти благородные рыбы не хуже, только нет в них такой икры, как в осетре. Ловил Чалык осетра по просьбе Шалгу. Старик варил из внутренностей этой рыбы клей для изготовления луков. Клей можно и купить летом на торгах, его привозили из низовья Бирюсы, да только Шалгу использовал клей, который делал сам. Даже Чалык, его старший сын, не знал секрета изготовления клея, ни к чему. Старик видел, что Чалык не интересуется этим ремеслом, потому и не открывал секрета. Верил, придёт время и найдётся ученик, которому понадобятся его знания.

Чалык поставил самоловы, приготовил место для ночлега. Собрал удочку и стал ловить кузнечиков, стрекотавших в траве. Вечернее солнце плескалось в быстрой прибрежной струе воды, затем вместе с потоком влетало в омут и расползалось волнами на всю ширину реки. Насадка полетела в самый конец струи и только коснулась воды, как большой чёрный хариус, с длинным широким крылом во всю спину, украшенным разноцветными точками, схватил её так сильно, что Чалык едва не выронил гибкое черемуховое удилище из рук. Рыба взмыла в воздух, кувыркаясь, и упала на гальку, прямо у ног рыбака. Чалык откинул её ногой подальше от воды и сменил насадку. Скоро у него было с десяток крупных рыбин, больше ловить не стоило. Хариус — рыба вкусная, хорошая, но быстро портится. Её сразу надо вялить или морозить. Чалык вырезал несколько прутьев, насадил рыбу и поставил к углям. Рыба, приготовленная на рожне, так называется этот способ, сочная и нежная.

Когда во время листопада хариус спускается с малых рек, наступает пора ловить его котцами. Тогда в стойбище праздник. Несколько дней подряд готовят хариуса на рожне, потом вялят, сушат.

Чалык стал жарить всю выловленную рыбу. Несколько штук он съест сейчас, а остальные оставит на завтра. Если будет удача и ночью попадутся осётры, то прямо с утра он отправится в стойбище, а если нет, тогда ещё придётся оставаться на ночь.

Крупные капли росы с прибрежных кустов звонко шлёпались в воду. Влажные листья блестели и искрились. Крупный песок сердито шуршал под ногами. Чалык попил свежего чая, сваренного из листьев смородины и малины. Веточки срывал вместе с перезрелыми ягодами, добавил и размельчённые ягоды шиповника. Речная вода, сдобренная утренней росой, делает чай особенно вкусным и полезным. После завтрака Чалык спустил ветку на воду и поплыл проверять самоловы. Ночью ему показалось, что он слышал всплески воды там, где стояли снасти. Сквозь сон снова слышал шлепки по воде, но в темноте не поплывёшь проверять крючья: опасная штука — самолов. Неосторожное движение — и рыбак может оказаться на месте рыбы. Бывали случаи, что неопытные рыбаки и погибали, запутавшись в снастях. Четыре осетра попались на крючья, этого должно хватить Шалгу для приготовления клея. Переложив рыбу мокрой травой, Чалык сложил снасти в мешок и отправился в обратный путь. Там, где вода была быстрая, приходилось тащить ветку на верёвке, по тихой воде можно было плыть. Чалык торопился, чтобы не испортить рыбу да порадовать Шалгу. Старик затеял сделать несколько луков, он уже собрал детали, теперь ему нужен был клей. Можно было сварить клей из другой рыбы, но он был бы с запахом и не прозрачный, а из осетра клей выходил такой, какой требовался. Теперь старик будет доволен. Уже стемнело, когда Чалык увидел костры своего стойбища. Дружным лаем его встретили собаки.

Шалгу распотрошил осетров. Вырезал плавники, хрящи, забрал внутренности, мелко порубил и бросил в небольшой котёл. Налил немного воды. Вытащил воздушные пузыри, промыл их и тоже бросил в котёл. Когда вода в котле закипела, старик поставил котелок рядом с огнём, чтобы клей варился на малом огне. Уже давно съели приготовленную женщинами рыбу, все поделились впечатлениями, похвалили Чалыка за добычу. Уже затихло стойбище, а Шалгу всё «колдовал» над своим варевом. Он добавил какие-то порошки, хранившиеся в специальном кожаном мешочке, помешивал клей палочкой, посматривая, как тянется тонкая ниточка клея с палочки. Потом старик снял котелок с костра, поставил в сторону и накрыл старой шкурой. К утру клей будет готов.

Завтра Шалгу склеит лук для Нюнняма. Хорошо, что его нет в стойбище. Младшему сыну нужен самый лучший лук, и Шалгу сделает такой. Старик видел, как Нюнням интересуется всем, что делает Шалгу. Ничего не спрашивает, просто смотрит и запоминает, старается понять суть. Вот ему и передаст свои секреты старик, но не сейчас, а когда у сына будет свой чум. Только тогда можно показывать всё, что знает и умеет Шалгу. Впереди сезон охоты, значит, ещё есть время подготовиться и лучше присмотреться к сыну. В этот сезон Шалгу сам пойдёт с сыном на промысел. Когда будет время, старик понемногу начнёт рассказывать всё, что знает. Много секретов у Шалгу, да только молчит он пока — не время.

Утром Шалгу склеил лук, связал в нужных местах полосками вымоченной сыромятной кожи; когда она высохнет, ничем её не порвёшь, повесил лук сушиться в ветках старой берёзы, чтобы тот был в тени и никто его не видел. Разный глаз у людей. Лук ещё не набрал силу, чтобы противостоять дурному глазу. Для тетивы давно были приготовлены медвежьи жилы, только не было случая использовать их. Много луков сделал Шалгу, но на них ставил жилы оленей, лосей, а медвежьи всё не решался, теперь пришло время. Завтра этот лук будет передан самому достойному в стойбище, его младшему сыну. Так решил он, как отец, а самое главное, как мастер.

Лук получился большим, больше, чем у любого охотника не только в стойбище, но и по всей реке. Такого больше Шалгу не будет делать, другие будут тоже хорошие, лучше многих, но не этого. Все мужчины стойбища вертели его в руках, разглядывали, примерялись. Оружие понравилось всем, но только один счастливчик будет владеть этим сокровищем. Нюнням сиял, как начищенный речным песком новый котёл. Ему не терпелось скорее опробовать лук. Но разве может показать охотник своё нетерпение. Он рассмотрел лук и протянул его отцу. Первым должен показать свою работу мастер. Шалгу взял лук, стал разглядывать, словно не он его делал. Выискивал изъяны. Потом взял стрелу и выпустил в одиноко стоявшую лиственницу. Лук фыркнул, стрела зашелестела и воткнулась в середину дерева. Нюнням взял лук и выпустил свою стрелу. Едва не задев стрелу мастера, он вогнал свою рядом. Охотники одобрительно закивали головами. Острый глаз у юноши и крепкая рука. В хорошие руки попал лук, много добычи принесёт он владельцу. Шалгу подал сыну колчан со стрелами.

— Осторожно, стрелы пропитаны ядом. Можешь охотиться на зверя. Для белок дам другие, когда придёт время. Шалгу делал яд сам для всех охотников стойбища. Ему просто приносили стрелы, а старик пропитывал наконечники в яде, который делал из пропавшей рыбы.

— Спасибо, — только и вымолвил счастливый юноша. — Давно я мечтал о таком.

— Не опозорь мастера, — сказал Чалык.

— Не опозорю.

Шалгу зашёл в чум и до самого вечера не выходил, не было сил. Только вечером он вышел к костру, пил чай и бесконечно курил свою трубку.

4

Недолго до листопада осталось. Отсверкали звездопадами тёмные августовские ночи, пожелтели берёзы, разрумянились осины, потемнели ели и сосны, зазолотились лиственницы. Постоит так немного, порадует теплом, а потом налетит холодный ветер с дождём и снегом, размочит да сорвёт листву, обнажит деревья. Нечем будет прикрыться тоненьким стволам берёз и осин, и будут сгибаться они под порывами ветра, пока не укроет их снегом зима.

Пока не наступили эти дни, нужно сделать ещё много дел. Шалгу вытащил лыжи и стал осматривать камус. «Нужно сделать ещё пару новых, — решил старик, — пригодятся».

Ещё весной по снегу Шалгу нашёл и спилил добрую елку: волокна ровные, без кривинки. Надрал дерёва (так называют заготовки для лыж), собирался раньше сделать, да не получалось всё, теперь есть время. Лыжи сделать недолго. Выстругать дерёва потоньше, разварить концы да загнуть, потом подобрать да поставить камус, чтобы легко было по снегу ходить. С хорошим камусом лыжи не катятся назад. Камус снимают с лосиных и оленьих ног, с оленьего шьют себе обувь, а лосиные годны для лыж. Нужны ещё и лыжи-голицы, бегать весной по насту. Надо торопиться. Незаметно пролетает время, словно журавлиный клин: не успел вовремя заметить, так только и останется провожать взглядом. Торопится жизнь, торопится.

Наступило время, когда можно «лучить» налима и щуку. Перед листопадом вода в реке становится холодной и прозрачной. В это время можно добывать налима и щуку острогой. Правда, щука более пуглива и попадается редко, а вот ленивый и сонный налим — добыча хорошая. Для этого на нос к ветке прикрепляют шест с железной корзиной, в неё накладывают смолёвых щепок и поленьев: смольё горит ярко, без треска и лишнего дыма, просвечивая воду до самого дна. И видно, как возле камней стоят и отдыхают огромные рыбины, едва пошевеливая хвостами. Острога, закрепленная на длинном шесте, готова к работе.

Чалык поплыл лучить с братом. Нюнням сидел на вёслах, его задача — управлять лодкой, стараясь не плескать вёслами по воде и не пугать рыбу. Дело привычное, лучить все научены с ранних лет. Чалык взял острогу не потому, что не доверял брату, просто самому хотелось немного отличиться, показать брату, что он старший и тоже хороший добытчик. Дело пошло сразу. Первым же ударом Чалык выхватил из воды здоровенного налима. Только пару раз промахнулся рыбак. Но к тому времени рыбы в лодке было уже много.

— Попробуешь? — предложил Чалык брату.

— Давай, — осторожно поменявшись местами, братья продолжили ловлю, пока ещё достаточно горело смольё. Нюнням также уверенно стал выхватывать налимов. Младший брат был немного повыше старшего, но худой и жилистый. Единственное, что в нём было не такое, как у всех, так это его поведение. Охотники и так несильны в красноречии, но Нюнням говорил совсем мало. Неделями мог не произнести ни одного слова. Чалык пытался иногда поговорить с братом, но тот только кивал головой и слушал, отвечая одним или парой слов. Вот и все разговоры. Такое поведение, конечно же, достойно мужчины, но не настолько же. Всё же Чалык любил брата, может, и за то, что он такой молчаливый и самостоятельный. Жена Чалыка, Кутега, много раз пыталась разговорить Нюнняма, но он только улыбался и кивал головой.

— Как ты будешь говорить со своей женой? — спрашивала Кутега. — Так и будешь кивать? От тебя жена сразу убежит. — Нюнням краснел, поднимался и уходил.

Огонь в корзине догорал.

— Поплыли домой, — сказал Чалык и стал разворачивать лодку к берегу.

Нюнням сел, перевернул корзину с догоравшим смольём. Угли на мгновение зашипели, словно гуси, а потом, едва дымясь, поплыли по течению, вскоре и дымить перестали. Нюнням окунул корзину в воду, остудил её и положил рядом с собой. Лодка, как привидение, не издавая ни звука, понеслась к берегу.

Пролетели первые утки. Скоро и остальные птицы тронутся в путь. В этот период все мужчины собираются промышлять птицу не поодиночке, а всем стойбищем. Не много есть мест в округе, где садятся утки на отдых и кормёжку. Ниже по течению Туманшета есть заливные луга, на которых раскинулись небольшие озёрца да лужи, там и нужно ждать птицу. На реку утки редко садятся и то в тех местах, где тихая вода. И как искать по реке добычу, когда размеры реки необъятны?

На лодках-ветках охотники отправились на сезонный промысел. Несколько дней, пока не закончится пролёт, они буду жить и охотиться на озерцах. Вот здесь и понадобится умение пользоваться луком и стрелами. Вот здесь и видно, кто какой охотник. В стойбище все мужчины достаточно хорошо владеют этим оружием, учатся с детства. Когда утки начинают кружить над озером, высматривая опасность, запускается стрела томбр, испускающая в полёте звук пернатого хищника, — специальная стрела с утолщением на конце, просверленным особым образом. Тогда все утки падают на воду. Вот здесь и показывают своё умение обращаться с луком охотники. Когда пролёт уток закончится, скорее надо везти добычу в стойбище. Женщины уже ждут: нужно всё мясо переработать, чтобы ничего не пропало. А охотники уже готовятся к пролёту гусей. Эту птицу добывают на тех же озёрах и лужах. Высаживают чучела гусей, вблизи которых садятся настоящие, тут уж не зевай.

Наловили рыбы котцами, по всему стойбищу расставили вешала, на них крупная рыба вялится, а мелкая сушится, потом сушёную перемелют на порсу (муку из сушёной рыбы). Много нужно муки, зима длинная. Неизвестно, будет ли мясо ещё. Даст бог Есь удачи, или старуха Хоседэм покажет свою силу и распугает всю добычу, не разгневается Койгусь да не разгонит всех зверей по тайге, а с порсой можно коротать длинные зимние вечера, добавляя в муку или заваривая её с кашей. Старики помнят времена, когда порсу толкли вместе с корой, чтобы дожить до весны, было и такое. Вяленой рыбы тоже много надо, её едят не только сами, но кормят собак, когда лютые морозы не дают высунуться из чума. Бывает, что в котцы и зимой заходит рыба, тогда делают прорубь и саками вычерпывают её прямо на лёд. Рыба тут же замерзает, и её собирают в мешки. Хороша зимой похлёбка рыбная, которой запивают куски мяса, да хороши большие щучьи головы, сваренные в котле. Но до морозов ещё далеко, есть время подготовиться.

— Завтра пойдём на гору, — сказал Шалгу Чалыку. — Передай всем. Пусть никуда не уходят.

— Я прямо сейчас и пойду, — сказал Чалык и вышел из чума.

Охота на зверя — дело общее. Здесь нужны загонщики, чтобы гнать зверя прямо в приготовленную яму, стрелки, которые не промахнутся. Работы много, а добыча не всегда радует охотников. Неглупое животное олень, а лось может и постоять за себя. Если разозлится, тогда попробуй останови его. Нужно много людей. Но самая главная помощь должна быть от бога Етя. Настало время просить его об этом.

— Где Нюнням? — спросил старик Кутегу.

— Он и так в чуме не бывал, а теперь с новым луком, я и забыла, как он выглядит. Женить его пора, — добавила она. — Может, и остепенится.

Шалгу не любил болтливых людей, и женщин в том числе. Но Кутеге он прощал всё: она одна заботилась обо всех в чуме, потому что у неё руки работали ещё быстрее, чем язык. А когда у женщины не стоят на месте: еда варится в котле, в чуме горит огонь — пусть болтает, раз язык такой у неё скользкий и плохо держится на месте.

В стойбище зашумели. Кутега выглянула из чума и сказала:

— Стоило вспомнить, и явился Нюнням.

Шалгу вышел из чума. Посреди стойбища стоял Нюнням, у ног его лежал олень. Рядом, высунув язык, расположился Чур, он поглядывал на добычу и на хозяина, знал, что и ему достанется вкусное мясо. Он тоже причастен к этой добыче.

— В яму загнал? — спросил Шалгу.

— Нет, Чур выгнал прямо на меня, едва успел стрелу пустить. Хороший лук. Это он принёс удачу.

Кусок ещё тёплой печени Нюнням вручил Шалгу. Старик был рад подношению, но вида не показал, ни к чему. Так и должно быть. В стойбище был праздник — первая хорошая добыча в этом сезоне. Не забыл Нюнням и своего друга Чура. Долго горели костры этим вечером, слышны были разные охотничьи истории. Хорошо начинался сезон охоты.

Пришёл месяц замерзания земли. Скоро все разойдутся в разные стороны от стойбища в поисках удачи. Шалгу тоже пойдёт вместе с сыновьями. Но прежде надо сделать ещё одно главное дело. Утром Шалгу повёл всех охотников туда, где ещё недавно был с сыном. Теперь каждый будет просить удачи себе, а Шалгу будет камлать и просить духов помогать всем охотникам его рода. У них в стойбище не было шамана, и Шалгу выполнял его обязанности. Как самый старший и уважаемый охотник он просил за всех и за каждого в отдельности. К вечеру добрались до места. Ночевать остановились в старом балагане. Попили чаю, выкурили по трубке табака и устроились на ночлег.

Утром каждый охотник стал обновлять старых божков и делать новых. Привязывали цветные тряпочки с пожеланиями на священное дерево, стоящее поодаль. Каждая тряпочка — сокровенное желание, про которое никто постороннему не расскажет. А вечером провели обряд камлания. Развели большой костёр. Охотники расселись по кругу и стали смотреть, как старый Шалгу стучит в бубен и выкрикивает заклинания. Так продолжалось долго, пока Шалгу без сил не рухнул на землю. Старика не трогали, пока он сам не поднялся и не пошёл в балаган. Никто не проронил ни слова. Немногословны охотники. Нюнням в первый раз присутствовал при ритуале, для других это было не ново. И каждый верил в силу заклинания и в призывный голос бубна. Потом, если и случалась неудача, то каждый винил себя, веря, что высшие силы не могут ошибиться и если что-то пошло не так, то виноват только сам охотник. Сидя у костра, охотники думали каждый о своём. Уже скоро всё стойбище разойдётся по тайге, а чтобы было легче, теперь каждый просил удачи, совсем немного. Ещё день охотники были на мольбище, месте, где без надобности никто не может появляться. Но когда приходится бывать здесь, никто не торопится уходить, каждый старается попросить обо всём — нельзя ничего не забыть.

Назад охотники шли впереди. Шалгу с Нюннямом отстали от них: сын не мог бросить отца, а тот или не мог, или не хотел идти вместе со всеми. Отставать он стал сразу. Когда охотников не стало слышно, Шалгу сказал:

— Зайдём ещё к хозяину реки, посмотрим, как он живёт.

Нюнням кивнул, соглашаясь.

Уставший осенний лес молчал. Ни птичьего щебета, ни шелеста ветра в кронах огромных сосен, стрелами взметнувшихся в небо. Огромные деревья нехотя расступались, давая место едва приметной тропинке. Хоть и сердит лес, но хорошо в нём, спокойно. Нет тревоги, и дышится легко. Много дней можно идти и не устать. Только Шалгу, видно, отходил своё, ему нужен был отдых. Не мог он, как молодые, подниматься и идти много дней. Старик пытался не показывать вида, но силы быстро покидали его, и разные недобрые мысли всё чаще лезли в его седую голову. Однако он решил твёрдо, что в этот сезон он не будет поддаваться слабости, проведёт его, как поют последнюю песню. Надо. Много надо рассказать и показать сыну.

«Хозяин реки» встретил их улыбкой, словно удивлялся слабости старика или был просто рад единственным своим знакомым, посетившим его. Хорошо стало на душе у Шалгу. Добрый сегодня «хозяин реки», ласково встретил, значит, всё будет по-доброму. Старик даже взбодрился.

— Хороший день сегодня, — сказал Шалгу. — Нам здесь рады.

Отец с сыном присели на валёжину и стали смотреть в ту сторону, куда был направлен взгляд «хозяина реки». Пытаясь впитать в себя увиденное и понять то, что заставляет улыбаться изваяние, каждый из них поймал себя на мысли, что тоже рад разглядывать простор, расстилающийся перед ними. Невозможно охватить взглядом разноцветные дали, обильно украшенные осенью. Блестящая ленточка реки извивается, прячется в лесах и снова выбегает на простор редких лугов, раздваивается островами и снова соединяется и блестит, сияет серебром на разноцветной кайме тайги.

Утренняя изморозь украшала всё вокруг затейливыми кружевами. К полудню от инея оставались крупные прозрачные капли, искрившиеся на уже плохо греющем солнце. Лист упал, буро-жёлтым ковром устилая всё вокруг. Сосны и ели опустили ветви, смирившись с наступающим холодом. Наступило время для изюбриного рёва, брачных боёв быков. Изюбры, лесные красавцы, целый месяц будут биться за право произвести потомство. Потом их сменят лоси. Охотники мастерили специальные дудки, для подражания рёву зверя. Изюбр шёл на зов, выбегая на поляну, чтобы сразиться. В это время он опасен. Его острые ветвистые рога не знают пощады. На это время зверь теряет страх и может напасть на зазевавшегося охотника, как на соперника. Лось кроме рогов использует и копыта. Ударом передних копыт может переломить небольшую берёзу. Даже медведь боится лося и старается нападать из засады.

Шалгу гудел в рожок, подзывая изюбра, он выводил замысловатые рулады изюбриного рёва. Где-то далеко отозвался бык. Шалгу ещё раз прогудел. Уже стал слышен треск сучьев: возбуждённый изюбр спешил на бой с соперником. Нюнням сжал лук, внимательно всматриваясь в заросли. Шалгу указал рукой место, куда должен выскочить бык, Нюнням согласно кивнул и приготовил ещё одну стрелу. Зверь выскочил на поляну и стал озираться, выискивая соперника. Первая стрела, выпущенная молодым охотником, проткнула шею, вторая застряла в передних лопатках. Зверь с диким рёвом взвился на дыбы и упал на спину, угодив прямо в яму-ловушку. Пока зверь летел, ещё несколько стрел других охотников вонзились в тело обреченного изюбра. На лицах охотников блуждали удовлетворённые улыбки. Все были довольны. Часто бывает, что совместная охота не заканчивается успехом. Охотники расслабились и стали готовиться вытаскивать добычу из ямы. Неожиданно на поляну выскочил ещё один красавец. Растерявшиеся охотники чуть не стали лёгкой добычей для быка. Только Нюнням, находившийся в стороне от ямы, выпустил стрелу. Она угодила изюбру в горло. Рядом воткнулась вторая стрела Шалгу. Опытный охотник среагировал быстро.

Вечером в стойбище был праздник: в котлах варилось мясо. Разделанное полосками оставшееся мясо сушилось на вешалах. Хорошо начался сезон, удачно. Новый охотник появился в стойбище. Хороший охотник — удача для всех.

Выпал первый снежок, небольшой, но сверкающий, праздничный. Полуденное солнце съест его в чистых местах, но в тени, в густых тёмных ельниках, он уже останется до весны. И пока снег не растаял, Нюнням пошёл посмотреть следы белок, находящихся поблизости. Охотиться ещё рано, шкурка негодная, но определить количество белки можно. Кто умеет читать следы, слушать и видеть лес, тот много чего узнает для себя. Чур облаивал белок, глупо вертящих головами на деревьях, не понимая, почему хозяин не реагирует на добычу. Не только белок увидел Нюнням, но и следы соболя. Не стал охотник пугать зверьков — могут уйти. Подстрелил Нюнням только пару глухарей, двух старых больших петухов. Охотник снял шкуры с птиц вместе с перьями, они пригодятся для приманки на соболей — кулёмы настораживаются на шкурку глухаря. Соболь — хищник, любит птицу, которую и сам часто добывает. Свою добычу Нюнням сложил в небольшой лабаз, сделанный в районе ловушек. Лабаз делали на дереве, чтобы прятать от разного зверя необходимые запасы еды, если случится беда.

День клонился к закату. Нюнням направился в стойбище, довольный увиденным. До стойбища было ещё далеко. Вдруг охотник обратил внимание на странное поведение своей собаки. Чур скалил зубы, шерсть на загривке вставала дыбом, но он не лаял. Нюнням присел на колено и обнял собаку за шею.

— Что? — спросил он.

Чур скалил зубы и смотрел на небольшую кучу валежника. Нюнням стал всматриваться и вдруг понял причину такого поведения собаки. Там находилась медвежья берлога.

— Молодец, Чур, — погладил собаку охотник. — Молодец. Но ещё не время охотиться на медведя. Зверь ещё не совсем улёгся. Днём тепло, и надо подождать несколько дней, пока морозы станут сильнее и выпадет побольше снега. Нюнням снова придёт сюда, проверит, остался медведь или ушёл. Охотник вместе с собакой далеко обошёл это место, чтобы не спугнуть зверя, если медведь уйдёт сейчас, его не догонишь.

Уже в темноте Нюнням пришёл домой.

— Белка есть? — спросил Чалык.

— Есть. И соболь есть.

— Хорошо, — сказал Шалгу и, раскурив свою трубку, прищурился. То ли от дыма, то ли от своих мыслей.

— Завтра сети поставим, — сказал Чалык. — Уже есть закоски. Рыба стоит, сам видел. Закоски — это забереги; лёд, прихвативший воду там, где течения совсем нет.

Утром братья на ветке поставили сети вдоль прибрежного тонкого льда, накрывшего тихую заводь.

На реке начала появляться шуга, первый мелкий лёд. В чистых водах сибирских рек лёд образуется со дна, тонкими, колючими иголками поднимаясь вверх. Эти колючки беспокоили рыбу. Она заходила в тихие места под лёд, пережидая ненастье.

— Давай! — крикнул Чалык. Нюнням стал колотить длинной веткой по льду, разбивая его с треском. Сеть мгновенно побелела и стала тонуть. Чалык быстро вытащил сеть и поставил другую, чтобы не терять времени, вторая сеть тоже моментально оказалась полной. Из этого жирного ельца будут топить рыбий жир на зиму, первейшее лекарство от многих болезней, и ещё в этой рыбе много икры.

— Завтра ещё поставим сети, — сказал Чалык брату. Тот просто кивнул в ответ.

5

Первый снег, как добрая новость, а уж хороший снег да морозец — так и вовсе широченная улыбка на лицах охотников. Пришла их пора. Радуются не только люди, но и собаки. Бегают по стойбищу, хватают пастью летящие снежинки и катаются по снегу, очищая шерсть. Вот и пришло время проверить: выходная белка уже или ещё рановато тропить свои пути, настраивать кулёмы, плашки и другие ловушки. Начинается сезон «малой ходьбы», сезон, когда женщины, дети и старики находятся в стойбище, а охотники осваивают ближние угодья. Те, кто в стойбище, особенно подростки, которых ещё не берут на настоящую охоту, ловят зайцев да бьют птицу, если улыбнется удача. И охотники не откажутся от глухаря или нежной зайчатины. Все заячьи шкурки идут на пошив одежды и украшения, их никто никогда не продаёт и не меняет, используют только для своих надобностей.

Нюнням завязал на голове платок, зимний головной убор охотника. В любой мороз охотники ходят в платочке, который совсем не защищает от холода, но позволяет слышать каждый шорох в лесу. При охоте на белок это очень важно: слишком много копошится она да шуршит, а на морозе каждый шорох разносится далеко, слушай да определяй место. Только когда совсем будет холодно, на лоб надевают сшитый из беличьих хвостов тёплый налобник.

Чур почуял работу, растревожился и с нетерпением крутился у ног хозяина. Снег неглубокий, можно ходить без лыж, так ещё и удобней. Бакари, обувь охотника с голенищами до паха, хорошо справляются и с большими сугробами, а по неглубокому снегу лучше нет обуви: легкая, тёплая, сшитая из шкур, она выручает охотника весь сезон. Чур первым рванул в лес, оглядываясь, проверяя, идёт ли хозяин.

«Пусть порезвится, — подумал Нюнням. — Скоро не будет снег зря топтать, наработается. Главное, чтобы куда не нужно не помчался раньше времени». Нюнням думал о берлоге. Интересно, залёг хозяин в неё или нет. Надо проверить. Но это ближе к вечеру. И собака подустанет, легче справиться с ней будет. Очень хотелось юноше добыть медведя. Не каждый охотник мог похвалиться победой над таким зверем. Те, кто добывал медведя хотя бы раз, были в почёте.

Право первого удара даётся тому, кто нашёл берлогу. Непросто сделать первый в жизни удар по такому зверю, как медведь. И даже не страх, а какая-нибудь неловкость, небольшое промедление может стоить очень дорого. Медведь не позволяет шутить над собой и ничего не прощает. И Нюнням знает, что надо делать, хотя он ни разу не участвовал в такой охоте, но по рассказам охотников вечерами в сезон «длинных ночей» он досконально запомнил весь порядок охоты. Главное — не дрогнуть и не совершить ошибку. А Нюнням не дрогнет. Когда знаешь, что надо делать, бояться нечего. Только бы медведь не ушёл.

Охотник направился немного в сторону, хотел добыть несколько белок и посмотреть, насколько выходная шкурка. Если мех не подошёл, придётся ещё подождать немного. Довольный Чур, словно понимая, что настало его время, залаял громко с привизгом, как лаял только на белку. Нюнням подошёл к огромной сосне и стал слушать и всматриваться, пытаясь определить место. Белка сама себя выдала. Шевельнулась, и свежие снежинки полетели вниз, раскручиваясь на лету. Фыркнула стрела, и зверёк, сбитый с ветки тупым наконечником, полетел вниз. Ошалевший, он даже и не сообразил, как попал в зубы собаке. Чур придавил зверька и положил рядом.

— Молодец, хороший. — Нюнням погладил собаку и поднял белку. Провёл по меху рукой, дунул на него. Мех оказался хороший. До полудня добыли ещё с десяток белок и повернули обратно. По дороге Чур облаял пару глухарей, которых Нюнням подстрелил, всё больше радуясь своему луку. Ободрав птиц, настроил попутные кулёмы на соболя, плашки и черканы на белку.

К берлоге подходили тихо, стараясь не шуметь и не спугнуть зверя. Совсем близко подходить не стоило — медведь чутко спит. Нюнням подозвал собаку, обнял её за шею и стал всматриваться в то место, где было логово, надеясь увидеть хоть какие-нибудь приметы присутствия медведя. Собака никак не реагировала, видно, снегом скрыло все запахи. Нюнням уже было собрался подойти совсем близко, но вдруг увидел, что на кустах у земли есть немного инея.

— Там. Там хозяин, не ушёл. — Охотник завернул собаку и пошёл от берлоги. — Завтра можно будет смело приходить сюда с охотниками.

И Нюнням, совсем молодой охотник, будет добывать зверя.

— Пойдём, Чур, домой. На сегодня хватит. Ты молодец, хорошо поработал.

И они опять по кругу обошли берлогу и пошли в стойбище. По дороге Нюнням много раз прокручивал в голове свои действия, которые он должен будет предпринять завтра. Всё выходило гладко, осталось только прийти и добыть зверя.

В стойбище, уже при свете костров, Нюнням взял пальму, берёзовое древко, на конце которого привязан нож, шириной в ладонь и длиной в три ладони, заточенный с обеих сторон, подошёл к костру, где сидело несколько охотников, недавно пришедших со своих угодий и покуривавших трубки. Нюнням древком ударил о землю, а потом стукнул о землю луком. Следующим движением был несильный стук пальмы о лук. Все затихли. Охотнику понятен этот жест. Вслух говорить о медведе было запрещено. И этим жестом охотник говорил, что найдена берлога и нужна помощь. Все поняли, какая удача улыбнулась молодому охотнику.

Нюнням вошёл в юрту и положил добычу. Глухарей сразу забрала Кутега и пошла варить. Шалгу взял беличьи шкурки и стал разглядывать. Растягивал, встряхивал, дул на мех, клал одну, брал другую.

— Годные шкурки, можно добывать, — сказал старик. Ему уже было известно о берлоге, хотя об этом вслух никто не говорил.

— Завтра и пойдём. Погода подходящая. Лучшего не будет, — сказал старик, закуривая трубку.

— Хорошо, пойдём завтра, — кивнул сын.

В чум вошёл Чалык. Он тоже ходил, торил тропы в своих угодьях. Добыл немного белок. Шалгу пересмотрел и его добычу, определяя, а не рано ли охотники пошли за добычей, изъянов тоже не нашёл.

— Пора, — только и сказал он и добавил: — Завтра поможем Нюнняму, а потом каждый пойдёт за своей добычей.

Вскоре в котле варилось мясо. Приятный запах щекотал ноздри. Кутега помешивала варево да подкладывала дрова. Нюнням сидел в своём углу и смотрел на огонь. Пытался что-то высмотреть в каждом языке пламени. И увидел много девичьих лиц, пытался определить, кто же будет его невестой. Но все девушки вдруг показали ему язык. Нюнням присмотрелся, а вместо разных лиц, везде было только лицо вредной Теги. Юноша отмахнулся и проснулся. Отец с братом рассмеялись. Только Кутега молча подала ему кусок горячего мяса и кружку с бульоном.

— Ешь, завтра будет трудный день, — сказала она. — Не слушай их. Они шутят. Юноша некоторое время сидел, не понимая, что произошло, чем ещё больше рассмешил мужчин. Потом съел мясо, выпил бульон и сразу уснул. Шалгу усмехнулся, а Чалык сказал:

— Умеет Нюнням спать, как дитя.

— Молодой ещё, — согласился Шалгу. — Придёт время, и ему будет не до сна.

Утро выдалось пасмурным, но нехолодным. Охотники собрались посреди стойбища. В руках у некоторых были пальмы, у других только луки. Об охоте никто не говорил: курили, смотрели по сторонам, ждали, пока выйдет Шалгу и поведёт. Чалык тоже был среди всех. Только Нюнням со стариком о чём-то говорили в чуме. Старый охотник давал последние наставления. Смелость — это хорошо, но надо и дело знать.

— Мы жерди просунем в берлогу, чтобы он не выскочил сразу, а ты тогда не теряйся. Знаешь, что делать?

— Знаю, — ответил юноша.

— Пошли, — кивнул Шалгу. — Пора.

Отец первым вышел из чума, за ним сын. Нюнням шёл первый по праву нашедшего берлогу, за ним Шалгу. Остальные неторопливо шествовали следом. Собаки носились вокруг, чувствуя что-то необычное. Чур бежал впереди хозяина, изредка оглядываясь. Не доходя до места, охотники остановились, вырубили четыре хороших берёзовых жерди. К берлоге подходили тихо, чтобы до времени не спугнуть зверя, а то пойдёт по лесу, попробуй тогда его взять. Хорошо, если собаки посадят, а то попрёт по густому ельнику, собаки сразу отстанут. Потом будет блудить, вредить всем. Когда подошли совсем близко, собаки, как ошалели, кидались прямо в «чело», вход в берлогу. Чалык и ещё двое охотников быстро вставили жерди в «чело» наперекрест, чтобы не дать возможности зверю сразу выскочить. Надо задержать его на несколько мгновений, которых должно хватить охотнику. Нюнням, держа в руках пальму, стоял немного в стороне. Шалгу и Чалык стали шурудить жердями, стараясь поднять зверя. Медведь поначалу не реагировал, затем стал отбивать жерди лапой, потом зарычал. Собаки вились возле него, мешая охотникам. Один молодой кобель нырнул в берлогу: раздался визг, и сразу назад вылетело распластанное собачье тело. Никто даже не успел оттащить собаку, как показалась медвежья голова. Шалгу резко защемил жердь. Шея медведя на мгновение оказалась зажатой. Зверь взревел, оскалив клыки. Верхняя губа завибрировала, разбрасывая слюну. Маленькие серо-жёлтые глазки пронизывали насквозь, страх обволакивал холодной пеленой. Нюнням смотрел прямо в то место, куда нужно было нанести удар, пропуская всё остальное мимо себя. На какой-то миг движение замедлилось, и он с силой всадил пальму в шею медведя. Чур вскочил на холку зверя, вцепившись клыками. Рёв перешёл в дикий вой, и зверь стал осаживаться назад в берлогу. Наскочили другие собаки. Медвежий рёв, смешанный с собачьим лаем, стал терять силу, переходя на хрип со свистом. Шум прекратился, только молчаливая возня была слышна из берлоги. Вскоре Чур выскочил и просто стал лаять, потом и вовсе прекратил. Охотники подошли к самой берлоге. Внутри злобно рычали, кашляли собаки, выплёвывая шерсть из пастей. Чалык рассмотрел, что там внутри, и резко сунул руку в «чело», выдернул одну собаку, потом вторую. Медведя привязали за лапу и вытащили из берлоги. Снимать шкуру взялся Шалгу. Если бы берлога была недалеко, то медведя притащили бы целиком и разделывали бы прямо в стойбище. Но сейчас разделывать будут на месте, заберут только всё нужное. Мясо аккуратно обрежут с костей, не разламывая их, кости разделят по суставам, очистят и положат все вместе, они пригодятся ещё для другого медведя. Заберут и шкуру, которая теперь будет украшать чум удачливого охотника. Нюнням внимательно смотрел и запоминал порядок разделки. Возможно, когда-нибудь придётся и самому делать это. Он стоял отрешённый, и Чалыку показалось, что брат «не в себе». Он тронул его за плечо:

— Ты не заболел? — пошутил он. Нюнням встряхнулся от своих мыслей и ответил:

— Нет. Всё нормально.

— А почему так стоишь? Испугался?

— Нет. Смотрю, как снимать шкуру.

— Запомнил?

— Запомнил.

— Хорошо ударил, — сказал Шалгу. — Верно нацелил. И собака у тебя ничего, не лезет без дела, но и момент не упустит.

— Чур хороший, — согласился Нюнням. — Можно с ним охотиться.

— А моего кобеля порвал. — Чалык кивнул на шкуру, не произнося вслух слово «медведь». — Есть ещё пара, буду охотиться с ними.

— Дурной был. Совсем дурной, — сказал старик сыну.

— Молодой был, — возразил Чалык.

— Шибко дурной, хоть и молодой, — повторил Шалгу. Закончив снимать шкуру, он отделил голову и вытащил глаз, подал его Нюнняму. Молодой охотник должен проглотить его, не разжёвывая. Если он сможет сделать это, то его ждёт долгая, счастливая жизнь. Юноша взял глаз и, не раздумывая, положил его в рот. Все охотники смотрели на него, и Нюнням проглотил медвежий глаз. Восторженные крики раздались одновременно. Затем развели костёр, стали жарить мясо на рожне и есть. Это было великое воссоединение медведя и человека. Затем танцевали вокруг костра, пели нужные заклинания. Наевшись, курили трубки и улыбались. Шалгу взял медвежью голову, вставил в пасть палочку, чтобы медведь не смог схватить охотника, воткнул в ноздри пихтовые палочки, так медведь не найдёт след охотника, и понёс голову подальше от костра. Несколько человек пошли за ним. На расстоянии полёта стрелы установили череп на срубленный пенёк в стороне от костра. Отделённое от кости мясо положили рядом. Придёт время, и здесь возродится другой медведь, который не будет злиться на охотников. Он будет думать, что его убили другие люди, и будет искать их. Так думают охотники.

После празднования и совершения ритуала охотники собрали мясо, взяли шкуру и направились в стойбище. Шкуру несли задом наперёд, чтобы запутать обратную дорогу.

Вечером в стойбище был большой праздник. Мясо варили в котлах, жарили на рожне. Ряженные в медвежьи шкуры и маски взрослые и дети танцевали вокруг костра и водили хороводы.

Только Нюнням сидел, наблюдая за происходящим. Хоровод иногда раскручивался и вокруг него, он улыбался, но не танцевал. Просто очередной этап жизни охотника прошёл успешно. Нюнням был удовлетворён, теперь он такой же охотник, как и все, и даже лучше некоторых. Не каждый мужчина из их стойбища добывал медведя. Не у всех в чуме есть медвежья шкура, которой отмечается охотник, добывший зверя. Юноша был рад всему этому, но радость была тихая, не было восторга, который погнал бы в круг танцующих. Шалгу присел рядом, долго раскуривал трубку, покашливал, смотрел то на веселящихся людей, то на костёр, потом тихо произнёс:

— Сегодня от тебя ушло детство. Помни о нём, оно было добрым к тебе.

— Да, — кивнул уже не юноша, а настоящий молодой охотник, который только что подошёл к черте, за которой начиналась большая жизнь. Осталось сделать только один шаг — завести семью, поставить свой чум. И черта эта совсем рядом: за морозами и снегами, за весёлыми ручьями, весенним буйством птичьего разноголосья, за шумом ледохода, первой грозой над сопками. Совсем рядом, надо только идти.

6

Вот и настало время для «малой ходьбы». Наступил охотничий сезон, пора, когда душа охотника начинает петь, когда наступает настоящая работа для мужчин. Пришла пора добывать белку. В период «малой ходьбы» охотники промышляют недалеко от дома, на расстоянии двух-трёхдневного перехода. И всегда возвращаются в стойбище, принося добычу с собой. Женщины обрабатывают шкурки, выделывают их, готовят к продаже. Подростки заготавливают дрова и промышляют зайцев рядом со стойбищем. Женщины кроме выделки шкур занимаются разным рукоделием, шьют и украшают одежду и, конечно, болтают. Наконец-то наступило время, когда можно вдоволь поговорить. Соберутся в одном чуме, перемоют косточки всем, наговорятся на год вперёд. Старики вяжут сети из крапивной нити и помалкивают. Только зацепи длинные женские языки, не отвяжешься. Оплетут, как сеть неловкую рыбину.

Рано утром Нюнням вместе со своей собакой направился в тайгу. Пока только на день, а там будет видно. Что принесёт этот сезон, пока никто не знает, но для молодого охотника он будет очень важным. Нужно не только показать зрелость в этот первый сезон, но и добыть много шкурок, впереди его ждёт важное событие, к которому нужно подготовиться.

Чур сразу убежал в лес, а через некоторое время раздался его лай. Нюнням по голосу своей собаки определил, что она облаивает белку. На каждого зверя или птицу у собаки свой едва различимый тон. Хороший хозяин знает, на кого лаёт пёс. Когда Чур лаял на белку, голос у него становился высокий, с привизгом. Зверька Нюнням увидел сразу, тот и не пытался прятаться, с любопытством разглядывая собаку, — тут же и поплатился, сбитый тупой стрелой. Придавив белку, Чур положил её на снег, поглядывая на хозяина. Нюнням поднял белку, осмотрел, только тогда погладил собаку.

— Молодец, Чур. Хороший Чур. — Собаке было достаточно осознать, что она всё делает правильно. Кобель снова пропал в лесной чаще, вскоре снова раздался лай. К обеду было добыто с десяток белок. Нюнням разжёг костёр, повесил котелок со снегом над огнём. Вытащил из заплечного мешка лепёшку, чай, перемешанный с разной травой, кусок вяленой рыбы. Лепёшкой и рыбой поделился с кобелём, а сам стал медленно жевать, ожидая, когда закипит чай. Вода в котелке забурлила и заплескалась через край. Нюнням высыпал заварку в котелок, на мгновение поставил котелок на огонь и, когда вода опять стала подыматься, снял и поставил рядом с костром. Достал берестяную кружку и налил душистой жидкости. Пил долго, мелкими глотками, продлевая удовольствие. Налил ещё, раскурил трубку и долго смотрел в костёр. На душе было хорошо и спокойно. Докурив трубку, допил чай, собрал пожитки в мешок, затушил снегом костёр и пошёл дальше. Пока не наступили сумерки, Нюнням добыл ещё несколько белок. Чур работал достойно. Он то уходил куда-то, то вертелся рядом. Когда пёс в очередной раз ушёл по кругу, выискивая следы, случилось неожиданное. Нюнням краем глаза увидел шевельнувшиеся ветки на сосне, машинально взял стрелу из колчана. Но не успел поставить её на тетиву, как вдруг большая тень полетела с сосны прямо на него. Дальше всё произошло неосознанно, сработал инстинкт охотника. Нюнням выставил перед собой руку со стрелой остриём вперёд, а другой оттолкнул нападавшего зверя. Только рысь не боится нападать на человека просто так, ради охоты, не боится или не понимает опасности. Как и на любую другую добычу, она прыгает на спину, стараясь ухватиться клыками за шею. Если добыча оказалась удачливей и смогла противостоять первой атаке рыси, она спасается бегством на дерево. Здоровый кот прыгнул охотнику прямо на спину.

Только быстрая реакция спасла Нюнняма. В любом случае надо было скинуть рысь со спины, тогда она уйдёт, если успеет. Но в этот раз зверю не повезло, прямо в полёте он наткнулся на стрелу, которую охотник держал в руке, и которая проткнула его насквозь, повредив внутренности. Охотник успел выхватить нож, но добивать рысь не стал. Кот вскрикнул, потом стал громко фыркать и крутиться на снегу, оставляя кровавый след. Нюнням понял, что рыси досталось хорошо и не стоит больше портить шкуру. В это время примчался Чур, словно почувствовав, что хозяину нужна помощь. Кобель вцепился в горло рыси и держал до тех пор, пока зверь не затих. Нюнням сел прямо на снег, закурил трубку. Он в первый раз встретился с рысью. Только по рассказам бывалых охотников знал, как надо противостоять зверю.

Докурив трубку, Нюнням почувствовал, что немного саднит щека. Потрогал рукой и увидел кровь: успел зверь поранить охотника когтями в последний момент. Нюнням вытащил из-под снега сухой жёлтый лист, послюнил его и прилепил на рану, вскинул затихшего кота на плечо, пошёл.

День, как вспугнутый глухарь, быстро удалялся, растворяясь в кронах деревьев. Лес, проглотив последние лучи солнца, мгновенно посерел, а потом и почернел. Только снег, лежавший повсюду, не давал темноте совсем опутать всё вокруг, словно светящиеся гнилушки, путался под ногами. Стойбище дымами встречало охотников, возвращавшихся с промысла. Дым поднимался ровными столбами, не сгибаясь, не расползаясь, только там, высоко, за пределами самых высоких деревьев, дымы соединялись в один и поднимались ещё выше. Все знали, что завтра будет морозец. Не сильный, сковывающий всё вокруг, а только румянящий щёки и покрывающий инеем кусты.

Нюнням пришёл после Чалыка. Тот уже успел попить чаю и отдохнуть. Шалгу рассматривал белок старшего сына. Нюнням вывалил свою добычу. Старик с удивлением стал разглядывать рысь.

— Стрелой добыл? — спросил Шалгу.

— Стрелой, — кивнул Нюнням.

— Далеко стрелял? — поинтересовался Чалык. Рысь в здешних краях — нечастый гость.

— Не стрелял. Не успел, стрела в руке была.

— Зверь напал первый? — заинтересовался Шалгу.

— Да. Едва заметил.

— Хорошая добыча. Мне не приходилось добывать рысь. Старик долго вертел зверя в руках, а потом сказал Чалыку:

— Ты отдохнул, снимай шкуру. Надо мясо варить, говорят, очень нежное белое мясо у рыси, будем пробовать.

Кутега подала чаю молодому охотнику. Нюнням сел возле чувала, греясь у очага. Он не замёрз, просто открытый огонь снимал усталость быстрее. Шалгу отложил недовязанную сеть в сторону. Чалык быстро снял шкуру и подал мясо жене. Она разрубила его на крупные куски и бросила в котёл.

— Завтра я пойду с тобой, Нюнням. Не могу сидеть и слушать женские сказки. Пока нет морозов и снег неглубокий, я смогу добывать белок.

— Пойдём, — согласился сын. — В лесу можно ходить и без лыж.

— Правильно, — поддакнул Чалык. — Сидит хмурый, я думал, что ты заболел, а ты без охоты такой.

— Ещё будет время сидеть. По большому снегу я уже не смогу бегать за вами, да и холодно будет. Буду, как женщина, сидеть, шкуры скоблить да языком чесать.

— Много ты говоришь, уши болят, — заметила Кутега. — За день два слова не сказал, будто язык замёрз и отвалился.

— Мне ещё парку до пяток надеть и бусы собирать осталось, — буркнул старик. Мужчины носили парки до колен, а женщины до щиколоток.

— Кутега, — окликнул жену Чалык, понимая, что отец сердится. Женщина замолчала и стала кормить мужчин. Дымящееся мясо, вытащенное из котла, приятно щекотало ноздри. Лучший кусок Кутега подала Шалгу, по обычаю. Он принял и кивнул в знак того, что не сердится на невестку за её болтливый язык.

Огонь в чувале ровно горел, тепло приятно расползалось по чуму. Дрёма стала одолевать всех. Первым в свой угол залез Нюнням и затих. Вскоре и Чалык улёгся, а Шалгу ещё долго сидел — не дают уснуть разные мысли: и лезут, и мучают, не отбиться никак, а если дома сидеть, так вовсе хоть пропадай. Вот и собрался Шалгу убежать от них в лес — там будет не до разных думок. Нужно слушать лес, каждый шорох, даже едва различимый, укажет, где нужно смотреть белку или соболя. Шалгу и без собаки может найти не одного зверька. Так и задремал старик, сидя, не выпуская изо рта трубку.

Утром, едва стало светлеть небо, Шалгу уже был готов к походу. Он попил чаю, выкурил трубку и сидел у чувала, выжидая время. Нюнням тоже был готов и тоже выжидал время. Тронулись только тогда, когда стало совсем светло. Чур бежал впереди, за ним шёл Шалгу, замыкал шествие Нюнням. Отдохнув, он шёл спокойно, внимательно вслушиваясь в шум леса. Охотники ступали тихо, стараясь не смешивать звуки леса с треском сучьев под ногами и скрипом снега. Шалгу первый услышал поцокивание белки. Он остановился, определил направление, откуда шёл звук, и стал всматриваться в лохматые ветки кедра, ожидая, когда проказница-белка шевельнётся, тогда можно и стрелять. Ждать пришлось недолго. Высоко, около макушки дерева, дрогнула ветка, посыпался снежок. Зверёк высунул мордочку и стал разглядывать охотников. Белка не чувствовала опасности, поэтому и не пряталась особо. Шалгу достал тупую стрелу, медленно натянул лук. Стрела сердито фыркнула, сразу же раздался глухой удар. Белка кубарем летела с дерева, пытаясь зацепиться за ветки. Чур поймал её на лету. Он не рвал белку, просто придавливал зубами, а когда зверёк затихал, клал его на снег. Таких собак, которые рвали зверька, а иногда просто хватали добычу и убегали, не держали, от них избавлялись.

Перед обедом Чур залаял как-то особенно. Нюнням понял, что кобель нашёл след соболя. Шалгу вопросительно посмотрел на сына, тот утвердительно кивнул. Голос Чура удалялся. Но вдруг кобель стал привизгивать.

— Остановил, — сказал Нюнням и побежал на лай собаки. Шалгу тоже поспешил. Чур лаял на поваленную осину. Дерево лежало давно и наполовину сгнило. Кобель не только лаял на дерево, но и пытался грызть его. Шалгу внимательно осмотрел валёжину и показал место, куда залез соболь. Старая осина сгнила изнутри, и там образовалась пустота во всю длину дерева. Шалгу «аттесом», полуметровым ножом, заменявшим топор, прорубил отверстие посередине, потом пошёл и прорубил такое же отверстие с другого края. Срубив пару небольших берёз, они с сыном стали с двух сторон толкать прутья в середину осины, постукивая сверху. Соболь выскочил из среднего отверстия, пробежался по голове Чура и отпрыгнул в сторону, попав в снег, провалился с головой.

Чур попытался схватить соболя, но тот пустил в ход свои острые зубы, стараясь вцепиться собаке в нос, самое болезненное место, но кобель не давал ему такой возможности. Зверёк не сдавался: он рычал, фыркал, прыгал прямо на морду собаке. Но опять угодил в снег, оказавшийся роковым для него. Чур схватил соболя поперёк, послышался хруст, зверёк сразу затих. Нюнням подошёл, погладил собаку:

— Хороший Чур, хороший.

Собака благодарно смотрела хозяину в глаза. Хорошие слова и для собаки радость. Она чувствует доброе слово. Нюнням поднял соболя, посмотрел на свет, дунул на шкурку. Это был не совсем чёрный зверёк, который особенно ценился, но всё же соболь. Первый соболь в этом сезоне. Шалгу осмотрел шкурку, встряхнул зверька и сказал:

— Ничего, пойдёт. Первый нынче соболь. Хороший у тебя кобель, умный, такого беречь надо, удачу принесёт.

— Сам всё знает, я не учил.

— Разве собаку научишь? Тут или будет работать, или нет, — сказал Шалгу. — Нет, собака от рождения способна к охоте, нужно просто не загубить эти знания.

Ближе к вечеру Чур нашёл ещё одного соболя. Только теперь зверёк был на сосне, особо и не прятался, смотрел своими чёрными глазками и определял степень опасности. Нюнням не промахнулся, стрела ударила прямо в подбрюшье, когда зверёк приготовился к прыжку и приподнялся на ветке. Чур схватил его, как и белку. Этот соболь оказался совсем другого окраса. Чёрный, с блестящим отливом, он словно искрился на солнце. Нюнням понимал, что это ценный зверёк, но сказать об этом постеснялся, хотя его прямо распирало от радости.

— Вот это добрая добыча, — порадовался отец.

День удался. Добыли пару соболей, полтора десятка белок. Не каждый день приносит такую удачу, и надо радоваться прошедшему дню, надо радоваться и будущему дню; с плохим настроением, без надежды на охоту не стоит ходить. А что ещё умеет делать лесной житель? Рыбачить да охотиться, без этого не проживёшь, без всего этого и смысла жить нет. Что нужно человеку? Вырастить детей, показать им дорогу, по которой они пойдут. Вот сейчас Шалгу пытается направить Нюнняма, а тот и сам идёт по верной тропе. Все идут по нужной тропе, так уже заложено в крови у народа Шалгу. Только как идут по этой самой тропе, по этой самой жизни? Многие свою дорогу осилили, кажется, и всё у них хорошо, да только кто их знает, таких людей, живут и живут себе, а спроси, кто это, пожмут плечами и скажут: «Человек, кет». Наверное, это и не плохо, только Шалгу не просто человек. Он был лучшим охотником, он и сейчас лучший мастер на всём Туманшете и Бирюсе, делающий лучшие лодки-ветки, лучшие луки, которые славятся и на Енисее. Шалгу хочет, чтобы и Нюнням был таким мастером. Если взялся за какое-либо дело, то надо быть лучшим. У младшего есть такая жилка, которой нет у Чалыка. Старший сын неплох и на охоте не последний, и рыбу ловит не хуже других, но не лучше всех. И жену хорошую Шалгу нашёл для Чалыка: и мастерица, и на охоте помощница добрая, и всё у них нормально, но и только.

Шло время. Нюнням то один, то с отцом каждый день ходил на промысел. Холодало, выпало уже достаточно снега, чтобы ходить на лыжах. Чур бежал следом по лыжне, только изредка, что-нибудь учуяв, кидался в сторону, проваливался в снег и виновато смотрел на хозяина. Теперь охота шла при помощи ловушек и кулём. По определённому маршруту охотник шёл и проверял ловушки, забирал добычу, настраивал по- новому и продвигался дальше. Приходилось ходить далеко и ночевать в лесу, иногда даже по две-три ночи. Тогда он разводил костёр, выбирая хорошую валежину, которая будет гореть всю ночь, готовил лапник и залазил в усенть (спальный мешок из оленьих шкур). Даже в морозы так можно было коротать ночь, не боясь замёрзнуть. Собираясь на несколько дней, Нюнням брал с собой небольшую волокушу, на которой вёз всё необходимое, на ней же доставлял то, что удавалось добыть. Несколько раз Нюнням привозил и мясо. В густых ельниках натыкался на изюбров, диких коз и даже лосей, свежему мясу все рады, а если удавалось и небольшие запасы сделать, это было большим подспорьем к тем запасам рыбы, которые заготовлены с осени.

Наступала пора коротких дней. Охотники выходили с промысла. День и так был коротким, а тут ещё пришли сильные морозы, которые покрывали всё туманами, словно белым покрывалом. Туманы, бывало, и за весь день не рассеивались. Охотиться в такую погоду не на кого. Все лесные обитатели тоже прячутся от холодов, стараясь зря не высовываться, питаясь заготовленными запасами.

Несколько дней охотники отдыхали, отсыпались в чумах, потом безделье надоело. Стали собираться в одном чуме и рассказывать сказки. Сказки рассказывали больше для детей, но и взрослые тоже с интересом слушали, многие не по первому разу. Рассказывали в основном про бога Еся, про старуху Хоседэм. На этот раз сказку стал рассказывать сам Шалгу. Дети расселись вокруг старика, чтобы было лучше слышно, чтобы не упустить ни одного слова. Старик раскурил трубку и начал:

— Жил старик Есь со своей старухой Хоседэм. Был у них сын. Как-то сын говорит:

— Я на охоту пойду.

А Хоседэм ему отвечает:

— Холодно уже, надень шубу.

— Нет, не холодно, — сказал сын, не послушался матери и ушёл неодетым. — Кто ходит на охоту в шубе. Не надо мне шубы.

Пошёл сын, далеко пошёл. Есь, его отец, говорит:

— Я его пугну, пущу холодный ветер.

И пустил он холодный ветер. Сын побежал домой. Бежал, бежал, упал и замёрз в лесу. И старик знал об этом, ведь он был бог Есь.

— О-о, мой сын замёрз! — завопила Хоседэм. Стала ругать мужа всякими нехорошими словами. Старик тоже стал браниться, и поругались они. Хоседэм кричит:

— Ты зачем моего сына заморозил?

Старик Есь толкнул её в гневе, и она упала вниз. И говорит старуха снизу:

— Теперь я буду богом внизу, а ты будешь богом вверху.

Так и появились два бога: добрый Есь вверху, а злая и тёмная Хоседэм внизу.

— Расскажи ещё сказку, — попросили дети.

— Какую? — спросил Шалгу.

— Расскажи сказку про гагару, — попросил Чалык.

— Это было давным-давно. Ничего не было тогда на земле. И земли самой не было. Был только сплошной океан, над которым летала одинокая гагара. И на небе жил бог Есь. Гагара летала над океаном, купалась и отдыхала прямо на воде. Однажды Есь позвал гагару к себе и велел ей сотворить землю. Захотел Есь расселить на той земле и зверей разных, и птиц, которые на земле живут, и людей всяких. Сказал Есь гагаре:

— Ты, гагара, хорошо плаваешь, хорошо ныряешь, достань со дна океана кусочек земли да растяни его, чтобы земля получилась.

Много раз ныряла гагара, но неудачно: не могла она достать земли. И вот собралась в самый последний раз нырнуть. И получилось достать кусочек земли. Утвердив землю на поверхности, гагара стала растягивать её. Растягивала она, растягивала, чтобы хватило земли на всех. Стали жить на земле, сотворённой гагарой, разные звери и птицы. А от гагары светлый народ произошёл. Кетами зовут тот народ.

— А где сейчас этот народ? — спросила Кутега.

— Жил тот народ в верховьях Енисея. Потом стали приходить плохие люди с юга и с запада, забрали хорошие леса, где водилось много зверей, и кеты погрузились в лодки-илимки и поплыли по Енисею вниз. Долго искали они себе хорошее место. Но места хорошие были заняты, и кеты плыли всё дальше и дальше. Некоторые не захотели больше плыть вниз, а пошли по реке Бирюсе искать себе место. Стали они зваться коттами. Нашли они хорошее место на реке Туманшет, где мы и живём. Наши предки звались кетами. И мы вышли из кетов. Значит, все сказки про нас, — сказал Шалгу и набил табаком себе трубку. Все слушатели заулыбались, остались довольными. Хорошими, светлыми людьми были их предки.

— А те, которые ушли вниз по Енисею, где сейчас?

— Там и живут. На самом краю земли. Там, где «огонь Еся» (северное сияние) освещает землю, трещит и пугает.

— Это далеко, наверное? — продолжала Кутега.

— Далеко. Хватит на сегодня, — сказал уставший старик.

7

Утром, когда Нюнням проснулся, Шалгу сидел около чувала и пил чай. Делал это он медленно, степенно. Важность во всём виде старика говорила, что это неспроста. Нюнням сходил на мороз, чтобы лучше проснуться. Лень и безделье в дни «коротких дней» забирают все желания, парализуют волю, так бы и спал себе, ничего не делал, да только еда сама в котёл не ходит, и дрова для чувала тоже надо принести. Захватив дров, Нюнням вернулся в чум. Там было тепло, пахло дымом и чаем, который заваривал сам Шалгу. Старик медленно набил трубку и прикурил от маленького уголька на кончике ветки.

— Хватит сказки слушать, — сказал он сыну. — Покажу тебе, как собирать лук.

Остатки сна быстро улетучились. Нюнням давно ждал этого, надеялся, что отец откроет ему свои секреты. И вот настал этот день. Шалгу достал свои заготовки, спрятанные им до поры, приготовил специальный старенький котелок, в котором варил клей. Котелок поставил рядом с огнём, чтобы не перегреть и не переварить клей, и стал примерять заготовки, подгонять берёзовые и лиственничные пластинки друг к другу.

— Смотри, чтобы щелей между пластинами не было. Иначе клей неровно ляжет и пластины будет коробить. Лук станет кривым, стрелы будут летать мимо, белки будут смеяться над охотником. Обязательно вымеряй середину сразу, а не потом, когда склеишь и придётся ножом срезать лишнее дерево. Оно этого не любит. Могут появиться небольшие трещины, которые ты сразу и не увидишь. Но потом они себя выкажут, и лук может подвести в самый неподходящий момент. Старательно делай, не торопись. Хорошее дело не терпит спешки. Быструю работу только сороки и оценят, долго будут стрекотать.

Нюнням сидел и смотрел во все глаза. Всё было так интересно. Шалгу раньше никогда не показывал, как собирает и склеивает лук, как готовит клей. Теперь же Нюнням не только смотрел, но брал своими руками заготовки, примерял их, осматривал все зазоры, спрашивал, что было не совсем понятно. Восторгу не было предела. Когда согрелся клей, Шалгу сказал:

— Склеивай, я посмотрю, буду подсказывать, если что не так будешь делать.

Нюнням взял заготовки, палочкой промазал хорошо места для склеивания, убрал лишний клей, понимая, что лишний клей может испортить дело. Сложил всё вместе, предварительно отмерив середину и поставив угольком метки. Сейчас, совместив метки, он сталсвязывать заготовки размоченными сыромятными ремешками. Старик словно и не обращал внимания, собирал ещё один лук, обещанный рыбаку из Пеленгут. А тот, который делал Нюнням, пойдёт на подарок за невесту. Пусть сам себе делает, пощупает своими руками упругость березовой и лиственничной пластинок раздельно, потом почувствует упругость и силу склеенных деталей в одно целое. Сила дерева не удваивается, а утраивается, когда сделано всё правильно. Шалгу не делает ошибок, потому и луки, сделанные им, ценятся так высоко. Нюнням тоже будет хорошим мастером. Старик видит, что есть у младшего сына искорка мастера в душе. Теперь надо раздуть её в огонь, главное, не погасить. Нюнням всё сделал верно, ни разу не вмешался Шалгу, ни разу не поправил. Вскоре два лука, подвешенные для просушки клея, красовались над чувалом. Чалык мастерил туеса из бересты и совсем не интересовался работой других. Он думал так: «Есть мастер Шалгу, пусть и делает. У него получается хорошо. Чалык умеет охотиться, как и другие, умеет делать туеса, если нужно выстругает из дерева, что понадобится. А вдаваться в такие тонкости, как делать лук или вырубать лодки из дерева, у него нет желания. Ловушки-кулёмы, плашки Чалык смастерит, а черканов Шалгу уже наделал столько, что хватит на многие годы. Только лови белок да соболей». Говорить об этом вслух Чалык не хотел, чтобы не обижать отца. Белок Чалык добыл поменьше, чем брат, ну и что? Им с Кутегой хватает. Дети пока маленькие, много ли им надо? Проживут не хуже других. Кутега ловко и хорошо выделывает шкурки. Никогда не испортит, не порвёт. Шкурки мягкие, мех горит, искрами брызгает. Ничего, можно жить. Необязательно делать луки да лодки долбить. Вон в Пеленгутах кузница есть, там железо, как глину, мнут, ножи делают, другие разные штуки, разве много нужно ножей Чалыку? Много лет служит хороший нож, оселком поправил лезвие и хоть шкурку снимай, хоть мясо режь. Нет, не надо премудростей Чалыку, не надо. Пусть Шалгу с Нюннямом чудят себе, раз им интересно.

Долго тянулись дни и ночи, окутанные снегом, инеем и туманами. Щедра здешняя земля на морозы. Прижмётся мороз к самой земле, накроется туманом и не даст солнцу места для лучика. Как только солнце начинает осиливать туман — так и день закончился. Лес вокруг, покрытый куржаком, не шелохнётся, не скрипнет. Тишина. Разве иногда мороз разорвёт дерево изнутри, громко хлопнув, словно бог Есь сверху ударил палкой, чтобы разбудить своё сонное царство. За эти дни много дел переделано. Приготовлены шкурки соболей и белок, добытых во время «малой ходьбы». Готовая пушнина упакована и сложена в лабазы, чтобы не поточили мыши и бурундуки. Починены лыжи, которые сейчас очень сгодятся. Без лыж никуда — снегу навалило по пояс. Подправлены маленькие нарты-волокуши и для охотников, и для их жён. В них есть места и для малых детей. Уходили на дальний промысел семьями надолго, брали всё, что нужно с собой. Семье Шалгу будет намного легче, чем другим. У них трое взрослых мужчин и женщина, четверо нарт, много можно взять с собой, разделить по нартам, будет легко.

И пришло время. Шалгу вышел утром из чума, посмотрел на небо. Постоял, понюхал зимний, морозный воздух и сказал:

— Можно собираться.

Весть полетела в каждую дверь. Люди враз зашевелились, словно только этих слов и ждали. И захлопали берестяные разрисованные двери, несмотря на холод. На дверях в каждый чум нанесён какой-либо рисунок: или лес с рекой, или лось, трубящий по осени; дверь без рисунка, как голова без лица, поэтому и рисовали, кому что нравилось. Идти можно будет через несколько дней, но уже надо собираться, хотя всё основное уже давно готово. Надоело мять бока в чумах да слушать разные истории. Старика Шалгу совсем замучили просьбами рассказать что-нибудь, ведь он родился летом, и все верили, что, если сказки рассказывает человек, родившийся в тёплое время, он быстрей приближает лето. Эта вера пришла с ними из далёких енисейских краёв, когда они были в большой единой семье кетов, светлых людей, которых поселил на землю добрый бог Есь и которых мучила разными сквернами старуха Хоседэм. Шалгу перестал рассказывать истории, решив, что своё дело он сделал хорошо, теперь осталось ждать. Он сидел, не выпуская изо рта трубку, думал о чём-то, изредка улыбаясь своим мыслям. Видно, хорошие думы посещали старика.

С утра быстро разобрали чумы, сложили в нарты и двинулись в разные концы. Шалгу со своей семьёй потащили четверо нарт прямо на юг, там были их угодья, там всегда охотились его предки, там охотился он сам и его дети. Каждый охотник следит за своим участком, хотя разве уследишь за всем, когда расстояния измеряются десятками дневных переходов. Есть свои путики, по которым тянут волокуши, есть свои затёсы и приметы. Чужому в угодьях делать нечего, но если кто и попадёт ненароком на чужой участок, то большой беды не случится. Пройдёт человек, может и попользоваться чужим добром, если беда случилась, никто не будет возмущаться. Наоборот, порадуются, что сделали добро человеку. А тот, кто был, обязательно оставит свою метку, чтобы хозяева знали, кто был у них гостем. Этим знаком охотник обязуется вернуть всё то, чем воспользовался. Других людей в тайге просто нет. Остаток зимы и всю весну, пока не вернутся назад в стойбище, людей они не увидят. Велики просторы тайги, редко пересекаются дороги, всем места хватает.

Первым тащил свои нарты Чалык. Он прокладывал дорогу для других. Тем, кто шёл за ним, было немного легче. Шли неторопливо, стараясь держать один ритм, чтобы не уставать зря. Нюнням тащил свои нарты вместе с Чуром. Для собаки была привязана специальная лямка. Пёс старательно работал, изредка поглядывая на хозяина. Через некоторое время Нюнням опередил брата, давая тому возможность отдохнуть. За ними шёл Шалгу, последней тянула свой груз Кутега. На её нартах сидели дети, укутанные в оленьи шкуры. Когда солнце перевалило за полдень, путники остановились отдохнуть и пообедать. Весело потрескивал костёр, мальчишки сидели на нартах, протягивая руки к огню. В котле варился чай. Рассевшись у костра, люди обедали лепёшками и кусками мяса, разогретого на костре. Мясо было сварено и заморожено специально для перехода. Некогда долго засиживаться, короткие зимой дни, надо успеть пройти большое расстояние. Не только добраться до места, но и успеть поставить чум. Место для чума известно, не первый раз идут.

Уже смеркалось, когда все дружно стали ставить чум. Здесь были заготовленные заранее дрова, в дневном переходе во все стороны стояли ловушки, ждавшие своего часа с прошлого года. Уставшие, но довольные, путники поужинали при свете огня в чуме, закурили трубки.

— Чалык, пойдёшь завтра один на запад, ты знаешь, где находятся кулёмы и плашки. Надо подстрелить какую-нибудь птицу, чтобы сделать приманки. Лучше, конечно, глухаря. Мясо будет на котёл. А мы с Нюннямом пойдем в другую сторону. Я ему покажу остальные ловушки. Остановимся здесь на пять дней. Участок большой, добычи должно быть много.

— Хорошо, отец, — кивнул Чалык.

Он почти всегда охотился один со своей собакой. Первый день был не очень добрым. По глубокому снегу собака не бегает. Медленно продвигаясь на лыжах, охотники вслушивались в шум леса, определяя, где цокает белка, наблюдая, где упадёт снег с ветки. Он просто так не падает. Нюнням тащил за собой нарту с черканами, съёмными самоловами, просматривали старые ловушки, настораживали кулёмы на глухариные перья со шкурой.

День прошёл не впустую, но особой добычи не принёс. Добыли пять белок на двоих. Зато прошли по старому путику и насторожили много кулём, плашек и черканов. Первый день обычно уходил на это. Чалык тоже пришёл с парой белок.

— Поставил ловушки? — спросил Шалгу.

— Поставил, насторожил. Белка есть, и собольи следы встречал. Но гоняться не стал там, рядом насторожил кулёмку.

— Верно. Главное, побольше ловушек настроить. Кутега, а твои «охотники» чего добыли? — спросил Шалгу, кивая на внуков.

— Пока ничего не добыли, но охотятся за глухариной головой в котле. Гляди, что котёл перевернут.

— Значит, не пропадут, — сделал вывод Шалгу.

Второй день оказался совсем неплохим. Почти все ловушки сработали. Попалось полтора десятка белок и три соболя. Несколько ловушек оказались пусты, хотя и сработали. И по следу было видно, что зверёк приходил.

— Смотри, — сказал он сыну, — ты не совсем верно ставишь сторожок.

Шалгу показал свои хитрости в насторожке кулём.

— Надо настораживать потоньше, загораживать от случайного прикосновения или порыва ветра. Тогда зверёк не успеет увернуться.

— Ты же видел, как я вчера ставил ловушки, почему не поправил?

— Хотел, чтобы ты посмотрел. Когда увидишь, лучше запомнишь. Ты посмотри, все мои ловушки сработали удачно, а у тебя три пустые. В те попались потому, что зверёк не пуганый, а в этой опытные зверьки украли наживку и не попались. Ничего, ты не обижайся, добудем мы этих соболей. Человек хитрее зверя.

Чалык тоже пришёл с хорошей добычей. Принёс ещё и зайца, неосторожно попавшегося на пути охотника. Настроение в чуме стало повеселее.

— Поймал вчерашнего соболя? — спросил Шалгу.

— Поймал. — Чалык вытащил зверька и показал отцу.

— Хороший соболь. Старый уже, мех ладный.

Через пять дней собрали чум и двинулись дальше. Часть груза оставили здесь. На следующий день Нюнням пойдёт в эту сторону ещё раз проверить ловушки, тогда и заберёт. Так и продвигались к границе своего участка: день шли, ставили чум, охотились неделю, потом направлялись дальше. Уходя, закрывали ловушки, чтобы зря зверь не пропал. Забирали с собой только черканы. Складывали их на нарты и везли. Кормились добытыми глухарями, зайцами. Без мяса много не наохотишься.

Дни становились длиннее. Полуденное солнце уже стало ласкать лицо, но порой пурга так кружила, что не выходили из жилья по нескольку дней. Постепенно холода отступали. От постоянной ходьбы стали уставать охотники. Шалгу уже не каждый раз ходил на охоту, оставаясь в чуме. Он выходил днём из чума и бродил неподалёку, что-то выискивая. Однажды вечером сказал:

— Завтра пойдём добывать мясо. Сегодня присмотрел место, где стоят лоси. Без мяса плохо ходить, ноги ленивые стали.

У Кутеги загорелись глаза. Ей надоело выдумывать еду для охотников. Один глухарь или один заяц на столько мужчин — это просто насмешка. Если будет много мяса, то всем будет хорошо.

Утром, как только рассвело, охотники тихо, след в след, пошли к видневшемуся вдалеке ельнику. Там и заметил Шалгу лосей. Подошли так тихо, что лоси и не услышали. Определились, какого быка будут бить, прицелились сразу все. Три стрелы пронзили молодого лося. Остальные звери шарахнулись по сторонам. Пробежав по глубокому снегу немного, они обернулись и стали смотреть, что же произошло. За ними больше никто не гнался и не тревожил. Потом, учуяв запах крови, всё же ушли в заросли и больше не появлялись. Охотники разделали сохатого, поели горячую печень, запивая кровью. Завернули мясо в шкуру, сложили на нарты и пошли назад. Этот груз был не в тягость. Вернулись быстро. Собаки лаяли, встречая. Их с собой не брали, привязав к чуму. По глубокому снегу лось спокойно может догнать и поднять собаку на рога. На лыжах охотник быстрей собаки.

— Завтра будем отдыхать, — объявил Шалгу. — Пусть желудки поработают, а ноги отдохнут.

Оба сына кивнули в знак согласия.

8

По утрам уже не было туманов. Морозы ещё ярились ночами, только силушку свою подрастеряли. К обеду солнце, ярко расплескавшись по белым сверкающим сугробам и снежным шапкам на деревьях, слепило, понемногу ласкало обветренные щёки. Снег какое-то время терпел, не поддавался теплым лучам, потом понемногу стал отпотевать за день. Ночью, замерзая, образовывал крепкую снежную корку. По насту охотнику легко бегать, как по дороге. Лыжи-голицы, не подбитые камусом, катились сами. Это было время для добычи лосей и оленей, они не могли бегать по насту, проваливались, острыми краями разрезая ноги. Нюнням наткнулся на лосей в лозняке, где животные кормились ветками. Первая стрела пронзила шею огромному самцу. Лось было кинулся на врага, но, провалившись в насте, на мгновение остановился, и вторая стрела пробила лопатки, кровь брызнула на снег. Третья стрела успокоила зверя. Другие лоси, шумно фыркая, проламывая наст, быстро удалились в ельник, там снег был мягче, солнце меньше попадало в густые заросли. Молодой охотник подбежал к лосю и добил его ножом. Подошёл Чалык, помог снять шкуру и разобрать мясо. Перекусив горячей печенью, потащили мясо к чуму. Старик Шалгу в последнее время не ходил с ними на охоту. Устал. Охота на пушного зверя закончилась. Мех стал слабый, негодный для продажи. В период «бурундуков» лишь на них ещё и охотились. Шкурки использовали только для себя. Шили лёгкую одежду для детей и делали украшения женщинам. В это время добывали мясо, готовились в обратный путь. Заготавливали его потому, что другие запасы подходили к концу. Путь был неблизкий, много раз придётся ставить чум на новом месте, возвращаться за оставленным грузом. По пути охотники забирали добычу, оставленную в лабазах на хранение. Когда пришли в стойбище, ещё лежал снег, река, покрытая льдом, светилась бирюзовым светом. Долго ждать, пока солнце да вода осилят зимний панцирь и скинут его, возвещая об этом треском и скрежетом льдин, наползающих на берега и друг на друга. А пока ловят рыбу в прорубленных полыньях, в котцы заходит совсем мало рыбы.

Охотники, немного отдохнув, сидели возле чумов и чинили сети-пущальни. Обычно это делали женщины, но такая работа была отдыхом, а другой работы пока не было. По льду ходить уже опасно. Хоть лёд и достаточно толстый, но весенний, обманчивый, провалиться можно в самом неожиданном месте, а потом попробуй выберись. Оставалось только ждать и готовиться к новому сезону.

Солнце всё больше набирало силу. На сопках уже стали показываться проталины. На солнцепёке от земли поднимался припарок. Лёд на реке постепенно стал чернеть, словно злился на всех. Кое-где с берегов поплыли ручейки, протачивая льдины. Кутега собрала детей и пошла с ними на сопку, поискать прошлогоднюю бруснику. Первейшее лекарство весной, пока ещё нет черемши. Ребятишки, словно муравьи, ползали по склону, повизгивали, смеялись и собирали тёмно-бордовые сладкие ягоды. После зимы все ягоды, оставшиеся на склонах, словно пропитаны сахаром, попадались и ягоды шиповника, но мало.

Стойбище жило размеренной жизнью. Возле чумов дымились небольшие костры. Неугомонные мальчишки сновали туда-сюда. Собаки грелись на солнце, лениво переворачиваясь с боку на бок. У костров суетились женщины. Мужчины сидели и курили трубки. День клонился к закату. Вот тут-то и затрещало. Словно огромной дубиной о дерево хрястнуло, потом ещё и ещё. Заскрипело, захлюпало. Двинулся лёд на реке. Всё население стойбища двинулось на берег, разница только в скорости: ребятня летела сломя голову, а взрослые вышагивали степенно, но на душе у всех было одинаково: «Случилось! Пошёл лёд!»

— Близко не подходите! — крикнула детям Кутега. Мальчишки подошли к самой грани срыва льда, а это очень опасно. Силища в реке такая, что любая льдина может быть мгновенно перевёрнута и вышвырнута на берег, не успеют отбежать, такое уже случалось.

Люди стояли на пригорке и обсуждали произошедшее. Некоторые «знатоки» пытались по каким-то им известным признакам определить по ледоходу, какое будет лето. Посветлели лица у жителей стойбища. Такое событие, происходившее раз в год, радовало всех. Начинался новый период жизни, более лёгкий и тёплый. Хоть и будет работы много, но с зимой не сравнится. Ледоход — такое зрелище, которое нельзя посмотреть несколько минут и пойти по своим делам. Старики стали приглядывать себе место, где можно присесть. Только детям всё было нипочём. Едва улеглись первые страсти, как река остановилась. Шла, шла и резко остановилась, словно уткнулась лбом в огромное дерево. Люди притихли, ждали, что скоро лёд опять тронется и продолжится праздник. Но льдины, залезшие друг на друга, словно умерли. Время шло, люди уже стали уходить, как вдруг опять сильный треск расколол тишину. Река вздрогнула, шевельнулась и нехотя пошла. До самой темноты лёд больше не останавливался, всю ночь трещало, хрустело, только под утро затихло. Едва рассвело, народ опять высыпал на берег. По реке плыли редкие одиночные льдины. По берегам, окаймляя непривычно тёмную воду, лежали остатки льда и снега.

Чалык столкнул новую лодку на воду и направился посмотреть, где можно было бросить сеть и поймать щук. Очень хотелось свеженькой рыбы после зимы. Всем казалось, что рыба, выловленная в проруби, не такая вкусная, как из чистой воды. Пока после ледохода вода небольшая, нужно сделать небольшой запас. Когда начнёт обильно таять снег в лесу и на сопках, вода поднимется, тогда много не порыбачишь. Вода станет мутной, много валёжин будут прочёсывать реку, воруя не убранные вовремя сети. Топляки свободно могут перевернуть лодку и утопить рыбака. По большой воде не рыбачат, только по необходимости пользуются лодкой. Чалык нашёл подходящее место и забросил сеть. Поплавки из скрученной бересты стали подрагивать почти сразу. Чалык решил подождать немного и проверить сеть. Пристав к берегу, он набил трубку. Сладкий дымок окутал обветренное лицо. Охотник смотрел на воду, раздумывая: «Хороший выдался сезон. Много добыли шкурок. Нюнням тоже хорошо поохотился. Больше тысячи беличьих шкурок привезли они с Шалгу. Хорошие подарки будут у Нюнняма невесте. Не опозорится охотник перед будущей роднёй. Чалык даст ещё шкурок брату, если понадобится. И у брата будет свой чум. Жалко, что отец уйдёт вместе с ним. Но ничего не поделаешь, так заведено. Отец уходит к младшему сыну, когда у того появляется свой чум».

Чалык вдруг заметил, что поплавков нет на поверхности воды. Выругавшись на себя, подумал, что какая-нибудь коряжина сорвала сеть. Оттолкнув лодку, он подплыл к сети. Сеть опустилась на дно и шевелилась от рыбы. Выбрав сеть, Чалык забросил ещё раз. В лодке плескались крупные щуки, окуни, была и пара ленков. Оглушив несколько ретивых рыбин веслом, Чалык увидел, что сеть опять стала дёргаться и опускаться. Домой он вернулся с хорошим уловом. Все помогали выгребать рыбу из лодки, потом у костра рыбу варили, жарили на рожне — хватило всем. Немного надо лесному человеку для радости. Хороший костёр, сытый желудок да трубка доброго табаку.

Большая вода, как и всё плохое, пришла ночью. Перед этим несколько дней стояла жара. Не по-весеннему палило солнце. Всё это закончилось хорошей грозой, первой в этом году. Молнии зажгли неподалёку лес, но дождь вскоре погасил огонь. Ливень бесновался долго, а на следующую ночь пришла большая вода. Пришла валом, сметая с берегов всё подряд. В стойбище утащило лодку, вместе с лозой, к которой она была привязана. Другие лодки, вытащенные на берег, остались целые. Днём напор воды только усиливался, выворачивая деревья и кустарники, стоявшие рядом с водой. Вода заливала прибрежные луга и лес на противоположной стороне, там был берег ровный. Стойбище, стоявшее достаточно высоко на берегу, не пострадало. Нюнням, смотревший через реку на другой берег, сказал стоявшему рядом Чалыку:

— Завтра поплывём на тот берег, там рыба должна выходить на луга, бросим несколько сетей. Может, хариус попадётся.

— Поплывём. Не сидеть же здесь. За ночь весь хлам пронесёт, вода будет почище. Там, на том берегу, и ямы есть на лугах. Если вода быстро уходит, в ямах рыба остаётся, не успевает уйти, можно много хариуса поймать или ельца.

Утром следующего дня братья на двух лодках поплыли ставить сети на другой берег. Большая вода не страшна, главное, чтобы топляк не перевернул лодку. Быстро перемахнув русло, они поплыли по лугам, затапливаемым в каждое половодье. Было интересно плыть посреди мелкого кустарника. Вода на лугах была спокойная.

Чалык привязал сеть к кусту, растянул её вдоль течения. Нюнням отплыл подальше и тоже привязал сеть одним концом к кусту. Было неглубоко. Сеть даже не опустилась на всю высоту, немного ушла в сторону, перекрывая всё пространство. Рыбаки поставили ещё несколько сетей, потом поплыли к сухому месту раскурить трубку. Братья молчали, грелись на солнце, покуривая трубки. Курили братья уже давно. Дети начинали курить лет с восьми, и никто им не запрещал. Не считалось это вредным занятием. Курили все: и мужчины, и женщины, и дети. После полудня Чалык и Нюнням сняли сети. Рыбы попалось немного, хватит всем порадоваться вечером.

Вода сошла через неделю. В ямах на лугах рыбы не осталось: успела уйти. Мужчины стали готовить котцы к ловле. Рубили в густом ельнике короткие колья, таскали к реке и забивали в дно, огораживая нужное место. Из ивняка плели «морды», специальные щиты с конусной горловиной, в неё и входила рыба под напором течения, а выйти назад не могла, собиралась в загородках, откуда её черпали саками. Много ловили рыбы, много и нужно было. Готовили ещё и чучела уток и гусей. Скоро наступит пролёт птицы, тогда можно заготовить мясо. Чучела ставили на озерца и тихие старицы. Птица, завидев собратьев, садилась отдохнуть и подкормиться, здесь её и стреляли. Сначала уток, потом гусей. Мясо коптили, сушили, готовили на лето, летом другого мяса не будет. У птиц и животных будет молодь, стрелять её никто не станет до осени, вот и пригодится это мясо да рыба, которую ловят всё лето.

Дни проходили буднично. Каждый день приносил свои дела и радости. Люди готовились к торгам. Проверяли и упаковывали пушнину, готовили разные поделки из бересты и шкур рыб: туески, мешочки, разную посуду. Столько мелочей набиралось! Готовили и лодку-илимку, всю зиму простоявшую на берегу: смолили дно и борта, поправляли покрытие кают. Скоро наступит день, когда часть людей из стойбища поплывёт вниз в Пеленгуты, чтобы выгодно продать или обменять всё добытое богатство на нужный товар. Каждый надеется, что уж этот год будет лучше, чем прошлый.

Нюнням один сидел на берегу: ушёл подальше, чтобы не мешаться в чуме. Много хлопот, каждый что-то ищет, собирает. Молодому охотнику нет дела до этой суеты. Без него соберут всё, что нужно. Чего зря под ногами толкаться? Слушать, как беззлобно переругиваются Кутега и Чалык. Шалгу курит, не переставая, иногда спрашивая о каких-то вещах. Нюнням сидел и раздумывал о прошедшем сезоне, о том, что его ждало впереди. Именно в это лето должно свершиться самое важное в его жизни. Хотел или нет этого охотник? Конечно, свой чум — это хорошо, Нюнням сможет прокормить семью, но он не представлял себе, с кем ему придётся жить. Понравится ему жена или нет, хотя бы одним глазком посмотреть на неё перед женитьбой. А вдруг попадётся какая-нибудь страшная или сварливая? Что тогда будет делать охотник? Ведь жена не худая рукавица, не сбросишь в снег. Мысли, как трясогузки, перескакивали с одного на другое. То Нюнням пытался представить себе жену, то вдруг внимательно следил за полётом какой-либо птицы. Разглядывал раскачивающиеся макушки берёз, потом вспоминал охоту, как впервые добыл медведя — не дрогнул, не подвёл охотников. Мысли чередой мелькали перед глазами, так бывает, когда нет цели. Когда шёл, знал зачем, а когда осталось совсем немного, забыл, зачем шёл. И тогда лихорадочно пытался вспомнить цель. Нюнням знал, что от него сейчас ничего не зависит. Конечно, Шалгу постарается сделать как надо, но ведь у Нюнняма есть своя голова. Шалгу ни разу не спросил, какую жену хочет младший сын. Так принято, что выбор сделает старший, а младший должен согласиться с чужим выбором. Всё это мучило юношу, и как противостоять этому, он не знал. И надо ли противиться этому? Когда послышался лёгкий шорох по речному песку, Нюнням не сразу среагировал. А потом и не стал оборачиваться, понимая, что идёт кто-то лёгкий и быстрый. Чур едва приподнял морду и снова закрыл глаза. Значит, кто-то свой.

— Можно присесть? — раздался девичий голос. Нюнням сразу узнал её, это вредная девчонка из их стойбища — Тега.

— Разве ты когда-нибудь спрашивала об этом? Просто садилась и вредничала.

— Мне уйти? — тихо спросила она.

— Нет, сиди. — Нюнням с удивлением стал разглядывать ту, которая портила ему жизнь при любом случае. Тега сильно изменилась за зиму, столько не виделись они, её семья охотилась совсем в другой стороне, в стойбище они пришли совсем недавно. Девушка стала выше и стройнее. Вместо озорных искр в глазах едва теплилась грусть.

— Ты изменилась, — сказал Нюнням.

— Говорят, что тебе невесту будут искать, это правда?

— Кто говорит?

— Все говорят.

— А тебе-то что? — Нюнням с любопытством посмотрел на неё.

— Ничего. — Девушка посидела ещё несколько минут и медленно пошла в стойбище.

— Ты чего приходила? — крикнул он вдогонку. Она не ответила.

«Странная какая-то стала, — подумал Нюнням и снова обернулся,

разглядывая удаляющуюся фигурку. Что-то тёплое и радостное шевельнулось внутри от непонимания её поведения. Если бы стала дразнить или смеяться надо мной, тогда было бы всё понятно. Чего от неё больше ожидать? А здесь — словно другой человек». Теперь ещё и мысли о девушке стали донимать его.

— Что с тобой? — спросил подошедший Шалгу.

— Сижу, смотрю на воду.

— Кто это был?

— Не узнал? Это Тега. Я её тоже не узнал.

— Чего она хотела?

— Не знаю. Спросила про женитьбу и ушла.

«Вот почему она сама не своя, — подумал Шалгу, — неспроста это».

В последний день перед отплытием в стойбище было особенно шумно. Все жители были в приподнятом настроении, и те, кто направится на торги, и те, кто останется здесь. Горели костры, в котлах варились большие щуки и налимы. На рожне жарили ленков и хариуса. В печах пекли лепёшки. Все готовились к празднику, его устраивали каждый раз, когда отправлялись на торг. И хотя в стойбище не все были родственниками, но жили одной семьёй. В одиночку не проживёшь, в трудные времена делились последним. И сейчас всё готовилось для всех.

С восходом солнца Шалгу поднял Нюнняма и позвал за собой. Взяв лучшие куски рыбы, приготовленной специально с вечера, старик пошёл на гору. Юноша последовал за ним. Казалось, никому и не было дела до этого, только одна пара глаз тайно провожала их. Кто-то знал, для чего они пошли в лес накануне отплытия, а кто и не знал — не спрашивал, не принято. Если пошли, значит, так надо, зря не пойдут. Чур, потихоньку виляя хвостом, бежал впереди. Охоты не было, и спешить не надо. Шли долго. Извилистая, едва приметная тропа вела прямо на вершину горы. Хотя и было тяжело, но Шалгу ни разу не остановился. К полудню они добрались до старенького, обветшалого шалаша, в котором ночевали прошлым летом.

— Разожги костёр, — попросил Шалгу сына. Нюнням быстро собрал сухих веточек, отрезал небольшой кусочек бересты, ножом нарезал мелких ленточек. Несколько точных ударов кремнем о кресало, и искры густым пучком ударились в ленточки, которые тут же задымились. Появились язычки пламени, через минуту уже горел небольшой костерок.

— Потом поставишь чай, — сказал отец, — а сейчас отойди немного в сторону. Нюнням поднялся на пригорок и сел на валёжину. Чур улёгся рядом, свернувшись клубочком в траве. Нюнням стал наблюдать за Шалгу. Старик поначалу сидел возле костра, закрыв глаза. Потом протянул руки к огню, поплескал пламя, словно воду в реке, затем омыл пламенем всего себя, взял припасённую еду, тоже словно омыл пламенем и пошёл к сосне, на которой год назад Нюнням вырубил лик духа реки. На вытянутых руках Шалгу протянул подношение, положил под дерево, потом стал чем-то тереть лик, протянул руки к нему и долго говорил. Нюнням не слышал слов, но понимал, что старик просит духа реки, покровителя в настоящее время всего стойбища, о помощи. Чтобы ловилась рыба, чтобы торги прошли успешно, чтобы всё задуманное свершилось в точности. Шалгу долго говорил, потом упал к подножию сосны и долго-долго лежал. Юноша уже хотел подойти и спросить, не случилось ли чего, но отец медленно поднялся и направился к костру. Нюнням подошёл поближе. Налив в котелок принесённой с собой воды, стал варить чай. Когда чай был готов, прежде чем налить в кружки, Шалгу бросил в котелок какой-то порошок. Они медленно пили горячий напиток. Потом сидели, отрешённые, думая каждый о своём, словно заглядывая в будущее. Шалгу видел только одно, что свадебный котёл, куда они положат подарки для невесты, не опрокинут, а наоборот, подарки примут с радостью. Он видел, что все жители стойбища довольны прошедшими торгами. Он видел много счастливых лиц и своих сородичей, и незнакомых людей. Он видел брызги солнца на воде, которые играли весёлыми искрами, а потом прятались в прибрежной траве. Ему становилось тепло и спокойно.

Нюнням сидел с закрытыми глазами, но, словно наяву, видел чум. Его чум с красивой дверью, на которой было нарисовано солнце на закате, зацепившееся за ветку сосны. У костра склонилась над котлом девушка, хозяйка жилища. Рядом с ней вертит хвостом его Чур. Лица девушки Нюнням не видит, но фигура её ему знакома. Ещё он видит удачный промысел в сезон охоты. Много добудет охотник белок и другой пушнины. Много мяса всегда будет вариться в котлах его родных. И ещё он чувствует себя легко, словно птичье пёрышко на ветру.

— Увидел? — неожиданно спросил Шалгу.

— Да, — кивнул Нюнням.

— Доброе увидел?

— Да.

— Это хорошо, что увидел. Сейчас не важно — доброе или недоброе ты увидел, но ты увидел, значит, дал тебе бог Есь другие глаза, ими можно видеть не то, что все видят. Это очень хорошо, что ты увидел. — Старик был искренне рад. Подтвердилось его предположение. Нюнням может стать главным в стойбище. Если ты хороший охотник, это замечательно, твоя семья не будет голодать. Если ты знатный мастер, прокормишь семью своим ремеслом. Удачливый рыбак — тоже неплохо. Но не каждый из них может разговаривать с духами. Не в каждом стойбище есть шаман. Тем более хороший шаман. Разговаривать с духами — не метко стрелять из лука. Редко у кого есть этот дар. А в стойбище должен быть человек, который кроме всего прочего умеет говорить с духами. Шалгу умеет говорить, но найти себе преемника не получалось. Теперь Шалгу спокоен: Нюнням сможет заменить его. Главное, что он видит то, что другим не дано. После того как Нюнням перейдёт в свой чум, Шалгу научит его, как правильно разговаривать с духами.

В стойбище они вернулись к закату. Их ждали. Увидев добрую улыбку на лице Шалгу, все обрадовались. Всё будет хорошо. И началось веселье. Взрослые сидели у костра и весело разговаривали о пустяках просто потому, что у всех хорошее настроение. Говорили о разном, о том, что было всем известно. Молодые прыгали через костёр и водили хоровод, галдели, смеялись, радовались. Нюнням, не имея ровесников, сидел в стороне, стараясь не попадаться на глаза веселившимся людям. Не потому, что он не любил или не хотел веселья, просто не умел танцевать и стеснялся этого. Сидел, смотрел, радовался потихоньку, не выражая восторга, как это делали другие. Преданный Чур примостился рядом — вот его ничего не интересовало. Свернувшись у ног, он спокойно спал, не реагируя на шум. Только тихий шорох побеспокоил собаку, он приподнял морду, взглянул в темноту и опять уснул. Это опять была Тега. Она словно лисица, совсем не поднимая шума, пробралась к охотнику. Если бы не Чур, и не услышал бы Нюнням гостью, увлечённый плясками. Тега присела рядом. Они некоторое время сидели молча. Нюнням уже не настораживался в присутствии девушки, ожидая какой-нибудь проделки. Она вдруг изменила своё отношение к нему.

— Ты почему не танцуешь? — тихо спросила она.

— Не умею. А ты почему не танцуешь?

— Не хочу. Я тоже поеду завтра, — сказала она.

— Ладно. — Он неопределённо пожал плечами.

— Я рада, что меня взяли. В первый раз поеду.

— Хорошо.

— Ты уже был много раз, всё там знаешь, наверное?

— Знаю. Там интересного мало, просто народу разного много.

— Интересно?

— Да, в первый раз — да. Потом ничего интересного. Продают, покупают, меняются. Только там река есть, больше нашего Туманшета, красивая. Сильная.

— Знаю. Бирюса. Мне отец рассказывал. Только я ещё не видела её.

— Вот и увидишь.

— Да. Тебе там невесту будут искать? *

— Чего ты привязалась? Кто её потерял, чтобы искать?

— Так говорят. Вот возьми, это мой тебе подарок. Потом нельзя будет подарить. — Она протянула ему вышитый бисером кисет для табака и исчезла так же тихо, как и появилась. Нюнням пытался разглядеть подарок, но было уже темно, к огню не пойдёшь — неудобно. Он решил подождать до завтра.

9

Утром гружёная лодка-илимка отчалила от родного берега. Часть людей находилась в лодке, управляя ею, охотники направились пешком по берегу, надеясь добыть к обеду какой-нибудь дичи. Так было всегда: в лодке не хватает всем места, а в стойбище только одна такая большая лодка — кочевать далеко не приходится, только раз в году её используют, когда отправляются на торги. В другое время лодка стоит на берегу. Идти пешком для охотников — дело привычное. Многие даже и не хотят находиться в илимке. Разве что пару лодок-веток, привязанных к большой лодке, используют для рыбалки в местах остановок. Так и идут несколько дней — кто по берегу, кто в лодке. Останавливаться на долгое время не нужно: расстояние невелико, только короткие ночёвки на берегу да отдых у костра. А с рассветом снова в путь, через пять-шесть дней лодка достигнет конечной цели. Уже там будут обустраиваться: ставить чумы, делать глиняную печку для приготовления хлеба. Будут жить своим маленьким стойбищем. Подождут, пока соберутся все торговцы, если будет возможность, распродадут сразу, но так бывает очень редко, сначала настоящую цену никто не даёт, ждут, пока товару прибавится, и цена упадёт.

Шалгу остановил лодку в небольшой протоке, совсем рядом с устьем. Протока была знаменита тем, что здесь кормилась молодь ельца. Огромные стада мелочи гуляли по протоке туда-сюда, никого не боясь. По какой-то причине щуки не забредали в эту протоку, и молодь набиралась сил. Нерест ельца был прямо в самом устье, никто его здесь не трогал. Придёт время, уйдёт рыба туда, куда её поведёт зов предков. Поднимется в маленькие речки нагуливать жир, расти и готовиться продолжать свою рыбную историю. Когда рыба спускается осенью в большие реки, её поджидает опасность в виде разных ловушек и сетей, но многие доберутся до места, и в конце весны всё повторится снова.

Род Шалгу всегда останавливался только в этом месте. Все это знали, и никто не занимал чужой уголок. Лодку надёжно привязали, спустили трап. Быстро поставили чумы. Стойбище появилось настолько скоро и органично, что казалось, будто оно было здесь всегда. Уже дымились костры, над ними висели котлы для еды и чая, варили пойманную по пути рыбу, заваривали чай из листьев и корешков — покупной чай уже закончился, его предстояло купить. Поначалу брали немного: попробовать, насладиться, уже потом, попозже, приобретут столько, сколько нужно на весь год. Так делали всегда.

Нюнням помог установить чум и пошёл на берег Бирюсы. Присев на выброшенное большой водой дерево, он стал вглядываться в набегающие водные струи чужой реки. Сильное течение перекручивало воду так, словно хорошая хозяйка месила тесто. Струи подчинялись могучей силе, иногда всхлипывая. Воды Туманшета сразу попадали в это месиво, переплетаясь и постепенно сливаясь с Бирюсой. Уже через расстояние полёта стрелы ничего нельзя было разобрать, где чья вода. Смотреть на воду можно бесконечно. Человек может в ней увидеть всё, что только захочет. Вода примет нужные формы, какие только родятся в твоём воображении. Вот бог Есь улыбнулся, словно посмотрелся в реку, как в зеркало. Вот старуха Хоседэм нахмурилась. Вон там Чур пробежал, а здесь старик Шалгу задумался. И всё есть. Нюнням достал кисет, подаренный Тегой, и стал внимательно рассматривать: в пути некогда было посмотреть, то охотники были рядом, то у костра темно было. Он ещё несколько раз ловил на себе взгляды девушки, не понимая удивительное её превращение. Кисет был красив, видно, что мастерица старалась. Хотя одного старания мало, нужно и умение, а вот это есть не у всех, делают все одинаково, но получается по-разному. Кисет был сшит из непромокаемой налимьей шкуры. Шкура, тщательно выделанная, была почти невесомой, но крепкой. Если охотник случайно намокнет где-нибудь, то огниво и табак будут сухими. Это очень важно. Обшит кисет беличьими хвостами и украшен разноцветным бисером. Пока разглядывал, захотелось выкурить трубку. Делать особо нечего: охотиться здесь нельзя, в этих местах добывают себе пропитание местные жители, а вот рыбачить никто не запрещает. Завтра Нюнням возьмёт ветку и поплывёт на другой берег Бирюсы побросать удочку, можно наловить свежей рыбы на обед, да и скоротать время приятней на рыбалке, чем болтаться по селению.

С торговлей не торопились. Шалгу узнавал новости и ждал. Кроме торговли, он расспрашивал знакомых охотников, куда можно идти с подарками для невесты. Но пока ничего достойного не находилось. Вскоре пришёл знакомый охотник, которому в прошлом году Шалгу делал лодку-ветку, ему же старик привёз обещанный лук. Не такой, как у младшего сына, но очень хороший, таких немного найдёшь во всей округе. Шалгу сидел рядом с чумом и курил как обычно, стоило только отвлечься от работы, сразу одолевали какие-то мысли. Иногда приходили воспоминания из такой далёкой жизни, что казалось, что это уже не совсем правда, а просто выдуманная красивая сказка. В последнее время всё чаще посещают его такие «гости».

— Здравствуй, Шалгу, — сказал охотник, присаживаясь к огню. Молча набил себе трубку, кинул уголёк от костра в табак и стал старательно раскуривать. Трубка раскурилась не сразу, словно выдерживая паузу. Шалгу кивнул пришельцу, не вынимая своей трубки изо рта, словно важнее ничего не было, так они сидели и курили довольно долго.

— Как удался сезон? Всё ли хорошо? — наконец спросил Шалгу.

Охотник уже давно ждал этого вопроса, который был предлогом для

разговора. Первым начинать разговор должен был старший.

— Всё хорошо. Бог Есь дал удачи. Белки было много, соболь не ушёл в другое место. И мясо было в чуме всегда; лодка послужила хорошо, много рыбы поймали. Удача не бросила меня и весь мой род. А у тебя всё ли ладно?

— Всё ладно. Ты помнишь, я просил в прошлый раз узнать про невесту для моего младшего сына?

— Да, я помню. Ходил зимой далеко, к карагасам, узнавал. Есть такая, какую ты просил, но далеко надо ходить. В самое верховье Бирюсы. Те карагасы сами сюда не кочуют. Они спускаются по Уде. Ближе я не нашёл ничего достойного.

— Может, это и к лучшему, — сказал Шалгу.

Он снова замолчал, поглядывая на костёр. Гость уже ещё набил трубку, все не решаясь спросить про заказ. Но вдруг Шалгу сам сказал:

— Лук я сделал для тебя. Завтра приходи.

— Хорошо, — сказал охотник, едва не подпрыгнув от восторга. Луки, которые делал старый мастер, славились, поэтому в качестве не стоило сомневаться. Раз сказал, что сделал, значит, такой, какой надо. Охотник едва смог докурить трубку спокойно. Потом попрощался и пошёл к себе. Ему хотелось бежать вприпрыжку, но он усмирил свой восторг.

Нюнням пришёл после гостя и сел на его место у костра.

— Рыбачил? — спросил Шалгу.

— Немного есть, отдал Кутеге. Приготовит. Или ты хочешь на рожне?

— Поставь чаю.

Уже звёзды мелкими снежинками расхолодили всё небо и плескались в воде, раскачивая реку. Отец с сыном всё ещё сидели у костра и молчали, каждому было уютно в своих мыслях.

«Может, лучше будет сосватать Тегу, — думал Шалгу. — Хорошая невеста выросла. И в чуме у неё будет порядок. И смотрит она на Нюнняма не просто так — нравится ей сын. И он тоже смотрит на неё внимательно. А несколько лет назад она часто подразнивала Нюнняма». Шалгу не один раз видел, как сын убегал от неё, чтобы не связываться. А теперь смотри, как всё сложилось. И из своего стойбища. Её родители прибились к стойбищу уже давно. С ними была ещё одна семья. В тот год медведь пришёл в их стойбище. Несколько семей погибло, пока убили зверя. Остальные решили, что беда эта не просто так, и ушли из родных мест, путая следы, чтобы старуха Хоседэм больше не посылала к ним медведя. Их приняли, теперь уже и не помнили, что они пришлые, сблизились со всеми. В тайге одному прожить очень тяжело, потому и держатся вместе, вместе и заготавливать на зиму рыбу легче, и загонять копытного зверя в ловушки вдвоём не сможешь. Тега не одних кровей, значит, можно и сватать. И далеко не надо ходить. У него была мечта увидеться с дочерью Алгу, которая была замужем далеко в верховье Бирюсы, но, видно, не получится.

Нюнням всё чаще вспоминал Тегу. Она была здесь, в Пеленгутах, но он ни разу ещё не видел её. Наверное, работы много или специально не попадается на глаза. Скоро закончатся торги, тогда опять увидятся, когда будут вместе тащить илимку по берегу.

Рано утром заявился старый знакомый за луком, всю ночь он не мог уснуть. Принёс плату за заказ, он знал, сколько стоит лук, но за этот лук стоило дать две цены, не нужно жалеть. И охотник не пожалел. Вместе с ним пришли зеваки, всем хотелось посмотреть, за что такую плату дают.

Шалгу с достоинством, но одновременно и небрежно вынес лук из чума, красивые линии вызвали возгласы восхищения. Старик протянул лук охотнику:

— Примерь. Не велик?

Лук мерили шириной рук. Охотник распахнул руки, и все увидели, что величина была в самый раз. Взяв из колчана стрелу, охотник с усилием натянул тетиву. Подержал так, отпустил тетиву. Ещё раз натянул. Примерялся. Шалгу подал ему колчан и сказал:

— Испробуй. Может, не подойдёт.

Но охотник уже ничего не слышал. Он просто жил в этом луке. Кто-то поставил чурку торцом, чтобы можно было стрелять в неё. Охотник, почти не целясь, выпустил стрелу, и через мгновение она хлёстко воткнулась прямо в середину чурки. Потеряв контроль над собой, он подпрыгнул вверх и мелко затопал ногами по земле, до того был счастлив. Вторая стрела качалась рядом с первой — восторгу не было предела! Теперь уже и зеваки кричали слова одобрения. Повеселил их обладатель новенького лука. Шалгу набил себе трубку табаком и раскурил. Поглядывал на охотника и был доволен, что в таких руках его труды не пропадут. Приятно было отдавать изделие в умелые руки. Радость в глазах старого мастера светилась тёплой улыбкой. Цена ценой, но неумёха может и опозорить имя мастера. На шум ещё подошли любопытные, а владелец пускал одну стрелу за другой в цель, радуя зевак. Люди курили трубки, цокали языками от удивления, и все радовались за охотника, словно за самого себя. Счастливый владелец лука принёс ещё хороший кедровый корень, подал Шалгу и сказал:

— Хотел сделать себе трубку, побоялся испортить корень. Возьми, сделай себе трубку. Ты не испортишь. И вот тебе ещё кисет с табаком. Спасибо, мастер, я очень доволен.

— Пусть он тебе принесёт удачу, — сказал Шалгу.

На следующий день прибыли купцы. Торги открылись сразу. Продавали, менялись степенно, соглашались, спорили, но беззлобно. Так продолжалось несколько дней. Каждое утро охотники приносили меха, поделки из бересты и дерева, брали сначала только нужный товар: чай, сахар, табак, разные материи выбирали женщины. Купленное уносили в илимку, оттуда приносили ещё меха. Шалгу присмотрел для себя только хороший нож — всё другое выберет Кутега.

Свой товар старик сдавал всегда одному купцу, с ним они были давно знакомы, ему Шалгу делал лук на заказ. Купец на охотника не походил, но плату давал хорошую. И на этот раз он заказал лук к следующему году, не торгуясь, взял все меха. С хорошим мастером нужно иметь и отношения достойные. За один лук мастера купец покроет все свои недочёты. В другом месте за такой лук дадут три цены, которую он отдаст мастеру. Ещё и почёт такой, который за деньги не купишь.

Вечером Шалгу пошёл в кузницу. Он любил смотреть, как его ровесник Мурда ловко справлялся с металлом: разогревал, стучал, разбрасывая искры. Кузнечить Мурда приноровился ещё в Енисейске. Кочевали они недалеко от крепости. Однажды Мурда увидел, как работает кузнец, как твёрдое железо послушно превращалось в нужную вещь, пристроился в служки к кузнецу, выполнял любую работу не только в кузнице, но и по дому, усваивал всё на лету. Три года пробыл в учениках, потом повздорил с кузнецом и ушёл в верховье Бирюсы, дошёл до Туманшета, здесь и остался. Охотился несколько лет, но кузнечное дело не давало покоя. Однажды договорился с купцом, чтобы привёз он меха кузнечные и прочий инструмент. Купец привёз, и Мурда десять долгих лет рассчитывался с ним, теперь уже давно работает сам на себя, если и заказывает купцам привезти что-либо, то платит сразу, чтобы не быть в долгу. Кузнецом он был неплохим. Мог делать всё, что было необходимо для жизни, железа бы только иметь побольше, его как раз и привозят купцы.

— Посмотри, купил нож себе. Понравился. — Шалгу протянул кузнецу нож.

Тот взял, посмотрел заточку, попробовал ногтем. Посмотрел на свет. Постучал по нему пальцами, послушал, как звенит. Сказал, возвращая нож:

— Ладный. И железо хорошее. Мастер делал. Много шкурок отдал за него?

— Много, — согласился Шалгу.

— Стоит того. Долго служить будет. Ты, я слышал, лук привёз по заказу. Говорили, что хороший лук. Ну и правильно, мастер не будет плохое делать.

— Хороший лук вышел.

— Я хочу заказать у тебя лук для сына. Сделаешь? — Мурда посмотрел в глаза мастеру.

— Если сделаю, то привезу следующим летом. Большой ли сын?

— Сейчас придёт, посмотришь.

— Женить хочу своего младшего, у вас есть чум, куда можно нести котёл? — спросил Шалгу больше для поддержания разговора. Он уже решил, в какой чум понесёт подарки.

— Нет, не знаю. Приходи ко мне года через три, подрастёт дочь, — сказал Мурда, улыбнувшись.

— Ладно. Если не женю до тех пор, приду к тебе.

Дотемна просидел Шалгу в кузнице. Пришёл сын кузнеца, высокий плотный парень. Видно, что силой не обижен, хотя по виду совсем молод ещё

— На охоту ходишь? — спросил Шалгу юношу.

— Бегаю мало-мало.

— Понятно, — кивнул мастер.

Шли дни. Уже всё было продано, но Шалгу не торопился домой. Он всё чаще видел, как Нюнням вместе с Тегой сидят на берегу Бирюсы и разговаривают. И надо было уже нести подарки, но Шалгу всё оттягивал сроки. Думая, он посмеивался про себя над тем, что получилось. У тебя под носом выросла невеста, и до времени никто не заметил. В сваты можно было идти дома, но здесь важнее, пусть будет праздник для всех. Свадьбу будут делать в стойбище, а сватать надо здесь. И он решился.

— Где там у нас подарки для сватов? — спросил он Кутегу.

— Лежат. Есть невеста на примете? Далеко идти? Когда пойдёте? — Вопросы посыпались, как искры из костра.

— Пойдём, — сказал Шалгу. — Скоро пойдём. Зови-ка соседку, понесёте котёл невесте.

— Я быстро. — Кутега исчезла ненадолго, привела с собой соседскую старуху.

— Сватать пойдёте Тегу, — сказал Шалгу.

— Правильно, — вдруг сказала невестка. — Хорошая девушка выросла. Мы её знаем.

— Вот и сосватайте.

Большой новый медный котёл, доверху наполненный подарками для невесты и её родителей, занесли в чум невесты. Хозяева поначалу растерялись, но потом обрадовались. Поняли, кто к ним сватается, большой почёт для семьи невесты — такой жених, один из первых охотников стойбища. Поначалу, как принято, поговорили о молодых годах невесты да ещё о разном, но согласились быстро, боялись, чтобы не ушли сваты. Шалгу сидел возле чума и курил трубку: волновался старик. Был уверен, что не откажут, но червячок сомнения все же точил его. Когда увидел улыбающихся женщин, понял, что всё свершилось.

Нюнням с Тегой катались на вёрткой ветке вдоль берега быстрой Бирюсы, совсем не догадываясь о свершившемся сватовстве. Молодых никто и не спрашивал. Поставят перед фактом, и будь любезен слушаться. Им было хорошо и весело вместе — несколько раз едва не опрокинули лодку. В стойбище шли вместе, преданный Чур плёлся позади.

Нюнняму никто ничего не сказал вечером. Допоздна он сидел с мужчинами у костра, а рано утром ушёл на рыбалку. Когда он ушёл, Шалгу взял лук, сделанный для подарка сватам, и пошёл договариваться о выкупе. Пришёл не к чужому человеку, а к соседу по стойбищу. Посидели, попили чай, сговорились сразу. Лук мастера Шалгу умел уговаривать любого охотника. Но и Шалгу не пожадничал, хороший выкуп предложил за невесту, половина которого будет отдана самой невесте, пусть видят, что непоследний охотник в стойбище — жених. Другая половина для родственников. Свадебный пир будет перед охотничьим сезоном, когда можно будет поставить на стол много мяса. Без мяса свадьба не свадьба. Сваты объявили всем родственникам, невесте сообщили о случившемся. Тега, не ожидавшая такого счастья, едва не упала в обморок, она уже и не мечтала об этом, но случилось чудо. Сколько она просила богов смилостивиться, не отбирать Нюнняма у неё, боги услышали. Теперь она просто спряталась за занавеску и тихо плакала. Так велико было её счастье, что слёзы всё никак не останавливались.

Нюнням спокойно себе рыбачил, поглядывая на берег. Но Тега не появлялась. Уже и солнце скоро коснётся макушек сосен, уже искры плещутся у кустов на другом берегу реки, становясь всё ярче, а Теги нет, значит, уже не придёт: случилось что-то или помогает матери. Собрав всю рыбу на кукан, вытащив лодку на берег, юноша медленно пошёл домой. Он не понимал одного: Шалгу ничего не говорил о сватовстве, а ещё надо было куда-то идти, и идти вверх по Бирюсе — уже пора бы. На все походы уйдёт немало времени, а отец не торопится. Может, раздумал? С такими мыслями он пришёл к чуму. Сел на своё излюбленное место, набил трубку. Сидевший рядом Чалык, усмехнулся:

— Ты где ходишь? Тебе невесту сосватали.

Нюнням посмотрел на брата, но всерьёз его разговор не принял. Посмотрел на Шалгу, но вид отца ничего не говорил. Он было совсем успокоился, брат иногда и подшучивал над ним. Брат был старше на пять лет. Они не были близки из-за возраста, брат и брат, у старшего брата была уже семья, он заботился о ней, а младший ещё гонял бурундуков рядом со стойбищем.

— Скоро пойдём домой? — спросил Нюнням. — Уже все дела поделаны, можно возвращаться.

— Пожалуй, уже все дела сделаны, — согласился Шалгу. — Чалык правду сказал, сосватали тебе невесту, будет у тебя теперь свой чум. Рад?

— Чему радоваться? Я невесту ещё не знаю.

— Знаешь. Зовут её Тега, — тихо сказал отец. Нюнням недоверчиво посмотрел на него, потом на брата. Понял, что это не шутка.

— Нравится невеста? — опять спросил отец.

— Да, — пробормотал сын.

— Ну и ладно. Хорошее дело получилось. И невестка будет хорошая. Буду теперь с вами жить. Чалык со своей семьёй останется в чуме, а мы поставим себе новый. Вот сделали последнее дело, теперь и отправляться можно.

Отец с братом ушли спать в чум, а Нюнням всю ночь сидел у костра и улыбался. Он представил себе Тегу невестой. Так хорошо и легко стало на душе. Теперь больше не надо выдумывать себе лицо невесты, оно есть, и очень приятное личико. Чур поднял морду, посмотрел на хозяина и отвернулся от него.

— Ладно, спи. Крутишься тут, — усмехнулся Нюнням.

Только под утро Нюнням уснул прямо у костра, рядом с ним спал его пёс.

10

— Сегодня собираемся, завтра идём домой, — объявил Шалгу своему стойбищу. Люди зашевелились, стали собираться. Все уже устали находиться здесь, хотелось домой. Больше всего хотелось Нюнняму и Теге. Они ещё не виделись после сватовства. Тега сидела в чуме, занимаясь ежедневными делами, её никто не держал взаперти, но столько новых чувств она не могла нести куда-то, боясь казаться смешной.

Счастливый человек, как и несчастный, сразу бросается в глаза, и каждый начнёт спрашивать о причинах. А разве захочется делиться с кем-то своим счастьем, когда ещё и сама не прочувствовала всё до конца? Вот и приходится находиться у себя в чуме. Какие-то мелкие дела не мешают ей думать и наслаждаться счастьем, неожиданно свалившимся на неё. Только в последний день, когда стали собираться в обратный путь, она всё же решила пойти на берег Бирюсы в надежде увидеть там его, того, который нравился ей давно, того, кто скоро станет её мужем, с кем они будут жить в одном чуме, в своём чуме. Тега станет прекрасной хозяйкой, она всё умеет, любую работу знает. В таких мыслях и заботах прошёл день.

Нюнням и его преданный друг Чур сидели на берегу реки. Прощаться с этим местом было и грустно, и радостно. Дома, на Туманшете, всё привычнее, ближе, но здесь тоже неплохо, только жить в Пелен- гутах Нюнням не стал бы. Шумно здесь: народ толчется, проходу нет. Нюнням не любит, когда шумно, от шума быстро устаёшь. Но Бирюса большая, можно было бы податься вверх по реке, там потише будет. Хотя Шалгу говорит, что там тоже есть поселения. А далеко-далеко, где синева сливается с зелёнью, живут карагасы, люди, кочующие на оленях. У Нюнняма там живёт сестра, и он обязательно посетит её, однажды решится и пойдёт к синим горам, туда, где рождаются реки. Любую дорогу сможет осилить молодой охотник.

Тега подошла тихо. Даже Чур, уловивший знакомые шаги, не поднял голову. Она присела рядом. Долго молчали, потом она сказала:

— Правда, красивая река Бирюса? Сильная. Но у нас всё роднее и лучше.

— Да, у нас лучше.

Незаметно они взяли друг друга за руки и так сидели, не подвигаясь ближе. Каждый радовался молча. Разве можно рассказать словами то, что они чувствовали сейчас?

Шалгу сидел возле чума и смотрел на две фигурки, сидевшие на берегу. Солнце клонилось к лесу, раскрашивая в ярко-зелёные тона макушки сосен. В реке, где вода была спокойней, просто отражалось большое яркое пятно на зелёном фоне, а там, где водные струи расталкивали друг друга, это пятно распадалось на множество ярких искр, то расползаясь, то собираясь вновь. Тени от леса стали длиннее, постепенно приближаясь к противоположному берегу, вытесняя солнце. Искры на воде из ярко-светлых превращались в огненно-красные и расползались в прибрежных кустах, потом в последний раз сверкнули на воде и исчезли. Только две фигурки, окрашенные заходящим солнцем в красное, выделялись на фоне воды, вселяя надежду на новый день. Постепенно зашло солнце, захватив с собой все яркие краски, оставив только серое и тёмно-зелёное. Но фигурки ещё долго виднелись на берегу, постепенно исчезая в медленно наступающей темноте.

Наступила полная темнота на мгновение, пока не набрали силу вспыхивающие звёзды. Шалгу один сидел у костра и смотрел на огонь — зрелище, никогда не надоедавшее. Легко на душе было у Шалгу. Сделано самое главное дело. Теперь у младшего сына будет свой чум. Теперь станет спокойней старая Чннга, которую уже давно забрала к себе Хоседэм, он выполнил всё, что надлежало отцу, осталось дать сыну последние знания, предназначенные не для всех. Есть ещё силы у Шалгу, успеет научить Нюнняма многому. Оставит после себя достойную замену в стойбище. Уже сейчас он первый в охоте, но настанет время, когда станет первым во всём. В стойбище нужен человек, на которого можно положиться в любом случае. Хорошо бы иметь шамана, но его нет поблизости, а на каждый раз не находишься по нескольку дневных переходов. Многое вместо шамана умеет делать Шалгу: необходимые обряды при рождении детей и похоронах можно проводить и без шамана. Просить у духов удачи на охоте, камланию и чтению заговоров — вот чему будет учить Нюнняма отец, вот какие знания передаст он ему.

Короткая летняя сибирская ночь стала уже гасить звёзды, а Шалгу всё сидел, вспоминая прошлое. Мало что изменилось в жизни, только годы забрали силы да выросли помощники. Теперь будет всё хорошо, у каждого есть своя тропа в жизни, по которой нужно идти самому и тащить гружёную нарту. В этом и есть смысл, чтобы дотащить свой груз и ничего не растерять по дороге. Шалгу потерял жену. Его ли это вина или нет, кто ему скажет? У кого спросить? Но раз так случилось, Шалгу не бросил нарту, а тащил её до конца. И вот выполнил последнее, что должен был сделать как отец.

Шалгу набил очередную трубку, улыбнулся. Нет, не всё выполнил. Свадебный пир, на котором будет присутствовать всё стойбище, ещё не провёл. Но это только радость, разве на пиру бывает плохо?

Рассвело. Небольшой туман накрыл Бирюсу. Дымились последние костры у чумов, их скоро начнут разбирать. Когда лёгкий утренний ветерок смахнул туман, Нюнням и Тега, взявшись за руки, пошли к стойбищу. Позади них плёлся недовольный Чур, не понимая своим собачьим умом, для чего надо бродить в такое время.

После обеда тронулись в обратный путь. Начинался месяц нельмы.

***

«Котты — Костяцкое-остякское племя Енисейской губернии, ныне почти исчезнувшее. Некогда оно было весьма многочисленно и жило, до прихода русских, в Енисейской губернии. В бассейнах рек Бирюсы и Кана. Остатки коттов, проживавшие на реке Кан, ныне живут в Канском округе в Агульском улусе и сами называют свой род “коту”. Жившие на реке Бирюсе котты, переселились в Нижнеудинский округ Иркутской губернии на реку Уда, где обитают в 30 верстах от города Нижнеудинска, в деревне Бадарановке. Они частью слились с бурятами, частью обрусели и называют себя по-русски коттовцами и по-бурятски котоп. Остатки коттов забыли родной язык. В конце 40-х годов только четыре человека помнили свой язык, и то нетвердо».

***

Сколько деревень исчезло у нас с лица земли. Сколько забыто названий и мест, где они находились. Недолгой была их история. Одни прожили сто лет, другие чуть больше или чуть меньше.

По-разному происходит их исчезновение. Несколько лет назад стихия смела с лица земли деревню Патриха. За одну ночь её история остановилась. Сгорели Калтоши. Другие исчезают медленно вместе со своими самыми стойкими жителями. Как хочется, чтобы они не умирали, наши дорогие, любимые и родные деревни. За последние полвека не появилось ни одной деревни и вряд ли уже появится. Жаль.

Всё самое доброе и хорошее в нас от деревни. Там жили и живут люди, мои земляки, которым посвящается это повествование.

Камышлеева деревня

Повесть

Дай нам, Господи, место…

Дай нам. Господи, время…

Дай нам, Господи, силы…

Дай нам, Господи, разум…

Декабрь 1895 года выдался на редкость лютым. Воздух был вязкий, словно пропитанный снежной пылью. Дни стояли совсем короткие: не успевало солнышко взойти, как снова наползали сумерки, и всё вокруг погружалось в дрёму. Лес, покрытый шапками снега, затаился, и только изредка раздавался треск замёрзших сучьев. Это мороз раскалывал вековые деревья изнутри. Лесные обитатели попрятались, и казалось, что всё вокруг не живое, а искусно сделанное опытным мастером.

По дороге, прорубленной среди густого ельника и изрядно припорошенной снегом, медленно плелась лошадь, запряжённая в сани. Возница, в сером овчинном тулупе, лежал на постеленной поверх сена собачьей дохе. Изредка он останавливал лошадь, очищал её морду от сосулек и продолжал движение дальше. Долго стоять нельзя: лошадь остынет, и так вся покрыта инеем. До дома оставалось совсем немного.

Уже в сумерках подъехали к речке, за которой на возвышенности стояла усадьба. Возница привстал на колени и стал рассматривать реку. Морозы старались усердно, и она постепенно промерзала. Если промерзнет до дна, вода выйдет наверх наледью, тогда будет худо: вместо дороги образуется ледяное поле. Но страшнее в этой наледи то, что на ней можно легко провалиться. В таких случаях обморозиться — не самое страшное, главное, что лошадь может ноги сломать. Но сейчас наледи ещё не было, глубокий снег сдерживал её, и дорога была в порядке.

Возница проехал во двор и сразу поставил сани под навес. Там для коней стояли кормушки с сеном, и в большом чистом корыте насыпан овёс. Воровать корм было некому, потому и клали много, чтобы лишний раз не бегать по морозу. Не торопясь, распряг лошадь, занёс сбрую и хомут во времянку, где варили корм скоту. Туда же занёс доху и тулуп. Оставшись в лёгком полушубке, он пошёл к дому.

По пути накрыл лошадь попоной, какое-то время постоял, глядя в ту сторону, откуда приехал. Потом посмотрел на небо, расцвеченное яркими звёздами, вздохнул и поднялся на крыльцо доброго пятистенка, рубленного из хорошей выдержанной сосны. Дом, за несколько лет не потерявший свежий жёлтый цвет, в одиночестве красовался посреди большой поляны. Со всех сторон усадьбу окружал вековой лес, рядом с домом в ограде стояли постройки. Несколько хлевов для скота, которые внутри разделялись перегородками, а снаружи имели отдельные входы. За постройками до самого леса тянулся огород, где к осени вырастали хорошая картошка, капуста, огурцы, морковь и другие овощи — всё, что нужно было человеку. На крыльце он оглянулся ещё раз, словно пытался кого-то высмотреть в темноте, снял рукавицы, шитые из овчины, и стал сдирать с бороды сосульки.

1

Егор Камышлеев, крепкий, кряжистый мужик тридцати лет, появился в этих местах десять лет назад. Пришёл не с пустыми руками: у него было два добрых коня, к которым он прикупил ещё одного уже здесь, были корова и овцы. Когда через полтора года рядом с новым, крепким, просторным домом появились хозяйственные постройки, добавилась другая скотина и птица.

Если есть деньги, построиться не очень сложно, а деньги у него были. Отец Егора, Пётр Фомич, жил в достатке, помог сыну на первых порах. Жил он со своей семьёй в низовье реки Бирюсы, в деревне Федино, одной из первых русских деревень на Бирюсе. Позже на берегах гордой красавицы появились и другие поселения: Кондратьево, Шелаево.

Как его отец и дед, Пётр Фомич занимался охотой, рыбалкой, сеял хлеб, держал скот. Водились у него и пчёлы. Каждая копейка шла в хозяйство.

У Петра было два сына, Егор и Иван, да три дочери. Дети росли не балованные, трудолюбивые, любое дело ладилось в их руках. Со временем Пётр выдал всех дочерей замуж. Не просто отдал, а каждой собрал хорошее приданое, никто не был в обиде на отца. Когда пришёл черед сыновей, Пётр сел с ними за стол и сказал:

— Вот что, сынки, подходит время вам жениться. Мне как отцу хотелось бы, чтобы вы жили вот здесь, под одной крышей. Наверное, это и правильно, но не будет вам воли под отцовской рукой. Я так думаю: Иван как младший останется здесь, чтоб нам с матерью было с кем доживать век, а ты, Егор, выбирай себе место хоть здесь, в деревне, а хоть и ещё где, и строй своё гнездо. Как отец я помогу тебе всем, обделен не будешь. Самостоятельная жизнь порядку учит. Как, Егор, думаешь?

— Согласен, тятя, — кивнул Егор.

Он и сам иногда думал об этом, но говорить с отцом не решался, боялся гнева родительского. И сейчас был рад тому, что отец будто подслушал его мысли.

— Вижу, рад, — буркнул отец.

Хоть и принял он такое решение, но втайне надеялся, что Егор не согласится.

— Небось хочешь на новые места поехать?

— Посмотреть сначала бы, а то, может, и нет их, хороших мест.

— Места хорошие завсегда есть, да только их найти надо, открыть для себя. Тебе восемнадцать, взрослый уже. Иди с обозом до деревни Бирюса, там тракт через всю страну построили. Может, в верховья Бирюсы отправишься, а может, и другие места есть хлебные. Ищи.

В начале зимы, когда лёд уже стал крепким, мужики снарядили обоз с пушниной, которую собирались продать или обменять на разные товары. Егор отправился в путь с ними. За несколько дней прошли путь от деревни Федино до Бирюсы. Миновали большие сёла: Шелаево, Шиткино и Кочергинскую заимку. Егор походил по каждому селу, посмотрел, как живут люди, но не понравилось ему нигде: народу много, простора нет. В Бирюсе обоз остановился, выбирая, куда поехать дальше: в Алзамай или в Тины. Егор решил пойти в верховья реки Бирюса, а там — как Бог даст. Сообщил о своём решении односельчанину, чтобы тот, когда прибудет домой, передал отцу, и отправился на поиски своего угла. Он пошёл по накатанной санями дороге, сделанной по руслу реки, решив, что кто-нибудь и подберёт по пути. А нет, так лыжи привязаны за спиной — нацепил и сам добежал, куда надо. И вскоре его нагнала повозка. В санях в огромном тулупе, нахохлившись, сидел старик.

— Садись, мил человек, как-никак по пути. Малость подвезу.

— Спасибо на добром слове, — сказал Егор и на ходу запрыгнул на сани.

— Ты чей же будешь? — спросил старик. — Что-то не узнаю.

— А ты всех и знаешь? — засмеялся Егор.

— В этих краях народу немного, можно по пальцам сосчитать.

— Так уж и по пальцам?

— Это я так, к слову. А вообще-то немного здесь людей живёт. По Бирюсе деревни три есть, на Тагуле одна, на Туманшете одна. Ещё деревни по малым речкам стоят, но их совсем мало. Так что людей здесь немного: я многих знаю, а вот тебя не припомню. Молод ты ещё.

— Я с низовья Бирюсы.

— А сюда зачем? Прячешься от кого?

— Нет, — засмеялся Егор совершенно искренне.

— Значит, за своей долей подался, — заключил старик.

— Как ты определил?

— Не ты первый, не ты последний, — вздохнул старик. — Сюда больше и незачем ехать.

— А разве не имеется здесь мест добрых?

— Есть места разные. Много труда надо положить, чтобы место своё у судьбы отвоевать.

Старик охотно рассказывал, какие трудности ждут Егора, и делал это, видимо, не первый раз, уж больно складно он говорил. Егор слушал Афанасия, так звали старика, и радовался. Новое и трудное не пугало молодого парня. Когда подъезжали к деревне, уже наступили сумерки.

— Как ваша деревня прозывается? — спросил Егор.

— Сполох.

— Где?

— Деревня так зовётся — Сполох.

— А где можно переночевать?

— У меня и заночуешь, поговорим ещё.

За вечерним разговором Егор выяснил, куда лучше податься на поиски. Он узнал, что по Туманшету поселений меньше, чем по Бирюсе, хотя Туманшет намного ближе. Видно, многие желали забраться как можно дальше, чтобы никто не мешал. Егор решил пройти по Туманшету, но искать себе место он будет не на его берегу, а на какой-нибудь маленькой речушке. И не на виду, и большая река поблизости. Река — это единственная дорога и зимой, и летом, а ещё и кормилица. Реки здесь богаты рыбой, в лесах и зверя, и птицы в достатке — только руки приложи.

Утром, как рассвело, Егор отправился дальше, пообещав хлебосольному хозяину посетить его на обратном пути. Пришлось ещё раз переночевать в деревне Лука, стоявшей на высоком берегу Бирюсы, прежде чем он добрался до устья Туманшета. После разговоров с разными людьми Егор ещё больше убедился в правильности своего выбора. Только на Туманшет — и никуда более.

И вот устье Туманшета. Бирюса, разрезая гору, уходила широкой заснеженной дорогой вверх и скрывалась за поворотом, а Туманшет под прямым углом врезался в неё. Место было удивительное: с правой стороны — гора, поросшая густым лесом, а слева лежало широкое снежное поле, ровным белым полотном тянувшееся до далёких холмов. А там до самого горизонта — тайга, уходившая под небольшим уклоном прямо к небу.

На Туманшет сворачивал одинокий санный след, тогда как на Бирюсе дорога была хорошо укатана. Егор узнал, что в двадцати верстах от устья по Туманшету есть деревушка с таким же названием. Но в деревне Егор не хотел селиться: уж если жить здесь, так не зависеть ни от кого. С такими мыслями он и пошёл в глубь тайги на лёгких широких лыжах, обитых камусом.

Вскоре река оказалась между двумя сопками: словно в жёлобе по распадку нёс свои воды Туманшет.

Егор оглядывал незнакомые места, открывая для себя новое и пытаясь сразу запомнить всё. Через пару вёрст он вдруг увидел чудо. Прямо с горы в реку бежал ручей, но так как была зима, замерзшая вода образовала огромную ледяную горку причудливой формы, потому что вода скатывалась и замерзала, поверх льда приходила новая вода, намораживая разные фигуры. Полюбовавшись вдоволь, Егор пошёл дальше.

Первая речушка, впадавшая в Туманшет, вытекала из распадка, поросшего густыми елями внизу и высокими стройными соснами поверху. Это место не понравилось Егору: склоны распадков — неподходящее место для жилья, и он не остановился здесь. По пути попадались острова, поросшие лесом, но ничего особенного в них не было.

День клонился к вечеру, и Егор стал присматривать место для ночлега. Решил заночевать на берегу, в густом лесу, где сосны росли вперемежку с елями. Егор остановился на ночлег возле вывернутой с корнем ели, набросал свежего лапника под корни, где устроил себе лежанку. Из свеженарубленных еловых веток сделал себе шалашик, используя вывернутые корни. Костёр развёл между двух толстых лесин, прямо перед шалашом, они будут гореть всю ночь, а от костра в шалаш пойдёт тепло. Приготовив на костре нехитрый ужин, Егор стал раздумывать, сколько ему еще понадобится времени, чтобы найти своё место под солнцем. Так и уснул, размышляя о будущем.

Проснулся от холода. Было ещё темно, костёр прогорел, и требовалось пододвинуть лесину, чтобы он набрал силу. Вскоре, согревшись, Егор опять уснул. Утром, позавтракав, он пошёл дальше, оставив здесь всё как есть, может, кому и сгодится. Пройдя сотню метров, Егор остановился и стал осматривать место, которое приглянулось ему. Левый берег был крутой, река подходила прямо к горе, а вот правый был хорош. За небольшим перелеском был луг, кое-где росла небольшая лоза, едва проглядывавшая из-под снега — и больше ничего. Дальше за поляной на небольшом бугре высился добротный лес. С одной стороны поля рос густой ивняк, он тянулся прямо от леса и до реки. «Там, наверное, есть маленькая речка», — подумал Егор и пошёл проверить свою догадку. Действительно, там хоронилась небольшая речушка. «Очень кстати, можно будет на ней и определиться. Зимой она будет дорогой, а летом вода рядом, да и за рыбой далеко не ходить, поставил “морды”[1] — и свежая рыба всегда в доме».

Егор пошёл вдоль речушки, внимательно осматривая найденное место. На левом берегу, похоже, было большое озеро, которое тянулось вдоль речки и уходило вправо. Полоса земли между озером и речкой могла служить хорошей дорогой. Берег высокий и достаточно сухой. От большой реки до леса было около версты. Егор подумал, что земля здесь должна быть годной для пашни.

Осмотрев всё, он пошёл дальше. Речушка стала петлять по лесу, но Егор шёл по возвышенному берегу озера. Осмотрев его. Егор решил исследовать речушку. Вскоре он нашёл огромную ровную поляну на левом берегу. Она была достаточно высоко над рекой и уходила в сторону. Егор обошёл поляну, осмотрелся и залюбовался. «Вот оно это место, — пронеслась шальная мысль, — как на сердце легло». Недалеко он заметил вывал деревьев и решил, что там можно будет сделать шалаш для отдыха, а потом уж и осматривать всё дальше.

Вечером Егор сидел в хорошем, добротном шалаше, в котором он собирался прожить несколько дней, пока обследует окрестности. Всё устраивало его здесь. Места нетронутые, а значит, богатые. Рядом с шалашом Егор добыл косулю и соболя. Вокруг было много хорошего леса — со строительством дома проблем не будет, только сила нужна, а сила у Егора была. Уже через несколько дней он знал всё, что находилось в радиусе нескольких вёрст, и чем больше он узнавал, тем больше ему всё нравилось. Но была одна проблема, которая не давала ему покоя. Где-то недалеко, вверх по Туманшету, есть деревня. Что за деревня? Какие там люди живут? Чем занимаются? Про всё это нужно было разузнать.

Поднявшись пораньше, Егор направился искать деревню. Вернувшись на Туманшет, пошёл вверх по течению. Только к вечеру он услышал лай собак. Деревня, если так можно назвать несколько домиков, прилепившихся друг к другу, стояла на высоком берегу. Дома были небольшие и срубленные недавно: стены и крытые драньём крыши ещё не почернели. Несколько построек рядом с домом тоже были новые. Всё было сделано не особо аккуратно, но добротно, на долгие годы.

Собаки, учуяв чужака, лаяли громко, но без злобы. Из крайней избы вышел невысокий коренастый мужик в коротком полушубке.

— Доброго здоровья, хозяин, — сказал Егор, подходя.

— Цыц, вы, черти! — прикрикнул хозяин на собак, осматривая пришельца. — И тебе здоровья.

— Пустишь переночевать?

— А чего ж не пустить, если по-доброму. Заходи.

Егор оставил ружьё в небольших сенцах, прошёл в низкую дверь. Перекрестившись на иконы, стоявшие на божнице в переднем углу, он поздоровался с хозяйкой, невысокой худенькой женщиной неопределённого возраста.

— Раздевайся, проходи. — Хозяин сел на лавку.

В переднем углу, под иконами, стоял большой стол. По стенам около него были широкие лавки, они заполняли всё пространство от стены до стены. Посреди дома возвышалась большая русская печь, она хороша была тем, что в ней варили себе, скоту, пекли хлеб, на ней можно было и спать. Обычно там спали дети, но и взрослые любили погреть косточки. Комната освещалась лучиной, возле печи стояла керосиновая лампа, но зажигали её только по праздникам. Керосин стоил дорого, и возить его приходилось издалека.

— Садись вот сюда, на лавку, — сказал хозяин, разглядывая пришельца. — Наталья, подай нам чего-нибудь, ужинать пора.

Вскоре на столе дымилась круглая варёная картошка, лежали солёные крупные ельцы. Хозяйка ещё принесла хлеб и кринку с молоком.

После ужина хозяин спросил:

— И чего тебя занесло сюда? Ты чей будешь?

— Хочу поселиться в этих местах, — начал Егор. Он обстоятельно рассказал, кто он, откуда и зачем пришёл.

— Молод ты ещё, но отважный, — заключил хозяин. — Игнатом меня кличут. Комов Игнат, это моя жена Наталья. Я так же, как и ты, сюда пришёл, когда здесь никого ещё не было, а теперь уже и соседи имеются. Но с хорошими людьми и в соседстве не тесно. Ты, может, тоже присоединишься к нам?

— Я ещё не осмотрелся. — Егор не стал говорить о приглянувшемся ему месте.

— Конечно, не стоит останавливаться в первом же месте. У реки хорошо: летом и зимой дорога под боком, рыба всегда есть, но мне не очень нравится, что скоро здесь будет проходной двор. Сходил я в верха, посмотрел: места хорошие, богатые зверем, я там охочусь, а пахотной землицы в тех местах нет.

— А почему ты поселился на берегу, если не нравится здесь? — спросил Егор.

— Ну, сейчас пока нормально, и, я думаю, нескоро заселится этот край, и жена захотела на берегу. Деревня, где она родилась, была у реки, и это место напоминает ей дом. Я много времени провожу на охоте, а здесь всё к людям ближе. Женщина, что скажешь. А ты женат?

— Нет ещё, — смутился Егор.

— Одному тяжело подниматься. Надо, чтобы кто-то был рядом.

— Как земля, родит хлеб?

— Родит-то, родит, только я много не сею, охотой живу. Есть, конечно, и скотина, какая-никакая, но это так, баловство. Жёнка хочет, вот и возится. Покосы рядом, пашня под боком, летом всё какое-то заделье. Картошка вот, да капуста, да мелочь всякая — всё своё. От коровы молоко да сметана. А мяса на зиму добываю по осени — хватает. Рыбы наловим, посолим — вот и достаток. Нам много не надо, вдвоём мы. Если будут ещё едоки, хватит всем. Пушнину в Конторку или Тинскую вожу, сдаю, но это всё пока зимник ещё есть. Вот так и живём.

— Охота — дело знакомое. Охотой можно прожить. А другие промыслы здесь есть?

— Дёготь можно гнать, живицу, да только возить далеко. Сюда пока никто не ездит, народу здесь нет, и промыслов тоже. Но время идёт. Видишь, ты, вон, подыскиваешь себе местечко. Другие придут.

— Для печки кирпичи сам обжигал?

— Сам. Глины на берегу много. Доски пилить можно самому, только помощника хорошего надо подыскать. Вот стекло и железо привозитьнадо, а так всё есть. Дранья наготовить и одному можно. Ничего, Егор, жизнь только начинается, захочешь — всё сделаешь. А то, если рядом где будешь, так и я помогу, зови. Да и другие мужики не откажут в помощи. Дело такое.

Ещё разузнал Егор, что в округе почти никого нет. Выше деревни, верстах в пяти, на берегу реки есть с пяток рубленых домиков, но там люди промышляют охотой и рыбалкой. Обосновались там братья Шведовы. Игнат ходил в верховье Туманшета, далеко ходил, но больше никого и ничего похожего на пребывание людей не видел. Так что можно и здесь обосноваться. Хорошие места, светлые. Чего ещё искать, только время терять. Надо возвращаться домой и готовиться к переселению. Егор ещё несколько дней прожил в шалаше, несмотря на холода. Ему здесь всё нравилось. Он уже размечтался, где будет ставить дом, где будут стоять постройки, сладкие мысли носились в его голове.

2

До дома Егор добрался быстро. В деревне Бирюса случайно пристроился к обозу, который после успешной распродажи своих товаров налегке шёл в Шелаево. А там совсем рядом — каких-то сто вёрст на лыжах до деревни Федино пробежать, словно прогуляться. В родных местах расстояние не смущает. Через два дня, весёлый, довольный, весь в куржаке с морозу, он под вечер ввалился в дом. Мать едва не уронила чугунок с картошкой, отец отложил валенки, которые подшивал, поднялся, подошёл и обнял.

— Нашлась пропажа, — сказал он, — давай раздевайся. Мать, там Иван на дворе, скажи ему, пусть баньку растопит.

— Сейчас я, сейчас. — Мать набросила шубейку и пошла на двор, но не утерпела, подошла к Егору и обняла.

— Иди, мать, иди. — Отец тоже смущался неожиданной радости.

Через некоторое время заскочил в дом и брат Иван. Он без разговоров сгрёб Егора в охапку. Иван был младше Егора на пару лет, но выше ростом, крепок, как и весь род Камышлеевых.

— Ну-ну, — осадил отец, — сейчас перевернёте всё.

— Как ты, нашёл место? — радовался Иван брату.

— Разговоры потом, сейчас в баньку сходит, смоет всё худое, а там и поговорим за столом. Ванька, ты баню затопил?

— Да, затопил. Воды сейчас принесу, и будет готова.

В баню Иван пошёл с братом. Он, как и Егор, тоже любил побаловаться веничком. Веников готовили на зиму много, каждый из мужчин брал себе веник, и после бани от него оставался только голик. Любили париться.

Баня топилась по-чёрному. Посреди помещения была вырыта яма, она являлась топкой. Сверху накладывалось много камней, сквозь которые проходил огонь. Трубы не было, и дым выходил в отверстие в стене под потолком. Воду нагревали камнями. Раскалённые камни бросали в деревянную кадку с водой, потом вытаскивали и снова грели. Камней для этого было много, и воду нагревали очень быстро. Когда баня протапливалась, угли все выносили, проветривали от дыма, затыкали отверстие под потолком, потом женщины мыли полы и полок — и баня готова.

Когда все перешли к чаю после ужина, отец наконец сказал:

— Ну что, Егор, нашёл место себе или здесь будешь обосновываться?

— Нашёл, — ответил сын и не торопясь стал рассказывать о своём путешествии.

Рассказывал подробно с самого начала. Отец покачивал головой, прихлёбывая чай. Мать незаметно для себя подсела поближе, а Иван, подперев лицо руками, слушал, стараясь не пропустить ни одного слова. Когда Егор стал описывать место, которое он выбрал, отец отставил чай, внимательно выслушав, кивнул:

— Толково. И хорошо, что не так далеко, можно будет приезжать в гости. Теперь надо готовиться к переезду. Я думаю, что лето ты дома проживёшь, к осени оженим, а там, глядишь, и можно будет подаваться в путь. Сразу возьмёшь Ивана, поможет на первых порах, пока я дома сам справляюсь.

Иван даже подпрыгнул от радости, для него это было выше всяких желаний. Он готов был на всё.

— Я, может, тоже место присмотрю там, — сказал Иван.

— Я тебе присмотрю, — буркнул отец. — А мы с матерью как же?

Он смотрел на братьев и радовался тому, что они между собой были

дружны:

«Хорошие выросли, — думал Пётр Фомич, — и в голове порядок, и руками всё могут, не пропадут по жизни. Надо только оженить хорошо, и продолжится род Камышлеевых».

Были у Петра Фомича уже внуки, но фамилии у них другие, а значит, и род другой. Любил он внуков, особенно привечал красавицу Анну, единственную внучку. Вот только дочери продолжили род чужой, а не Камышлеевых. Сыновья должны были продолжить род отца Камышлеева — так в жизни заведено.

Весна нагрянула весело: смахнула снег, прошумела половодьем, зазвенела птичьим переголосьем. Камышлеевы отсеялись и отсадились быстро, погода словно готовила каждый день под очередную заботу. Нежной детской зеленью украсились перелески и луга. Лето стало набирать силу.

Егор в кузнице готовил себе инструмент: долото, стамески, гнул навесы. Многое требовалось сделать, чтобы потом не искать по округе. За каждой железкой не наездишься, за каждым гвоздём не находишься. Его отец, Пётр Фомич, составил список всяких мелочей, которые нужны будут на новом месте, и их оказалось много. Старались припомнить всё необходимое, но со временем от некоторых вещей пришлось отказаться — слишком много набиралось груза. Решили ехать на трёх подводах, чтобы захватить с собой всё самое необходимое.

Только у Петра Фомича было некоторое сомнение по поводу будущего сына: ему очень хотелось вначале женить Егора. У женатого человека и разум другой. В первый раз с Иваном поедет, а там уж все заботы лягут на одни плечи. Много раз Пётр Фомич думал, надо ли отсылать сына на вольную жизнь, может, рядом всем было бы теплее и уютнее, и ему, отцу, спокойнее, но каждый раз он гнал от себя такие мысли. Чего это обоим сыновьям возле материной юбки толкаться. Есть места добротные, есть воля, есть сила и ум, так пусть идёт своей дорогой. Рядом остаётся Иван, доглядит их старость.

Егор закончил работу, но домой идти не хотелось. Он решил сходить на реку, умыться, посмотреть на воду. Река, что мать родная: с ней рождались, с ней жили, и хорошее, и плохое легче переносилось, и кормилица она, и поилица. Егор подошёл к берегу, попробовал рукой воду — не прогрелась ещё вода, но ребятишки уже плескались на мелководье, а потом грелись у большого костра. Будучи пацаном, Егор тоже купался, а потом ходил с опухшими глазами: от постоянной простуды веки краснели и отекали. Ушло то время, только довольная улыбка осталась на лице от воспоминаний. Егор решил рискнуть: быстро разделся и окунулся в набежавшую волну. Сначала вода обожгла, заныли руки, но через некоторое время отпустило, холод ушёл, а остался только ребячий восторг. Егор долго плескался, плавал, пока не замёрз окончательно. Тогда он медленно вышел на берег и пошёл к своей одежде. На берегу сидела девушка и кидала камушки в речку. Сначала Егор не узнал её, а потом, приглядевшись, удивился:

— Настасья, ты это?

— Нет, не я, привидение. Не замёрз?

— Нет, вода нормальная, — сказал Егор.

Одеваясь, он стал рассматривать девушку. Это была Аксёнова Настя. Недавно ещё бегала девчонкой, а сейчас — невеста.

— Тебя и не узнать, — сказал он.

— Так давай знакомиться, — рассмеялась она и взглянула на него весело, озорно, словно пронзила взглядом.

— Что ты тут делаешь?

— На тебя пришла посмотреть.

— Зачем?

— Полюбоваться. Давно не видела, вишь, какой стал, совсем мужик.

— Не маленькая ещё мужиками любоваться?

— В самый раз.

Глаза её горели бесовским огнём, Егор даже растерялся. Настя была немного помладше его, детство их прошло в разных компаниях друзей. Но вот она, странная, смело глядит в глаза, смеётся над ним. Словно что-то вспомнив, она подскочила и побежала к домам.

Егор растерянно смотрел вслед развевающемуся на ветру светлому платью. Он не был стеснительным, но сейчас на минуту растерялся.

— Вот хохотушка! — с восторгом промолвил он. — Всё, будет моя.

В этот же день на вечёрке, Егор отвёл её в сторону и сказал:

— Осенью сыграем свадьбу, и поедешь со мной.

— Быстрый какой. А вдруг у меня кто уже есть?

— Моей будешь. О других забудь.

— А ты у меня спросил, согласна я или нет?

— Спрашиваю.

— Я подумаю. — Она кокетливо кивнула головой.

Аксёновы жили исправно. Кроме Насти у них были ещё два сына и дочь. Сыновья намного старше Егора, они уже давно женаты, и сестра замужем проживала в другой деревне. Настя была последним ребёнком в семье. Ей многое позволялось, избалованная росла, но мать слушалась, помогала ей во всём. Шустрая на язык была: за словом в карман не полезет, себя в обиду не даст. Отец Насти, Афанасий Лукич, имел хорошее хозяйство, держал скот, была у него и пасека. Сейчас он на охоту не ходил, но в молодые годы был неплохим промысловиком. В последнее время скупал пушнину, а потом перепродавал. Занимался промыслом кедрового ореха, давил кедровое масло, которое всегда стоило дорого. Семья жила в достатке. Афанасий очень любил Настю — последняя радость для отца и матери. Дочь росла ловкая да умелая, самостоятельная — и это нравилось старику. Шумная, весёлая Настя много раз сглаживала и семейные проблемы. Ругаться в семье было не принято, но иногда мрачное молчание было ещё хуже громкой ругани. Так Настя прибежит, расшумится, пристанет к одному, к другому — смотришь, и заулыбались все в доме. И забыли, из-за чего получился сыр-бор.

В последнее время Настя всё чаще стала поглядывать на Егора. Он был на несколько лет старше её, но это ей нравилось. Егор, кроме того, что был видным парнем, слыл ещё и работящим. Насте не нравились балагуры: с ними хорошо за столом, а в жизни так и будут смешить народ. Егор не такой: лишнего не скажет, но если сказал, то сделает. Настя решила не ждать, пока Егор заметит её, потому и просидела полдня возле кузницы, выбирая удобное время. И появилась у речки совсем не случайно, и сделала всё, как задумала. Ей было удивительно, что получилось всё так просто: пришла, посмотрела — и загорелись глаза у парня. А когда услышала, что нужна Егору, она ликовала в душе, но виду не подавала. Пусть ещё помучается.

— Подумала? — спросил Егор через неделю.

— Подумала, — ответила она, пристально глядя ему в глаза. — И что?

— Что решила? — Егор тоже внимательно посмотрел на девушку.

— Засылай сватов, а там видно будет, — шепнула она и, улыбаясь, побежала, оставив его в растерянности.

— Вот чертовка, — смущённо проговорил он.

Вечером за столом Егор сидел сам не свой. Нужно было поговорить с отцом, а как начать разговор, он не знал.

— Чего ёрзаешь? — спросил отец. — Никак сказать чего хочешь?

— Да.

— Чего — да? — Пётр Фомич внимательно посмотрел на сына. — Случилось чего?

— Сватов надо засылать, — выпалил Егор, кое-как преодолев ком в горле.

— Что жениться надумал — это хорошо, — улыбнулся отец. — Дело нужное. И к кому же засылать сватов будем?

— К Аксёновым.

— К Афанасию Лукичу, что ли?

— Да.

— Так у него дочка вроде замужем, — то ли насмехаясь, то ли действительно не зная про младшую Аксёнову, сказал отец.

— Да младшая Настасья подросла уже, — не выдержала мать.

— Эта, которая хохотушка? Так она мала ещё.

— Восемнадцать осенью будет, — сказала мать.

Про всех деревенских детей женщины всегда знают всё.

— А что? Семья справная. Небось, Афанасий Лукич и приданое не пожалеет, — сказал отец, разговаривая словно сам с собой. — Пожалуй, и хорошо будет, а от ворот поворот нам не покажут?

— Чего покажут, небось Егор не из последних на деревне, — с недовольством сказала мать.

— А ты чего молчишь? — обратился Пётр Фомич к сыну. — Ай пошутил?

— Нет, не пошутил. Я не знаю, чего говорить.

— Жизнь поменять хочет, а слов найти не может.

— Чего привязался, — опять вступилась мать. — Себя вспомни, много слов помнил?

— Ну, это когда было? Время другое было.

— Для женитьбы время всегда одинаковое, — не унималась мать.

Егор с удивлением поглядел на неё: обычно немногословная, она обрывала отца на полуслове.

— Чего это с тобой, мать? — спросил отец. — Никак заболела?

— Заболеешь тут с вами. — Она прикрыла лицо платочком и отвернулась.

Откладывать ничего не стали. На другой день Пётр Фомич, взяв для разговора соседку Лукерью, бабу ловкую в этих делах, пошёл к Аксёновым. Встретили их приветливо, проводили в дом, быстро собрали на стол. Все догадывались, для чего прибыли гости, и не хотелось ударить в грязь лицом. После обязательных речей о купце и товаре выпили по рюмке, чтобы говорить легче было.

— Хороший ты хозяин, Пётр Фомич, — сказал Афанасьев. — И сын у тебя добрый. Я и сам не пожелал бы другого жениха для дочки, но это я. Ты не обижайся, а если Настасья откажется, то неволить её я не буду.

— Так давай спросим? Пусть сразу и скажет, — сказал повеселевший после рюмки водки Пётр Фомич.

— Мать, позови Настасью, — сказал Афанасий Лукич.

Настя, принаряженная по этому случаю, тихо вошла в комнату. Молча поклонилась гостям и опустила глаза.

— Скажи-ка, дочка, согласна ты замуж за Егора? Приехали по твою душу.

Девушка подняла глаза, озорные искорки промелькнули в них, румянец окрасил щёки. Настя улыбнулась, опустила глаза и быстро вышла из горницы.

— Раз дочка согласна, то и я перечить не буду, — сказал старик Аксёнов, — а ты, мать, не против?

— Не против, — махнула рукой мать Насти и заплакала.

Все оказались довольны. Свадьбу назначили на осень. Егор с нетерпением ждал возвращения сватов, но новости пришли раньше. По улице понеслись слухи, что Настасью просватали за Егора.

Вечером Егор с Настей уединились на берегу реки и сидели обнявшись, они не стеснялись, что кто-нибудь заметит их. Молчали, думали каждый о своём, но были счастливы оба.

Свадьба прошла без особого размаха, но шумная, весёлая. Гуляли три дня, сначала у жениха, потом у невесты. Молодые временно стали жить у Камышлеевых. Дом просторный — жить было где, а по весне собирались отправляться в новые края. Настя была не только не против поездки, а, наоборот, старалась во всём поддерживать своего мужа. В новую семью она вошла так, будто и жила здесь всегда. С ней в доме как-то стало светлее и веселее. Она не пыталась никому угождать, но и поперёк никому не становилась.

Зима прошла быстро. В начале марта молодые стали собираться в дорогу. Нужно было, пока ещё крепкий лёд, отвезти все вещи на новое место и по льду вернуться. Собирались ехать на трёх санях, потом два коня останутся сыну, а на третьем отец вернётся домой. Заодно и посмотрит, что за место выбрал себе Егор.

3

Погода стояла как на заказ. Ночью поджимал мороз, а днём светило солнце, пригревая на безветрии. Снег ещё не таял, но из мягкого и пушистого превращался в твёрдую крупу. На нетронутых местах образовывался наст. Твёрдая ледовая корка могла держать человека и без лыж, а уж на лыжах — как на гладкой дороге. Обоз из трёх повозок медленно завернул с хорошо укатанного зимника, проложенного по реке Бирюсе на малонаезженную дорогу по Туманшету. Кругом стояла нетронутая тайга. Снег, кое-где отмеченный звериным следом, сиял на солнце. Тишина оглушала.

— Далеко ещё? — спросил Пётр Фомич сына, оглядывая и оценивая незнакомые места.

— Ещё с час до поворота, а там — целик, сколько понадобится времени, посмотрим. Ну, думаю, что до темноты управимся.

— Хорошие места, тихие, — отметил отец, — и зверь здесь должен водиться.

— Мне сразу понравилось, как на душу легло. И не хочу далеко в глухомань забираться, здесь всё есть. Ну, ты ещё увидишь.

— Да, от людей нечего прятаться, — кивнул отец.

— Ты не замёрзла? — спросил Егор Настю.

Она сидела на санях и, как птенец, крутила головой по сторонам.

— Нет, мне хорошо, — весело ответила она.

— Скоро приедем, отдохнёшь.

— Правда? Места здесь красивые. Летом, наверное, ещё лучше.

— Наверное, я летом здесь не был, не знаю. — Егору нравилось, как ведёт себя жена. Она всегда в хорошем настроении.

Брат Иван половину пути прошёл на лыжах: легко скользили лыжи по крепкому насту. Отец с Егором решили, что Иван поживёт до зимы, пока встанет река, а потом на лыжах вернётся домой.

Ещё не стемнело, а они были на месте. Осмотревшись, Пётр Фомич заулыбался, радуясь за сына.

— Хорошее местечко, лучше не найдёшь. Завтра ещё похожу вокруг, пригляжусь, где лучше построиться.

— Давай сегодня отдохнём, а завтра уже и начнём, — сказал Егор, обустраивая место рядом с вывороченными соснами.

Устроились рядом с дровами, чтобы не таскать ночью. Сделали хороший шалаш из лапника. Вычистили снег до земли и разожгли костёр. Когда земля прогрелась, костёр сдвинули в сторону, а горячее место уложили толстым слоем лапника. На такой постели можно смело ночевать.

Через две недели вместо шалаша стояла уже небольшая времянка, срубленная из тонкого леса. В ней были нары, на которых едва помещались четыре человека, небольшой столик, сделанный из жердей, пока не было досок. Рядом с дверью установили железную печку, привезённую с собой. Сразу стало веселее. Перед отъездом отец с Егором целый день готовили дрова. Неподалёку свалили две сушины, лошадьми притащили на место, распилили на чурки. Иван поколол их и сложил у избушки. Потом, когда начнётся настоящая работа, дровами заниматься будет некогда.

— Вот что я скажу, — начал отец в последний вечер перед отъездом, — место удобное, я доволен. Река недалеко, и зимой и летом — дорога, озеро под боком, за рыбой далеко не ходить. Лес я посмотрел, засечки сделал, можно готовить на дом. Пока снег, можно валить и возить. Снег сойдёт, возле дома брёвна ошкуришь, и пусть полежат немного, а там и рубить можно. Будет время, сходи к соседям в деревню, договорись о помощи, заплатишь сколько надо, но к осени нужно построиться. Дом соберёшь, а там легче будет. Нанимай людей — деньги есть. Пожалеешь на дело, упустишь время — потом всё потеряешь. Я приметил лес, который и на доски сгодится. Недалеко отсюда поставишь лесопилку, будут доски и для себя, и на продажу. Ты говорил, что глину можно найти для кирпича — сам кирпичи и начнёшь обжигать. Знаешь, как делать, видел. Для себя сготовишь, а потом видно будет. Я это к чему говорю: слышал я, что людей сюда будут на поселение отправлять, осваивать землю. Вот и смекай: у тебя есть время встать на ноги, а там, глядишь, и копейка пойдёт.

Начиналась новая, полная неизвестного жизнь. Как всё сложится, сколько потребуется трудов, чтобы крепко встать на ноги, сколько прольётся пота? Кто мог знать? Но Егора это не пугало, внутренне он настроился, что просто так ничего не бывает, и с самого детства ему приходилось трудиться. Маленьким был до тех пор, пока за материну юбку держался, а как отцепился, сразу — хворостину в руки и пристроили пасти гусей.

Отца проводили ближе к полудню. Дорога дальняя, за один день не доберёшься, так что и торопиться не стоило. Утренние морозы не давали солнцу развалить дороги, запас времени был.

На другой день Егор с братом стали готовить лес для стройки: валили сосны рядом с избушкой. На лошадях сразу таскали на место и раскладывали. Приходилось торопиться, пока лежит снег, потом будут другие заботы. Придётся распахивать целину вокруг дома, готовить землю под огороды. А потом придёт время готовить место для пашни под хлеб. Но это — планы, а сейчас валили лес. Брёвна были ровные, одного размера, нетолстые — в самый раз, окантовывать не придётся. Дерево смолёвое, сочное, простоит долго. Настя тоже выходила помогать: рубила и оттаскивала сучья, кипятила чай, готовила еду.

Время пролетело быстро. Вскоре зазеленели опушки, зажелтели подснежники, засинела медуница. К тому времени работу успели сделать немалую: брёвен заготовили в достатке. Рубить дом Егор решил в августе — пусть лес подсохнет. Придётся ехать в соседнюю деревню, просить людей — вдвоём дом быстро не поставишь. Нужно ещё нанимать людей пилить тёс, доски нужны будут на пол и потолок, на многое другое. На всё две пары рук не хватит. Деньги есть, нужно использовать. Деньгами снабдил отец, хорошее приданое было и за невестой. Решение принято — работа закипела.

К августу всё было готово: лес подсох, доски уже лежали штабелем, надрали дранья на крышу, привезли мох. Егор договорился с Игнатом, знакомым из соседней деревни, о помощи, тот пообещал собрать мужиков. Помощь подоспела вовремя.

Через три недели дом стоял, весело желтела крытая свежим драньём крыша. Дом получился большой, сверкающий новизной посреди зелени леса, словно золотой терем.

— Складно получилось, — сказал, любуясь, Игнат.

— Да, — сиял счастливой улыбкой Егор.

— И место выбрал ты неплохое. Я здесь бывал раз, через озеро ходил зимой. Напрямую до нашей деревни рукой подать. Вокруг озера до нас недалеко: будем жить, будем навещать друг друга. Зови, печь тебе сложу, век помнить будешь.

— Спасибо, Игнат, за помощь, мне одному бы не справиться. А печь сложить, считай, уже позвал. Кирпича нажгу и позову.

— Компанией и батьку бить сподручно, — хохотнул Игнат.

Законченное дело отметили застольем. Все были довольны.

— Как тебе наш дом? — спросил жену Егор вечером, сидя у костра.

— Ещё работы хватит.

— Да, ещё поработать придётся, но главное сделали.

— Мне очень нравится. Как теремок — Настя тоже была рада.

— Заживём, Настя, как люди заживём. И всё у нас будет, — сказал Егор, — дай срок.

К концу сентября дом был готов к новоселью. Игнат, как обещал, сложил печь, Егор сам сплёл рамы на окна, застеклил. Не успел сделать ставни, но это дело несрочное. Туманшетские мужики прислали нехитрую мебель: стол, табуретки. Деревянную кровать Егор сделал сам, как и широкие скамейки вдоль стен. До зимы успели сладить небольшую баньку и хлев. Соорудили ограду и навесы от ненастья для лошадей. Сделано было столько, что даже не верилось. На новоселье позвали Игната с женой Натальей и мужиков, помогавших Егору. Население в этом краю небольшое, и любое знакомство было полезным.

После покрова пришли морозы и сковали небольшую речку, бежавшую рядом с домом. Снега пока было немного, и Иван бегал на охоту. Егор не держал его, хотя работы в доме ещё хватало, но Иван и так помог достаточно — пусть немного отведёт душу в тайге. Да и лишний кусок мяса не бывает. Места осмотрит: где что есть. Скоро брату уезжать домой: лёд на реке окрепнет, наладится зимник, тогда и можно будет отправляться в дорогу. А пока сам Егор доделывал мелочи во дворе, Настя управлялась по дому, наводила красоту. Летом она сумела вырастить неплохой урожай овощей: насолила огурцов, наквасила капусты, хороший урожай картошки заложили в подполье. Хлеб в этом году не растили, но как только будут дороги, Егор поедет закупать зерно.

Через месяц Егор собрался за покупками. Снарядили две подводы: на одной ехал Иван, на другой сам Егор. Решили добраться до Конторки, там хлеб был дешевле, но главное — надо было довезти Ивана. Рядом — деревня Бирюса, а там можно найти обоз до дома. Засветло доехали до места. Переночевав на постоялом дворе, Егор разузнал цены на хлеб, нашёл знакомых, которые взяли с собой брата.

— Расскажи отцу, как у нас всё сладилось, пусть порадуется. Может, получится, так добро пожаловать в гости. — Егор говорил, а сам понимал, что времени никогда не хватает. Дел много, а руки одни.

— Сам-то ещё приедешь?

— Я и жить приеду сюда. — Иван засмеялся.

— Давай, место есть. Женишься — и сюда, если батя отпустит.

Егор купил подарки отцу и матери. Не столь ценны были подарки,

а уважение и внимание важнее. Обняв на прощание Ивана, Егор сказал:

— Спасибо, брат. Без тебя я бы не справился.

— Да ладно. Чего там, — засмущался Иван и пошёл вслед за обозом.

Он ещё обернулся, махнул рукой и запрыгнул на сани.

Егор закупил всё, что планировал. Пришлось советоваться с торговцами в покупке материи, Настя наказала купить разных тканей: на шторки, на кровать. Загрузил всё на повозки, привязал одни сани к другим и поехал домой. По пути Егор завернул в Сполох к старому знакомому, Афанасию, решив переночевать у старика. С обозом быстро не поедешь: кони устают, а там и отдых, и поговорить можно. Егор обещал заехать к Афанасию при случае. Старик не сразу узнал в госте знакомого, только после того как Егор назвался, он вспомнил и заулыбался.

— Здоров, здоров, — засуетился он. — А я уже и позабыл про тебя, думал, что ты сгинул где или проскочил назад. Ладно, все разговоры потом, давай заводи коней во двор, распрягай.

— Оська, коней прибери, сделай как надо! — крикнул он рослому пареньку. — Пойдём, — потянул старик Егора в дом.

Проговорили весь вечер. Егор рассказал, как и где обустроился, что успел сделать, что ещё предстоит. Старик кивал, подливал самогону и удивлялся:

— Ловок ты, Егор, ох, ловок. Молод ещё, а развернулся как, молодец. Теперь ты часто будешь наведываться в наши края. Милости прошу, если переночевать приспичит или еще какие заботы.

Егор и заехал для того, чтобы завести хорошие отношения с людьми, чтобы было, где остановиться при случае. Ночевать в Конторке и Бирюсе неудобно: там хоть и есть ночлежка, но всё равно неспокойно. А здесь недалеко, но уже положение другое.

— Ты не знаешь, где можно щенков хороших взять? — спросил Егор. — Мне и сторожевые собаки нужны, и охотничьи. Меня вот сейчас нет дома, а там жена одна, страшно ей. И волки могут наведаться, или ещё кто надумает. Тайга.

— Есть у меня щенки хорошие — забирай. Три щенка. Они и сторожить годные, и на охоту. Только немного надо натаскать, а то дурные будут.

— И ладно. Я со временем заведу себе хороших помощников, может, и эти ладные будут.

— Как вырастишь. Смотрел их, должны толковые быть, потому и не выкинул.

С Афанасием Егор расстался как с другом, щедро заплатил за ночлег и за щенков. Собачки Егору понравились, особенно чёрный кобелёк, его сразу назвали Чернь.

«Вот и начал обживаться самостоятельно», — подумал Егор.

На душе сразу стало легко и весело, словно донёс до места ношу и сбросил. И радость от того, что не сбросил раньше, что донёс и теперь будет немного легче. Сто раз прав отец: не нужно жадничать да прятать копейку в кубышку; положи на нужное дело, глядишь, вернётся копейка с прибытком. Не бросайся друзьями: нынче любые рабочие руки дорого стоят. С Игнатом Комовым вышло хорошо — помог сам и других привёл. Не пожалел денег — так мужики и кое-что в дом сделали. Пусть мелочь, но в другой раз смело обратиться можно с любой просьбой.

За мыслями и дорога оказалась недолгой. И уже всё знакомо здесь: скоро устье Туманшета — нужно сворачивать к дому, а там час, полтора — и усадьба, не чужая, а своя. И жена любимая заждалась. Вспомнив о ней, Егор невольно заулыбался. Чем больше он жил с Настей, тем больше его тянуло к ней. Он не говорил ей всяких глупостей. Какая правда в словах? Один звон. Егор прижимал жену к себе и нежно гладил или просто сидел рядом молча. Она не требовала ничего, никогда не устраивала скандалов, всем была довольна, оттого и больше мила. Егор любил смотреть, как жена занималась домашней работой. Умела она всё делать быстро и ловко.

Пройдя устье, Егор подумал, что если от этого места пойти к его дому, то окажется гораздо ближе, и не так привязан будешь к реке. Летом надо пройтись здесь, посмотреть, возможно, и прорубить дорогу. Хотя бы на Бирюсу выход будет, а тут лодки летом ходят. Надо будет и с Игнатом переговорить о новой дороге, им тоже будет поближе ездить.

Домой Егор добрался уже к вечеру. Настя выбежала на крыльцо встречать, соскучилась одна. Егор вручил ей щенков:

— Глянь-ка, каких зверей я привёз, накорми их. Я перенесу товар в дом, распрягу коней, а потом будем разбирать, чего я там накупил.

Перетащил мешки с зерном и мукой в кладовку, сложил их в большой специальный ларь, подальше от мышей, выгрузил всё остальное в сенцы. Под навесом распряг коней, упряжь занёс во времянку, задал корма лошадям, только потом пошёл домой. Настя уже накрыла на стол, приготовила полотенце. Щенки дружно сопели на тряпке у печки.

— Сегодня у них праздник, а завтра на улицу выселю. Конуру сооружу, где это видано, чтобы собаки в доме жили.

Умывшись, Егор сел за стол. Настя сидела рядом, она, словно ребенок, вся извертелась, пока Егор ужинал. Потом начался разбор покупок. Настя весело щебетала, разглядывая разные материи, примеряя их то к себе, то к окнам, то к краю кровати. Егор сидел осоловевший, после ужина его стало клонить в сон. Он сел на лавку возле печки и незаметно уснул. Проснулся неожиданно: жена сидела на табуретке напротив и смотрела на него.

— Раздевайся, ложись, постель я приготовила. Я тебя не донесу.

— Может, донесёшь?

— Нет, — расхохоталась она, — каши мало ела в детстве.

Егор разделся и полез под тёплое лоскутное одеяло. Заснул моментально: устал за последние дни.

4

Прошло десять лет. Егор из юноши превратился в крепкого бородатого мужика. Только глаза выдавали добрую детскую душу. Окрепло и дело Егора. Пару лет назад построил себе новый дом, большой, с высоким крыльцом. Тот, первый, ещё нестарый, отдал под общежитие, там у него жили сезонные рабочие, которых Егор нанимал для заготовки леса, для распиловки его на доски. Потом эти доски сплавом на плотах по весне отправлял в Суетиху. Там он продавал оптом перекупщикам и имел от этого неплохой доход. Перекупщики брали всё, что им предлагали. Егор организовал и обжиг кирпичей — глина была, считай, под ногами. Брали прямо с берега речушки, там же месили, сушили, обжигали. Доход тоже немалый. Рабочих кормили рыбой, картошкой, в которой недостатка не было. На зиму добывали несколько лосей, обеспечивая себя мясом, заготавливали грибы, клюкву, чернику, смородину. В большом количестве гнали дёготь, самое лучшее средство от гнуса, которого здесь хватало всегда. Дёгтем мазали и себя, и скотину, ей тоже приходилось несладко.

Дело шло. Про Егора Камышлеева уже шёл слух по округе. За это время появилось неподалёку несколько селений: Цыганки, Бланка, Тропа. В последнее время деревни стали расти: всё новые и новые люди ехали сюда за своей долей. Работы у Егора хватало. Из Туманшета Игнат Комов за пиломатериалом при случае отправлял всех к Егору и имел с этого свой доход. Сообща сделали дорогу до устья Туманшета через лес — ездить стало намного ближе и удобнее.

Недалеко от устья предприимчивый мужик Тимофей Ожёгов сделал паром через Туманшет и летом перевозил всех желающих через реку. На паром входила одна повозка, этого хватало. Без работы Тимофей не сидел, а когда приходила зима, ремонтировал паром, делал срубы для припаромков, чтобы было удобно заезжать и съезжать.

Зимой к Егору приезжали за кирпичом из Догадаевки, Шелехова. Всё шло своим чередом. Приезжал в гости отец, остался доволен. Егер снарядил его подарками, хорошую связку соболей приготовил для родителей, не забыл и тестя с тёщей. Купил хорошее ружьё брату Ивану за помощь и в подарок на свадьбу. Иван женился пять лет назад, у него уже подрастали две дочки. А вот у Егора детей не было. Бог пока не дал, но Егор не отчаивался. Настя часто в последнее время плакала тайком, и Егор поддерживал её как мог, любить меньше не стал. Настя изменилась, девичьи черты исчезли, и это сделало её ещё краше. По просьбе Насти они ездили на молебны в церковь в Конторку, посещали разных целителей, но пока результата не было, хоти надежда ещё оставалась, ведь совсем нестарые.

Однажды рассказывал старик Афанасий из деревни Сполох, что есть лекари у староверов на реке Тагул. Хорошо лечат, помогают и в этом деле. Здесь недалеко: несколько дней пути по Бирюсе вверх и по Тагулу полдня. Там в деревне Георгиевка есть старуха, которая лечит такие беды. Егор свозил Настю к знахарке. Одарили старуху дорогими подарками, она долго колдовала, шептала и потом сказала, что будет ребёнок через два года. Год прошёл с тех пор. Чем ближе подходило время, тем тревожней становилось.

Торговые дела шли хорошо, прибыльно. И вот сейчас Егор приехал в тревоге. Новые известия не обрадовали его: в Суетихе он узнал, что в волость прибыла бумага, в которой говорилось, что скоро начнётся большое переселение народа в Сибирь. Строится железная дорога, для обслуживания понадобится много людей, а также нужны земледельцы, чтобы кормить рабочий люд. По округе начнут селить пришлых, желающих обрабатывать землю. Расселения уже начались, и постепенно подходили к Бирюсе. В Суетихе стали строить большую лесопилку: для дороги нужно много шпал. Понагнали народу для строительства моста через Бирюсу, в строители брали крестьян с окрестных деревень: Бирюсы, Конторки, Еловки, Байроновки. Народ ютился в бараках, но работа шла.

«Придётся у себя уменьшить немного лесопилку. Хотя, если начнут строить дома вокруг, пиломатериал пригодится. Но в запас тоже не стоит заготавливать. Время покажет», — решил Егор.

Не замечая мороза, он стоял на крыльце и смотрел в сторону, откуда приехал. Оттуда и нужно ждать перемен. Потом оторвав от бороды сосульки, пошёл в дом. Настя уже надевала лёгкий полушубок.

— Ты куда? — спросил Егор.

— Я уже испугалась за тебя, вроде давно приехал, а всё нет и нет. Подумала, может, случилось чего. Напугал, — виновато заулыбалась жена.

Егор подошёл, обнял, прижал к себе, погладил волосы, вдохнул такой любимый запах.

— Чего со мной случится? Я здесь дома как-никак.

— Мало ли, — хитро улыбалась Настя.

За ужином она сказала, что был приказчик из волости, сказал, что заедет завтра. У него какое-то дело есть, просил ждать.

— Он куда поехал?

— В Туманшет. Целая сумка бумаг. Я его накормила, а то как же по морозу да голодному?

— Умница ты у меня. Больше ничего не говорил?

— Сказал, что в волости неизвестно о нашей заимке, но это хорошо, что она есть. Ещё он сказал, что разговор у него к тебе долгий.

«Что за разговор? — стал размышлять Егор. Усталость словно рукой сняло, всякие мысли полезли в голову: — Приказчику из волости понадобился. Это из самого Шиткино. Может, что с отцом случилось?»

Настя отвлекла от мыслей, заставив всё забыть: уютно примостившись под боком, она промолвила:

— Егоша. — Так она одна называла его. — У нас ребёночек будет. — И спряталась под одеяло.

Какое-то время Егор лежал, не понимая сказанного, потом откинул одеяло и спросил тихо:

— Правда?

Настя кивнула в ответ и виновато заулыбалась. Все другие мысли сразу куда-то улетучились, и Егор тоже лежал и улыбался, представляя, как он с сыном будет ходить на охоту. Почему-то сразу подумалось, что будет сын.

На другой день он не находил себе места. Этого самого приказчика всё не было и не было. И только под вечер, когда уже собирался сам ехать в Туманшет, во двор въехала повозка. Егор как раз был во дворе Человек в большом овчинном тулупе был довольно весел.

— Встречай, хозяин! — крикнул он и вывалился из саней.

Егор поднял ездока и повёл в дом.

— Ручкин, Илья Ильич, — представился он. — А вы будете Камыш- леев Егор?..

— Мой отец — Пётр Фомич.

— Егор Петрович, значит, так и запишем, — сказал он и весело засмеялся. — Я здесь по казённой надобности.

— Илья Ильич, может, поужинаем сначала, а потом и поговорим? — предложил Егор.

— Согласен, — сказал чиновник и снова рассмеялся.

Настя быстро собрала на стол. И горячее из русской печи томлёное мясо, и разные закуски: солёные грузди и рыжики, малосольные хариусы. Егор принёс бутылку вина, купленного на всякий случай, сейчас это было к месту. Засиделись допоздна. Егор предложил все дела отложить на завтра, чтобы со свежей головой всё решить, на том и остановились.

Утром, попив чаю с таёжными травами, гость выглядел бодрее, разложив свои бумаги на столе, он спросил:

— Егор Петрович, давно вы здесь живёте?

— Десять лет уже как построились.

— У нас вашей заимки нет на учёте. Я вам расскажу причину моего приезда к вам, а потом поговорим. В связи со строительством железной дороги, а также по плану заселения Сибири в наши края будет переселяться много народу. В Туманшете мы создали поселенческий участок, там уже неплохая деревня, и на первое время будет где остановиться семьям, которые приедут сюда. Старшим там Игнат Комов. Мы с ним всё обговорили, составили договор. Хороший хозяин, толковый мужик. Он о вас отзывался самыми добрыми словами.

— Спасибо. Я о нём тоже ничего плохого сказать не могу. Он мне помог на первых порах.

— Это хорошо, сладите с ним по-доброму. К вам дело такое. Игнат сказал, что у вас есть небольшая лесопилка.

— Есть. Но я её собирался закрывать.

— Почему? — поинтересовался Ручкин.

— В Суетихе, куда я продавал большую часть материалов, строят большую лесопилку, мне за ней не угнаться.

— И не надо, здесь скоро понадобится много стройматериалов. Кирпич делаете?

— Пока делаем.

— Не прекращайте. Давайте заключим договор: мы вам оплачиваем работу вашу, а вы пилите материал для строительства домов, делаете кирпич. Для поселенцев государством выделены деньги, часть из них будет выдаваться им на руки, а другая часть, чтобы не пропала, будет выплачиваться вам как производителю, а вы будете давать материал по специальной бумаге, которую мы дадим поселенцам. Те бумаги будут пофамильными, по ним два раза не получишь ни денег, ни материалов. И ещё, Егор Петрович, как вы смотрите, чтобы здесь поселить прибывших, рядом с вами? Места здесь хорошие. Рано или поздно, но здесь всё равно поселятся люди, лучше, если это будет организованно, чем как попало.

— Я уже думал, — сказал Егор, — рядом с домом место не очень хорошее для деревни. Одна-две усадьбы — куда ни шло, а для деревни место есть здесь недалеко. Я потом покажу.

— С вами хорошо решать вопросы, — улыбнулся Ручкин. — В договоре так и запишем: для поселения рекомендуется деревня… Камыш- леевка. Вы не против такого названия?

— Нет, не против. — Егор покраснел от неожиданности.

— Я так и запишу в договоре, что в деревне Камышлеевка можно расселить пятьдесят семей с самостоятельным строительством. Помощь и содействие представляет Камышлеев Егор Петрович. Предоставляется лес для строительства домов и прочих построек, а также кирпич, доски, и он же организует доставку гвоздей, стекла и прочего материала. Егор Петрович, я вам под расписку выдам сейчас деньги на заготовку всего этого, а потом, по мере расходования, вы будете отчитываться и получать ещё деньги. Вы, наверное, подумали: почему же мне такая вера? Возьму деньги и сбегу. Есть такие мысли?

— Если пока нет, то завтра могут прийти, — честно сказал Егор.

— Правильно. По крайней мере, честно. И это не те деньги, с которыми можно всю жизнь бегать, а работать с нами у вас есть выгода. И у вас здесь свой дом, построенный не за государственный счёт, а за свои денежки, вот поэтому у меня есть вера в вас. Давайте будем работать, и вы не останетесь в накладе. Я вас убедил? — Илья Ильич опять рассмеялся.

— Если что, мне теперь надо будет ездить в Шиткино?

— Пока да, но скоро мы переберёмся в Конторку или в Тайшет, скорее всего, в Тайшет. Там делают станцию, народу прибавится и работать с ними будет проще по месту прибытия.

— А сюда сразу пятьдесят семей пришлёте?

— Нет, не больше пяти — семи. У вас есть где разместить их на первое время?

— У меня есть дом для рабочих, можно использовать, а потом будет видно, чего и как.

— Весной уже приедут люди, готовьте все, о чём мы договорились. Нанимайте ещё людей для работы, к лету нужен лес на пять домов и всё остальное. Справитесь?

— Как же не справиться. У меня и сейчас лес есть для строительства, немного ещё заготовим, и будет порядок.

— Славно, Егор Петрович, ой как славно. Вообще переселенцы поначалу едут в разведку несколько человек, смотрят на условия, а потом везут семьи. Я же буду сразу рекомендовать вас, без разведки.

— Постараюсь делать всё как положено.

Пока Настя готовила обед, Егор отвёз Ручкина на место, подходящее для строительства деревни. Они переехали небольшую речушку, поднялись немного в гору, и Егор остановил коня.

— Вот, — показал он на ровную поляну, тянувшуюся версты на полторы. — Здесь раскорчевать можно дополнительно лес и под огороды, и под грядки. Место хорошее, сухое, не заливает, я пробовал вырастить здесь немного картошки и разных овощей. Земля родит хорошо, только руки приложи. Раскорчёвывать придётся много, работа трудная, но места другого для деревни поблизости нет.

— И не надо. Здесь место славное. Хороша будет Камышлеевка. Сам-то чего не поселился тут?

— Это место я потом уж нашёл, и одному здесь неуютно, как пень среди дороги. А для деревни в самый раз.

— Потом и сам переселишься сюда?

— Время покажет, — загадочно сказал Егор.

После обеда Егор проводил гостя. Положил в сани мешок с подарками, кроме даров леса положил и связку соболей, на тот случай, что придётся ещё обратиться к казённому человеку. И понравился Егору Илья Ильич, этот весёлый человек, уже в годах, но с молодыми глазами, толковый и умный.

На прощание гость сказал:

— Надеюсь на вас я. На тебя, Егор Петрович, на Комова Игната. Разные люди приедут: и вороватые, и ленивые. Только, я думаю, большинство хороших будет. А ты тут старшим назначаешься, так наказано поселенцам будет. Просьба к тебе: будь всем как отец, не смотри, что некоторые будут старые, каждому по делам его помоги. Гордому спесь сбей, ленивого заставь работать, неумёхе — укажи, трудяге — помоги. Вспомни, как отец тебя учил уму-разуму. И надо иметь в виду, что едут сюда не от хорошей жизни, едут сюда от голодной, беспросветной жизни за лучшей долей своей.

Скрылись в лесу сани, стих шум умчавшейся повозки. Только снег сверкал и искрился на солнце. Егор долго смотрел вслед уехавшему человеку, начиная осознавать, что произошло важное событие. Теперь к нему обращались, как к доброму хозяину, теперь на него имели виды не просто кто-то, а целое государство надеялось на него. Странно было на душе. Иногда он чувствовал себя просто мальчишкой, хотелось вытворить что-нибудь необдуманное. И вот теперь он — Егор Петрович, а не какой-то там Егорка. От таких мыслей на душе становилось тепло и легко. Вдруг Егор поймал себя на мысли, что ему вдруг захотелось стать выше, и он невольно приподнялся на цыпочки.

— Ну, прямо косач, — вслух сказал Егор, расхохотался во весь голос и пошёл домой.

Настя уже убрала со стола и стала вязать что-то. Егор подсел рядом, обнял и спросил:

— Как ты?

— А что со мной? — удивилась Настя.

— Скоро, к весне, приедут сюда новосёлы, — сказал Егор, — всё тебе веселее будет.

— Слышала, что приедут. Где будут жить?

— Я показал место на горе, там хватит на всех.

— Мы здесь останемся? Или потом тоже туда поедем?

— Ещё не знаю. Тебе здесь не нравится?

— Здесь хорошо, тихо, а там люди будут. Где лучше?

Егор понял, что его жена скучает одна здесь. Ни подружек, ни вообще людей — поговорить не с кем. Часто остаётся одна в доме. Но за все эти годы ни разу не высказала ни слова жалобы или возмущения. И сейчас, когда она ждёт ребёнка, ей хочется быть поближе к людям.

— А ты хотела бы переехать наверх? — спросил он, пытаясь проверить свою мысль.

— Ну, если там люди будут жить, — подняла Настя глаза.

— Устала здесь?

— Не устала, но и поболтать не с кем.

— А со мной?

— С тобой начинаешь болтать, а ты всё молчишь, а потом и вообще уснёшь. И я болтаю сама с собой.

— Ладно, обещать не буду, но, если всё будет хорошо, и мы переберёмся наверх.

Настя опять что-то говорила, но Егор ничего не слышал. Он был далеко в своих думах.

«Как дело пойдёт? Сейчас нужно подготовить всё для первой партии, а там видно будет, как оно срастётся. Какие ещё люди приедут? На что они способны? Смогут ли построиться? А то начнут работать, а потом всё бросят и поразбегутся. И что дальше? Ручкин говорит, мол, помоги, а захотят ли они моей помощи. Надо съездить к Игнату, поговорить. Им нужно сейчас вместе соображать. У него вообще переселенческий участок». Мысли не давали уснуть. Настя давно затихла, примостившись у него на руке. Егор прикрыл оголившееся плечо жены и снова погрузился в мысли. Только под утро забылся в тяжёлой дрёме. К обеду, когда немного унялся морозный туман, он запряг коня и собрался к Игнату;

— Настя, я к Игнату съезжу, поговорить надо. К вечеру буду. Ты не хандри, ладно. Или, может, со мной поедешь?

— Нет, у меня есть дела, там Наталье передай привет. Егоша, ты не задерживайся, ладно?

— Ладно.

Игнат возился во дворе, когда Егор подъехал к воротам. Несколько лет назад они вдвоём прорубили дорогу вокруг болота. И между соседями сразу расстояние уменьшилось на несколько вёрст. И зимой, когда дорога была накатанная, за полчаса можно было приехать к приятелю.

— Бог в помощь, — сказал Егор.

— И сам справляюсь пока, — засмеялся Игнат. — Ну, здоров ли сам? Как Настасья твоя, во здравии?

— Спасибо, всё хорошо. А у тебя?

— Да, слава богу. Заходи, сейчас пойдём чай пить, Наталья постряпушки затеяла.

— Балует?

— Есть такое дело.

Вскоре они сидели за столом и пили чай с оладьями.

— Ты чего Настю не взял? А то она там, бедненькая, одичает, — сказала Наталья. — Хоть бы поболтали немного.

— У неё какие-то дела срочные образовались. Я предлагал, да и холодновато на улице.

Наталья хитро посмотрела на Егора, улыбнулась и сказала:

— Правильно, по морозу нечего болтаться, будет ещё время, посудачим. Вам все косточки перемоем.

— Хорошо, в другой раз привезу.

— Догадываюсь, что за дело тебя привело, — сказал Игнат. — Мне тоже хотелось потолковать с тобой. Как гром средь неба, это дело, а с другой стороны, если общее дело выгорит, то и свои дела поправить можно будет. Там, в волости, решили опереться на тех, кто прижился. Их тоже понять можно: не выкинешь людей в чисто поле или в лес. Деньги выложило государство хорошие, страна большая, а людей здесь, в Сибири, и нет почти. Не только землю обрабатывать, а если придётся, и защитить некому. Но это дела казённые, а давай про наши заботы поговорим.

— Я затем и приехал, — сказал Егор, — уточнить, что и как. Как это будет.

— Мне Ручкин объяснил так: люди приедут поездом или своим ходом придут. Многие уже в пути давно. Идут со всем своим хозяйством.

— Почему не на поезде?

— Говорят, что своим ходом дешевле, экономят деньги на всём. И верно, на новом месте каждая копейка пригодится. Потом их направят в нашу сторону. Пока основной обоз ползёт, от каждого хозяйства люди налегке пойдут, чтобы выбрать для себя место. К нам должны направить пятнадцать семей, десять семей сюда, в Туманшет, здесь и место хорошее, обжитое, но сразу больше принять нельзя. Нужно жильё, а его ещё нет, строить будут сами хозяева. Лес приготовим мы, пиломатериалы разные, кирпич. Людьми помощь будет по возможности. Главное — поставить дом под крышу, а там уже сами доделают. Хорошо бы, какие мастеровые были: кузнецы, столяры, печники. Пять семей к тебе направлю.

— Ручкин сказал мне. Я и место ему показал под деревню, он даже название уже записал, словно деревня уже есть.

— И какое?

— Камышлеевка.

— Ну, паря, ты даёшь. У тебя уже своя деревня. Прямо помещик, — смеялся Игнат.

— Ну, уж и помещик, — засмущался Егор.

— Смехом я это, а если серьёзно, то вот ещё что. Мне Ручкин по хмельному делу сказал, что это переселение — только первая волна. Есть разговор, что это затянется лет на десять, а то и больше. Вот теперь смекай, какое дело можно развернуть. Люди будут, и много будет людей, и с деньгами. На каждую семью, говорят, рублей по двести выдаётся только на обзаведенье. Тут и кумекай, у нас сейчас хорошая лошадь десять рублей стоит, корову за пятёрку можно купить. Поселение пойдёт по реке. У тебя, у меня здесь, дальше в Саранчет. В Венгерку не послать, там, у братьев Шведовых, пахотной земли совсем нет. Буду предлагать места здесь, в округе: Цыганкова заимка, Светлое, Тропа. А там дальше есть Шелехово, Догадаевка. Остальные деревни уже далековато. Лес, конечно, везде есть, вот доски пилить надо, кирпич жечь, дёготь гнать.

— А про Бланку ты не говорил? — спросил Егор.

— Туда не буду отправлять. Там сосланные поляки живут, нелюдимые какие-то. Если кто захочет туда пойти, никто держать не будет, но сам предлагать не стану.

— Из-за чего сослали? — спросил Егор.

— Точно не знаю, будто бы за бунт. Да теперь уж чего, своё они получили. Живут и пусть живут. К тебе, Егор, просьба: постарайся приготовить лес, доски и кирпичи.

— Ты, Игнат, не сомневайся, я исполню как надо. Не пожалею сил.

— Силы побереги: делай добротно, но через пуп не надо. Придёт время, тогда покажешь всё.

После разговора с соседом Егор совсем успокоился и принялся за работу.

5

К концу апреля почернели дороги, но ещё можно было смело ездить по реке, лёд был крепкий. Запах весны уже расходился повсюду. В один из вечеров к Егору приехали две повозки, на каждой по трое мужиков. Среди них был и Игнат. Егор понял: вот они, первые переселенцы. Он мельком оглядел их, оценивая.

— Здорово, Егор! — крикнул Игнат. — Принимай гостей.

— Доброго здоровья всем, — ответил Егор. — Добро пожаловать, проходите в дом.

Мужики вразнобой поздоровались, оглядываясь, по-видимому, они не могли понять, где же здесь можно строить. Кругом стояла стена леса. Войдя в дом, перекрестились на иконы и столпились у дверей.

— Раздевайтесь, проходите, садитесь на лавки, места хватит. — Егор прошёл на кухню к жене.

— Приготовь нам чего-нибудь перекусить, видно, разговор затянется. — Сам пошёл во двор распорядиться насчёт лошадей. — Мужики остаются или уезжают с тобой? — спросил он Игната.

— Сегодня они уедут за семьями. Переговорим, посмотрим место и поедем. Если всё пойдёт нормально, то скоро все переедут сюда, а пока на постое они стоят в нашей деревне. У тебя всё готово?

— Может, и не всё, но начинать можно. Лес мы валили прямо на участках и рядом с ними. Все равно корчевать надо, огороды распахивать. Если леса и не хватит немного, то можно и дальше валить. Там лес строевой. Я думаю, что до того, как дома начнём рубить, надо огороды посадить. А за это время и лес немного подсохнет.

— Жить где будут? С семьями они.

— Пока холода, поживут у меня в старом доме, а потом, когда на улице потеплее станет, можно на участках времянки построить, там и жить. До холодов дома постараемся поставить, пять срубов — это не так много.

— Я своих мужиков попрошу, заплачу из казённых денег. Сейчас, Егор, выгода для себя хоть и будет, но небольшая. Прибыль будет через год-два, когда другая волна поселения пойдёт, — сказал Игнат.

— И сейчас не в убыток, а потом видно будет, — сказал Егор. — Пошли в дом, поговорим.

Мужики сидели на скамейке рядком. Они потихоньку разглядывали дом, удивляясь богатому, на их взгляд, убранству. Пол крашеный, что было диковинкой. В Центральной России, откуда они прибыли, деревянные полы — вообще редкость, только в богатых домах. Но там скоблёные, а здесь в избе посреди леса — крашеные. В доме чисто, побелено. Хорошо живут.

Егор с Игнатом прошли и сели за стол.

— Сейчас перекусим, чем бог послал, а потом поговорим о деле, — сказал Егор. — А то какой разговор натощак?

Настя быстро накрыла на стол. Поставила разных солений, рыбы, мяса и горячей круглой картошки.

— Доброго здоровья, Настасья, — сказал Игнат.

— И вам, дай бог, долгих лет.

— Как поживаешь здесь, не одичала?

— Слава богу, живём, ладим.

— Это хорошо. Если всё ладом, и тягость не в тягость.

— Не стесняйтесь, садитесь ближе.

Мужики осторожно потянулись за едой. Ели молча. Егор пил чай и наблюдал за гостями. Они были разными: вот один с густой чёрной бородой, по нему видно, что Бог силой не обидел. Другой, рядом с ним, мужик некрупный, но жилистый. И остальные трое не хлюпики. Было бы хорошо, если бы они владели какими-нибудь ремёслами.

— Ну что, мужики, это Егор Петрович Камышлеев. Он у вас здесь будет и управляющий, и помощник, и отец родной, — начал Игнат. — Кое-что он уже сделал: подготовил лес для вас, но основная работа будет делаться вами самими. Попробуем договориться о помощи, потому как время не терпит, и зимовать у нас можно и нужно только в доме. И вы с нашей помощью поставите за лето себе дома. Теперь каждый должен сказать, что надо, но прежде назовитесь.

— Я буду Антип Кузнецов, — встал чернобородый. — Чегой-то мы не заметили ни леса, который готов, ни места для постройки.

— Антип, а ты каким ремеслом владеешь? — спросил Егор.

— Кузнецами мы были. И дед, и прадед, а отец и сейчас живой.

— Нам кузница понадобится, станешь работать?

— Как построимся, чего ж не поработать. А кузню мне недолго собрать.

— Ты кто будешь? — Егор указал пальцем на жилистого небольшого мужика. — Вставать не надо, не на собрании.

— Зовут Кузьмой, фамилия Захаров. Я больше по дереву рукодельничаю, могу дугу для коня согнуть и сани сделать, и колесо собрать для телеги, и кадушку. Любое дело по дереву могу осилить.

— Хорошо, а рамы можешь собрать, косяки, двери?

— Так это любой для себя делает.

— А что ещё можешь?

— Лодку-долблёнку могу сделать.

— Обживётесь, понадобится. Река недалеко — версты две отсюда, для себя рыбу будете ловить, кто пожелает.

— Трифон Суренков, — представился третий. — Я попробую собрать мельницу. Небольшие речушки или ручьи есть здесь?

— Дело доброе. Речек и ручьёв хватит.

Лаврен Кузьмин оказался специалистом по шитью полушубков из овчины, мог изготовить и упряжь.

Фрол Погодин оказался на все руки мастер.

— Что я хочу сказать. Всё, что вы можете, всё понадобится, всё сгодится. Самое главное — к осени зайти в дом. Может, что-то и не сделается, но главное — зайти под крышу и поставить печь. Печи кто умеет ставить?

— Я могу, — сказал Фрол.

— Кирпичи уже готовы. Пока снег лежит, будем ещё лес возить, потом надо будет выжечь корни на участке, чтобы посадить огороды. В середине лета начнём ставить дома. Не рассчитывайте на большие хоромы, это если потом силы будут, стройте сами, сейчас дома строить будем небольшие. Хоромы и топить сложнее, холодно зимой у нас, а летом жара бывает отменная: мошкары и гнуса полно, но есть дёготь, мажемся сами, мажем скотину. Теперь поживёте пока у меня, во дворе есть дом для наёмных сезонных рабочих, но они сейчас живут на лесопилке, там и работают. Летом каждый на своём участке поставит какую- нибудь времянку до осени. Потом эти времянки пригодятся для скота на первое время. Главное — не падать духом, а работать; следующий год будет полегче. И ещё: нужно жить дружно и помогать друг другу, без согласия здесь не выжить.

Мужики заулыбались. Егор, заметив это, спросил:

— Что, ругаться уже приходилось?

— Приходилось, — сказал Фрол.

— Дело житейское. Главное, без зла. Ну что? Идём смотреть?

Все быстро оделись и вышли на улицу. Пешком перешли через речушку, по склону поднялись на гору и через четверть часа стояли на месте. Вдоль дороги, проходившей посреди участков, по обе стороны лес был приготовлен к шкурению. Как только сойдёт снег, с сосен снимут кору, и они будут сохнуть. В середине лета можно будет начинать рубить дома. До осени надо сделать пол, потолок, накрыть крышу, вырыть подполье, сложить печь, а дальше каждый обихаживает сам своё гнездо. Мужики смотрели по сторонам, оценивая новое место. Видна была работа, сделанная до них, но сколько ещё нужно сделать. Что ж, они не баре, для себя каждый постарается, затем и ехали. К работе все привычные. И вот он, шанс: есть земля, руками можно потрогать, место красивое. Деревня Камышлеевка. Скоро она станет родной для тех, кто здесь родится.

— Нравится место? — спросил Егор.

— Ничего, годится, — сказал Антип.

— Или там лучше было?

— Там родина, а здесь… поживём — увидим. Сколько землицы можно пахать?

— По указу мы должны помочь распахать три десятины. А там, Антип, отвоёвывай у леса ещё землицу да обихаживай. На десять лет переселенцы освобождаются от налогов, так что пользуйся, вставай на ноги, крепи хозяйство. Покосы и пастбища есть, скота можешь держать в достатке, сколько сможешь.

— Это понятно. А церковь есть где-нибудь поблизости? Ребятишек крестить, да и самому причаститься.

— Вот с этим пока плохо. Есть в Бирюсе и в Конторке, это самые близкие деревни, где есть церкви. Ничего, ребятишек можно свозить, окрестить. Будущим летом начнём у нас в Туманшете ставить свою церковь, — сказал Игнат. — Кто поможет, милости просим.

— Не слушай ты его, Егор Петрович, там свету в окошке не было, а здесь, глядишь, хоть дети порадуются, — сказал Фрол. — Это он просто всегда сердитый. Так, Антип?

— Сказано спрашивать, вот и спрашиваю, — ответил Кузнецов.

— Мы участки по ширине нарезали, чтобы улицу соблюсти. Решайте, кому какой, я думаю, что лучше всего тянуть бумажку, так будет без обид. Особо отличий нет, но, как говорится, Лучше сразу решить вопрос, чем потом спорить. По ширине отметили, а в длину смотрите сами, сколько потянете, — сказал Егор.

— Десять лет назад, посреди зимы, пришёл ко мне парень, спрашивал про места хорошие. Вот он перед вами. Видели, как он живёт? Всё будет хорошо, как руки приложите, а само ничего не сделается. Вас целая артель, друг за дружку держитесь, и будет у вас удача. Егор Петрович один не растерялся, — сказал Игнат.

Мужики остались довольны местом.

— Вода в речке хорошая? — спросил Антип.

— Хорошая.

— Рыба есть?

— Продавать не будешь, а для себя хватит. На продажу на Туманшете наловишь, если надо будет.

— Какая рыба здесь?

— Хариус, гольяны, налимов колол острогой, ельцы по осени спускаются.

— Значит, мужики, понравилось вам, будете здесь селиться? — спросил Игнат.

— Сколько смотрели, мёдом нигде не намазано, руку везде надо приложить. Остаёмся здесь, места хорошие, да и устали уже, почти год в пути. Пока всё не прожили, надо обосновываться.

— Раз так, то сейчас едем назад, приготовитесь, соберётесь, и можно будет переселяться. Сено есть заготовленное, привезти надо будет для скотины. И за работу.

Уже давно уехали гости, а Егор всё сидел на крыльце и смотрел вслед.

«Какая она будет, эта жизнь? Нет, не потому, что деревней надо жить; он вырос и жил в деревне, просто здесь люди собираются чужие, незнакомые. Как с ними жить, как они себя поведут?»

— Чего гадать, — вслух сказал Егор сам себе, — поживём и увидим.

6

К концу лета в деревне уже стояли дома. Сияли маленькими окнами, золотились свежим деревом. В каждом доме трудились с утра до ночи: летом дни длинные, светало рано, и темнота приходила поздно. Накосили сена для скота, благо покосы нашлись рядом, и погода постояла. Две артели мужиков из Туманшета вместе с Игнатом потрудились на славу. Дома стояли крытые свежим драньём, на потолки натаскали земли для тепла, быстро сплели и остеклили рамы. В трёх домах поставили печи, в двух других ещё делали. В огородах росла картошка, капуста, огурцы, морковь и другие овощи. В первое лето всё было для переселенцев: и погода постояла, и земля родила хорошо. Антип Кузнецов и Трифон Суренков взяли участки огородами к реке, а остальные — огородами к лесу.

— Я в прогоне, поближе к речке, поставлю кузницу, и на речку с удочкой ближе ходить, — решил Антип.

Трифон тоже захотел поближе к реке. Антип уже заканчивал отделку внутри дома. Струганые полы сияли желтизной и пахли смолой. Жена Антипа, Евдокия, не могла насмотреться на них, она и не мечтала о деревянных полах. Там, в Рассее, полы были земляные, земля утрамбовывалась, потом её подметали веником. Но босиком не походишь — ноги тут же становились грязными. А тут, как баре, жить будем. Невдомёк ей было, что с земляными полами в морозы не нагреешь дом. Там у помещика ничего не выпросишь, а здесь бери — не хочу. Двое сыновей старательно помогали отцу с матерью. Старший, Иван, пятнадцатилетний подросток, от отца старался не отставать. Младший, Никитка, тоже не стоял в стороне. Дочка Иринка мала ещё, восемь лет только, но и она помогала: грядки полола, без дела не сидела. Зато сейчас по вечерам садились всей семьёй на скамейки вокруг стола и молчали, не веря своему счастью. Или рассказывали весёлые истории, вспоминали счастливые минуты строительства своего дома. Были ещё незаконченные дела, Егор Петрович обещал привезти извести, можно будет побелить и стены, и печь, белым-бело будет. Сказка, а не жизнь. Картошка уродилась хорошая, хлеб уберём, и зимовать можно. Две коровы в хлеву, два коня, обещали ещё овец десяток. Евдокия потихоньку радовалась своей удаче. Антип и то стал иногда улыбаться, а то, было, совсем серый ходил. О кузне думает, и пусть. Руки у него ловкие, а кузнечное дело привычное.

Антип закончил навес над крыльцом. Крылечко небольшое, на три ступеньки, невысокое, но широкое. Дальше достаточно свободные сенцы. В доме — прихожая с кухней, потом большая комната и настоящая русская печь, на которой можно свободно спать всем ребятишкам. За шторкой деревянная кровать. В переднем углу на божнице старенькая икона, привезённая с собой.

— Антип! Ты дома? — позвали с улицы. Антип выглянул из сенцев. У дома стоял Егор Камышлеев.

— Доброго здоровья, — сказал Антип, выходя.

— Здорово. Антип, дело есть. Ты сможешь сделать железные печки небольшие и трубы с коленями к ним?

— Тебе надо, Егор Петрович?

— Нет, вам. Нужно печки поставить дома, утром, пока русскую печь натопишь, замерзнешь. Атак быстро затопил железную печку — и сразу дома тепло будет, сварить по-быстрому можно, чай подогреть. Только, Антип, в дымоход трубу надо вставить так, чтобы задвижкой можно было закрыть, а то всё тепло вытянет.

— Чего ж не сделать, только железа нет такого.

— Я привёз, бери на телеге. Только так рассчитай, чтобы на пять печей хватило. До холодов управишься?

— Дак чего, сделаю, раз нужно. Долго ли нарезать и нагнуть готовое железо.

В конце лета Настя родила мальчика. Сына назвали Фёдором. Через месяц, пока было тепло, повезли крестить в село Бирюса, церковь там хорошая, большая. В крёстные взяли Игната Комова. После крещения Егор случайно встретил Ручкина Илью Ильича, он был проездом в Конторку. Там находилась волостная управа. Ручкин обрадовался встрече со старыми знакомыми.

— Как переселенцы у вас, перезимуют?

Егор рассказал, что у них все будут зимовать в домах. Обеспечат себя на зиму и продуктами, и кормами для скота. Осталось только овец прикупить — и всё.

— Дивные ты дела говоришь, Егор Петрович. Верно ли так? — улыбаясь, спросил Ручкин. — Молодец! Буду докладывать начальству. А у Игната как?

— Хорошо. Он здесь тоже, куда-то по делам пошёл.

— А чего вы здесь?

— Сына крестил, — улыбнулся Егор.

— Вот и ладно. Поздравляю! Как мать?

— Хорошо.

— После Покрова, как станут дороги, приеду с инспекцией, возможно, не один. Комиссия по расселению — подготовка к большому поселению. Сейчас, извини, не могу больше говорить, спешу очень.

Егор рассказал Игнату о встрече.

— Приедет, встретим, — пожал плечами Комов. Какой-то особой радости в его словах Егор не услышал.

— Ты чего? Случилось что? — спросил Егор.

— Случилось. Потом расскажу.

Хоть и стояла тёплая погода, телега у Егора была застелена дохой. Были тулуп и полушубок с собой, чтобы не заморозить мать и младенца. Укутав жену и малыша, Егор привязал повод к повозке Игната.

— Настя, вы можете поспать, а я с Комовым переговорю. Я привязал повод, можешь смело отдыхать.

— Иди, Егоша, я и впрямь устала. Да и покормлю мужичка. Прожорлив больно, — улыбнулась она. — Вырастит большой, как ты.

— С Божьей помощью вырастит.

Егор пересел к Игнату.

— Чего случилось?

— Походил я среди людей, послушал новости.

— И чего говорят?

— Говорят, что много народу в Сибирь прут на поселение. Много тысяч. С Рассей, с Белоруссии, с Казани татар гонят. Люди разные, и за дела разные некоторых посылают в Сибирь. Много лихих людей будет. Прощай, жизнь спокойная.

— Может, обойдётся? Мест много, Сибирь большая, не всех же к нам. Да и сами лихие люди не полезут в глушь. Им место, где народу больше.

— Чугунку тянут, скоро к нам проведут. Вот тогда и повезут тыщами людей. Ты вот представь: нам с тобой прислали пятнадцать семей, нужно каждому помочь закрепиться за жизнь, сколько мы трудов положили. Денег дали в достатке, никто не говорит, но деньгами лес не заготовишь, люди нужны. А у нас и за деньги много ли можно нанять, ты вот постоянно нанимаешь, где берёшь?

— Я на сезон нанимаю, — сказал Егор. — Плачу неплохо, главное, не обманываю. Где беру? А по деревням еду, и вниз по реке, и вверх по Бирюсе. Нанять нелегко, никто не желает от дома надолго отлучаться. В верховье Бирюсы многие идут мыть золото, там его, говорят, много.

— Оно и у нас есть, — сказал Игнат, — много раз в желудках глухарей находил самородки. Россыпей, правда, не видел, мыть сам не пробовал, не захотел. Зло это большое, затягивает, можно и сгинуть в тайге. На Бирюсе золота побольше, на некоторых речках прямо под ногами валяется.

— Так и валяется?

— Говорят, — засмеялся Игнат.

— Надо больше слухов распускать про золото, лихие людишки и подадутся за лёгкой деньгой, а у нас трудяги останутся. Конечно, много народу нам не принять, это ты верно сказал. И ни к чему нам много. Землю под пашню добывать у тайги нелегко, заливных лугов на Туманшете нет, значит, в тайгу надо подаваться. И пусть подаются.

— От реки далеко, от дороги далеко. Если торговать, то много ли ты наторгуешь без товара, а без дорог не навозишься.

— Ручкин приедет, попробуем поговорить, в его власти рассылать людей. Надо договориться, чтобы к нам много не слал, а если и отправит кого, то людей работных, толковых.

— На большое количество людей не соглашайся. Если будет давить, то хотя бы не сразу отвечай, цену набивай, мол, у нас возможностей немного. — Игнат говорил, но продолжал думать о чём-то и помимо разговора.

— Ладно, встретимся ещё и обмозгуем, что нам делать, — сказал Егор. — Надо привлечь к нашему делу мастеровых, к примеру, кузнеца.

— Посмотрим. У нас некоторые, что на два-три года раньше поселились, давай нос задирать, строить из себя старожилов, порядки устанавливать. Пришлось усмирить. Ты тоже присматривай, чтобы не завелась паршивая овца. Лучше сразу приструнить, чем потом мучиться.

— Это верно. Не случилось пока такого. Буду знать.

— Приглядывай. И ещё, раз комиссия будет, у тебя есть какие бумаги для отчёта?

— Какие бумаги? — удивился Егор.

— Если будет комиссия, значит, будут проверять, куда и на что потрачены казённые деньги. Ты себе составь списочек, что ты сделал: сколько леса заготовили, досок напилили, кирпича отожгли. Сколько стекла, гвоздей покупал, и все другое. Цены можешь немного завысить, ведь ездил не к соседу за всем, а далеко. Для чего это? В комиссии может оказаться «бумажная» душа, ему вынь да положь бумажку. А ты ему сразу подай, вопросов будет меньше и подозрений. Деньги казённые остались?

— Немного.

— Говори, что не хватило, ещё своих добавлял. Надо ведь ещё людей скотом обеспечить. Согласен?

— Согласен, а бумажки я составлю. Чего и сколько, и расценки напишу — не понравится, пусть идут и обмеряют.

— Я думаю, что до этого не дойдёт. Егор, тебе не нужно, конечно, говорить, но на всякий случай скажу: лишнего не говори, спросили — ответил, а сам ничего не предлагай. Чем меньше, тем лучше. Кто знает, какие там будут люди.

Они ещё немного посидели, и Егор пошёл на свою телегу. Настя, прижав к себе сына, лежала с закрытыми глазами.

— Наговорились? — спросила она, не открывая глаз.

— Не спишь? Боялся разбудить. Не холодно?

— Не беспокойся. Чего наговорили?

— Ручкина встретил в деревне, он сказал, что скоро комиссия приедет к нам с проверкой.

— Тебе бояться нечего.

— Я не боюсь. Просто могут ещё поселенцев прислать, на этот раз больше.

— Много людей — это хорошо, — проговорила Настя и задремала. Поездка не была лёгкой.

Ещё через неделю в деревню пригнали отару овец. Это было последнее, на что пошли переселенческие деньги, выданные Егору. Он ездил по деревням, договаривался с хозяевами об овцах, немного переплатил, чтобы хозяева сами доставили скот. Обещанное было исполнено. Камышлеевцы все вышли из домов, разглядывая такой подарок. До приезда Егора никто ничего не делил, потом разобрали отару на пять групп, и опять тянули бумажки. Все остались довольны. Двух человек, пригнавших овец, накормили, напоили и доставили до Перевоза на подводе. Там они остались на ночь, а утром сами будут добираться по домам.

7

Снег выпал ещё до Покрова, пошёл с вечера и сыпался всю ночь. Тихий, крупный поначалу, он вскоре повалил так обильно, что за три шага ничего не было видно. Совсем лёгкий морозец не замечался. Под утро снег прекратился, сразу стало светло, празднично.

В Камышлеевке вовсю дымили трубы, деревня жила. Трифон Су- ренков ещё до света стал разгребать снег. Разметая тропинки к хлеву, на улицу, Трифон раздумался о том, как сложилась его жизнь. Родители мыкались в батраках всю жизнь. По царскому указу дали волю, люди вышли из крепостных, но что с той воли, если нет земли? Землю дали, но не годную для пахоты. Вот такая получилась свобода. Кто-то брал землю у помещиков в непосильную аренду, кто-то просто уходил в поисках своей доли, только особо идти было некуда. И многие возвращались на поклон к барину, так и маялись. Но вот прошёл слух, что будет заселение Сибири. Само название людей не радовало, ведь в Сибирь ссылали на каторгу преступников. Слухи наводили страху, но слухи слухами, а жить надо было. Тогда отец и сказал:

— Иди, Трифон, может, тебе улыбнётся удача. Деньги дают на поселение хорошие, глядишь, и справишься.

Взял Трифон жену Марию, дочек, и с другими сельчанами, Антипом Кузнецовым и Фролом Погодиным, отправился в путь. С деньгами не обманули, часть дали сразу, а остальные, сказали, что дадут на месте. И здесь не обманули. Какие-то деньги дали, а на остальные готовят дома. Встретили хорошо, каждый имеет теперь свой дом, небольшой, но новый и крепкий. А кто жил в хоромах? В таких-то никогда не жили. Всё было хорошо, да только тоска иногда так сжимала всё внутри, что выть хотелось. Всё бы это — да там, в родимой сторонке.

Захаров с Кузьминым из соседней деревни. Все поселенцы знакомы друг с другом ещё по старому месту, но и дорога почти сроднила их. Бабы только поначалу ворчали, но потом привыкли жить артелью.

— Здорово, сосед, — громко сказал Антип. — Вот и снежком нас окрестило на новом месте.

— Доброго здоровья, Антип. Тоже вышел кости размять?

— Хошь не хошь, а надо, куда деваться? Ты чего такой смурной? Ай заболел?

— Нет, вспомнилась деревня наша. Ты-то вспоминаешь?

— Чего её вспоминать, доброго мало было.

— Само вспоминается, другой раз так сожмёт, что мочи нет.

— Гони кручину прочь, сожрёт. А чтоб легче было, спроси свою бабу: хочет она назад или нет, моя — так ни в какую. Хоть и не говори. У меня были ещё в дороге, когда шли, сомнения, а вот теперь не хочу никуда. Глянь-ка: всё справно, теперь сам своей судьбой рули. Я на следующее лето поставлю кузню, буду грусть-печаль молотком отгонять, а ты хотел мельницу сделать. Будет лето, ищи место — и за работу. Помощь нужна будет, подсоблю, глядишь, и прирастём к месту.

— Прав ты, Антип, умом я тоже понимаю, но находит иногда.

— Я чего хотел сказать: нам надо новоселье справить, а иначе добра не будет. Самогону нагоним и всей деревней отметим. Надо праздники делать, а то скиснем.

— Я не против, Егора Петровича позовём, Комова — как-никак, а люди неплохие оказались.

— Само собой, надо спасибо сказать. У тебя дома тепло? Печка не дымит? — вдруг сменил тему Антип.

— Тепло. Ещё и холодов не было, печка топится, Мария хвалит, когда хлеб стряпает.

— Маленькую поставил печь?

— Поставил. Протапливал раз.

— Ладно, Бог не выдаст, свинья не съест. Перезимуем как-нибудь, а на другую зиму веселее будет. — Антип закончил убирать снег и направился домой.

— Антип, тебя Егор Петрович звал на крестины? — крикнул вдогонку Трифон.

— Он всех звал, — ответил сосед.

— Пойдёшь?

— Что значит — пойдёшь? — остановился Антип. — Разве ты не пойдёшь?

— Пойду. Я пойду.

— Чего это ты захандрил, сосед? Не пойму тебя. Много тебе встречалось таких людей в жизни? Он тебе уважение показывает, а ты какую-то ерунду несёшь.

— Да не по себе как-то. — Трифон тоже пошёл домой.

— Ты и не думай ничего, не придёшь, знать я тебя не знаю и здороваться не буду.

— Ладно. Сказал, приду, чего ещё говорить?

Крестины прошли шумно. Были все камышлеевцы и Комовы из Туманшета, и выпито было изрядно. Фрол Погодин хорошо ладил с гармошкой: люди пели и плясали, словно стряхивали всю усталость за прошлые годы. Женщины возились с малым Фёдором, выискивая сходство с отцом и матерью. Говорили о своём, радуясь новой жизни, давали советы молодой матери. Все были, словно одна семья.

— Петрович, дай я тебя расцелую, — говорил подвыпивший Антип. — Уважаю и люблю! По-человечески делал дело, без обмана, зови, если что, я за тебя кому хошь растолкую правду.

Каждый из новосёлов говорил добрые слова, которые были не только ради такого случая, а шли от сердца.

Разошлись уже ближе к полуночи. Ещё долго слышны были нестройные песни новосёлов, медленно поднимающихся в деревню. Уже и собаки залаяли в деревне.

— Надо же, настоящая деревня. И песни тебе, и собаки лают, — сказал подвыпивший Егор.

На душе было светло и спокойно от хорошо сделанного дела, от уважения людей, которых ещё полгода назад не знал, даже не подозревал об их существовании. И, конечно, оттого, что у него родился сын, наследник! Оттого, что у него самая лучшая жена, с которой ему, Егору, легко и хорошо, оттого, что всё идёт своим чередом ровно, без всяких потрясений, оттого, что дело у него налажено и приносит неплохой доход. Миллионщиком не станешь, конечно, но всё в доме есть, и на чёрный день отложено.

Через месяц прибыла комиссия. Вместе с Ручкиным приехали ещё два человека. Появились они к вечеру, когда уже темнело. Егор вышел во двор на лай собак. В ворота, которые не закрывались ни зимой, ни летом, вкатилась кошёвка, запряжённая ладным жеребцом. Хозяин сбежал с крыльца, подхватил за узду коня.

— Доброго здоровья, Егор Петрович, — раздался знакомый голос Ручкина. — Встречай гостей.

— Здравствуйте, здравствуйте! Добро пожаловать! Как добрались в наши Палестины?

— Ох, и далеко же вы забрались. Ехали, ехали, едва доехали, мои сотоварищи совсем замёрзли.

— Так чего сидите, прошу в дом, там натоплено, тепло, у хозяйки и приветить чем найдётся. Давайте, а я пока жеребца пристрою, он тоже притомился.

Егор отдал повод работнику, жившему при доме с тех пор, как родился сын. Помощь Насте нужна всегда: печку натопить, воды с реки принести. Егор взял в работники одинокого мужика неопределённого возраста, но в делах расторопного. Никола, так звали работника, взял повод и ждал, пока приехавшие вылезут из кошёвки и заберут свои сумки.

— Ну, здоров ещё раз. — Ручкин обнял Егора. — Видели твою деревню, правда, так, мимоходом, но стоят дома, из труб дым столбом. Порадовал, Петрович, ой, порадовал! Ладно, все дела завтра, а сейчас веди греться.

Гости вошли в дом. Когда они разделись, Егор усадил их поближе к разогретой печи.

— Здравствуй, хозяюшка, — сказал Илья Ильич, обнял Настю, как старую знакомую. — Похорошела-то как! Ну, где наследник, показывай.

Посмотрев на ребёнка, сучившего ногами и пускавшего пузыри, он достал из кармана серебряный крестик на цепочке, маленькую ложечку, тоже из серебра, и блюдце с кружечкой. Всё было серебряное. А матери Ручкин подарил золотые серёжки с ярко- зелёными камнями.

— Спасибо, — сказала Настя и покраснела.

— Это вам с Егором Петровичем спасибо, благие дела делаете. Вместе с Ручкиным прибыли ещё два человека.

Хапов выглядел угрюмым, обиженным, на лице не было и намёка на улыбку. Он сидел с отрешённым видом, словно отсутствовал. Господин Свистунов Сергей Сергеич был полной его противоположностью. Он вертел головой, разглядывая убранство в доме. Маленькие чёрные глаза, казалось, насквозь пронизывали не только человека, но и всё вокруг. Ручкин, весельчак и балагур, умевший от души посмеяться и пошутить, сел напротив хозяина и сразу завёл разговор, нарушая молчание. Знакомство с семьёй Камышлеевых позволяло вести себя запросто с ними, а своих спутников он ровно и не замечал, знать, привык к их виду. Застолье не получалось: Хапов и Свистунов ели и пили молча, а Ручкин и не пытался что-то изменить. Егор подумал, что в комиссии нет ладу меж собой, и молчал. В доме зависло какое-то напряжение.

— Егор Петрович, о делах поговорим завтра, посмотрим дела ваши, чего вы тут наворотили. А сейчас мы бы отдохнули уже. Завтра день трудный.

— Настя, постели гостям, почивать будут, — сказал Егор жене.

— Мне, если можно, на печи, — улыбнулся Ручкин, — спина не гнётся.

Он незаметно подмигнул хозяину и вышел на двор, Егор пошёл за ним. Они прошли во времянку.

— Егор Петрович, позвал я тебя, чтобы предупредить: не будь слишком откровенным с моими спутниками, зловредные и подлые они. Кроме своего кармана, ничего не видят. Будут спрашивать чего, думай, что говорить, хотя у тебя дел наворочено, можно показать труды свои. Рад, что в тебе не ошибся, друг ты мой. В других местах дома не достроены, люди ютятся в землянках, деньги разворованы. А вы с комовым молодцы: всё в дело пустили.

— Скажи по секрету, у Комова тоже все люди в домах зиму встретили?

— Насколько я знаю — все. Кто-то лучше обустроился, кто — похуже, но все под крышей и с печкой в обнимку.

— Вот именно, с печкой в обнимку, а это самое главное. Дрова-то есть?

— Дрова вокруг растут, не ленись, заготавливай. На этот год вершинник сухой заготовили на дрова. На следующую зиму уже сами пусть заботятся.

— Недовольные имеются?

— Видно, совсем несладко там жилось. Не слышал ни одного недовольного слова.

— Ох, порадовал ты меня, ох, порадовал и, прямо скажу, выручил ты меня, очень выручил. Ладно, завтра пойдём смотреть, чем ты нас ещё удивишь.

Утром, едва рассвело, комиссия направилась в деревню. Пошли пешком: Ручкину захотелось немного размяться. Поднявшись на гору, остановились. Перед ними стояли пять свежесрубленных домов, желтеющих среди снега, как золотники на белой скатерти. Рядом с домами стояли времянки, но капитальных хозяйственных построек ещё не было. Не было и оград, и ворот с калитками — не поспели к зиме, оставили на потом.

— Улицы размечали, или как попало строились? — неожиданно спросил Хапов.

— Заранее размечали, — ответил Егор. — Думаем, что и ещё будут новосёлы, и улица пойдёт вон туда. — Егор показал направление. — Это как раз вдоль реки, там, под горой, у нас речка, вдоль неё и будет деревня: воду возить доступно и недалеко. Вот эти два дома огородами к реке, а другие к лесу.

— Как определялись участки?

— Поселенцы сами мирно порешили. Я хотел, чтобы тянули бумажки, но договорились полюбовно.

— Скот у поселенцев есть? — спросил теперь Свистунов.

— В каждом доме есть корова, пара коней, овцы, если честно, то по живности я учёт не вёл. Но жалоб и просьб не было.

— Как же вы, милок, упустили это? Учёт за всем надо вести.

— А кроме этого дел хватало, некогда было по мелочам оглядываться. Дома были первой задачей.

— Домики-то не ахти какие, небольшие домики, прямо скажем, — пробубнил Хапов.

— Господин Хапов, а землянки, которые вы посещали, были, конечно, гораздо больше. Просто хоромы! — не вытерпел Ручкин. — И где вы видели дома большие? Здесь строят дома, чтобы было тепло, а не чтобы далеко было видно.

— Это я так, к слову, — пробубнил Хапов.

— Не придирайся и к слову. Мы за эту поездку ничего подобного не видели: здесь самое рациональное использование государственных средств, выделенных переселенцам.

— Пожалуй, здесь виден результат, — согласился Свистунов. — Может, с людьми поговорим, узнаем у них, довольны ли они.

— Вот сюда зайдём. — Они направились в дом к Трифону Суренкову. Встретил сам хозяин.

— Здорово, Трифон! Вот господа хотят посмотреть, как ты устроился. Это комиссия по переселенцам, — сказал Егор.

— Доброго здоровья всем. Проходите, если надо.

Все вошли в дом. В прихожей топилась маленькая железная печурка, от которой растекалось тепло не только по прихожей, но и по комнате.

— Вы этим топитесь? — спросил Свистунов.

— Нет, что вы, это Егор Петрович нам подарки сделал, сейчас без неё, как без рук. Пока большая печка натопится, эту быстренько затопишь — и тепло. На ней и сварить быстрее можно.

— Какие это я подарки делал, Трифон, ты чего? — спросил Егор.

— Как же, Антип сказал, что это ты привёз железа и приказал наделать печек для каждого дома. Мило дело.

— Железо куплено на ваши деньги.

— Деньги, чьи бы ни были, а забота твоя, — заключил Трифон.

Прошли дальше в комнату. Кругом было чистенько, стены и потолок побелены, на окнах белели маленькие занавесочки. В углу стоял стол, скамейки вдоль стен. В переднем углу икона, Егор снял шапку и перекрестился.

— Проходите, садитесь к столу. Мария, чаю гостям подай, — сказал Трифон.

— Ничего не надо, — заулыбался Ручкин. — Мы только от стола. Поговорить с вами пришли, а точнее, спросить, как вы устроились, есть ли какие просьбы, жалобы. Может, с чем-то не согласны?

— Скажу, барин, честно. Я, было, заскучал, захандрил по родной стороне, да Антип, мой сосед, а по старой жизни односельчанином был, поставил на путь истинный. Спроси, ты, говорит, свою Марию, хочет ли она назад.

— И что, спросил? — Илья Ильич предвкушал интересную историю.

— Спросил. Говорю, собирайся, Мария, поедем назад. Вроде бы в шутку сказал, проверить, значит. Так она взяла ухват и сказала, что голову мне всю расшибёт, чтобы дурь всякую выбить. Вот я и подумал, что если такая пигалица, как моя Мария, готова биться за этот дом, за этот кусок земли, то мне уж сам Бог велел.

— Понравилось, значит, здесь? — сказал Ручкин.

— Ещё не поняли, времени не было, человек хороший встретился, помог, а где привет хороший, место не будет плохим. Я про Егора Петровича, дай бог ему здоровья, ему и жене его, и сынку. К этим словам мы все присоединяемся, меж собой разговоры имеем.

— Он за деньги выполнял свою работу, — вставил Хапов.

— Оно, конечно, так, — почесал затылок Трифон. — Без денег и дурак не хочет работать, только работу исполнять можно по-разному. Один сделает добротно, но без души, другой с душой, но невзрачно. А здесь и с душой, и красиво, к примеру, с теми печками. Мог бы и не делать — не замёрзли бы, а ить позаботился. За деньги, что ль?

— Живность в достатке имеется? — спросил Свистунов

— Пара коней, мы на них и приехали, корова, кур уже здесь прикупили в деревне летом, опять Егор Петрович позаботился, сговорился с деревенскими мужиками. Они нам цыплятами продали по два-три десятка. Ему какая корысть, а ведь сделал. А ты, барин, говоришь «за деньги», — Трифон даже немного обиделся таким разговорам. — Перед снегом овец пригнали по десятку на хозяина. Пригнали, раздали, сказали: уплачено сполна. Мы и не спрашиваем, кем уплачено, знаем кем.

— Что на лето решили делать? — Илья Ильич решил сменить неприятную тему про деньги.

— Работы хватит. Хлев тёплый ставить надо, скоро начнём лес готовить. Ворота надо: дом без ворот, что баба без платья.

Ручкин захохотал, разряжая обстановку.

— То-то мы долго любовались домами, когда пришли, оказывается, мы на голых баб пялились.

Хохотали все, кроме Хапова.

— Время останется, хочу присмотреть место под мельницу, поставлю небольшую, для деревни хватит. Зерно будет своё, мука своя — всё меньше расходов. Антип обещался помочь, а сам Антип кузню ставить надумал.

— Вот и заживёт деревня Камышлеевка. А вы меня поедом ели, что нет такой деревни. Ан есть! — сказал Ручкин, обращаясь к своим спутникам. — И мельница своя будет, и кузница, и ещё люди сюда потянутся. Молодец, господин Камышлеев, предусмотрел и последующее строительство, спланировал деревню. Ладно, пойдём в другой дом.

Зашли к Антипу. У него в доме было почти так же, кроме небольших мелочей.

— Вы ещё к кому-нибудь пойдёте, или соберёмся здесь и поговорим? — спросил Егор.

— Я думаю, что здесь и поговорим, — сказал Ручкин, — ничего нового мы не увидим.

— Сынок, иди мужиков позови к нам, скажи, чтоб быстрей шевелились, господам ждать недосуг, — сказал Антип младшему, Никитке.

Никитка быстро накинул шапку, полушубок и выскочил за дверь. Вскоре подошли мужики, сняв шапки, поздоровались.

— Вы присаживайтесь, где кому удобно, есть разговор. Мы приехали проверить, как вы устроились, есть ли какие жалобы, пожелания. Сегодня посмотрели на ваши дома — хорошо сделали, добротно. Ещё работы много, но это вы уже сами будете доделывать. Лес можете брать бесплатно, это так положено по договору, налоги не будете платить десять лет, это тоже по договору, чтобы была возможность окрепнуть. Деньги, выделенные на обзаведение домом, живностью, разными другими необходимыми вещами, потрачены не зря. Но других денег больше не будет. Теперь давайте сами решайте вопросы, артелью помогайте друг дружке. В вашу деревню ещё будут направлены переселенцы, нужно будет помогать и им. Я слышал, что вы собираетесь делать мельницу, кузницу, а что ещё можете?

— Говори, Антип, ты побойчей, — сказал Фрол Погодин.

— Кузьма Захаров будет по столярному делу у нас. Шибко боек по этому делу. Кадки, столы, табуретки, шкафы разные может собрать, также сани, телеги, колёса к ним, дуги смастерить, только железа на обод привезти надо.

— Жалобы есть? — спросил Хапов.

— Какие жалобы? Встретили хорошо, помогли, будь здоров.

— Так и нет жалоб? Может, боитесь чего? — допытывался Хапов.

— Есть жалоба! — вдруг сказал Фрол. — Я молчать не буду.

Хапов кивнул головой, осмотрел всех, надеясь, что у кого-нибудь ещё появится смелость.

— На что ты жалуешься?

— Гнус здесь, ух, зловредный, кровь сосёт, что наш бывший помещик! — сказал Фрол и осёкся, поняв, что брякнул лишнего.

— На гнус наше право не распространяется, — разрядил неловкость Ручкин.

— Я серьёзно спрашиваю, мы сейчас составим акт, что всё хорошо, потом никакие жалобы не будут приниматься, — заявил Хапов. — Деньги, что выделило государство, потрачены не зря, на это требуется отчёт. Вот этот отчёт мы и составим, где каждый и распишется, что жалоб не имеет, что государство выполнило свои обязательства. Дом стоит, скотина есть, три десятины бесплатно должны быть распаханы. Леса есть, сколько потребно, но брать на дальних делянах, где отведут. Есть жалобы?

Жалоб не оказалось. Хапов предложил подписать акт всем поселенцам. Грамотными были только Антип и Фрол. В церковной школе не раз стояли на горохе, но грамоту усвоили, остальные поставили крестики.

— И ещё, — сказал Ручкин, — в каждой деревне есть человек, который за всё в ответе, старший. Его все должны слушаться, подчиняться. Вы себе выбирать будете?

— Так у нас есть! — сказал Антип. — Егор Петрович — чем не хорош? Мы к нему попривыкли. Человек большой души и совести, нам другого не надо. А приедут другие новосёлы, кто, кроме него, сможет встретить, как нас встретил?

— Хорошо, так и порешим. Ладно, мужики, удачи вам в вашей новой жизни, привыкайте к Сибири. Хорошему человеку Сибирь не мачеха, только приноровитесь — и забудете прошлую жизнь. Тогда некоторым жёнкам ухват понадобится для чугунов, а не мозги вправлять, — сказал Илья Ильич и весело захохотал.

— Пойдём обедать, — позвал спутников Егор, — хозяйка, наверное, заждалась.

Они ещё раз посмотрели на деревню. Возле каждого дома, несмотря на мороз, стояли семьи в полном сборе и смотрели на уходящую комиссию, пока проверяющие спускались с горы. Когда переходили через реку, Свистунов спросил:

— А вы, господин Камышлеев, почему здесь поставили свою усадьбу?

— Я уже десять лет здесь живу, мне это место понравилось тогда, — ответил Егор.

— А сейчас?

— Я здесь привык. Понадобится, так перееду, недолго дом собрать.

— Чем вы купили людей, что они за вас горой? — не унимался Свистунов, поглядывая на Егора.

— Просто я их не продавал, тем и купил, — ответил тот. Ручкин, слушавший разговор, расхохотался.

— Это как? — не понял Свистунов.

— Не обворовывал, не обманывал — вот и все дела.

Свистунов замолчал, потом сблизился с Хаповым и стал что-то

выяснять. Илья Ильич тоже вклинился в их разговор. Его собеседники о чём-то спорили.

После обеда, собираясь дальше, Ручкин подозвал хозяина.

— Егор Петрович, мы решили за твои дела вручить тебе премию. И с большой надеждой уезжаем, что не закроешь своё дело с лесопилкой и другими промыслами, а также надеемся, что будешь нашей опорой и в других делах. — Илья Ильич подал Егору свёрток.

— Потом посмотришь, — тихо проговорил Ручкин. — Проводишь нас до Туманшета? Разговор есть.

Егор приказал Николе тоже запрячь коня в кошёвку. Ручкин поехал с Егором.

— Что я хотел тебе сказать, Егор Петрович. Времена меняются. Переселенцев стало больше, соответственно, и денег. Вот такие хаповы и свистуновы стали приворовывать. Ладно бы помаленьку, а то ведь без стеснения уже, норовят друг перед дружкой урвать кусок пожирнее. Хотели и здесь поживиться, но не вышло. Ладно, чёрт с ними. К тебе просьба такая: там денег двести рублей, премия, большие деньги или нет — не мне судить, но я прошу: два-три года пусть лесопилка работает. Сможешь продавать материал соседям — продавай, но не закрывай. Через пару лет очень понадобится твоя помощь. Сейчас идёт поселение поблизости: в Конторке, Еловке, Бирюсе, но там чалдоны строят разные преграды — не хотят новых людей. Воровство процветает. Теперь партию поселили на Авдюшин- ской заимке. Деревня большая получилась, церковь начали строить. Церковь будет — не умрёт дело.

— Из каких краёв едут? — спросил Егор.

— Из разных. Большая часть из Центральной России: Самара, Могилёв, Чернигов. Гродно, Орловщина, Тамбов. В Авдюшино из Украины партия приехала. По всей стране агитируют, даже из Западной Сибири едут, из Тобольска. Ожидается большой поток переселенцев, железная дорога дошла до нас, добираться будет легче.

— Видно, не сладко там живётся, — сказал Егор. — Для чего столько людей сюда?

— Осваивать новые земли. Народу нет, а земли освоить надо много, поэтому и даёт государство столько денег. Сладко ли нет, сами выбирают себе судьбу, только ещё знай: денег не будет столько, сколько я тебе в тот раз давал. Разворуют. Сам планируй, что важнее всего сделать. Это я тебе между нами, не для чужих ушей. Воруют, за всеми не уследишь, а делать нужно будет. Почему тебя прошу и говорю с тобой открыто: твоя деревня, твоим именем названа, тебе и ответ за неё держать. Как поставишь здесь жизнь, так и будет, а мужики за тебя горой — опора есть. Поверь, не могу я прекратить воровство, здесь рука руку моет, и всё покрывается. Концов не найдёшь. Чем дальше от столицы, тем вольнее воровать, хотя, кто знает, что творится в столице. Ничего, Егор Петрович, справимся с делами. Сейчас в Тайшете, на станции, пункт приёма и распределения переселенцев откроем, тогда будет легче.

— Дела-а, — протянул Егор. — И Бога не боятся.

— Не надо тратить силы в борьбе с ними, надо делать своё дело. Тебе хорошо, ты их видишь редко.

В Туманшете комиссия по домам не ходила. Посмотрели дома, составили акт. Утром, как рассвело, спешно уехали восвояси.

8

— Фёдор, ты чего это вытворяешь? — спросил Егор сына, которому исполнилось уже два года. Малыш самостоятельно осваивал пространство двора. Сейчас Фёдор подружился с большим лохматым псом, сидевшим на цепи. Пёс был хорош для дома: огромный, страшный на вид, он и в схватке с волком не уступит. Егор часто отлучался по делам, потому и держал такого охранника. На людей Разбой, так звали кобеля, скалился редко, он своим чутьём определял, с чем приходили люди. Рыкнет пару раз для острастки, чтобы дать знать хозяину, а если хозяин рядом, то и совсем не реагировал. Правда, был случай, когда Разбой показал свой норов. Один из работников во дворе поскользнулся и махнул палкой на Егора. Получилось всё случайно, без всякого умысла, но Разбой так рванул на обидчика, что зазвенела цепь. Работник стал прятаться за хозяина, а собаку едва успокоили.

Двухлетний Фёдор приглядел это лохматое чудище и решил познакомиться с ним поближе. Однажды вечером, занимаясь какими-то Делами во дворе, Егор не заметил, как сын подошёл к Разбою, который сидел возле конуры и с удивлением смотрел на ребёнка: первый раз маленький хозяин подошёл так близко. Собака не знала, что ей делать:

На этот раз Фёдор пихал свою маленькую ручонку в пасть собаке, пытаясь схватить длинный собачий язык. Но поймать язык не получилось, тогда мальчик обнял собаку за шею. Когда Разбой лёг, Фёдор залез верхом, лёг на широкую спину собаки и затих. Бывали случаи, что так и спал верхом на собаке.

— Егоша, смотри за сыном, а то собака укусить может, — сказала Настя с крыльца. — Совсем замучил её.

— Не укусит, — сказал Егор. — Ему и самому нравится.

— Больно сделает — может и цапнуть.

— Этой собаке постараться надо, чтобы сделать больно. Я посмотрю, — сказал Егор жене.

С каждым днём Егор всё больше восхищался женой. После рождения сына она стала ещё краше, ещё дороже ему. Они не говорили друг другу о своих чувствах, просто тихо нежно любили, бережно, с уважением относились друг к другу. А сейчас первенец и любимец Фёдор ещё больше скрепил их отношения. Они часто, обнявшись, наблюдали за проделками сына. А проказник он был добрый. То в печку залезет, всю золу вытащит и сам перемажется, то кота поймает и начинает теребить, пока тот не разорётся и не исцарапает Фёдору руки. Сын не ревел: посидит, поморщится, потом сам начинает расковыривать выступившую кровь на следах кошачьих когтей. Быстро находил себе другое занятие. Мальчик не терпел, когда его брали на руки, сразу выворачивался и уходил.

— Пойдём, сынок, — сказал Егор, снимая Фёдора с собаки. — А то совсем скоро оседлаешь его.

Взяв ребёнка за руку, он направился к речке. Там они сели на валё- жину и стали смотреть на реку. В воде сновали мелкие рыбки. Осенняя вода, чистая, прозрачная, притягивала, кое-где за берег уже зацепились жёлтые и красные листья. Река была небольшая. Два-три метра шириной, в основном течении неглубокая, но и омуты в некоторых местах были неплохие. Когда Егор поселился здесь, речка не имела названия, просто один из маленьких притоков Туманшета, каких много, но со временем речку тоже стали звать Камышлеевка, по крайней мере, писать в деловых бумагах. Деревня и речка с одним названием. Но поселенцы в шутку звали её Дунаем. Где-то далеко есть такая большая река, вот и пошутил кто-то, шутка прилипла сразу. Не каждую весну, но бывало, что река показывала свою силу: разливалась, затапливая низины, вырывала небольшие деревья и кусты. После такого половодья и стали звать Дунаем, или Дунайкой. Весной по речке на нерест в большом количестве поднимался хариус, ловили его «мордами», загораживая реку. Летом добывали гольянов и разную мелочь, кололи вилками небольших налимов и усачей. По осени опять ловили хариуса, который скатывался на зимовку в Туманшет. Но первые поселенцы сразу поняли, что в этой речке рыбой много не разживёшься, поэтому стали осваивать Туманшет, до которого больше двух вёрст. Зато там рыбы полно всякой. Тот же хариус, ленок, царь реки — таймень, щука, окунь, елец. Подростки любили таскать на удочку пескарей. За пару лет, что стоит деревня, мужики не только освоили реку, но уже и поделили меж собой участки, которые были ближе к деревне. Не то чтобы совсем запрещалось рыбачить в этих местах, нет. Просто там хозяева ставили корчаги-ловушки, они наподобие кошеля плелись из ивовых прутьев. В виде воронки делалась горловина и отверстие для выбора рыбы. Это отверстие затыкалось толстым пучком травы, а горловина смазывалась крутым тестом, замешанным на отрубях. За один хороший улов в большую корчагу можно было поймать ведра три рыбы. Попадалось всё. За ельцами залетали в ловушку и щуки с окунями. Корчаги ставили с лодок, на мелководье много рыбы нет, а на глубине без лодки не поймаешь.

Специалистом делать лодки-долблёнки оказался Кузьма Захаров. Лодки он долбил из целого дерева. Для этого подходила осина — дерево лёгкое для обработки, мягкое, податливое, оно становилось крепким и твёрдым после просушки. Кузьма выдалбливал середину, делал форму, а потом, нагревая над костром, понемногу разворачивал дерево клиньями и распорками. Затем ставил шпангоуты и три-четыре сиденья, в зависимости от длины лодки. По верхнему краю с наружной стороны прибивал по одной тонкой доске с обеих сторон, наращивая борта. Лодка получалась лёгкая и устойчивая и выдерживала большой груз.

Там, на другом берегу Туманшета, напротив Камышлеевки, на горе росли кедры. Гора спускалась прямо к самой воде, напрямую на неё было не пройти, слишком крутые склоны, но рядом были достаточно удобные распадки, по ним и добирались до кедрачей. Место называли Толчихой. Камышлеев поставил там зимовье, в котором в шишкобой жили работники, заготавливавшие орех, там же и давили кедровое масло, отсюда и родилось название местечка. Кедрачи были хорошие,

Два года стоит деревня. Ещё прибавилось три семьи самопереселенцев, которые прибыли не по государственному найму, а сами по себе. В Сибирь они попали несколько лет назад. Сначала подрядились батрачить в Конторке, на Тарае, где жили зажиточные хозяева. Но много не заработаешь в батраках. Тогда мужики собрались артелью, жён оставили в деревне, а сами отправились искать золото в верховье Бирюсы. Не было их два года. А когда пришли, забрали семьи, пошли устраивать свою судьбу. Расспросили, где в округе можно приклониться, и выбрали Камышлеевку. Не потому, что здесь так уж хорошо, а из-за того, что деревня здесь совсем новая и нет старожилов, которые норовят подчинить себе новосёлов. Егор как ответственный за всё не стал перечить. Лес был уже заготовлен для строительства, использовали его, новосёлы исправно за всё заплатили: и за лес, и за помощь в постройке домов, хотя камышлеевцы помогли бы и без денег. Но копейка лишней не бывает, а раз дают, то чего отказываться. Дома поставили быстро — сноровка была, никто зимовать не остался в землянке. В следующую зиму выросло ещё восемь домов.

Антип Кузнецов построил кузницу на краю огорода, оборудовал её всем необходимым. И работа пошла. Ремонтировал Антип нехитрый крестьянский инвентарь, мастерил кой-какой инструмент. Железо привозил из города Егор. В Суетихе строился железнодорожный мост через Бирюсу, железо там валялось под ногами. А в далёких деревнях в дело шла каждая железка.

Весной в деревне случился первый пожар — сгорела баня, которая была построена одна на пять семей, топили по очереди. Хорошо, что баня стояла на краю огорода, далеко от построек. Её в первое же лето поставили за огородом Трифона Суренкова, поближе к речке. Топили баню по-чёрному.

Задумавшись, Егор не сразу заметил, что сын уснул, сидя рядышком на валежине. Егор улыбнулся, взял его на руки и пошёл домой.

— Умаялся мужичок, — улыбнулась Настя, на крыльце забирая сына. — Сам бы зашёл, чаю бы попил.

— Пожалуй, и попью, — согласился Егор. — А что там к чаю есть?

— Уж чего-нибудь есть, — засмеялась жена, зная любовь мужа к постряпушкам.

Едва Егор сел за стол, как на дворе залаял Разбой.

— Кто-то пришёл, — сказала Настя. — Иди посмотри, пока на стол соберу.

Егор вышел на крыльцо. В воротах стоял новосёл Мыльников Осип.

— Мне бы поговорить надо, Егор Петрович.

— Заходи, как раз чай собрались пить, — пригласил Егор.

— Я ненадолго.

— Заходи, там разберёмся.

Осип зашёл, перекрестился и сказал:

— Доброго здоровьица в дом. Здравствуйте.

— Проходи к столу, присаживайся. Сейчас чаю попьём, потом и поговорим.

Настя поставила стопку блинов, миску со сметаной, принесла чай и мёд.

— Как прижились на новом месте? — спросила она.

— Спасибо, хорошо.

— Как ребятишки?

— Слава богу.

— Места нравятся?

— Ничего. Хорошие места.

— И ладно.

Егор с Мыльниковым вышли на крыльцо.

— Егор Петрович, надумал я открыть у нас лавку. Буду торговать разной мелочью.

— А чего только мелочью?

— Можно привозить мануфактуру, женские безделушки, пуговицы, иголки, посуду, инвентарь. Всё можно со временем возить.

— Раз решил, чего от меня надо? Помощь какая, что ли?

— Я хотел спросить, может, ты сам, Егор Петрович, надумал лавку открывать, дело-то прибыльное.

— Нет, я не хочу заниматься торговлей, но, когда будешь возить товар, я могу заказы делать и для себя.

— Ты лесу мне продашь на строительство?

— Решим вопрос.

— И ещё я хотел лавку не с краю деревни ставить, а поближе к серёдке.

— А откуда ты знаешь, где будет серёдина деревни?

— Разговор идёт, что много будет переселенцев, вот я и подумал, отодвинуть свой участок подальше.

— Верно говоришь. Хорошо, я дам материал, а ты, как построишься, дом, в котором сейчас живёшь, отдашь мне под переселенцев. Всё равно мне людей расселять надо.

— Договорились. Только когда переселюсь, тогда отдам.

— Но с переселением ты не будешь затягивать, правда? Если хочешь построить ещё дом, место бери, а вот за материал придётся заплатить. Причём ехать за разрешением на всё надо в волость, потому как у тебя льгот нет. Так как?

— Даю слово. Делать буду всё по справедливости.

— Договорились, готовься. Приду потом, определим место. Ещё вопрос, ты один будешь держать лавку или в доле с кем?

— Один буду, — сказал Осип.

Мыльников не стал тянуть время. До снега поставил дом под магазин, а рядом ещё больший — под жильё. Два сруба накрыли крышей и оставили на зиму. Тут и выяснилось, что некоторые поселенцы тоже захотели жить поближе к середине. Антип пришёл первый и спросил разрешение построить дом около магазина, но на другой стороне улицы. Объяснил, что кузница, которую он тоже захотел перенести, должна быть доступна всем. На условии, что Антип отдаст старый дом для поселенцев, Егор выделил место и лес на строительство.

9

В начале лета 1902 года Егор впервые приехал в Тайшет. Особо здесь ничего не было. Стояло станционное здание. В нём кроме небольшого помещения для людей, ожидающих поезда, был буфет, в котором можно было наскоро перекусить. Там же можно было купить разную мелочь: иголки, нитки, пуговицы. Ещё в здании станции был врачебный кабинет переселенческого пункта, там же вставали на учёт вновь прибывшие люди, которые ехали из разных мест необъятной России. Здесь им предоставлялась медицинская помощь, если кому была нужна. Отсюда направляли людей в разные деревни. Здесь же и кормили несколько дней, пока определялось место жительства. Уже никто не предлагал выбирать место, называли деревню или переселенческий участок — и поезжай. На дорогах стали появляться разбойные люди, которые нападали на одиночных переселенцев. Грабили, отбирали всё, поэтому переселенцы ездили большим обозом. В Конторке, Бирюсе и Суетихе старались купить коней и другой скот.

За станцией виднелись уже первые домики нового поселения, за которыми сплошной стеной стоял нетронутый лес, пугающий своей темнотой. Рядом со станцией работала лавка Супруна. Купец Иван Корнеевич Супрун, как человек ответственный и деловой, получил разрешение построить своё заведение рядом со станцией. Было обещано, что все постройки будут в лучшем виде и послужат началом новой улицы, контуры которой уже просматривались. И ещё Иван Корнеевич пожертвовал хорошую сумму денег на постройку церкви, которую собирались строить в скором времени. Дело было за местом, которое ещё не могли согласовать. Уже подтягивались в Тайшет и другие люди, имевшие хорошие деньги и пытавшиеся оформить своё дело.

Егор осматривал новое поселение, которое, как он предположил, будет решающим в этих местах. Станция будет строиться, людей здесь останется достаточно, особенно тех, кто связан с дорогой. Скоро начнётся большое строительство.

Егору нужно было встретиться с Ручкиным, но на рабочем месте его не оказалось. Узнав домашний адрес, Егор отправился к Илье Ильичу.

— Рад тебя видеть, — улыбался Ручкин. — Ой, как рад. Давненько мы не виделись. Проходи, Егор Петрович, чай пить будем. Как там Настасья поживает? Хотелось бы увидеть. Наследник вырос, поди?

— Слава богу, всё хорошо. Настя во здравии, Фёдор — озорник растёт, сладу нет, сам себе барин. Не уследить за ним: может в лес убежать, а то и в деревню к ребятишкам — одному скучно.

— Деревня живёт? Поселился ещё кто?

— Немного. Три семьи всего. Безльготники, за свои деньги строились.

— И такие есть?

— Не спрашивал я, откуда деньги. Один из них, Мыльников Осип, нынче летом открыл лавку. Перебрался на другое место, как он говорит, поближе к серёдке. Я ему леса дал на строительство и магазина, и дома, но первый дом забрал для поселенцев.

— Значит, у тебя готовый дом есть?

— Пять домов.

— Пять домов, готовых к заселению? — переспросил Ручкин.

— Два, хоть сейчас — доски отдирай от дверей и окон и заходи, а три стоят под крышей. Двери, полы, потолки есть, даже рамы стоят, но без стекла.

— Выбили, что ли?

— Нет, один дом Мыльников отдал, другой дом Антипа Кузнецова.

— Уехал кузнец?

— Переехал тоже поближе к середине деревни, не понравилось место, где кузница стояла. Новый дом поставил, большой. У него сыны, уже вот-вот женить надо. Ну а три дома я поставил сам в расчёте на будущих переселенцев. Если кто прибудет сейчас, застеклим окна и печку сложим — пусть заселяются и живут.

— Так я к тебе сразу и пошлю пять семей. Только им там нужно будет купить лошадей и другую скотину.

— Есть на продажу и лошади, и коровы, не хватит кому — найдём.

— Сегодня ты у меня переночуешь, а завтра я с тобой отправлю пять семей. Твоего коня пристроим на ночь в лучшем виде. Нам с тобой переговорить надо.

Проговорили до полуночи.

— Расскажи мне про свои возможности. Сколько у тебя заготовлено леса под строительство, сможешь ли ты ещё поставить хотя бы пять домов? Очень надо. Поток людей увеличивается, а селить некуда. Не везде так, как у тебя: многие поселились и забыли, что надо помочь другим. Люди мыкаются, не могут нигде пристроиться. Появились случаи разбоя, сейчас уже люди стали ездить с ружьями.

— Лес есть, высушенный, можем начать рубить дома хоть завтра. Плохо, что рук мало рабочих. У меня мужики помогают по возможности, но и своих дел у них хватает. Если только нанять посторонних людей на строительство, дать подзаработать, но нужны деньги.

— Деньги, Егор Петрович, ты получишь. И за работу свою, и на строительство. Тебе я доверяю и спрашивать отчёта с тебя не буду. Я понимаю, что на то оно и дело, чтоб доход приносило, у тебя совесть есть, ты лишнего не возьмёшь. У Комова как дела, не знаешь?

— Знаю, что лес готовый есть, про другое не могу ничего сказать, давно не был у него. Всё какие-то заботы, дела.

— К нему тоже направлю людей, скажешь ему. И деньги с тобой переправлю: пусть строит тоже.

— Сделаю как надо.

— Егор Петрович, а сколько ты можешь поселить в деревне людей? Сколько дворов может выдержать твоя деревня? Я понимаю, что нужны покосы, пашни, а их надо разрабатывать. Земли под пашню есть?

— Земли есть, — сказал Егор, на минуту задумавшись, — руки смо- золишь, пока до пахоты доведёшь. И не совсем рядом — с полверсты от деревни. За речкой есть ровное место, если раскорчевать и распахать, можно и сотню дворов в мире и согласии содержать. Да только это дело не одного года. А так, думаю, не больше полусотни дворов. Пока люди неплохие, работные, но кто знает, что за народ ещё придёт. Попадётся одна непутёвая овца, всех перебаламутит. Власть надо в деревне, чтобы слушались.

— А ты?

— Я — власть, пока распоряжаюсь деньгами, имею возможность помочь. В знак благодарности слушают люди. А скоро всё забудется, и что тогда моё слово? Мне надобна особая власть. Ты с меня спрашиваешь, значит, права у меня должны быть. Кого-то приструнить, кого-то похвалить. Тогда и порядок будет, и дела пойдут.

— А как ты ладишь с работниками своими?

— Словом. Сказал слово, исполнил в точности. Я ведь не урождённый купец, который в любом деле прибыток видит. Начал с малого. Батюшка мой, Пётр Фомич, дай бог ему здоровья, отделил меня с изрядными по тем временам деньгами, лошадей дал, скотину. Тесть не поскупился с приданым. Брат мой, Иван, помогал на первых порах строиться, мы с ним вдвоём лес готовили на дом, помогал Комов с мужиками, тогда и сдружился с ним. И мужики хорошие у него в деревне. Вот отец учил меня: прежде чем дать слово, подумай хорошенько: сможешь исполнить или нет. Уж если дал слово — умри, а исполни. Тогда и честь тебе, и хвала. Вот и стараюсь так жить. Словами не бросаться, а если взялся за гуж, так не говори, что не дюж. Дюжу пока.

— Должность мы тебе дадим, к примеру, глава поселения. Пока не утрясётся всё. Вот и будешь ты править словом. И рассчитывай на будущее дворов на пятьдесят, не меньше, а там посмотрим, как в государстве пойдут дела. По возможности руби дома, можно даже не на участках, а где удобно, потом перенести будет легче, чем рубить. А вообще, я удивляюсь тебе, Егор Петрович, вперёд смотришь. Мы только подумаем, а ты уже сделал.

— В срубе лесу ничего не будет, а в гурте может и испортиться под дождём. Вот и поставили срубы по месту, а раз не надо переносить, то и крышей накрыли, дранья в достатке.

Через три дня пять семей на трёх подводах прибыли в Камышлеевку. Народ вышел посмотреть на вновь прибывших, будущих односельчан. Время подходило к обеду.

— Трифон, — обратился Егор к Суренкову, — накормите людей пока, пусть по домам по семье возьмут, а я часа через два приеду, будем распределять дома.

— Накормим, голодными не оставим.

Через два часа в доме, оставленном Мыльниковым, собрались старожилы и новосёлы. Сидели, кто на чём приспособился, разглядывали друг друга.

— Вот новые жители нашей деревни, прошу любить и жаловать. Для начала будем знакомиться. Вот наш кузнец Антип Кузнецов, мельник Трифон Суренков.

Егор представил всех жителей, кроме Мыльникова, его не было в деревне. Уехал за товаром.

— Теперь я буду называть фамилии, а вы вставайте, чтобы было видно всем. Антонов Никифор с женой и двумя дочками, Фирсанов Никодим с женой и сыном, Бутьянов Иван, есть жена и два сына, Лятин Николай, жена, сын с дочкой, Томаев Прохор, жена и три сына.

Люди вставали, кланялись обществу и садились. Чувствовали себя неловко.

— Дела такие, если первые люди приехали совсем на пустое место, то нынче немного по-другому. Есть два дома, готовых к заселению прямо сейчас, три других дома будут готовы до холодов, доделывать мелочи нужно будет и самим. Печи сложит Фрол Погодин, он у нас специалист, все печи в деревне — его дело.

Фрол кивнул.

— Кирпич есть, Фрол знает, где, возить будете сами. Стекло получите у меня. Если сами не можете остеклить рамы, Кузьма Захаров по этому делу мастер, у него можно заказать и мебель, какая нужна. Помощь будет, но вы и сами должны стараться. Ещё, на днях я узнаю, где можно будет приобрести коней, скотину. Деньги на это у вас должны быть. Есть? — спросил Егор.

Мужики дружно закивали.

— Поедете выбирать со мной. Теперь, как будем распределять дома? Кто пойдёт в готовый, а кто в недостроенный? Может, сами решите? Забыл совсем, за готовые дома придётся доплатить бывшим хозяевам за их труд, так что решайте. Когда узнали про доплату, разделили сразу. Фирсанов, Бутьянов и Томаев решили взять недостроенные дома. То ли у них была сила доделать, то ли на детей-помощников надеялись. Антонову достался дом Мыльникова, Лятину — дом Антипа Кузнецова.

— Всё решили? — спросил Егор. — Теперь кому выпали недостроенные дома, будете тянуть бумажки, кому какой, или сами разделитесь? Почему спрашиваю, чтобы потом никаких споров не было, никаких обид. Первые поселенцы разобрались полюбовно. Теперь вот Антипу не понравилось, так новый дом построил себе в другом месте, а на старом оставил прежний. Только на таких условиях будет разрешено строиться по льготе. За свои деньги можешь хоть пять домов строить. Всем понятно? Будут вопросы, где меня найти, знают все. И последнее, Антип, прочитай-ка вслух вот эту бумажку. Ты у нас — грамотей.

Антип посмотрел на бумажку, повертел, посмотрел на печати и прочитал:

«Камышлеев Егор Петрович назначается главой поселения Камышлеевка. Является представителем власти по означенному месту. Есть печать и подпись».

— Егор Петрович, а раньше ты кем был?

— Подрядчиком, что делал, ты знаешь. Я надеюсь, в наших отношениях ничего не изменится. Предупреждаю теперь серьёзно. Есть сведения, что в некоторых местах поселенцев обижает местное население. У нас в деревне все равны, потому никаких обид. Если будет что непонятно, прошу ко мне. Я никому не отказал ни в чём и надеюсь, в деревне будет порядок. Это надо всем нам, артелью жить легче. Ещё два вопроса: есть слух, что бродят в округе лихие люди, промышляют разбоем. У нас новая деревня, могут заглянуть к нам — отпор давать сразу и без жалости. Дай бог, чтобы не пришлось. Второе. Услышал я, Фрол, что ты царьком на реке стал, распределяешь участки, что на реку не пускаешь никого.

— Егор Петрович, пустое брешут. Поделили реку для рыбалки корчагами, а удочками лови, где душа пожелает.

— Ладно, раз так ловчей, делите. Только не хватайте больше, чем унести сможете. Выделишь места новеньким, кто, конечно, пожелает.

10

Фрол Погодин сидел на берегу и смотрел на воду. Пришла осень. Вода в реке была чистая, просматривался каждый камушек на дне. По берегам красно-жёлтыми каймами опоясывала воду листва. Вместе с первым снегом и льдом покатится вниз с мелких речек рыба на зимние пастбища. Нужно не просмотреть это время, упустишь — пройдёт она за одну ночь, тогда без рыбы на зиму останешься. Сегодня Фрол дожидался орешников. Некоторые мужики, взяв подростков, ушли на неделю бить шишку, будет чем заняться холодными зимними вечерами. Щёлкать орехи — дело заразное, пока не закончатся — не остановишься. Еда не еда, а всё занятие. Фрол, как и все деревенские мужики, вытащил корчаги на берег, спрятал на зиму. Рыбы хватало всем. Летом это особенно важно: мяса нет — хранить негде, а с рыбой всё ж не пустая похлёбка. Неплохо здесь живут мужики, улыбнулось и им немного счастья. Даже подзабываться стало голодное время в родных местах, а здесь ничего, можно жить. И земля родит понемногу, скотина водится, сено косить можно в достатке. Фрол нашёл несколько полян около деревни, вырубил кустарники, почистил, теперь с сеном на всю зиму, даже и на продажу есть. Зимы только здесь лютые. Так заготовь дрова вовремя, не ленись. Дрова готовят за огородом. Когда выпадет снег, на санях перевозят уже готовые, сухие. Так же и с сеном: лежит в копнах до поры, потом по снегу домой доставляют.

Дети подросли — родителям помощники. В огороде грядки пропалывают, за скотиной присмотрят. Сын, правда, ещё маловат, но не заметишь, как станет помощником. Лаврен Кузьмин сподобился к охоте,

— Фрол! Фрол! — раздался голос сверху.

— Чего? Заблудились, что ли?

— Он здесь! Идите сюда.

Первыми спустились подростки. Молодые, лёгкие на ногу, они намного опередили мужиков. Фирсанов Семён и Тимоха Томаев быстро сошлись с Петькой Захаровым и Ванькой Кузнецовым. Ребята вместе здорово поработали на шишкобое и сейчас тащили по мешку чистого ореха. Столько же несли Лаврен Кузьмин, Захаров и Антип Кузнецов. Антип нёс ещё полмешка для Фрола.

— Фрол, ты чайку заварил? — наудачу спросил Антип. — Пить хочу, сейчас полречки выпью.

— Так пей всю, ещё набежит, — в тон ему ответил Фрол. — Иди, водохлёб, для тебя берегу.

Антип сбросил мешок и приложился к кружке с чаем. Чай из ягод и корешков разных, навар вкусный и полезный.

— Скоро снег, наверное, выпадет.

— С чего ты взял?

— Как с чего? Осень же. Не заметил? И кости ноют чего-то.

Переплавились за два раза. Молодёжь убежала, а Антип помог

Погодину затащить лодку на брёвна. Больше в этом сезоне она не понадобится.

— Чего нового в деревне?

— Ничего особенного. Новенькие осваиваются, готовятся к зиме, пилят дрова.

— Большая становится деревня. Сколько уже дворов? Восемнадцать?

— Считай, девятнадцать.

— Каких девятнадцать? Ещё прибился кто?

— Татарина Камышлеев привёз из Щетиновки. Ездил торговать скотину, а там сосланные татары. Место им дали в Щетиновке, но им там не понравилось. Послали в Тайшет человека за разрешением искать место дальше, в верховье Бирюсы. Пока человек ходил, ссыльные чего-то не поделили, Шухрат Ибрагимов упросил Петровича взять его в Камышлеевку, согласен был на любые условия. Егор Петрович привёз его с женой и сыном к нам. Хотел взять к себе до следующего года, но Мыльников уговорил поселить их в магазине. Там в пристройке и живут и сторожат заодно.

— А говоришь ничего нового нет.

— Выскочило из головы.

— Ты приходи ко мне в кузню, заделаем.

— Чего заделаем? — спросил Фрол.

— Дырку в голове заклепаем, — засмеялся Антип.

В середине августа приехали ещё пять семей, для них уже стояли дома. Егор помог закупить на зиму картошки, муки, приобрели лошадей, коров. Для них уже заготовили сено. Не сладко будет осиливать первую зиму. Но русскому мужику всё по плечу. Весной на себя начнут работать, а там, глядишь, и достаток будет.

Услышал Господь молитвы, дал возможность народу пожить по- людски, вырастить детей в достатке, не видеть их голодные глаза. Женщины ходили вечерами по-соседски помочь друг другу или просто поболтать. Днём по улицам носились ребятишки, нарушая тишину своим звонкоголосьем. Жизнь налаживалась. Валялись у ворот собаки, копошились куры, в тени похрюкивали свиньи.

Большой праздник случился осенью для всех жителей Камыш- леевки. В Туманшете открылась церковь. Небольшая, но уютная, она, словно солнышко в окошке, засияла для людей. Все камышлеевские жители ходили на освящение. Енисейская епархия прислала настоятеля — отца Михаила (Борисенко). Теперь можно было и детей крестить, и венчаться. Отмечали открытие церкви с гармошкой и песнями в Туманшете, а потом гулянка перешла и в Камышлеевку. Никак нельзя христианину без церкви.

Пришёл в деревню Егор. Захотелось посмотреть, что успели сделать до зимы. Подсказать чего. Он знал, что соседи подскажут, что надо, но самому хотелось посмотреть. Ведь его деревня, его имя носит. С некоторых пор он почувствовал за собой некую ответственность. Что потом люди будут говорить про деревню? Если скажут, мол, не деревня, а сборище, кому будет приятно слушать такое! Вот и старался Егор, чтобы в деревне было хорошо всем, по возможности. Хотелось, чтобы во всём был порядок. Попытался было Мыльников продавать порченый товар, материал прелый, но переговорил Егор с ним, тот и образумился. Берёт, конечно, у селян мясо, пушнину, шкуры бараньи и диких зверей по своим ценам, но за это не стоит упрекать. Перевоз на базар тоже стоит копейку, а там продай ещё. Но Мыльников договорился с купцом Супруном, но и у него забирает кто-то товар, тоже не по базарной цене. И деревенским мужикам хорошо, и Мыльникову прибыток. Егор смотрел на деревню и радовался: давно ли размечали первые усадьбы, а сколько домов уже. Правда, лес вокруг деревни поредел, но это ничего, вырастет. Сколько его ещё повырубят, пока люди будут приезжать. Уже и магазин посреди деревни стоит, как хотел Мыльников, и за магазином поселились люди.

Егор остановился, прислушался. Антип стучит в своей кузне. Много работы у него, с других деревень приезжают, заказы ему делают. Хороший оказался кузнец. Кузьма Захаров всю округу обеспечивает кадушками. Важное дело: каждой семье их по десятку нужно разного размера. И для засолки, и для воды. Воду возили с реки. Попробовали копать колодец: вода оказалась близко, но нехорошая, невкусная. Брали её из колодцев только для скота. Для себя возили бочками с реки. Бывало, что вместе с водой попадалась и мелкая рыбёшка. Шутки ради обсмеют, мол, ведром рыбу ловит.

Егор, завидев дым в кузнице, решил зайти, перемолвиться парой слов с Антипом.

— Здорово, Антип, — сказал Егор, присаживаясь на топчан.

— Доброго здоровья, Егор Петрович, дело какое привело? — спросил Антип.

— Смотрю, кузня дымится, дай, думаю, зайду. Давненько не виделись.

— И то. Как супруга ваша, во здравии?

— Здорова.

— А сыночек ваш?

— Балует, мать справиться не может, — сказал Егор и улыбнулся. Сына он любил. Фёдор не особо и шкодничал, просто очень самостоятельный стал. Что захочет, то и делает. Но это неплохо. Мальчишка и должен быть самостоятельным.

— А у тебя всё хорошо?

— Слава богу, пока не жалуюсь.

— Новенькие устраиваются?

— Обживаются. Первая зима трудная будет, по себе знаю.

— Подсказывайте, пусть дрова готовят, а то будут в лесу по пояс в снегу хворост искать. У нас хворостом не согреешься — дрова нужны.— Сказали уже. Чего-то делают.

Егор сидел и смотрел на огонь. Сын Антипа, Иван, рослый, крепкий парень, помогал отцу: тягал меха, раскалял заготовку.

— Вырос-то как! Приехал, мальчишкой был ещё. Время идёт, — заметил Егор.

— Уже проблемы с ним, — сказал Антип.

— Какие у него заботы?

— Жениться хочет, в сваты снаряжает.

— Это же хорошо. Пусть женится, первая в деревне свадьба будет. А пойдём вместе сватать? — предложил Егор. — К кому хоть идти?

— К Трифону. Дочка у него старшая подросла, Лизка. Давно ли с куклами забавлялась, а уже и невеста.

— И чего сидим? Пошли. Или дела какие у тебя неотложные?

— Нет, неспешные. А пойдём, пусть попробует отказать, — подхватился Антип, словно только этой поддержки ему и не хватало.

Ванька покраснел, опустил голову и ещё усердней стал раздувать меха.

— Доделаешь, пригаси горн да прикрой дверь, а то свиньи опять перевернут всё.

В середине лета, готовясь к сенокосу, камышлеевцы несли косы отбивать к Антипу. Почитай, все хозяева умели это делать и сами, но не так ладно, как кузнец. Коса — инструмент тонкий. Даже не в том смысле, что она сама по себе тонкая, а вот настроить косу по человеку, по росту, отбить жало, это мог сделать не каждый. У некоторых и коса на вид хороша, а возьмёшь в руки и намаешься. Кажется, всё нормально, а не косит, мнёт траву. Другая, напротив, вся ходуном ходит, вот-вот развалится, но только тронь траву — звенит коса, трава ложится ровным рядком. Любо-дорого. И усталость не берет, косил бы и косил, дня мало. Вот и шли к Антипу настроить косу. Антип научил Ивана отбивать правильно, а сам настраивал каждому косу по росту. По высоте крепил «пуповину», ручку на косовище, а также ставил правильный угол самой косы. Если всё совпадало, то коса работала на загляденье. Однажды Антип с Иваном работали в кузнице и услышали, как кто-то их зовёт.

— Дядя Антип, — раздался звонкий девичий голос.

— Чего тебе?

— Косу посмотри.

— Вань, иди, посмотри косу, — сказал отец.

Иван вышел из кузни. На чурке сидела Лизка Суренкова, рядом на земле лежала коса.

— На землю не клади косу, сама обрежешься.

— Поучи, — засмеялась Лизка.

— Чего у тебя? — сказал Иван и поднял косу.

Лизку он знал хорошо. Молодёжи в деревне немного, каждый всё про всех знает. На вечёрки ходили на пустырь, где жгли костёр, играла гармошка, на которой ловко давил кнопки Пашка Погодин. Подросток ещё, но с гармонью управлялся лихо, как и его отец. Девчонки танцевали, пели песни да лузгали семечки. Парни курили втихомолку. Иван часто замечал неожиданные Л изкины взгляды, но не обращал внимания. Мало ли кто на кого смотрит. После вечёрки расходились домой, никто никого тогда ещё не провожал, тем более что жили все рядом.

— Вань, отбей мне косу, чтобы сама косила.

— А вёдра тебе не сделать, чтобы сами воду носили?

— Ты и это умеешь? — расхохоталась Лизка.

— Чего веселишься? — пробурчал Иван.

— Тебя увидала — смешно стало.

Иван стал понемногу отбивать косу, постукивая по «бабке».

— Вань, чего ты такой скучный? — приставала Лизка, явно насмехаясь над его нерешительностью. Иван сам по себе не был большим специалистом поговорить, а тем более с девчонками.

— Не мешай, а то испорчу, будешь потом мучиться.

— Скучный ты человек, Ваня.

— Готово. — Иван протянул Лизке косу.

Она внимательно посмотрела ему в глаза, погладила его тёмные волнистые волосы, затем взяла косу и улыбнулась. Резко повернувшись, Лиза пошла в гору. Иван стоял оторопевший и смущённо смотрел ей вслед.

— Вань, иди сюда, подсоби! — крикнул отец из кузницы.

Оцепенение медленно сошло, и Иван пошёл помогать отцу. Некоторое время он ещё думал о Лизке, но потом и забыл. Вскоре, недели через две, на покосе, Иван снова столкнулся с девушкой. Покосы у Суренковых и Кузнецовых были рядом. Иван уверенно делал прокосы, всё ближе подходя к границе своей деляны. Рядом стоял большой шалаш. В нём обедали, отдыхали в самое пекло, оставляли инструмент, чтобы не ржавел под дождём. Когда Ивану оставалось совсем немного, он нечаянно разрезал осиный пузырь. Не заметил в густой траве серый шар и полоснул по нему косой. Осы среагировали мгновенно. Одна влепила жало Ивану прямо в лоб. Он бросил косу и, яростно отмахиваясь, кинулся к шалашу. Осы отстали, но лоб начал распухать. Лизка видела, что случилось с парнем, подошла к нему и сказала:

— Садись, жало выну, а то разнесёт лицо, собаки не узнают.

Иван послушно сел на чурку. Она наклонилась над ним и стала искать черное пятнышко на лбу — осиное жало. Если его вытащить, то опухоль пройдёт быстро, и через час-два ничего не останется. С Иваном случилось что-то непонятное. Он уже позабыл про боль, просто смотрел на румяные Лизкины щёки, зеленоватые глаза. Лизка вытащила жало и, увидев глуповатый вид Ивана, неожиданно чмокнула его в губы. Затем рассмеялась и пошла на свой прокос. И пропал парень. Словно заворожённый, он смотрел ей вслед. С тех пор думал о ней постоянно. Иногда в открытую смотрел на неё, забывая обо всём, иногда тайком. Стал рассеянный, это было так заметно, что отец сказал однажды:

— Ты чего такой квёлый? Никак заболел?

— Нет, не заболел, — отвечал отрешённо Иван.

— Так работай.

Но работа не лезла в голову. И вот сегодня, не выдержав, рассказал Иван про Лизку, попросил сватать соседку. А тут и Егор вовремя пришёл в гости. Антип принарядился, прихватив с собой водки, конфет и вместе с Егором отправился в сваты.

— Ты ходил когда-нибудь в сваты? — спросил Егор.

— Нет, не приходилось.

— Мне тоже не приходилось, батя сосватал без меня.

— Трифон тоже не знаток, вот и столкуемся.

У Суренковых даже не догадывались, зачем пришли два односельчанина. Мало ли раз собирались по-соседски выпить в праздник, поговорить, спеть песни, которые помнились ещё с родных краёв.

— Проходите, — засуетился Трифон, увидев Камышлеева. Тот нечасто заходил. Егор прошёл к столу и поставил водку, Трифон удивлённо посмотрел и крикнул:

— Мария, собери-ка на стол чего-нибудь закусить. Вы присаживайтесь, — пригласил он гостей.

Жена Трифона сразу поняла, зачем они тут, и засуетилась. По пути сказала Лизке, чтобы она принарядилась.

Когда сели за стол и выпили по рюмке, Егор сказал:

— Дело у нас такое. У нас, как говорится, купец, ну, в общем, пришли мы сватать вашу дочь.

— Лизку? — спросил Трифон. Только сейчас до него дошло, зачем пришли гости. Хозяин совсем растерялся.

— Как же, да-да. И кто же жених? Ах, да.

— Мы пришли сватать твою Лизавету, — выдохнул Антип, словно сам затащил воз сена на гору.

Мария незаметно толкнула мужа под столом и кивнула на бутылку. Трифон быстро разлил, а когда выпили ещё по одной, разговор стал налаживаться.

— Ивана твоего знаю, хороший парень, работящий. Я бы и согласился, да только как сама Лизка.

— А давайте и спросим её, а заодно посмотрим невесту, — сказал Егор.

Мария привела дочь. Лиза была смущена, но радость проскакивала во взгляде. Красивая, статная девушка с длинной, по пояс косой, с открытым, чистым взглядом понравилась Егору: «Хорошие у нас невесты в деревне. И детки вырастут красивые».

— Ну, что, красавица, согласна пойти замуж за Ивана? — спросил Егор.

Девушка ещё больше покраснела, опустила глаза и, быстро развернувшись, ушла.

— Невеста согласна, — решили они.

Трифон, с удивлением смотревший на дочь, промолвил:

— И вправду уже невеста.

— Ты чего? Дочь не узнал? — спросила Мария.

— За делами и не заметил, как выросла.

— Так согласны?

— Поперёк дочки мы не пойдём. Если ей по нраву, значит, и мы согласны. И сват Антип — хороший человек, с таким породниться не грех. И жена его, Евдокия, добрая хозяйка. Хорошая семья. Да и такому свату, как тебе, Егор Петрович, разве откажешь?

Уходили сваты пьяненькие. Дело было решено. Свадьбу назначили после Покрова, как управятся с делами. Все были довольны.

11

Свадьбу сыграли в конце октября. Соблюли все традиции. Сначала выкупали невесту, потом целым караваном направились в Туманшет, в церковь. После венчания разнаряженные упряжки растянулись длинным разноцветным поездом по всей дороге. Гуляла вся деревня. Сначала у Кузнецовых, потом перешли к Суренковым. Ещё неделю ходили сваты в гости друг к другу. Первая свадьба в деревне, первые молодожёны, первые катания по деревне на санях. Праздник длился долго. Молодые стали жить у Кузнецовых. На следующее лето сваты решили поставить новый дом для них, пусть живут своим умом.

Всё прошло хорошо. Зародилась традиция: теперь все последующие свадьбы будут сравниваться и примеряться с первой.

С приходом зимы в деревне наступило затишье. Морозы брали своё, никто лишний раз не хотел выходить на улицу. Настя учила пятилетнего Фёдора грамоте. Мальчик был смышленый и схватывал всё на лету. Он уже знал буквы и ловко складывал слова, сам удивлялся, как это просто. По вечерам Настя читала вслух сказки, Егор сам любил послушать, а сын так просто каждое слово впитывал. У него появлялось столько вопросов, что Егор удивлялся, как это у жены хватает терпения разъяснять. Егор с сыном садился на скамейку возле печки и, слушая разные истории, уносился в мыслях в свои дела.

Этот год закончился хорошо. Сделано было много. И достаток увеличился. Что будет дальше? Сейчас только домами для новосёлов не обойдёшься, надо что-то ещё придумать. Только какие дела принесут доход? Разводить скот можно, но возить продавать — далеко, хотя, если обозами привозить и сразу оптом сдавать, то можно подумать. Лесопилка доход принесёт только тогда, когда материалы нужны будут в строительстве. Надо узнать, как пойдёт поселение дальше. Надо ехать к Ручкину и узнать, что нужнее всего. Настя уже давно перестала читать, уже и Федя уснул, а Егор всё думал о своём. И мысли не отпускали его.

— Егоша, иди спать, — позвала жена.

— Иду, — сказал Егор, едва сбрасывая свои думы. Уже лёжа в постели, Настя спросила:

— Что-то случилось? Смотрю, ты в последнее время вроде сам не свой, всё думаешь о чём-то?

— Всё пока нормально, — сказал Егор, обнимая жену.

С самого первого дня он любил её, каждый миг с ней был в радость. Настя понимала мужа, лишний раз не докучала расспросами, не требовала особого внимания. Она знала, что Егор, как и все деревенские мужики, не научен особым любезностям, так чего требовать. Он как мог делал ей приятное, покупал подарки, но красивых слов ни разу не сказал. За все их пятнадцать лет, которые они прожили вместе, муж не только не повысил голос, но ни разу взглядом не упрекнул жену.

— У меня какое-то предчувствие нехорошее, — сказал он. — Когда оно появилось, я не понимаю, но живёт во мне. Может, это просто страх за наш тихий мир, в котором мы живём. Ты, Федя и я. Что-то должно произойти, но я не понимаю, что. Вот одолевают разные думы.

— Смотри, чтобы они не съели тебя.

— Не дамся.

Через неделю Егор поехал посмотреть, как продвигаются дела у новосёлов в деревнях, выросших в верховьях реки Бирюсы. Он доехал до Перевоза, а там по Бирюсе, по зимнику, проложенному по реке, направился вверх. Первая деревня, стоявшая у него на пути, была Догадаевка. В ней одновременно с Камышлеевкой появились переселенцы. Деревня стояла на высоком берегу Бирюсы. Справа гора опускалась прямо в воду, и места для жилья там не было. А вот левый берег был хорош. Ровный, он тянулся на много вёрст вверх по течению, на нём было много места для домов, но деревня прижималась к густому лесу, которым заканчивалась равнина. Место было тенистое, прохладное даже летом, но люди привыкли. Строились здесь сами, потому на возведение дома уходил не один год. Самое главное, что здесь под боком была река, где водилось много рыбы, и жители серьёзно занимались рыболовным промыслом. Задержался в Догадаевке Егор недолго, переговорил со старшим о поставке досок и кирпичей и поехал дальше.

Вскоре прибыл в Щетиновку, что в девяти верстах выше по берегу, затем намеревался попасть в Шелехово.

Некогда мужик по фамилии Щетинов облюбовал чистое место на левом берегу реки. Напротив, через Бирюсу, была огромная отвесная скала, там он и поставил заимку. Потом пристроились и переселенцы, которым это место пришлось по душе. Деревня только начинала расширяться. Егор переговорил, кому и что можно продать, а ночевал он уже в Шелехово. Утром заключил несколько договоров на поставку досок и кирпича, но немного, большого строительства здесь не было. На другой день он вернулся домой и решил, что надо пока приостановить заготовки. Запас есть хороший, большего делать не стоит, и решил ещё съездить в Суетиху и в Тайшет, узнать, что можно выгодно туда поставлять. Там сейчас народу много, товары нужны.

В Новый год в деревне устроили небольшой праздник. У Антипа в доме сделали застолье. Гуляли в складчину. Самое главное было — пообщаться, попеть песни, поговорить по душам. Веселились от души: немного было праздников у этих людей, каждый раз хотелось, чтобы гулянье запомнилось. Когда стали петь песни под гармонь на три голоса, Егор прямо обомлел. А когда его Настя начала подпевать, он поразился красоте её голоса и был сражён окончательно. Он, конечно, слышал, как жена напевала вполголоса колыбельные сыну, но это было не то. Вечер прошёл просто замечательно, всем понравилось так, что договорились почаще вот так собираться всей деревней.

В середине февраля 1903 года Егор отправился в Тайшет разузнать, что можно ожидать в ближайшее время. Февраль был хоть и ветреный, но нехолодный, редко доходило до минус тридцати градусов. Ветер то дул по-дурному, поднимая и перенося кучи снега, то успокаивался и чуть хиусил. Потом, словно набравшись сил, снова начинал куролесить. Егор доехал довольно быстро.

Тайшет строился. Уже стояли дома на Северовокзальной улице, Транспортной и начиналось строительство на Харинской. Возле паровозного депо стояли бараки для работников. Кругом сновали люди, несмотря на мороз. Депо работало.

Егор проехал на южную часть селения, там тоже вовсю осваивались территории. На базарной площади работали лавочки, валил пар из харчевни. Егор зашёл перекусить и послушать, что говорят люди. Услужливо подбежал половой и предложил свои услуги. Егор заказал горячие щи и жареное мясо, а когда отказался от выпивки и попросил квасу, половой сделал «кислую» физиономию. Он понял, что не удастся поживиться. Прислушиваясь к пьяным разговорам, Егор узнал, что купцы, Супрун, Жернаков и Зюзенцев, круто взялись за дело. Жернаков в двух километрах от станции построил лесопилку и поставлял шпалу, столбы и другие материалы железной дороге, Супрун и Зюзинцев взяли подряды на строительство домов, которые и продавали, и сдавали в аренду. Если омские купцы: Зюзенцев, Сорокин, Кабанов, Жернаков, Шейн — блюли какую-то купеческую честь, то Супрун, маленький рыжеватый, шустрый купец, приехавший из Киева, не гнушался ничем. Открывал маленькие лавки, торгуя хлебом, солью, керосином, материей и другими необходимыми товарами. Готовился открыть синематограф, построил гостиницу, игорный дом, харчевни, в которых напропалую торговали водкой и самогоном. Скопив капитал, он взял подряд на строительство домов для поселенцев, заплатив при этом немалые деньги, надеясь в скором времени всё вернуть. Начал строительство, взяв два переулка, которые позже назвали Супруновскими. Дома сдавал в наём.

Тайшет разрастался и с другой стороны железной дороги. Купцы Кабанов и Сорокин возводили дома по Транспортной и Харинской улицам, а также Северовокзальной. На этом деле многие погрели руки. Редко дома строили из выдержанного, хорошего леса. В основном рубили всё подряд, лес брали, где поближе, расчищая участки. Строили люди, которым не надо было много платить. Но жилья не хватало. Поселенцы, Поляков и Сергей Ульянов, поставили кирпичный завод и обеспечивали кирпичом и строителей домов, и железную дорогу. На ручейке Безымянном, рядом с лесозаводом, Зюзинцев построил мукомольню, обеспечивая мукой всех в округе. Ещё у него были подряды на строительство домов на Первой и Второй Зелёных улицах.

Узнав последние тайшетские новости, Егор понял, что с его капиталами здесь делать нечего. Можно только поставлять какие-то товары небольшим оптом, предварительно договариваясь. При этом он решил, что может иметь дело только с Супруном. Основными поставками занимался купец Кабанов, тягаться с ним не стоило. Другие купцы работают со своими подрядчиками и заказчиками, у них другой уровень. Только Супрун может брать небольшие партии. Надо наведаться к Ручкину, что он скажет по поселенцам, будут ещё или нет?

Посещение Тайшета не улучшило настроения Егора. Он оставил коня на гостином дворе, сам пешком пошёл к своему другу. Дверь открыла невысокая, худощавая женщина, ещё достаточно молодая и красивая.

— Здравствуйте, мне бы Илью Ильича. Я Камышлеев Егор.

— Вы Егор Петрович? Я вас таким и представляла, — обрадовалась она. — Проходите. Меня зовут Екатерина Павловна. Сейчас я вас чаем угощу, с мороза хорошо.

— А Илья Ильич?.. — начал Егор.

— Он скоро придёт. Вы не представляете, как он обрадуется вам. Он мне рассказывал о вас столько хорошего. Как ваш сынишка?

— Спасибо. Хорошо.

— Супруга Анастасия здорова? И про неё я знаю.

— Всё хорошо.

Не успели они допить чай, как пришёл Ручкин. На радостях он обнял Егора.

— Как я рад, что ты заехал. Ты по делам или так?

— Заехал узнать, что ожидать дальше. Какие новости у вас?

— Пока затишье. Переселенцы едут, но небольшими партиями, и все остаются здесь, в Тайшете. Господин путейный инженер Манучаров оставляет их здесь, особенно мастеровых. Даже с некоторыми заключает контракты, обеспечивая общежитиями. Когда проезжал через Тайшетку, видел бараки?

— Видел.

— Там они обитают. Работают на дороге.

— Посмотрел, как строится Тайшет.

— Да, быстро строится. Жаль, без красоты, дома все одинаковые. Правда, себе купцы построили завидные терема, двухэтажные. Видел?

— Видел. Смотрю: кирпичное что-то строят с разными штуками.

— Около станции?

— Да.

— Итальянцы строят, свои не могут такое. Водонапорная башня, воды много надо будет паровозы заправлять.

— Как её будут заливать в паровозы? — удивился Егор. — Она же далеко от дороги.

Ручкин рассмеялся.

— Вода насосом поднимается на башню, там будет большая бочка. Потом от бочки по трубе вода подойдёт к колонке возле депо, а там паровоз подъехал, помощник кран от колонки повернул, за верёвку дёрнул, и побежала вода в паровоз.

А какими такими насосами вода будет набираться в башню, Егор спрашивать не стал, постеснялся своей серости.

— Я вот думаю: понадобится моя лесопилка или нет. Будут ещё поселенцы, или закрывать уже, — сказал он о своей проблеме.

— Что мне сказать тебе? — задумался Ручкин. — У купцов здесь всё нарасхват, готовы глотки друг другу рвать. Если не могут по закону взять доходные подряды, тогда просто покупают, многие чиновники тем и живут. Имеют доступ к подрядам на работы, за мзду отдадут тому, кто больше заплатит, а там хоть солнце не всходи. Многие подрядились делать дома, вроде тебя, только сравнивать нельзя совсем: у тебя совесть — контролёр, а тут — рубль. Никто ничего не замечает. Манучаров отчитывается, что дела идут хорошо, дорога строится — и всё. Ты, Егор Петрович, не переживай, мы с тобой заключим договор ещё хотя бы на десяток домов. Получишь деньги, распоряжайся по-умному, десять семей я к тебе отправлю на следующий год. А ты пока работай, там видно будет. Я понимаю так, что ты присматривал себе здесь дело?

— Не совсем дело, смотрел, может, какие-то товары поставлять можно. Пока не определился. Подумаю, но договор с тобой заключу, а то, смотрю, затишье какое-то. Проехал по реке Бирюсе, там тоже едва шевелятся. Народ обвыкается.

— Ты хорошенько присмотрись. Здесь наглым надо быть. Поедешь сюда, совесть оставь у себя в Камышлеевке. Как она, твоя деревня? Катя, иди, послушаем, что там у них в деревне.

Егор рассказал, как отгуляли первую свадьбу в деревне, как сватали невесту, хохотали над незнанием своим. Про новогодние посиделки, про первую церковь в соседней деревне.

— Люди не хотят возвращаться? Уже есть много случаев возврата. Съедает тоска. И тяжело многим, не выдерживают, а ты взял да посиделки устроил в складчину. Песни попели, поговорили. Эх, как хорошо-то, — радовался Ручкин. — У вас прямо рай какой-то. Если церковь построили, значит, надолго останутся люди.

— Нет, не рай. Присматриваюсь к людям. Некоторые стремятся к жизни, стараются. Тот же Антип, Трифон. Для себя стараются все. Хорошо, что пока нет пьяниц и откровенных лодырей.

Рассказал Егор и про сына, как тот осваивает грамоту.

— Хотел спросить, где можно будет купить книг, пусть читает, знаний набирается.

— С этим делом мы тебе поможем. Катюша, поможем?

— Поможем, Егор Петрович, у нас много книг, поделимся. Всё равно многое читать уже не будем, а ребёнку в самый раз.

— Вот и хорошо, Настя тоже делом займётся, а то скучно ей без дела, а так учительницей будет.

Домой Егор ехал со смешанными чувствами. Ничего определённого он так и не решил. Ручкин дал денег на дома. Заказ большой для Егора — а далыне-то что? В конце концов Егор прогнал эти мысли, раздумывая, чем бы ещё заняться в деревне. Так и пролетела дорога в размышлениях, домой приехал в сумерках. В подарок привёз большую стопку разных книг. Там были и школьные учебники, и художественная литература господ Пушкина, Чехова, Некрасова и другие. В восторге был не только Фёдор, но и Настя. Вот теперь будет чем заняться.

И помчалось, понеслось время вперёд.

12

Заканчивалась весна. Сумасшедший период на селе. Нужно пахать, сеять хлеб, садить огороды. Работы много, а времени в обрез. На пашне надо не упустить влагу, но и в холодную землю не заложишь семена, тут каждый сам себе агроном. Как бы то ни было, но в первых числах июня в деревне начали высаживать картошку. Несколько семей собирались в большую команду и выстраивались по обе стороны огорода. По краям лежали готовые семена. Сажали под плуг, всё было достаточно быстро и весело. Большой компанией не только за столом хорошо, но и работать весело. Подсмеиваясь друг над другом, незаметно засаживали один участок и переходили на другой. Несколько артелей управлялись с картошкой за день во всей деревне.

После всех посадок наступал некоторый период затишья. В один из таких дней Егор решил сходить на рыбалку за налимами. Налимов добывают ночью, поэтому он решил взять с собой Настю с сыном. Редко, очень редко они отдыхали вместе. Загрузив телегу разными вещами для ночёвки, снастями, они поехали на Туманшет. Фёдор просто сиял от счастья: для него это была первая в жизни настоящая ночная рыбалка. Ехали на всю ночь. Место нашли хорошее, расположились на чистом берегу. Здесь было достаточно плавника для дров, принесённого рекой по большой воде. Вскоре уже горел костёр. Егор с сыном пошёл добывать червей. Зашли в густой черемушник и стали разгребать старую сопревшую листву. Червей оказалось много, Фёдор едва успевал их собирать. Снарядив удочку, Егор повёл сына на косу. Там он сделал заброс. Едва наживка скрылась под водой, сразу дёрнуло так, что задрожало тонкое черёмуховое удилище. Егор подсёк — на крючке оказался неплохой пескарь. Насадив пескаря на сниску, сделанную тоже из тонкого черемухового прутика, поправив червя, отдал удочку сыну. Сам пошёл готовить удочку для жены. Едва он отошёл, как раздался детский крик:

— Поймал! Тятя, поймал!

— Управляйся сам, — сказал Егор. — Я маме удочку сделаю, вместе будете ловить.

Егор повесил котелок над костром, собираясь варить чай. Сразу бросил сушёных ягод шиповника, разных травок и свежих листьев смородины и малины. Пока чай закипал, он с большим удовольствием наблюдал за своими рыбаками.

«Боже, как же хорошо! — подумал Егор. — Вот что ещё надо? Спешим куда-то в делах-заботах, а такую малость, как порадовать себя, не можем себе позволить, всё времени не хватает».

Егор попил чаю и пошёл копать вьюнов. Только на них можно было наловить хороших налимов. Накопав десятка три вьюнов, Егор вернулся к костру.

Мать с сыном рыбачили, пока не кончились черви. Улов оказался внушительным. А сколько было радости! А сколько было разговоров! Они наперебой показывали свои трофеи, смеялись. Егор определил, что победил младший Камышлеев, ему полагается приз — конфеты, а проигравший будет готовить рыбу. Получив кулёк с конфетами, Фёдор вытащил одну, посмотрел на отца и спросил:

— Это мои?

— Заслужил, значит, твои.

— Тогда я вас угощаю. — И он протянул конфеты родителям.

Все весело рассмеялись. Пили чай с конфетами, смотрели на костёр, любовались рекой, обнимались, смеялись, потом все вместе стали чистить рыбу. Отходы собирали в баночку.

— Мы это есть будем? — спросил Фёдор.

— Зачем? Нам рыбы мало разве? Этим мы будем кормить большую рыбу, которую пойдём ловить ночью.

— И я буду ловить ночью?

— Если не уснёшь, то, конечно, будешь.

— Не буду спать, — заявил сын. — А можно я ещё половлю рыбу?

— Червей знаешь, как копать? Копай и лови. Зачем на реку приехали?

Вскоре Фёдор опять сидел на берегу с удочкой, но уже один. Настя готовила уху. Выпотрошенную рыбу сложила в большой котелок, посолила, налила немного воды, добавила масла и захваченной с собой зелени с огорода. Накрыла крышкой и поставила на огонь. Когда вода закипела, варево сняли с костра и поставили томиться. Обедали все вместе. Вкусней, кажется, ничего в жизни не ели.

К вечеру стало прохладней. Возле костра Егор сделал небольшой шалаш, чтобы тепло от костра не уходило, там и устроили постель. Места хватало всем. Уже в сумерках Егор с Фёдором поставили закидушки с наживкой. Снасти расположили по берегу вниз по течению метров через двадцать друг от друга. Привязывали шнур с крюком и грузилом к колышку, вбитому в берег, насаживали на крючок вьюна и аккуратно, чтобы не повредить наживку, забрасывали снасть. Проверяли снасти через два часа с факелом. За ночь ходили раза три-четыре. Чтобы не уснуть, Фёдор не ложился на постель, ему так хотелось посмотреть, какую рыбу ловят по ночам. Хоть отец и сказал, что ему будет не по силам вытащить большого налима, мальчик не особо верил. Он так ловко рыбачил сегодня, ловил и большую рыбу. Уснул Фёдор сидя у костра, Егор положил его к матери.

— Умаялся рыбачок, — сказала Настя. — Я тоже помню, как меня первый раз брали на рыбалку. Хорошее время было: ни забот, ни хлопот.

— А сейчас плохое время?

— Сейчас тоже хорошо, но мы стали другие. Молодец, что вытащил нас сюда. Здесь, как у нас, в Федино, только река поменьше.

— На реке везде одинаково.

Внизу по реке горели два костра, кто-то из камышлеевских рыбачил.

Егор сидел у огня и снова думал о своём. Когда подошло время проверять снасти, Настя спросила:

— Помогать надо?

— Ты же спала.

— Так, дремала.

— Нет, сам справлюсь, отдыхай.

Соорудил факел из бересты, заготовленной заранее, взял топор, наживку и пошёл. Настя долго наблюдала, как муж проверяет снасти. В темноте не было видно, поймалось что или нет, уснула незаметно. Когда проснулась, Егор сидел у костра и пил чай.

— Сходил?

— Да, всё нормально. Спи, я посижу.

Когда взошло солнце, костёр уже совсем погас. Егор, тоже дремавший, проснулся и расшевелил угли. Подкинув дров, пошёл снимать снасти. Когда он притащил рыбу, проснулся сын.

— Пора проверять? — спросил он, подскакивая.

— Уже всё, пора домой собираться.

— Поймал рыбу?

— Поймал, посмотри.

На траве у воды лежало десятка два хороших налимов, каждый не менее десяти фунтов.

— Вот это рыба! — восхитился мальчик. — Как ты поймал столько?

— Вы же с мамой вчера, пожалуй, больше словили.

— Но те маленькие были, а эти огромные.

Домой приехали уже к обеду. До вечера Настя вместе с работником Николой потрошили, солили налимов, готовили к копчению. Прежде чем коптить, нужно было ещё несколько дней вялить рыбу, но это уже будет делать Никола. Он большой специалист по этому делу, говорит, что научился на Байкале.

На следующий день Егор отправился в деревню: надо было посмотреть, как идёт строительство. Два дома стояли прямо напротив друг друга. Один для Ивана Кузнецова, женившегося по осени, другой — семье Ибрагимовых, перезимовавшей в сторожке у Мыльникова.

На новостройку приходили свободные мужики и помогали. Дома росли быстро, к осени будут готовы. Вместе со взрослыми работали и ребятишки. Помогали носить мох, подавали инструменты, подносили ковшик кваса или воды.

К концу июня срубы уже стояли под крышей. Работу временно прекратили: сначала огребли картошку, потом стали готовиться к покосу. Заготовили сено и снова принялись за дома. Егор был доволен: все в деревне будут зимовать в тепле.

А весной можно будет готовить место под пашню: выжигать и выкорчёвывать пни. И вид на поля будет приятней крестьянину, чем на глухой лес. Тайги хватает, а полей, радующих глаз, немного. Весна и лето пролетели в привычных хлопотах. Всё, что запланировали, сделали.

Осень была урожайной на клюкву, её на болоте было столько, хоть горстями собирай. Егор стал заготавливать ягоду себе и для продажи. Клюква росла рядом с домом, на краю болота. Берега озера заросли травой и мелким кустарником, образуя болотину. Ходить по ней было небезопасно: под ногами всё колыхалось. Со временем травой затягивало всё больше воды, и на этой траве, на живом болоте, росла клюква. Вызревала она уже перед снегом, и потому не боялась морозов, становясь только слаще. Камышлеевцы тоже заготавливали ягоду. Хранилась она просто. Приносили ягоду с болота, просушивали, засыпали в любую сухую ёмкость и оставляли на холоде, клюква замерзала, и так хранилась до весны. Это было первейшее лекарство от разных недугов. Клюкву ели просто ягодой, варили кисель, делали квас, с клюквой квасили капусту, пекли пироги. Егор решил, что и в городе должен быть на неё спрос. Для себя заготовили ещё чёрную смородину, кислицу, чернику. Засолили много маслят, рыжиков, груздей да опят. Заготовили и на продажу. Особенно хорошо идут грузди и рыжики. Сельчане сдают их Мыльникову, тот возит в Тайшет и продаёт. Видно, прибыток имеет, зря не возил бы. Надо переговорить с ним, через кого он товар сбывает.

13

Перед самым снегом, в октябре, справили новоселье молодые Кузнецовы, чуть попозже — Ибрагимовы. Кузнецовы перешли в новый дом втроём. Лиза родила мальчика в начале сентября. Дома всё было сделано по-доброму: сваты постарались. Мебель была, правда, незатейливая, как у всех: стол со скамейками, кровать в углу, рядом с ней на крюке, прибитом к потолочной балке, висела люлька для ребёнка. Но как хорошо в своём доме!

Сына назвали Егором, в честь Камышлеева, проговорился подвыпивший Антип. Крестины прошли вместе с новосельем.

Когда встали реки и наладились зимники, Егор повёз свой товар в Тайшет. Взял небольшое количество: связей налажено ещё не было. Хотя из разговора с Мыльниковым Егор узнал, что надо ехать к Супруну, тот возьмёт, только надо сговориться о цене и о дальнейших поставках. По приезде в Тайшет Егор пошёл к Ручкину. В это время в кабинете у Ильи Ильича был Зюзенцев. Решал какие-то вопросы по строительству домов. Ручкин представил ему Егора. Омский купец Зюзенцев по своей натуре был человеком открытым, с широкой душой. Узнав, что Камышлеев в какой-то мере его коллега, он порадовался новому знакомству. Небольшие объёмы товара были ему как раз нужны. На его предприятиях работали столовые и небольшие лавки для своих же рабочих. Поставки свежих продуктов нужны были срочно, но заниматься ими самому купцу было некогда, а тут представился такой удобный случай. Прямо в кабинете Ручкина сговорились о поставках, о цене, которая устроила обоих. В этот же день Егор доставил товар и получил деньги. Для Зюзенцева эта сделка при его капиталах была не очень важна, но он любил деловых людей, которые держали слово. Просто симпатизировал таким. В последнее время всё чаще нарушалось купеческое слово, и это было противно настоящим купцам. Обмыв сделку, Зюзенцев предложил привозить в небольших количествах и хорошую пушнину.

— Не для доходов, а для подарков и посылов, — шепнул он и громко расхохотался. — Такое нынче время. Рад был познакомиться, приходи по делу и без дела.

Они ещё долго говорили о работе Егоровой лесопилки, о строительстве домов, которые оплачивались переселенческой конторой. Объёмы строительства у Егора были смешные для купца, но принцип был хорош. Расстались друзьями.

Довольный, Егор поехал к Ручкину домой. Там вечером за чаем рассказал о деревенских делах, о работе, выполняемой в срок. Екатерина Павловна тоже была очень рада Егору. Она радостно улыбалась, когда Егор рассказывал о семейной рыбалке. Копчёного налима Егор привёз в качестве гостинца Ручкиным.

— Можно я к вам погостить поеду? Илюша, можно я поеду погостить? — спросила она.

— Чего же нельзя, я через две недели опять поеду в Тайшет, если не понравится, привезу, — сказал Егор.

— Вот и ладно, поезжай.

На другой день Егор с Екатериной Павловной отправился домой. Как всегда, запасся подарками для жены и сына, любили они его приезды. Всегда радовал он их чем-нибудь. Вечером, проезжая через деревню, Егор показал на дома, в которых светились огоньки зажженных ламп и лучин.

— Вот и Камышлеевка.

Екатерина Павловна, стойко переносившая дорогу, закрутила головой.

В темноте было видно немногое.

— Плоховато видно. Темно, — сказала она.

— Посмотрите ещё. Сейчас домой быстрей, окоченели уже.

— Есть маленько. Скоро уже?

— С горы съедем — и дома. Рядом.

Екатерина Павловна кое-как вылезла из саней, ноги закоченели. Егор приказал Николе срочно топить баню.

— Настя, встречай гостей! — крикнул Егор с порога.

— Заморозил гостью-то, — сказала жена, помогая раздеваться.

Егор представил Ручкину, сказал, что она хочет погостить у них.

— Ладно, сами разберёмся.

Фёдор сидел на печке и с удивлением смотрел на чужую тётку. Своих деревенских он знал всех, а эта была незнакомой. Когда стали разбирать подарки гостьи, позвали и Фёдора. Ему подарили большую книгу с красивыми рисунками. Глаза у ребёнка загорелись восторгом, он позабыл про всё.

— А где спасибо? — напомнил Егор.

— Спасибо, — сказал мальчик, застеснявшись своей оплошности.

После бани, отогревшись, Екатерина Павловна сидела раскрасневшаяся за столом. Пили чай. Настя угощала мёдом и разными вареньями. Женщины сразу нашли общий язык. У них появились свои дела и свои секреты. За час они построили планы на две недели, может, даже и больше. Только Фёдор сидел у лампы и разглядывал картинки. Ему не было никакого дела до взрослых. Егор, словно зритель, наблюдал за своим семейством и тихо радовался.

Две недели шла подготовка к поездке. Егору пришлось съездить в Туманшет, выбрать у охотников хорошую пушнину. По случаю приобрёл большую медвежью шкуру в подарок Зюзенцеву. Такие подарки укрепляли торговые отношения. Видя у себя шкуру, купец каждый раз будет помнить о том, кто ему подарил её.

Через две недели обоз был готов, теперь можно и отправляться. Екатерина Павловна совсем не хотела уезжать. Вместе с Настей они сходили в деревню, побывали в домах. Настя не была гостьей, её любили деревенские женщины. Она всегда приходила на помощь, если надо было — у неё были хорошие отношения со всеми жителями.

— Смотри, как хорошо! — воскликнула Ручкина, впервые увидев маленькую печку у Кузнецовых. — Неужели от неё так тепло?

— Нет, — отмахнулась Евдокия, смутившись, — разве ею обогреешься. Её топить надо круглосуточно, она у нас для утра. Утром быстренько дров бросишь — и тепло. А ещё у нас есть русская печь, в ней мы варим и хлеб печём. Вот от неё тепло, на ней и спать можно. Ребятишки спят и зимой, и летом.

— Летом тоже топите?

— А как же? Хлеб-то печь надо. Но летом печь напрямую топится и вся не нагревается. У нас в деревне свой печник, Фрол Погодин. Хорошие печки делает, никто не жалуется.

Понравилось Екатерине Павловне в деревне.

Но настал день расставания. Женщины даже всплакнули.

— Слёзы в дорогу — хорошая примета, — сказал Егор, разряжая обстановку.

До Тайшета в первый день не добрались. Пришлось ночевать на постоялом дворе в селе Бирюса. Хорошее большое село. Люди жили здесь зажиточно, в центре стояла церковь. Через село проходила дорога на восток в необъятные российские дали. Даже император Николай проезжал здесь в своё время, в соседней Конторке ночевал. Выделил сто рублей для церкви и подарил церковную утварь с царскими гербами.

Егору нравилось бывать здесь, отсюда он начинал свой самостоятельный путь, отсюда начиналась дорога в его родную деревню. Давно не бывал он в родных местах, всё дела да заботы. Надо будет съездить, навестить родных. Давно от них не было и вестей.

Первым делом Егор завёз домой уставшую Екатерину Павловну. Мужа дома не захватили, Илья Ильич уже ушёл на службу. Человек ответственный, он не позволял себе разгильдяйства даже в мелочах.

Товары Камышлеев доставил, как и договаривались, Зюзенцев приветливо встретил Егора. А когда Егор подал ему связку соболей, он очень обрадовался. Как купец и как сибиряк он знал цену мягкому золоту. Рассмотрев каждую шкурку, он обнял Егора.

— Угодил, братец, угодил!

Торговаться не стал. Положил за товар такие деньги, на которые Камышлеев не рассчитывал.

— С утра хандрил, а теперь нет. Теперь настрой боевой!

— Вели занести тюк у тебя в сенях, — попросил растроганный приёмом Егор.

Когда разложили в комнате медвежью шкуру, Зюзенцев сел в кресло и в восторге развёл руками. Он долго молча любовался хорошо выделанной шкурой с мордой, с лапами, на которых блестели чёрные когти.

— За это я дам особую цену, — наконец сказал купец.

— Это я не продаю, — сказал Егор.

На удивлённый взгляд купца добавил:

— Это мой подарок.

— Люблю! — воскликнул Зюзенцев, схватив в охапку Егора. — Обмыть подарок!

И они выпили по три маленьких рюмочки хорошего французского коньяка.

Вечером Екатерина Павловна взахлёб рассказывала о своих впечатлениях.

Уже перед сном Ручкин спросил:

— С Зюзенцевым всё ладно?

— Да, как договаривались.

— Он держит слово, не в пример другим. Продолжите дело?

— Да, заказ не отменяется. Торговаться не стал, цену дал хорошую.

— У него капиталы позволяют, и человек он широкой души.

— Даст Бог, наладятся связи. У меня небольшие запросы.

— Теперь когда приедешь?

— После Рождества. Не хочется в крещенские морозы испытывать судьбу, на том и договорились с Зюзенцевым.

— Всегда рады будем увидеть вас. Катя-то как рада. Спасибо вам. Она у меня городская, привыкла к обществу. А здесь что? Загрустила было, а сейчас — ничего, улыбается.

— Летом погостит ещё, если пожелает. На реку съездим, порыбачим.

— Скорей бы лето, я тоже приеду отдохнуть. Притомился чего-то.

14

Морозы долго не отступали. Лес заиндевел, затих, словно вымер. Чаще обычного раздавались «выстрелы» стройных сосен, с громким треском разрывал их мороз. Лоси и изюбры затаились в густых пихтачах, всё живое затихло, стараясь понапрасну не тратить тепло. Так продолжалось около трёх недель. С приходом февраля морозы понемногу стали слабеть. Поначалу над лесом исчез морозный туман, и стало появляться солнце. Становилось светлее, морозы ещё стояли, но уже терпимые.

Егор опять подготовил обоз. Тянуть больше было нельзя, с ним в город напросился Антип. Хотелось ему посмотреть на новое поселение, присмотреть обновки себе и родным. Егор хотел было взять с собой Николу, но в такой мороз Насте тяжело будет отапливать дом и управляться со скотиной.

Выехали затемно, хотелось за световой день добраться до места. Ночёвки в пути — лишние хлопоты. Добрались без происшествий, правда, видели волчьи следы по дороге. Видно, выгнали серых морозы из тайги, но встречи с ними не случилось. На всякий случай ружья с собой возили всегда. Ходили слухи, что какие-то лихие люди грабили обозы по таёжным дорогам. С такими людьми, слава богу, Егор не встречался.

К вечеру добрались до Тайшета. Ночевать остановились на гостином дворе. Наутро сговорились, что каждый займётся своим делом. Встречаться и ждать друг друга договорились здесь, в ночлежке. Утром Егор повёз товары к Зюзенцеву, купец выглядел хмурым.

— Проходи, садись, — сказал он Егору.

— Вот такие нынче дела, — сказал он. — Пришла беда — отворяй ворота.

Увидев недоумённый взгляд Егора, он хмыкнул:

— Да ты, братец, и не знаешь? Война началась.

— С кем?

— С японцем. Про Порт-Артур слыхал? Война объявлена. Жди мобилизацию. Хотя разобьют япошек, я в этом уверен, испугаться не успеем, но затраты потребуются. И вот тут размышляй: станет меньше строительство дороги или не станет? То, что с домами надо помаленьку придержаться — это понятно, сейчас не до поселенцев. Деньги понадобятся державе. Но дорогу, пожалуй, не прикроют, даже, я думаю, усилят строительство, она идёт к океану, где японцы. Дорога будет строиться, а вот что будет с переселенцами, посмотрим.

Зюзенцев ходил и разговаривал сам с собой, размышляя. Егор смотрел на него и с интересом слушал. Рассуждения торгового человека ему были просто любопытны.

— Сначала переселение остановят, но ненадолго. Сибирь заселять надо. А людей где брать? Если не заселим мы, заселят китайцы. На востоке уже кое-где были стычки с казаками, но с казаками не забалуешь. И народ пока новый, не держится за землю, не прижился ещё. Надо брать количеством. Значит, переселение будет продолжено. Дома строить не стоит бросать. Согласен, Егор Петрович?

— Согласен. — Егор даже вздрогнул от неожиданности.

— Дела мы с тобой продолжаем. Когда будет ещё обоз?

— Через три недели.

— Хорошо. Это сколько раз ты ещё до распутицы будешь?— Раза три-четыре.

— Летом возить тебе будет нечего, а вот осенью жду тебя. Если есть возможность, привези ещё шкурок. Соболей, лисиц. Белок не надо, дарить белок не солидно. Много не надо, чтобы только на всякий случай были. Кому война — кому мать родна, кому пулю — кому дулю, — добавил купец.

Переговорив о делах, Егор попрощался и поехал на гостиный двор. Там оставил коней и решил пройтись пешком по городу. Надо было послушать, что о войне говорят в городе. Только сейчас он глубже осознал новость и подумал: «Как он быстро разложил по полочкам все свои выгоды. Вот что значит торговый человек. Он уже всё понял, всё распределил: там убавить, здесь добавить. И как всё складно у него получается. И всё верно».

Егор решил всё хорошенько обдумать после того, как переговорит с Ручкиным. Но до вечера ещё далеко, и Егор решил послушать, что говорит народ. Для этого он зашёл в харчевню, заказал обед, и, чтобы особо не привлекать внимание, взял шкалик водки. Пить и не собирался, но так спокойнее. Просидел довольно долго, но ничего про войну не услышал: или люди побаивались говорить, или новость была ещё не всем известна. Ничего необычного в поведении людей не примечалось. Егор вернулся на постоялый двор.

Антипа не было. Егор решил ещё походить по улицам и посмотреть, что нового появилось в Тайшете. Ходил, смотрел, а мысли были только о войне. Его мучил вопрос: «Если будет мобилизация, то кого будут брать?»

Тревожные мысли не давали покоя. В конце концов он оказался у дома Ручкина, решил зайти наудачу. Может, Екатерина Павловна дома, всё ж будет с кем поговорить.

Жена Ильи Ильича обрадовалась Егору. Проводила в комнату, стала расспрашивать о семье. Егор отвечал не очень складно. Ручкина поняла: случилось что-то серьёзное, стала выпытывать причину такого состояния.

— Вы слышали, говорят, война началась с японцами.

— Порт-Артур? Так это далеко. Это даже не в России.

— Как не в России? — не понял Егор.

— Это в Китае.

— А как же война с Россией?

— Этот порт принадлежит России, но находится далеко.

— Что же выходит?

— Илюша придёт, всё объяснит. Вы посидите, а я ужин приготовлю. Илюша скоро будет.

Хозяин пришёл через четверть часа.

— Илюша, Егор Петрович говорит, что война в Порт-Артуре.

— Вы уже знаете? Откуда?

Егор передал утренний разговор с Зюзенцевым. Рассказал в подробностях.

— Аналитический ум у купца, всё разложил верно, я согласен с ним. Только как в жизни повернётся? Слава богу, если по-купеческому всё сложится. А если нет? Вот тебе и поворот. Сегодня новость пришла, ещё пока никаких распоряжений нет. Скорее всего, переселение не отменят. Нет, не отменят. Замедлится, но, я думаю, потом будет новая волна.

Друзья проговорили допоздна. Ручкин заверил, что о любых переменах он срочно сообщит Егору. Не стоит унывать так сразу, время покажет. Скорее всего, война не будет долгой, а в нашей стране многие и не заметят её.

Ночевать Егор пошёл в гостиный двор, сославшись на то, что неудобно оставлять напарника одного в чужом месте. Антип уже все глаза просмотрел, ожидая Камышлеева. Кони стоят на месте, а хозяина нет, никто из прислуги тоже ничего не знает. В городе Антип услышал новость о войне. Сначала он, как и Егор, не осознал её, но потом до него стало доходить, что на войну могут забрать его сына.

«Как же так? — спрашивал себя Антип. — Парень только женился, дитя народил, а его — в армию. А на войне всякое бывает. Что же тогда с сыном будет? Нет, конечно, умереть никто не даст дитю. Ну а сиротство — это как, по-доброму?»

Кое-как сделав покупки, Антип направился в гостиный двор, чтобы поделиться сомнениями с Егором Петровичем, надеясь, что уж он точно подскажет, как быть и что делать. Но Егора не оказалось на месте, хотя, судя по тому, что кони были на месте, он приходил. Никакого терпения не хватало ждать. Когда Егор пришёл, немного отлегло от души.

— Слышал новость? — спросил Антип.

— Слышал, ещё утром.

— Чего думаешь? Людей набирать на войну будут?

— Пока ничего не могу сказать. Не знаю, и никто ещё не знает. Я уже говорил со знающими людьми — никто ничего толкового не говорит.

— Ну, хоть что-то говорят. Насколько это дело завязалось?

— Говорят, что должно быстро решиться. Ведь война не в России, а где-то в Китае.

— Матерь Божья, — перекрестился Антип. — А мы-то зачем в Китай подались?

— Не могу ничего сказать, надо ждать. Кто знает, каким боком повернётся это дело.

— Ты, Антип, раньше времени не волнуйся. Может, и пронесёт мимо эту беду.

— Да уж хорошо бы, а то только стали привыкать к нормальной жизни — и на тебе.

Уснуть не могли долго оба: ворочались, вздыхали. Только под утро задремали.

Ехали домой молча, новость не радовала и не располагала к разговору.

Прошла зима. Ещё пару раз Егор возил обозы в Тайшет, там всё было по-старому. Война не окончилась, но была так далеко, что ничем не тревожила далёкий сибирский уголок. Людей всколыхнула новость, но вскорости и забылась, на войну никого не взяли, воя провожающих жён и матерей никто не слышал. Не тронула людей война, и быстро про неё забыли.

В Камышлеевке жизнь шла своим чередом. Люди попривыкли к новому месту, обустроились. Строили планы, расширялись понемногу, возводя постройки для скота. Лютая прошедшая зима показала, что в тёплом хлеву скотине лучше. А корова в хлеву — что тебе печка: там и курам тепло, несутся даже среди зимы, и телёнку хорошо. Для свиней другой хлев надо, в одном всей скотине тесно. Вот и шевелятся хозяева: никогда такой самостоятельной жизни у них не было. Всё на барина горбатились. Никто не указывает тебе. Жаль только родную сторонку, не выходит из головы совсем. Другой раз так заболит душа, что выть хочется, потом в заботах отойдёт, забудется. Зима освобождает крестьянина от тяжёлого труда — вот тут и выползает тоска.

Пришло тепло. В это время Егор затеял расчищать поля за рекой, перед деревней. В свободное время мужики валили лес, хороший шёл на строительство, негодный — на дрова. Ребятишки, и те были заняты делом: окапывали и выжигали пни, следили, чтобы огонь не расползался далеко. Хотя по свежей траве можно было и не следить. Так всё лето и прошло в делах. Короткое сибирское лето расписано по денёчкам, когда и что делать. Сначала посадки, потом прополка, затем сенокос. Сена на каждый двор уже готовили помногу: было кому скармливать. Потом убирали хлеб, молотили, копали картошку — только вертись. Хорошо, когда погода позволяла, а то и вымотает всю душу, пока приберёшь урожай.

К осени поле было уже большое, но делить Егор не спешил.

— На следующее лето расчистим ещё, потом и разделим. Чего сейчас грядки кроить.

Последние переселенцы, прибывшие из Белоруссии, Юшкевич и Сушкевич, переглянулись, но промолчали. Другие мужики заворчали.

— Вы чего хотите? — спросил Егор.

— Хотели бы знать, как будем потом делить: поровну со всеми или кто приехал последним, тем и надел поменьше, — сказал Фирсанов Никодим.

— У кого есть ещё сомнение? Антонов, Бутьянов, Лятин, Томаев Прохор, вы все сомневаетесь? Морозов, Козлов, Селезнёв? Говорите, как есть. Ибрагимов?

— Я тебе верю, Егор Петрович, ты не обманешь, — сказал Шухрат, волнуясь. — Аллах видит, я говорю правду.

— Ты, Антип, что скажешь?

— Кто-то у них воду мутит, я пока не знаю кто, узнаю — башку скручу. Где это видано, чтобы Егор Петрович слова не держал. Сказал — поделит, значит, поделит.

— Стыдно за вас, мужики, — добавил Трифон.

— Обманывали много в жизни, вот и нет веры, — сказал Прохор Томаев. — А землицы никогда не хватало.

— Сейчас у тебя есть земля, хватает? — спросил Егор.

— Сейчас хватает, но у меня трое сыновей подрастают. Скоро женить надо будет. Потом где землю брать?

— Вот когда женишь, тогда и землю выделят. Сейчас воду чего мутить? У Антипа сын женился, выделили землю и дом поставили артелью. Все довольны. Тебя не бросили, когда приехал: дом построили, землю распахали.

— Не просто так, за деньги, — сказал Прохор, не сдаваясь.

— Придёшь ко мне, я тебе покажу, сколько стоит твой дом и сколько денег за него заплатили. Потом съезди в Догадаевку, в Щетиновку, посмотри там, поговори с людьми и потом скажешь при всех, сколько денег я у тебя украл. Ты ведь в этом сомневаешься? Себе я участок здесь не отмерял, — сказал Егор и пошёл домой.

— Обидели человека. Без дела обидели, — сказал Трифон, и они с Антипом пошли вслед за Камышлеевым.

Но Егор и не думал обижаться, всякое в жизни бывает. У него хватало забот и без этого, просто решил про себя, что больше не будет нянчиться с камышлеевцами. Пусть своим умом живут, вот и не будет никаких разговоров. У того же Томаева трое почти взрослых сыновей — пусть сами и корчуют. Вскоре он и забыл про это. Егор не обиделся, но в деревне стал появляться реже, занялся своими делами. Больше времени был с женой и сыном.

15

Зелёная чаща елей и сосен, сторожевой стеной оберегавшая усадьбу Камышлеева, замерла, источая терпкий запах смолы. Берёзы и осины, окаймлявшие реку, покраснели и пожелтели так ярко, что бурая трава грязной кляксой расплывалась под ними. Красные гроздья рябин и веточки чёрной переспелой черёмухи затихли в ожидании. Вода в речке не издавала ни всплеска, ни всхлипа, словно обиженная, отвернулась и молчала. Нежность, красота и грусть. Осень — время прощания. Последнего молчания перед дорогой.

Егор сидел на берегу болота. Он любил бывать здесь осенней порой. Хорошие мысли приходили в голову, будто набирался сил на весь год. Озеро всё больше затягивалось травой, кое-где появлялись росточки берёз, у берега уже выросли кочки, покрытые резухой. Были и светлозелёные чистины, будто столы, накрытые мягкой скатертью, и на этой скатерти ровным слоем лежала клюква, крупная, тёмно-красная, сбрызнутая светло-синей дымкой. Бери, собирай её горстями, черпай, не упусти момент. Стоит солнцу приблизиться к горизонту, спрячется царь-ягода, и уже до следующего обеда не покажется, можешь и не искать. По краю болота, где крепкое дно, протоптаны звериные тропы: лоси, изюбры, косули очень любят полакомиться ягодой. За ними прогуливается и медведь, тоже большой любитель клюквы. Ягоды хватает всем.

От мыслей отвлекли выстрелы. Прогрохотало и затихло. Опять наступила тишина, но вскоре послышались шаги, и к болоту вышел Иван Кузнецов, сын Антипа.

— Здравствуйте, дядя Егор, — сказал он, улыбаясь. — Издалека увидел, узнал сразу.

— Здравствуй, Ваня, садись. Рябчиков гоняешь?

— Чего их гонять, — сказал Иван, присаживаясь, — дурные совсем. Их стреляешь, а они сидят, головами крутят, не улетают. Молодняк.

— Настрелял?

— Пяток взял, больше не стал бить. Куда их больше? Лиза попросила рябчиков.

— Как поживаете? Ладите?

— Ладим. Хорошо живём. С огородом управились, вот есть время с ружьём побродить. «Морды» поставил, рыба в реке пойдёт на днях: надо на зиму заготовить себе да отцу.

— Он и сам любил порыбачить, — заметил Егор.

— В кузне много дел накопилось. Ремонт разный.

— Ты чего не помогаешь?

— Никита с ним.

— Егорка маленький не болеет?

— Нет. Ходить начал, падает без конца, но ходит, интересный такой. Вы б зашли как-нибудь, проведали.

— Зайду, Ваня, обязательно зайду. Выберу время и зайду.

— Дядя Егор, вы повезёте товары в Тайшет?

— Когда реки встанут.

— Возьмёте у меня? Есть несколько соболей, ещё прошлогодних.

— Посмотрю, если годные, чего ж не взять.

— Хочу жене обновки сделать. Выручите?

— Хорошо, Ваня. Привет им передавай: и Лизавете своей, и малому. Антипу тоже привет, давно его не видел. Ты далеко собрался?

— Нет, до Трифоновой мельницы дойду краем болота, а там и домой напрямую.

— Мелет Трифон?

— Работает.

— Привет ему передавай. Скажи, что у меня тоже есть зерно на помол. Я потом подойду.

— Ладно. До свиданья, дядя Егор.

Иван быстро растворился среди кустов.

На другой день Егор пошёл в деревню: нужно было заказать у Кузьмы Захарова кадушек. В таких ёмкостях удобно возить всё: и рыбу, и грибы, и ягоды. Зюзенцев за кадушки платит отдельно, ему они тоже нужны.

Кузьма работал в сарае, в углу двора. Там у него было множество заготовок, все аккуратно сложены по размерам. На большом штыре на стене висел рулон железа для обручей.

— Доброго здоровья, хозяин, — сказал Егор, проходя в мастерскую.

— Здравствуй, Егор Петрович, проходи, садись вот здесь. — Кузьма пододвинул свою рабочую табуретку.

— Идёт работа?

— Есть такое дело. Мужик приезжал из Бланки, заказал пять кадушек.

— У них нет специалиста? Я слышал, что есть свой бондарь.

— А едут ко мне. Значит, чего-то не нравится.

— Большие заказывают?

— Ведер на десять — пятнадцать, некоторые и поменьше. Капусту квасить да огурцы солить, как раз для семьи.

— Я тоже к тебе по делу, Кузьма, мне нужно десятка два-три кадушек на два, может, три ведра, но не больше. Возьмешься?

— Чего ж не взяться? Хорошему человеку за удовольствие. К какому сроку надо?

— Не все сразу, но к первому зимнику кадок с десяток надо.

— Пойдём-ка, Егор Петрович, покажу чего. — Кузьма повёл Егора в другой сарай. Там в углу стояли десять двухведерных кадушек с хорошими крышками.

— Такие?

— Такие, — удивился Егор.

— По весне Мыльников заказывал, потом отказался, так и лежат. Будешь брать?

— Все сразу. А остальные через месяц-полтора.

— Постараюсь, — сказал Кузьма. — Я тебе сам их доставлю, они лето пролежали без дела, усохли, я их день-два кипяточном пропарю, будут в лучшем виде.

О цене сговорились быстро. Оба остались довольны.

Егор пошёл к Антипу в кузницу. Антип ковал острогу. Когда зашёл Егор, кузнец закаливал жало. Здесь требовалось умение: перекалишь — острога сломается, передержишь — будет тупиться.

— Лучить собрался? — спросил Егор.

— Самая пора. Вода маленькая и светлая, сегодня с Ванькой и Никитой поедем.

— Боишься, что на себе не донесёшь?

— Чего ноги бить, если на телеге можно доехать. Дорога хорошая.

Пару лет назад мужики прорубили на реку дорогу. Теперь кто хотел — ездил на подводе, ребятишки бегали купаться пешком. Дорога проходила версты полторы через лес, потом выскакивала в луга, а там ещё с версту — и река. По этой дороге гоняли скот пастись и коней в ночное. И в это время не один Антип поедет колоть налима. Все, кто не ленится, возьмут свою добычу. Зима длинная — любой кусочек подберёт, вот и стараются люди. Колоть налима — дело нехитрое. На конец лодки приделывают железную сетку, куда накладывают смолья, такие дрова горят ярко, просвечивая воду так, что видно всё дно. Интересно наблюдать за сонными налимами, лениво шевелящими хвостами. Но любоваться некогда: здесь не зевай, прицеливайся и бей. Если повезёт, то за ночь можно пол-лодки набить хорошей вкусной рыбой, которую и варят, и жарят, и пироги с ней стряпают. Хороший хозяин наготовит на зиму и хариуса, и ленка, а повезёт, так и тайменем побалуется. Таймень не налим, рыба серьёзная.

— Чего слышно новенького? — спросил Антип.

— Пока ничего не слышал, — ответил Егор. — Другой раз без новостей спокойней.

— Верно. Снег выпадет, дрова и сено перевезём домой, и можно дрыхнуть на печи до весны.

— Зима даёт отдохнуть немного. Всё себе построил?

— Всё вроде есть. Надо погодить немного. Никиту оженю, помогу построиться, а там буду тукать молоточком понемногу в кузне.

— Ой ли. Там внуки подрастут, надо будет им помочь.

— Это само собой, но у внуков есть родители, пусть у них головы болят, — сказал Антип.

Положил молоток с острогой и присел на чурку.

— Знаешь, Егор Петрович, в последнее время чего-то покоя нет. Вроде хорошо живём, жили бы так на родине, разве побежали бы в такую даль. А вот есть тревога: вдруг всё отберут?

— Кто у тебя отберёт? Тебе же государство дало всё. И не за красивые глаза, а для того, чтобы ты здесь жил, землю пахал, сыновей женил. Хотя, Антип, и у меня тревога другой раз всю душу высасывает. Не знаю, с чего бы это?

— Не к добру.

— Не каркай.

— Ладно, поживём — узнаем.

— Трифон дома, не знаешь? — спросил Егор.

— Должон дома быть, собирался на ночь на рыбалку.

— Зайду, зерно надо помолоть. Раз уж в деревню зашёл, надо все дела решить.

Трифон сидел за столом и пил чай.

— Садись, Петрович, чайком побалуемся.

— Чего ж, побаловаться можно.

Мария принесла кружку чая, заваренного мятой.

— Егор Петрович, с молоком вкусней будет. Мята молоко любит.

— Можно и с молоком, — согласился Егор.

Хозяйка суетилась, радуясь, что к её советам прислушались. Принесла горячих оладушек.

— Спасибо, хозяюшка. — Егор улыбнулся. — Балуешь гостя.

Мария засмущалась и прикрылась платочком.

— Трифон, когда можно помолоть зерно?

— Завсегда можно, Петрович. Когда надо?

— Освободишься немного, сообщи.

— Дня через два привози, сделаем. Оладушек захотел?

— И оладушек тоже. Моя хозяйка тоже ловко их делает. Мельница ничего, работает?

— Чего ей сделается? Посматриваю, так работает.

— Ты один на речку едешь? — спросил Егор.

— Возьму кого-нибудь из пацанов. Одному несподручно, на вёслах кому-то надо быть.

— А возьми меня, — вдруг попросил Егор, — молодость хочу вспомнить. Ты думаешь, что я всю жизнь живоглотом был.

— Какой ты живоглот? Были б все такие. Поедем, если душа горит.

— Горит, Трифон, ещё как горит.

Ночь была тихая и прохладная. По всей реке, насколько было видно, беззвучно скользили лодки с факелами. Иногда раздавался стук, скрежет по камням, и снова всё затихало. Егор сначала сел на вёсла, потихоньку придерживая лодку, осторожно проплывал по мелководью. Налимов было хорошо видно. Трифон сначала промахивался, но потом приловчился, и в лодку полетели хорошие рыбины. Потом поменялись местами. Егор оказался ловчее: вырос на реке, дело знакомое. Когда в лодке было всё дно заполнено рыбой, они поехали к берегу. Посидели у костра, попили чаю, поговорили. Вспомнили, как всё начиналось. Домой приехали, когда рассвело. Трифон завёз Егора, хотел было делить рыбу, но Егор, взяв пяток рыбин, отмахнулся:

— Спасибо, Трифон, за компанию. Отвёл душу.

— Пустое. Так, Петрович, привози зерно, сделаем в лучшем виде.

— Спасибо, Трифон. На днях завезу.

16

Громыхнуло в Питере, пронеслось по всей России. Январь 1905 года качнул державу так, что пронеслись бунты и по Сибири. В Тайшете было относительно спокойно: только на железной дороге да на лесозаводе у Жернакова рабочие помитинговали — и всё. Ничего не поменялось. Жизнь шла своим чередом. Завершилось строительство водонапорной башни. Напротив базарной площади начали возводить церковь. Увеличивалось население Тайшета. Кроме Супруновских переулков строились Базарный, Волостной и Заводской переулки на востоке. На западе незапланированным оказался переулок Проходной. Кроме Трактовой, Первой и Второй Зелёных улиц, планировались Третья и Четвёртая Зелёные. В северной части Тайшета ограничились тремя улицами: Северовокзальной, Транспортной и Харинской. На железной дороге началось строительство вторых путей. На работу понадобились ещё люди. В деревнях тоже было тихо, там, казалось, жизнь шла по чёткому расписанию, составленному природой.

Егор временами наезжал в Тайшет, привозил товары. Узнавал новости у Ручкина и снова спешил домой. Ещё раз привозил Екатерину Павловну в гости в деревню, на этот раз летом. Устраивали посиделки на берегу реки, походы в лес, ловлю пескарей. Сын уже подрос, был проводником и экскурсоводом. Егор тоже иногда участвовал в маленьких семейных праздниках. На неделю приезжал Илья Ильич, выглядел он очень усталым. Три дня прожил на берегу, ночуя в шалаше, никак не мог надышаться тишиной и покоем, как он говорил. Екатерина Павловна только одну ночь смогла пробыть на реке. Потом уговорили Ручкина переехать домой.

Вечером Егор с гостем сидели на крыльце и беседовали.

— Как там война с Японией? Что слышно? — спросил Егор.

— На море полная конфузия. Сгубили моряков вместе с кораблями. Потянулись на восток войска эшелонами. Там не только японцы, но и маньчжуры имеют желание прибрать к рукам Русскую землю. По Амуру волнения и стрельба, Дальний Восток и Камчатка требуют подкрепления. Недавно на разъезде Точильный, недалеко от Тайшета, потерпел крушение воинский эшелон. Погибли старший унтер-офицер и солдаты. Тридцатого июля схоронили со всеми воинскими почестями четырнадцать душ в Черемшанке. Со всеми воинскими доблестями, как героев. Манучаров, начальник строительства, был там с комиссией, выясняли причины крушения, но ничего не нашли. Дорога новая, произошла усадка пути после дождей. Обходчик ничего не усмотрел. Видишь, и у нас отголоски той войны имеются.

— Жалко ребят.

— Жалко, — кивнул Илья Ильич.

Через неделю Ручкины, счастливые и отдохнувшие, уехали в Тайшет.

Время шло. Уже готовилась новая волна переселенцев из разных областей страны. Егор повеселел. Неопределённость заканчивалась, можно снова заниматься строительством домов.

В начале лета 1906 года в Камышлеевку прибыло три семьи: Федотовы, Кузюрины и Сырниковы. Бригада плотников, нанятая Камыш- леевым, быстро из готового леса ставила дома. Строителей нанимали в Туманшете. Там деревня росла быстрее, и свободные руки находились. Поселенцы занимались огородами, строили надворные постройки, готовили дрова, пилили и складывали их в поленницы. Готовились к зиме.

На этот раз Егор занимался только руководством, сам не помогал. Скот закупили здесь же, в деревне, только пару коней пригнали из Ту- маншета. Егор оплатил работу плотников, заплатил Фролу Погодину за печи, рассказал, что нужно для зимы — и всё.

Поле перед деревней расширили ещё больше, собрались делить и позвали Егора, но он сказал, чтобы разделили всем поровну.

Егор чаще теперь находился дома, осенью собрался отвезти сына учиться в Тайшет. Там сначала хотел купить небольшой домик, но потом решил сначала снять жильё поближе к школе. Дальше время покажет, как быть. Настя собралась ехать с Фёдором, надо пожить первое время рядом, пока сын привыкнет. Ручкины предлагали поселиться у них, но Егор не желал беспокоить друзей. Наведываться он будет по два раза в месяц, а потом на лето заберёт семью домой.

В Тайшете открыли церковь. Это событие было существенным. Второго июля 1906 года новую церковь освятил архиепископ Тихон, прибывший по этому случаю из Иркутской епархии. Настоятелем был поставлен отец Василий (Шаравин). На открытии присутствовали почти все жители Тайшета. В первых рядах находились купцы, пожертвовавшие большие деньги на строительство: Зюзенцев, Супрун, Кабанов и другие. По такому случаю из Томска приехал Жернаков, чья лесопилка приносила хороший доход. Но сам Жернаков в Тайшете был наездами, а командовал всем хозяйством купца управляющий. Был и главный строитель дороги Манучаров с семьёй. Впереди всех при полной парадной форме красовался урядник Иван Савельев. С этого дня Тайшет стал селом Алзамайской волости Нижнеудинского уезда. Выросла значимость станции. Из соседних сёл люди потянулись в Тайшет на жительство. В Еловке, Конторке, Бирюсе, Байроновке не хватало пахотной земли, люди уходили на заработки на железную дорогу и оставались там. Село росло быстро. Кроме церковноприходской школы открывались и министерские школы, в которых обучение русскому языку и другим наукам сильно отличалось от церковных.

Федю устроили в министерскую школу вместе с детьми железнодорожных служащих. На экзамене, проводимом перед поступлением, Фёдор получил высокую оценку. Не прошли даром занятия матери с сыном, кругозор мальчика был достаточно широк несмотря на то, что прожил всю свою небольшую жизнь он практически в лесу. Книги, подобранные Екатериной Павловной, помогли Фёдору узнать много нужного.

Дом сняли недалеко от школы и от Ручкиных. Екатерина Павловна взяла шефство над семьёй Камышлеевых. В доме навели порядок, обставили нужной мебелью, приобрели всё, что требовалось для жизни и для учёбы. Жизнь менялась стремительно, нужно было приспосабливаться. У Егора давно были мысли пристроиться в Тайшете, но пока он не находил себе качественного применения. Торговлей заниматься он не хотел. А строить дома для поселенцев он не сможет: не по силам ему тягаться с другими застройщиками, возможности не те. Выращивать хлеб или производить мясо — нужно много пахотных земель. Вокруг Тайшета их уже нет, а разрабатывать новые земли, нужны хорошие средства и время. Взять деньги под проценты Егор не желал, земледелие — дело рискованное, а долги отдавать надо. А в Камышлеевке дело налажено, там всё работает. Одна проблема — теперь семья далеко, но они решили с Настей, что стоит перетерпеть это неудобство. Сначала Фёдор окончит два класса министерской школы, а там надо будет решать вопрос о дальнейшем образовании. Хотя, возможно, к тому времени откроют какую-нибудь школу и в деревне. Намечалась большая работа и в Камышлеевке. Должны были приехать ещё поселенцы. Теперь заработанные деньги Егор не собирался тратить как попало, не хотел рисковать. Если вкладывать, то только в надёжное дело.

Прощались со слезами. Егор никогда не видел жену такой. Раньше постоянно ездил по делам, и по месяцу его не бывало дома, но слёз у жены он не видел.

— Ты чего? — спросил Егор.

— Не знаю. Как-то сами текут.

— Никогда раньше ты не плакала, когда я уезжал.

— Там дома было, а здесь всё чужое.

— Ты же у меня охотница бывшая, неужто испугаешься кого?

— Охотницей была только до замужества.

— Так вспоминай, — улыбнулся Егор.

Улыбка осветила лицо жены.

— Вспомню. Я ничего не забыла.

— Если будут трудности, ты к Илье Ильичу обращайся. Я через две недели приеду.

17

Камышлеевка гуляла неделю. Обмывали второго сына Ваньки Кузнецова. Потом женили Петра Захарова, Кузьма породнился с Козловым Андреем. Дочка Андрея, Мария, свела с ума Петьку, сосватали быстро. Чуть позже была свадьба Томаева Тимофея и Ларисы Мыльниковой. Свадьбы прошли одна за другой, не давая народу отдышаться. Егор был приглашён на обе. Гулять на свадьбах хорошо, но дело есть дело, сразу после очередной гулянки он с обозом направился в Тайшет. Если раньше он с тревогой ехал туда, то сейчас с радостью. Встреча с семьёй была праздником. Дела у Фёдора шли хорошо, учился он легко. Многое уже знал, новое схватывал быстро: цепкая память ребёнка ничего не упускала. Но чем больше Фёдор узнавал, тем больше у него возникало вопросов, на некоторые не только Екатерина Павловна отвечала, но и сам Ручкин.

— Не ученик, а просто террорист какой-то, — смеялся Илья Ильич, рассказывая Егору.

— А кто такой террорист? — последовал вопрос.

— Ну, видишь? Федя, сейчас тебе пока рано знать, кто это такой, но я обещаю, что мы поговорим на эту тему.

— Хорошо.

Ручкины привязались к Фёдору. У них своих детей не было, вся нерастраченная любовь досталась Феде. Сам же ученик относился с большим почтением к своим домашним учителям.

— Дома всё хорошо? — спрашивала Настя.

Она уже соскучилась по дому. По своей кухне, по занавескам, по своей корове и прочей живности.

— Всё хорошо, — сказал Егор, — Никола справляется с хозяйством. Кашеварит сам. По дому убирается раз в неделю Фатима Ибрагимова, я попросил. Неудобно мужику полы мыть да постирушки устраивать. Она довольна. Если захочешь, пусть она и при тебе убирает.

— А я что? Изболелась? Нет, в своём доме я сама справлюсь.

Екатерина Павловна посоветовала Насте съездить домой, а Фёдор поживёт у них. Федя тоже хотел домой, но, увидев взгляд отца, не посмел ничего сказать. Настя ухватилась за эту возможность и сразу согласилась. Целый вечер она рассказывала Фёдору, что надо делать. В ответ слышалось:

— Мама, я знаю. Да, я знаю. Я сам. Я умею. Я всё сделаю.

Егор подробно рассказывал о деревенских новостях. О том, что у Антипа ещё внук родился, что в деревне прошли две свадьбы.

Настя заскучала по сыну, ещё не приехав домой. Дома взялась за хозяйство сама: убирала, мыла, чистила по-своему, хотя и отметила, что дома порядок. Но надо было всё своими руками потрогать. Когда пришла Фатима, Настя пригласила её попить чаю, проговорили с ней полдня, но убирать ей не дала. Сказала:

— Я через две недели опять уеду, потом уже можно приходить, а сейчас я сама.

Фатима не обиделась. Хозяйка хозяйку понимает.

Дела по дому закончились быстро, и дни потянулись в думах о сыне. Егору некогда было скучать: забивали скот, морозили мясо. За всем нужно проследить. Всё делали работники, люди старательные, толковые, но всегда кажется, что сам сделаешь лучше, а рук на всё не хватает. Работники не обижались на замечания. Когда надо было, Егор говорил мало, но веско. Нерадивых работников выгонял безжалостно. Но за отработанные дни всегда платил, не обманывал. Не было в крови этого: обманывать и хитрить. На копейку схитришь, обманешь, на рубль сам потеряешь, так учил отец, так и жизнь учила. Дал слово — держи, не можешь исполнить — не обещай, не давай надежду. По таким устоям старался жить Егор. И сейчас готовил товары не как попало, а выбирал только качественные продукты. Никто никогда не проверял его при приёмке, собственная совесть была контролёром. Туши мяса укладывали рядами, закрывали пологом, увязывали, ставили кадки с мороженой клюквой, солёными грибами, рыбой. Пушнина лежала отдельно для Зюзенцева и для Жернакова.

Егор был во дворе, когда к нему пришёл Антип Кузнецов.

— Здорово, Егор Петрович.

— Здравствуй, Антип. Случилось чего?

— Случилось. Бутьянов Иван помер.

— Как помер? — растерялся Егор.

— С вечера попросил баню протопить. Сходил. После бани сказал, что нехорошо ему, лёг полежать и не проснулся.

— Горе какое. Сироты остались.

— Два сына. Старшему восемнадцать лет, малому четырнадцать.

— Вот и первый покойник в деревне.

— Я чего пришёл-то? Где будем хоронить? Пока не надо было, разговору не было. Хорошее место в березняке, что за огородами. Как думаешь?

— Нет, здесь совсем близко. Я присмотрел место, поедем, покажу. Место хорошее, сухое. Гроб делают?

— Да, Кузьма уже, наверное, закончил.

— Кто копать будет могилу?

— Есть копщики, хватит людей. Зажгут костёр на ночь, а с утра и копать будут. Не должно ещё промёрзнуть сильно, морозов больших не было.

Егор провёз Антипа до назначенного места. Редкий сосновый бор был чистым и светлым, снег здесь был неглубокий.

— Вот в этом бору, я думаю, будет в самый раз.

— Хорошее место, — согласился Антип, — как-то не додумались сами.

— Не надо было, вот и не думали.

— Ты же подумал.

— Дело случая. При мне кого-то хоронили в Догадаевке. Там кладбище высоко на горе, вот и подумал тогда про это место. Присматривал, ездил специально.

— А в Догадаевке почему на горе?

— Боятся, что в большое половодье может низины топить, вот и выбрали место повыше. Деревня на берегу.

Антип выбрал место почище. Вытоптал снег.

— Пусть первому и место будет лучшее, — сказал он. — Все здесь будем. Тут места всем хватит.

— Дай-то бог, чтобы уже здесь. Не пришлось бы ещё искать новой доли.

— Согласен. Вот только без причастия придётся хоронить.

— Батюшку на отпевание привезите.

— Привезём. Хоронить будем послезавтра. Завтра могилу выкопают, на другой день и похороним, приходи.

— Куда я денусь? Надо ещё и деньгами помочь.

— Неужто не сможем деревней похоронить?

— А после похорон? Вот то-то и оно. Слава богу, скот есть, проживут. Сыны уже большие.

Горе, что гром среди ясного неба. Кто вздрогнет, кто обернётся, кто перекрестится, но все заметят и услышат. Никто в деревне не остался в стороне, помогали, чем могли.

Вся деревня провожала Ивана до кладбища. Перед этим лошадями притоптали дорогу, и теперь идти было не очень тяжело. Всем хотелось посмотреть место, отведённое под кладбище. Когда поставили свежевыструганный крест, сразу обозначилось кладбище. До этого всё было как бы не всерьёз, а теперь, при виде креста, сразу прекратились шепотки и разговоры. Растерянные и понурые люди долго не отрывали глаз от креста. Каждый подумал о своём.

Поминать заходили по очереди, все сразу не уместились за столами.

Егор с Настей после поминок пошли домой. Завтра утром они уезжали в Тайшет. Настя считала часы до встречи — соскучилась по сыну, настряпала ему всяких вкусностей.

Ранним утром отправились в путь. Дорога через лес до Перевоза шла большей частью по густому ельнику. Там было темно и жутковато, лес был настолько непроходимый, что дальше первого ряда деревьев ничего не было видно. Сразу от деревни дорога какое-то время шла вверх, потом через небольшие распадки пошла вниз. Из ельника дорога выныривала прямо в деревню Перевоз. Летом здесь был паром, зимой же проезжали по льду. Тимофей Ожёгов, державший перевоз, был ещё в силе. Сам тягал паром, помогал загонять подводы. Тимофей силой был одарён с рождения. Однажды на паром в конце дня заехали три здоровых мужика. Мужики как мужики. Посреди реки вытащили ножи и предложили отдать выручку. Два лиходея, которых Тимофей успел схватить за руки, и не поняли, как оказались в воде, третий спрыгнул сам, не дожидаясь приглашения. Тимофей распряг коня и столкнул его в воду. Поднатужившись, и телегу перекинул через невысокие перила. Всё это делал молча.

Увидев Егора, Тимофей махнул рукой:

— Как поживаешь? Опять в Тайшет поехал?

— Здорово, Тимофей! Дела всё, надо ехать.

— Поосторожней, Егор, волки о двух ногах развелись. На той неделе обчистили мужика из Шелехова.

— Спасибо, что предупредил. Буду наготове.

— Езжай по реке, хоть дальше, но спокойней.

— Спасибо, Тимофей.

Егор не испугался, но ружья положил под руку, так надёжней. Одно дал Насте. Стреляла она ловко, смолоду была научена. Уже после обеда, проезжая мимо леса, Егор заметил людей, выходивших из леса наперерез обозу. Только у одного было ружьё, другие держали в руках топоры.

— Стреляй сразу, не разговаривай, — сказал он Насте. — Они знают, зачем идут. Настя спокойно сидела на возу и смотрела на разбойных людей. Уверенные в себе, они медленно шли по снегу. Обозу некуда было деваться: дорога узкая, не развернёшься, но Егор и не думал разворачиваться.

Тот, у кого было ружьё, помахал им над головой, обращая внимание на оружие. В тот момент с обоза раздался выстрел. У ног бандита взметнулся снег.

— Забрось ружьё подальше в снег, а то я не промажу, — приказал Егор.

Когда у ног грабителя взорвался второй фонтан снега, бандит забросил ружьё в снег.

— И не думайте шевелиться, уговаривать не буду, — сказал Егор.

Обоз уже прошёл, а разбойники стояли, смотрели вслед уходившей добыче, потом развернулись и нехотя подались в лес.

— Хорошо стреляешь, на охоту надо взять, — усмехнулся Егор.

— С испугу, — спокойно ответила Настя.

— Тебя лучше не пугать, — расхохотался он.

— И не пугай, — улыбнулась Настя.

К вечеру добрались до Тайшета.

Фёдор тоже соскучился по родителям, он не отходил от них, пока не легли спать. Настя всплакнула и сказала, что больше не поедет без сына никуда. О налёте не вспоминали. Егор даже не рассказал об этом Ручкнну.

Ручкин при встрече сообщил:

— Весной будет большой поток переселенцев. Надо строить дома.

18

Весна пришла ранняя. В апреле пригрело солнышко, а уже в начале мая подули тёплые ветры, прошли дожди, и снег исчез. Днём стояло тепло, и ночью до морозов не доходило. Земля прогрелась быстро, пахать стали рано: боялись упустить влагу.

Лаврен Кузьмин заканчивал пахать свой участок, пашня подходила к самому лесу. Кроме трёх саженей государственных, Лаврен ещё припахал изрядно. Никто не покушался на эту землю, а землица родила хорошо и находилась рядом с домом. Хлеба хватало, овса тоже не просили, картошку садили рядом с домом, потому как это самое тяжёлое дело и самое позднее. Начал пахать с утра, помогали сыновья Илья и Нестор. Сыновья были погодками, сейчас уже почти мужики, пора женить обоих. Пахали попеременке: один из сыновей ходил за плугом, другой вёл коней в поводу. К вечеру, когда работы оставалось совсем немного, кони вдруг зафырчали и отказались идти. Лаврен разозлился было, но, внимательно посмотрев в сторону леса, увидел медведя, сидевшего на валёжине и спокойно смотревшего на работников.

— Илья, принеси-ка ружьё, пулей заряди — вон медведь сидит.

Илья пошёл за ружьём, вернулся быстро, но медведь, почуяв опасность, при приближении Ильи скрылся в лесу.

— Смотри, смелый какой, — восхитился Нестор.

— Может, голодный, только из берлоги вылез?

— Какой бы ни был, но это медведь.

— А небольшой, — сказал Илья, — пестун, скорее всего.

— И у пестуна силы хватит голову свернуть. Чего он сидел? Не боялся совсем.

— Уйдёт, больше не появится.

Допахали поле спокойно. Больше кони не беспокоились.

Но медведь не ушёл, он ходил вокруг деревни. Женщины пошли за черемшой к болоту — он их там напугал. Приходил к Камышлееву в усадьбу: собаки подняли такой лай, что было слышно в деревне. Никола спустил кобелей, так они угнали медведя на болото. Трифон встретил медведя возле своей мельницы. Люди стали бояться ходить в лес, тогда мужики решили устроить облаву на зверя. Собрались на краю деревни, спустили собак. Некоторые сразу затеяли драку меж собой, другие помчались в лес. Дерущихся собак разогнали пинками.

Вскоре из леса донёсся собачий лай и рёв медведя. Мужики поспешили на шум. На поляне сидел медведь, окружённый собаками. Стреляли все сразу, наверное, от страху. Медведя застрелили, при этом убив одну и ранив двух собак. Медведь оказался молодым, скорее всего, он наблюдал за людьми из любопытства. Но зверь есть зверь, поди, разберись, что ему надо и что он вытворит в следующий момент.

— Хорошо, что друг друга не перестреляли, — сказал Никодим Фирсанов. — Была бы охота.

— Не каркай, — осадили его, — сам небось тоже палил?

— Нет, чего я буду в собак палить? Из-за них и медведя не было видно.

— Медвежатник? — спросил Лятин.

— У тебя понятия нету? Собаки кругом, а ты палишь.

Сначала мужики разругались, а потом и помирились, вспоминая действия каждого.

— С медведем что делать?

— А чью собаку застрелили?

— Мою, — сказал Мехонов. — На цепи был, бестолковый, а сгинул достойно.

— Может, ты сам и пристрелил его? — захохотали мужики.

— Я тоже стрелял, там пойми, от чьей руки пал кобель.

— Медведя пострадавшему, — решили все единогласно.

Вечером в деревню пришёл Егор, попросил собрать мужиков.

— Я пришёл с просьбой. После посевной надо помочь ставить жильё для переселенцев. Бригада будет работать, но сил у них не хватит. Сразу приедут порядка десяти семей, надо до осени собрать дома. Да, как я понимаю, молодожёнам нашим тоже надо поставить дома. Меня просили не допустить, чтобы в зиму поселенцы остались под открытым небом. Всем вам помогали, и вы должны помочь. Что скажете?

— Работы много, за один присест не сделаешь. Придёт время, и сено косить надо будет.

— Это само собой. Строить будем до покоса, — добавил Егор.

Помочь согласились все. Кто от чистого сердца, кому деньги были

нужны, а кто просто не хотел выделяться.

Егор только вчера приехал из Тайшета. Ручкин рассказал, что едет большая партия в Тайшет. Часть людей останется в Тайшете, но семей десят! Илья Ильич пошлёт в Камышлеевку. Подписав договор, получив финансовую помощь на строительство, Егор забрал семью и выехал домой. Фёдор подрос за зиму, очень соскучился по родным местам, там были деревенские друзья-сверстники, с которыми играли, ходили на рыбалку. Хотелось поскорее их увидеть, прогуляться вокруг дома, посмотреть, где нынче понастроили гнёзда птицы. Покупаться в Дунайке. Как ему не хватало всего этого здесь. Он устроился рядом с отцом, управляя лошадью.

— Ты сам управишься? — спросил он сына.

— Управлюсь, немаленький.

— Тогда управляй сам, а я к матери поближе подвинусь. Не испугаешься в лесу?

— Чего в лесу летом бояться?

— Как чего? Недавно прямо возле нашего дома медведя застрелили. А ты говоришь, кого бояться.

— Серьёзно, что ли? — спросила Настя.

— Ещё как серьёзно. При этом убили одну собаку и двух поранили. — Егор со смехом рассказал про горе-охотников.

— Хорошо, что медведь молодой был, помял бы и собак, и охотников.

— А ты чего не помог?

— Я был в Туманшете у Игната.

— Как они поживают?

— Живут нормально. Деревня у них большая стала, раза в два больше нашей.

— У нас с голого места строить стали, а там уже домов пятнадцать было. Что у нас дома?

— Всё хорошо. Чисто, тихо, уютно, только вас нет. Сынок, забыл тебе сказать, у нас жеребёнок маленький есть, с тобой хочет познакомиться.

— Как его звать?

— Вот сам и назовёшь. Я думаю, ты за ним будешь ухаживать.

— Конечно, я, кто же ещё?

Они всю дорогу болтали, словно полжизни не виделись. Как хорошо им было вместе…

— Ты про этих ничего не слышал? — вдруг спросила Настя.

— Про кого?

— Зимой было.

— Да перестреляли вроде бы их. Ограбили они мужика с Догадаевки, его сыны разыскали этих мужиков да и разобрались с ними по-своему. Говорят так, а как на самом деле — никто точно не скажет. Но с тех пор тихо стало. Мне Тимофей Ожёгов рассказывал. А он всё знает. Волков нынче не было, даже следов не видел. Никола петли ставил на зайцев возле дома, поймал с десяток. Вот и всё. На перевозе, пока Тимофей гнал паром, Егор успел поплескаться в холодной в это время воде. Река была чистой, лёд прошёл, вода упала. Большого половодья ещё не было, снег в верхах только начал таять. Пройдут дожди в верховье, каждый распадок подкинет водицы в Туманшет, вот тогда покажет он свою силушку.

— Выучился? — обратился Тимофей к Фёдору.

— Первый класс закончил, — сказал гордо Федя.

— Ишь ты? А учился хорошо?

— Хорошо.

— А не врёшь? — спросил Тимофей.

— Не приучен врать.

— Ну, если учился хорошо да врать не приучен, залезай тогда, а иначе не повёз бы.

Егор улыбнулся рассуждениям сына.

— Видишь, Петрович, не приучен врать-то сын. Придётся везти.

— Придётся, — согласился Егор.

Вечером уже были дома. К их приезду Никола истопил баню. Фёдор сразу пошёл смотреть жеребёнка и, угостив его кусочком хлеба, побежал домой, пообещав наведаться ещё.

Напарившись с сыном, Егор сидел и попивал квас из березового сока. Благодать дома. С полотенцем на голове пришла Настя.

— Попей квасу. — Егор подал ей ковш.

— Холодный?

— Нет, согрелся уже.

Настя не пила после бани ничего холодного, могло разболеться горло. Зная за собой такое, она осторожничала.

— Погодите маленько, сейчас соберу поесть, — сказала она и легла на кровать отдохнуть.

Фёдору было не до еды. Он разглядывал картинки в новой книге.

— Тять, а где медведя застрелили, покажешь?

— Бояться не будешь?

— Чего бояться, медведя убили же

— Покажу. Потом как-нибудь, время ещё будет, целое лето впереди.

Фёдор опять стал смотреть картинки. Поужинали поздно.

Хороший месяц июнь для работы. Светает рано, а солнце садится нехотя, работай да работай, пока сила есть, пока не трясутся коленки. Благодарный месяц июнь. Ещё не палит жарой, обильно идут дожди, и все растения напитываются живительной влагой. Когда придёт время косить сено, будет жарко. Косить легче рано поутру, когда росой смочена трава и бодрит свежесть, правда, невозможно: вылетает из травы чёрная туча гнуса. Лезет в глаза, в рот, за шиворот, и нет от неё спасенья, не помогает и дёготь. Только когда солнце поднимется повыше, можно брать косу и валить ровные ряды трав. Пьянеешь от аромата скошенных цветов. В самую жару работать невозможно: солнце прожигает через рубаху, пот заливает глаза и выедает солью. Часа два косари валяются в тени, пока пройдёт самый жар. После обеда обычно появляются облака и спасительный ветерок, приходит время подворачивать валки. Сено, скошенное раньше, просыхает с одной стороны, его надо перевернуть. Пока дует ветер, он быстро просушит остатки. А ближе к вечеру надо сложить копны, в них сено не пропадёт. Потом ставится зарод и огромные стога. Ребятишки на конях таскают копны в одно место. Длинную крепкую верёвку одним концом привязывают к хомуту, другой заводят вокруг копны и привязывают к хомуту с другой стороны. Конём срывают копну с места и волокут. На землю предварительно укладывают длинные берёзовые ветки, на них и складывают сено. В каждой семье есть свой специалист по укладке

Много сделали мужики за июнь, поставили четыре сруба. Ещё начатых было три. После сенокоса продолжили, старались все. К середине августа двенадцать незаконченных домов стояло. Работали не покладая рук. Чтобы подбодрить как-то людей, Егор выдал аванс. Заплатил хорошо, некоторые подумали, что это всё заработанное, и были рады такой сумме, но, когда узнали, что полный расчёт будет в конце работ, взялись с новой силой. Дома ещё не доделали, как приехали переселенцы. Подоспели к отделке. Переночевали у костров, и ближе к обеду Егор собрал всех.

— Называйте фамилии, я запишу всех, потом будете тянуть бумажки, кому какой дом выпадет, чтобы не было скандалов и обид. Дома не все готовы, но до холодов всё будет сделано. Так приходилось заселяться всем новосёлам, самым первым было ещё хуже. Кому не понравится место, со временем может построить другой дом. Если отдаст дом для поселенцев, то получит бесплатно материалы и помощь. Если захочет оставить старый дом себе, строиться будет за свои деньги. Скот вам будет куплен, дрова готовить будете сами. Кормов тоже купим на первую зиму, дальше — это ваша забота. Покосы чистить будете сами — места есть. Дополнительные земли корчевать и чистить можете артелью или самостоятельно, как пожелаете. В деревне есть кузница, мельница, есть хороший столяр. Всё это люди сделали сами, они и хозяева. Всем ясно? Если будут вопросы, то меня зовут Егор Петрович. Где меня найти, каждый деревенский знает. Начнём.

Егор медленно записывал: Карповы, Башевские, Малутины, Николаевы, Ивановы, Фурсовы, Селезнёвы, Аксёновы, Соколовы, Королёвы. Бумажки сложили в кепку. Подходили к дому, Егор вытаскивал записку и громко читал фамилию. Новые хозяева растерянно стояли перед домом, потом шли к своему углу, о котором мечтали больше всего. Открывали двери и несмело входили. Сбылись мечты не о сладкой жизни, о человеческой жизни.

Когда все дела закончатся, надо будет отметить юбилей. Деревне уже десять лет, а в ней нет ни одного старожила — все переселенцы. Прижились, освоились. Уже и детей рожают, строятся. Места хватает всем.

19

Заселение прошло буднично. Все устали за прошедшее лето. Заработали хорошо, это, конечно, радовало. До холодов все зашли под крышу. Пусть не хоромы, пусть небольшой домик, но свой. Землицы отрезали хороший клин. В стайках приживалась скотина. Что ещё для жизни надо? Живи, человек, расти детей своих.

Итак, жизнь продолжалась. Приближалась зима, нужны были дрова — и в большом количестве. Пока не было снега, ходили поблизости с участком, пилили сухие вершины сосен, лежавшие под ногами. Потом на телеге подвозили чурки к дому и складывали. Без дров в Сибири не перезимуешь.

Егор переговорил с первыми поселенцами о юбилее. Всё ж вместе прошли этот путь, а десять лет — немалый срок, попробуй проживи его. Вот и стоит отметить день рождения. Душа человека просит праздника, как земля цветов.

День, на который был назначен юбилей, выдался тёплый, тихий. Праздновали всей деревней. На поляне, за околицей, поставили столы и лавки, принесли закуски, самогонки. До утра заливалась гармошка. Пели и плясали все, кому не лень.

— Я уж и забыл, что жил где-то, — говорил пьяненький Фрол Погодин. — Привык, как будто, так и надо.

Он разворачивал гармонь и распевал частушки.

— Десять лет, как один день, — рассуждал Антип Кузнецов, — Уже здесь два внука народились. Теперь это их родина.

— Ты у нас куркуль! — крикнул Фрол. — Второй дом построил. Я один обжить не могу, а у него второй уже. Ещё строить не собираешься?

— Чего ж не собираюсь? Собираюсь. Никиту оженю и ему дом построю.

— Кого в сваты берёшь? У меня дочка подросла, бери в родню.

— Молчи, дурень старый, — шикнула на него жена Нюшка. — Зенки зальёт и болтает.

— Девка у тебя неплохая. Наверное, не сидит днями с удочкой, как отец.

— А кто мне всё делает? — вдруг заегозил Фрол.

— Ладно, скажет Никита к тебе идти — пойду к тебе, — миролюбиво сказал Антип.

— Можешь не ходить, не отдам дочку, — упёрся пьяный Фрол.

Все захохотали.

— Хорошая деревня у нас, — тихонько проговорил Кузьма Захаров. — Сколько дней я думал: надо было ехать или нет. Вот теперь поймал себя на мысли, что не стыдно детям в глаза глядеть. Как было там? Придёшь — дети голодные глядят на тебя, а не вытащишь ли ты корочку из кармана. Или забыли? — обратился он ко всем.

— А здесь кто голодом сидел, даже в самый плохой год? Конечно, работали, аж жилы лопались, но голодные не сидели. Значит, стоило ехать. Смотрю, а дети кусок хлеба на столе оставляют, разве там было такое? А ещё скажу вам вот что: на другой год или на третий поехал я по другим деревням продавать кадушки. Думку держал посмотреть, а может, в других деревнях получше пристроились. Посмотрел, сравнил, с людьми поговорил и понял, что лучше, чем у нас, нет. И чьими стараниями?

Люди стали крутить головами, выискивая Камышлеева. Егор смутился и покраснел.

— Спасибо тебе, Егор Петрович. Новенькие поговаривают, мол, барин, раз по имени- отчеству. А я скажу: не как барин он с нами возился, а как отец. Тут некоторые говорят, мол, наживается на нас. Скажите, у кого он лишнего взял? Кому недоплатил? Вот и выходит, что выпить за тебя надо, Егор Петрович.

— Наговорил, прямо я покраснел, — сказал Егор. — Я скажу вот что. Кто хотел, у того получилось, значит, вы хотели больше всех. Мы хотели больше всех, — поправился он. — И у нас получилось, как надо. Главное, всё делали сообща, никто в стороне не оставался. Мы вместе прошли этот путь, и мне не стыдно смотреть вам в глаза, правильней сказать, нам не стыдно смотреть в глаза друг другу. Если выпить, то за нас всех. Мы все в одной деревне. А ей десять лет сегодня. За нас!

Опять заиграла гармошка, веселье продолжалось. Гуляли ещё два дня: остановил выпавший снег. За одни сутки навалило основательно. Сразу стало торжественно и празднично. Ровные белые дымы тянулись в небо, растворяясь в синеве. Хозяева расчищали тропинки возле дома и во дворе. Детишки мяли красоту, создавая своё: лепили из податливого ещё снега снеговиков, швыряли снежками друг в друга и в прохожих. Одни ругались, другие, вспоминая детство, отвечали снежком. Тогда все дети дружно атаковали взрослых. Настроение у всех было весёлое.

Через полмесяца приморозило немного, настала пора возить дрова домой. Пока снег неглубокий, можно в лес проехать.

Зимой по лесу можно ходить только на лыжах. Снег мягкий, не тронутый ветром, лишь немного присыпанный хвоей и небольшими ветками. Тихо в лесу зимой. Разными следами прошиты сугробы, как нитками, от кустика к кустику, от дерева к дереву. Только зайцы набивают тропы. Приморозит такие заячьи дороги — не проваливается зверёк, носится, согреваясь от мороза, ничего не видит. Ловят косых в петли, наставленные на их же тропах. Хорошая поддержка крестьянскому столу. И шкурки идут на шапки да на рукавицы, тёплые и лёгкие. Лаврен Кузьмин наловчился шить детские шубки и душегрейки. По дому утром хорошо ходить, можно и во двор выскочить на минутку, спину не застудишь.

Зимой все ходят друг к другу на посиделки: мужики играют в карты, а женщины вяжут носки и рукавицы и разговаривают на разные темы. И о прошлом, и про детей, и всем косточки перемоют. Так проходят зимы, а иначе хоть волком вой. Дни короткие, зато вечера да ночи длинные. Звёзды на небе что ромашки на лугу. Снег блестит, как на солнце, мерцает, охватывает сугробом крыши домов. Маленькие окошки выглядывают из сугробов, и мерцает в них слабый огонёк лучины. Хороша зима: отдых даёт крестьянину, но уж больно длинна, устаёшь от неё.

Кузьма Захаров с утра стучал у себя в столярке. Поставил печурку маленькую и подтапливал стружкой с опилками. Тепла много не надо, лишь бы руки не мёрзли. На стук пришёл Трифон Суренков.

— Ишь, приспособился. Тепло, хорошо. И заделье нашёл.

— Чего его искать? У меня вся работа здесь и зимой, и летом. Не под крышей, так во дворе.

— Заказ какой?

— Новосёлы попросили собрать пару столов да десяток табуреток. Соберу. Чего не собрать? И к весне кадки делать надо. Потом спохватятся, пойдут, а у меня уже есть. Лыжи вот, надо загнуть.

— Лыжи из чего делаешь?

— Как и все, из ёлки. Крепкие, гибкие получаются, сами бегают.

— У меня тоже работы много. Упряжь надо готовить. Сейчас с материалом плохо. Вот и хожу как неприкаянный, был у Антипа, тоже мается — валенки подшивает.

— Антип зато летом не выходит из кузни.

— Летом у всех работы хватает, сейчас заняться нечем.

— Валяйся на печи да плюй в потолок.

— Не валяется.

— Гляди-ка, живём, заняться нечем. Как баре стали. На тех, бывало, смотришь да думаешь: вот бы так с месяц хотя бы побездельничать.

— Теперь понимаю, какая это тяжёлая работа — бездельничать.

— Тебе, Трифон, не угодишь. То солнце высоко, то тучи низко.

— Не говори. Сам смеюсь над собой.

— Барина он пожалел. Ну, напейся хоть, всё время пройдёт быстрей.

— Я тебе толкую уже час: давай по маленькой выпьем, одному несподручно.

— Да нетто я против? В этом деле я всегда согласный, — оживился Кузьма.

— Не суетись, у меня всё с собой.

Трифон вытащил тряпицу, развернул её. Там лежала краюха хлеба и несколько кусочков порезанного сала. Кузьма достал из шкафчика стакан. Когда выпили пол-литра Трофима, Кузьма достал свою заначку. Часа через полтора из столярки доносилось дружное пение.

Вот и ещё один зимний день прожит.

20

В 1910 году учредили Тайшетскую волость Канского округа, Красноярского уезда, Енисейской губернии. Тайшет увеличился до четырёхсот дворов с населением около полутора тысяч человек. К десятому году железная дорога стала перевозить груза столько, что не хватало вагонов и паровозов. Эхо беспорядков 1905 года достигло и Тайшета. Пусть с пятилетним опозданием, но пришло. Ссыльные вели разговоры с рабочими железной дороги, лесозавода, разъясняя политическую ситуацию в стране. Самого владельца лесозавода Жернакова в Тайшете не было, все дела вершил управляющий. Мужик он был вороватый и наглый, недоплачивал за заготовку леса, уменьшал объёмы заготовки, воровал везде, где мог. Недовольство среди рабочих росло. Люди объединялись, читали запрещённую литературу, поставляемую из Новониколаевска, Иркутска. Ссыльные обучали детей рабочих, тем самым привлекая к себе всё больше народных масс. Чиновники ничего не предпринимали, не понимая, к чему это приведёт. Трактиры не закрывались. Подвыпившие люди носились по селу на упряжках, давя нерасторопных кур и распугивая зазевавшихся прохожих. В сёлах росло недовольство переселенцами. Неспокойно стало жить. Многие жили бедно, как и на родине, но возвратиться назад возможности не было. Деньги растрачены, а заработать не получалось. Такие готовы были работать за половину зарплаты. И работали, но недовольство росло.

Егор разговаривал с Ручкиным. Он никак не мог понять, что же случилось с людьми. В Сибири люди всегда жили вольно, но в послушании, подчинялись закону. Были и здесь нерадивые, кто всегда работал абы как. Работай, не ленись. Хочешь — паши землю, расти хлеб, нет желания — лови рыбу, ходи на охоту. Без куска хлеба не останешься. Вырасти в огороде картошки, набери грибов и ягод, корову держи, другую скотину — сено косить везде можно. Не ходи и не ной, никто тебя кормить даром не будет.

— Так и раньше жили. Как могли, так и пробивались, но помалкивали. А сейчас ссыльные настраивают недовольных, мол, надо пойти, требовать с купцов. Пойди да требуй, а он закроет лесопилку. Что тебе ничего не достанется — ладно, но многие другие потеряют кусок хлеба, — говорил Егор.

— Я с тобой, Егор Петрович, давно поговорить хотел. Хоть и едут сейчас люди сюда на поселение, я к тебе не буду посылать больше. Понимаешь, Егор, дорог ты стал мне за эти годы, не хочу я тебя подставлять. Не те люди едут сейчас, не те. У первых в глазах добро было, а сейчас всё больше злые какие-то. Условия не поменялись, но сколько сейчас ругани и споров! Как представлю, что к тебе поедут такие вот горлопаны, ну, не знаю, что ты будешь с ними делать. У тебя много осталось материала?

— Я уже и сам не хотел подряжаться. Устал чего-то. Буду пока работать с Зюзенцевым. Отдохну. Материала осталось немного, строятся сейчас уже дети новосёлов, детишек рожают, жизнь идёт. В деревне у нас сейчас больше тридцати дворов. Скандалов не слышал между людьми. Не шумно живут, ладят меж собой.

— Попадутся крикуны, разбередят деревню — тогда прощай покой. Перегрызутся все. Я таких говорунов посылаю в низовье Бирюсы. Там старожилы сильны, не позволяют дурить. А у тебя все переселенцы. Пусть спокойно поживут.

— Не хотелось бы свары, я не люблю споров. Начнут руками махать, горлопанить, а чего хотят, толком объяснить не могут.

— Заметил, что тебе покой больше по сердцу. Всё больше молчишь, а дело тебе можно любое доверить.

— В тайге привык молча. Там поговорить можно в зимовье, если есть с кем. А целый день один по лесу шатаешься, плашки проверяешь да ловушки. Сам с собой не поговоришь. Языком чесать — не мужское дело.

— Верно. Дома всё хорошо?

— Хорошо. Фёдор в лесу находится да на реке, дома не бывает. Настя с грядками воюет. Заняты все делами, один я вот катаюсь туда-сюда. Я вот что думаю, Илья Ильич, а на всю эту заразу, которая расползается тут, управы нет никакой? Урядник, пристав, полицейские — ничего не видят?

— Пока только словами грозят, не трогают, побаиваются лить масло в огонь. Ждут, что всё само собой и стихнет.

— А как не стихнет? Хорошо, что пока у нас поспокойней.

— Вот я тебе и не посылаю людей, а ты не пускай своих далеко, чтобы не видели ничего да не болтали зря.

— У меня только Мыльников ездит за товаром, надо с ним поговорить, чтобы не болтал лишнего. Больше никто и не отлучается никуда: лето короткое, не успеешь дел всех переделать, и зима нагрянет.

— Люди довольны? — спросил Ручкин.

— Живут. Никто не голодает, веселей живут, чем работные люди рядом с депо в Тайшете. Здесь в бараках ютятся: бараки чёрные, всё мрачно. Нет, у нас веселей. Но если случится зараза в деревне, то найдутся и у нас любители порассуждать, особенно из последних прибывших. Те, кто раньше приехали, уже приноровились, у них всё хорошо.

— Всё ж опора у тебя есть.

— Есть. Первые крепко ухватились за землю, работают с темна до темна.

Немного успокоившись после разговора с Ручкиным, Егор отправился домой.

В деревне стучали топоры. За последние два года справили четыре свадьбы. Дети росли, создавали свои семьи. Поначалу жили у родителей, а потом ставили себе дома. Но строить теперь приходилось своими силами, и стройки затягивались не на одно лето. Зимой сруб рубить не будешь, а летом другой работы хватает. Только Васька Бутьянов решил остаться в отцовском доме: отца схоронили, а мать с братом бросать не захотел. Решили, когда понадобится младшему дом, тогда и будут думать.

В последнее время возле домов стали ставить палисады. В них высаживали черёмуху да рябину, приносили колючий шиповник. Окна украшали ставнями с затейливыми деревянными кружевами. Всё это радовало глаз. Начал Кузьма Захаров. Все ходили, смотрели. Кто просто останавливался, разглядывал, кто мимоходом бросал взгляд. Потом у Кузьмы заказал резные наличники Мыльников. И пошло. Потянулись люди к красоте.

Вечерами по всей деревне неслись весёлые переборы гармошки, украшенные чистыми девичьими голосами. Особенно завораживали своим пением Марийка Погодина да Иринка Кузнецова. Две подружки так на два голоса заводили песню, что гармонисты переставали играть, боясь спугнуть такую красоту и восторг души. Душа русская по-настоящему раскрывается в песне. И сельчане в темноте садились у окна, слушали и радовались своему тихому счастью. Радовались, что не надо думать, чем кормить детей завтра, радовались свадьбам детей, не только своих, но и соседских — потом соседи порадуются за твоих. Радовались за внуков, которые родились уже здесь, и никогда не узнают про голод. Радовались аромату свежевыпеченного хлеба, что, как хорошая песня, плывёт над деревней. Это ли не радость? Замешивают тесто ещё с вечера, чтобы за ночь оно набрало силу, поднялось. Хозяйка встанет рано, затопит печь. Для хлеба и печь затапливали по-особенному: дрова в поде складывали колодцем. У каждой хозяйки были свои премудрости. Прогорят дрова — выметет хозяйка все угли и золу, а потом на деревянной лопате тщательно вымешенное тесто ставится в печь. Каждая печь выпекает по-своему, и хозяйка знает характер печи и возможности. Проходит время, и ковриги, пышущие жаром, ложатся на лавку, покрытую чистым полотенцем, потом их сбрызгивают молоком и закрывают другим полотенцем. Хлеб должен отдохнуть. Когда просыпаются ребятишки, хлеб уже готов, запах разносится по улице. Ничего нет вкуснее, как отломить сбоку наплывчик, твёрдый, хрустящий, и грызть, запивая парным молоком. Мать ругает ребёнка, чтобы не портил все ковриги, да разве углядишь? А какая радость, когда приносят в дом только родившегося телёнка, ещё мокрого, но уже вставшего на ноги и лижущего шершавым языком пальцы.

И, слушая песни, каждый думал о своём, каждый понимал, что Бог увидел их страдания и дал возможность подняться с колен. Всем дал равные условия, и все постарались не упустить счастливый случай.

21

Осенью большой компанией выехали заготавливать орехи. Год урожайный выдался. Август стоял тёплый, шишка вызрела рано и в середине сентября хорошо шла из-под колота. Колот — это длинная жердь с чуркой на конце. Вырезали в чурке паз клином, вставляли крепкую жердь. Этим колотом били по стволу кедра, шишка отрывалась и летела вниз, а там — берегите головы. Шишка не разбирает, куда ей падать, бывало, что и синяки носили от шишек. Стукнешь по стволу — полетел вниз кедровый урожай. Кто-нибудь решает посмотреть: а все ли слетели, и в это время шишка, запутавшаяся в хвое, и прилетит любопытному под глаз. Потом шишки собирают в мешки, носят на табор. А уж там те, кто не может таскать тяжёлый колот и мешки, шелушат шишки, освобождают орехи. На валёжине стёсывали край, делали ровным, как доска, потом насекали зубцы. Из толстого сучка вырезали рубель, удобную доску с ручкой и такими же насечками, как на валёжине. Шишку клали на насечки, били по ней рубелем и, прижимая, прокатывали. Шишка рассыпалась, и содержимое падало под валёжину на расстеленный полог. Потом всё просеивали на разных ситах и откидывали, освобождая орехи от шелухи. Для такой работы нужно много рук, и поэтому ездили большими артелями. Переплавлял через речку Фрол Погодин, потому что заход в кедрачи был в том месте, где он рыбачил. Двое его сыновей, Пашка да Гришка, тоже отправились за орехами. Старшим с ними пошёл Трифонов Иван. У Ивана сыновей нет, только дочки, а их в тайгу не пошлёшь. Шишки бить — дело серьёзное, вот и приходится ходить самому.

Иван пошёл первым. Он уже бывал на шишкобое, знал дорогу. Да и заблудиться было негде, по распадку иди до самого верха, а там — и кедрачи, и табор.

Поднимались с полчаса по чистому распадку. Тропа уже еле заметная, нечасто ходят по ней, но остаётся след от артели. Пришли на старый табор. Там целые кучи высохшей прошлогодней шелухи, она толстым слоем лежит на земле. Тепло и мягко спать на ней, как на соломенном матрасе. Быстро сделали шалаш, разложили вещи и стали готовиться к завтрашнему дню. Иван стал мастерить колоты, в такой компании одного будет мало. Пашка Погодин взял ружьё и подался посмотреть шишку, пройтись по кедрачу, определить, откуда лучше начинать бить. Всем нашлась работа: готовили дрова, устраивали табор, делали рубели. На костёр поставили большой котелок для чая. Всё делалось молча, со знанием дела. Деревенские дети не росли бездельниками: попробуй поленись, сразу острый язык прилепит прозвище, от которого за всю жизнь не отмоешься. В глаза не скажут, а за глаза всё равно только по прозвищу называть будут. И вся жизнь может пойти насмарку, девки отворачиваться станут.

Раздались два выстрела. Недалеко, поэтому неожиданно и раскатисто. Мужики прислушались и опять занялись своим дело. Только через полчаса, когда уже стало темнеть, появился Пашка. Через плечо он нёс глухаря.

— Вот, обед на завтра будет хорош, — сказал Иван. — Чего два раза палил?

— Влёт стрелял, первым подранил, пришлось добивать. А то он удирать собрался, потом его в траве не сыщешь.

— Да, без собаки не найдёшь.

Устроившись на шелухе, молодые ребята слушали байки Ивана, бывалого охотника, посмеивались да подкалывали разными вопросами. Весело, спокойно было всем.

Наутро Иван поднялся раньше всех. Ещё только стало светать, молодёжь сладко спала. Иван принёс из ручья воды и раздул оставшиеся угли, подбросил дров. Скоро закипит чайник, и тогда можно будить работников. Иван не стал теребить глухаря, просто снял шкуру вместе с перьями, разрубил птицу и залил водой. Глухарь старый, и варить его надо долго. Сейчас отмокнет немного, потом, когда все разойдутся, можно будет ставить на огонь, и когда закипит, поставить на край. Долго томится мясо, зато навар хороший будет. Потом добавит картошки, и суп готов. Ещё несколько минут Иван сидел, смотрел на костёр, слушал тишину. Потом взял пустой котелок, постучал по нему половником и крикнул:

— Подъём!

Сполоснувшись холодной речной водичкой, все сели вокруг костра и с удовольствием принялись за глухаря. Бить шишку — силы много надо. А после обеда, пока все отдыхали, Пашка пробежался по лесу и принёс глухаря и зайца к вечеру.

— Зайца-то зачем бить? Шкурку выкидывать теперь надо, — возмутились мужики.

— Едва отбился от него. Чуть не затоптал меня. Я его прогонял, а он в драку, — серьёзно говорил Пашка.

— А чего вы там не поделили? — спросил Иван.

— Наглец попался, матерился страшно.

— А как ты понял его?

— Что я маты не понимаю?

— Заячий язык понимаешь?

— Да он по-русски меня крыл, я ж говорю, едва отбился.

— Иди, помело, — отмахнулся Иван.

Все захохотали.

Работа шла весело. Перешелушили все шишки, приготовили работы на завтра. За первый день устали так, что уснули моментально.

На четвёртый день с утра просеяли весь орех, затарились и отправились домой. К вечеру должны дойти до реки, там будет ждать Фрол с лодкой да домашние с лошадьми. Оттуда на телегах повезут орехи — не по одному мешку набили.

Переплавлялись долго. Пока перевезли мешки, людей, солнце спряталось за верхушки елей. В последней партии плыл Пашка. Когда садился в лодку, бросил пару глухарей.

— Чего не съели там? — спросил Фрол.

— Это я подстрелил, пока спускались к реке.

— Есть птица?

— Хватает. День походить с собакой, можно настрелять. Если подранишь, без собаки не найдёшь.

— Может, завтра и съездим, пока погода стоит? — спросил Фрол сына.

— Поехали. Ты тоже пойдёшь?

— Нет, я корчаги поставлю, пока ты ходишь, а потом к вечеру сниму их совсем, скоро уже снег будет.

В деревню въезжали победителями. Их уже ждали. Всем хотелось побаловаться орехами.

На другой день Пашка настрелял десяток глухарей, а Фрол наловил два ведра ельцов. Да ещё Фрол выловил тайменя, царь-рыбу здешних мест. Несколько недель назад приметил он матёрого хищника и решил выловить. Заказал Антипу хороший кованый крючок, приготовил крепкую бечёвку и чурку. В чурку вбил толстый гвоздь и привязал к нему бечёвку. К другому концу бечевы прикрепил крючок, наживкой привязал заранее выловленную мышь. Когда сын скрылся в лесу, Фрол заплыл выше ямы, где видел тайменя, и выпустил мышь. Она поплыла, оставляя след, и таймень схватил её быстро. Фрол едва успел выкинуть чурку за борт. Таймень несколько часов гонял чурку от переката до переката. Фрол спокойно сидел в лодке и ждал, когда рыба ослабнет. Когда чурка затихла в одном месте, Фрол поплыл посмотреть, что там. Рыбина ещё немного сопротивлялась какое-то время, но обессилела и затихла. Фрол вытащил тайменя на галечник. Добыча оказалась фунтов на тридцать. Пашка долго разглядывал диковинку и качал головой:

— Ну, ты, батя, выловил чёрта.

Фрол только улыбался.

Отец с сыном были довольны поездкой. Матери работы привезли. Надо почистить и посолить рыбу, обработать птицу, чтобы не пропала. Соседи приходили посмотреть на тайменя.

До полуночи провозилась мать с добычей, но радостно было женщине. Разве это работа, когда достаток в дом. Готовые тушки птиц разложила в сенцах, чтобы отнести в ледник.

22

А утром выпал снег. До Покрова ещё две недели, снег может и не удержаться: понаделает грязи и исчезнет. Когда все осенние дела переделаны, можно и переждать какое-то время, но нельзя в один миг отдохнуть от работы. Слоняться без дела по двору — занятие не очень приятное, и каждый добрый хозяин ходит по усадьбе, заглядывая по углам. Ищет, где ещё можно приложить руки, пока не настали холода. Там поправит мелочь какую, в другом месте починит что-нибудь. Зима потом все мелочи сосчитает и выложит в самый неподходящий момент. В такие дни сельские мужики собираются в кузнице, подальше от женских взглядов да окриков. Не боится волк собаки, да не хочет драки. Пока ещё морозец не прижимает, снегу немного — в кузнице идёт работа. Зимой можно растопить горн, но только по срочному делу, а мелочи нужно доделать по теплу. Не сговариваясь, к Антипу подтянулись Трифон Суренков, Томаев Прохор, Морозов Фёдор, Трифонов Иван. Расселись, кто где приспособился. Сын Никита, здоровенный парень, спокойный, стеснительный, помогал отцу. Никита повыше и пошире в плечах отца и старшего брата, Ивана. Такой увалень с открытой душой неизбалованного ребёнка. Он никогда не перечил отцу, но, если понадобится, молчком делал по-своему. Антип ругал неслуха, но Никита только улыбался и продолжал работать. Несмотря на свой могучий рост и силу, черты лица имел нежные, материнские. Никто в деревне не пытался задирать Никиту. Поймает за руку, так сожмёт, что после этого про всё забудешь. До чего же он нравился девчонкам, но ни с кем не хороводился. Тайком поглядывал на Иринку, Ивана Юшкевича дочку, да только мала она ещё была, пару годиков подождать надо. Никита заканчивал очередную подкову, выбивал последние искры из металла. Ему чего-то не понравилось, и он вместо того, чтобы бросить подкову в кадку с водой, положил снова в горн и стал разогревать.

— Чего ты там усмотрел? — спросил Антип недовольно. — Хороша подкова.

Никита вынул разогретую заготовку, быстрыми ударами молотка поправил одну сторону и только тогда бросил в воду.

— Гляди, какой настырный! — удивился Фёдор, — Пока по-своему не сделает, не бросит. Молодец.

— Не будешь настырным, ничего не добьёшься, — заметил Трифон.

— Антип, не боишься, что сын переплюнет тебя в работе? — спросил Фёдор.

— Чего бояться? Сын должен ловчей отца работать. У него и рука твёрже, да и глаз поострей. И будет кому отдать дело: худо-бедно, а без куска хлеба не останется.

— Это верно. Любое ремесло прокормит. Вон и Трифона мельница кормит.

— А ты не завидуй. Свой хлеб я, как и ты, выращиваю. Мельница у меня больше для души, вон Антип знает. А что она прибавку в дом приносит, так это и хорошо. Я со своих по-божески беру, не в пример другим мельникам. Так что не завидуй.

— Да я не к тому. Просто любое дело — оно всегда дело. Иду сейчас мимо Захаровых, а Кузьма тюкает уже, тоже любит свои деревяшки. И, казалось бы, стругай себе плалки, собирай под обручи — вот и кадка. Ан нет. Попытался я как-то собрать, ну, думаю, «не боги горшки обжигают», собрал.

— И что? — спросил Трифон.

— Баба моя увидела, топором разбила, чтобы, не дай бог, люди не увидели. Пришлось заказать у Кузьмы.

— Кузьме не рассказывал?

— Нет. От него только насмешки. Похоже, ему некому передать будет своё ремесло. Петька-то его не хочет заниматься кадушками. Останется деревня без кадушек.

— Ты смеёшься? А вот в округе кто ещё может похвалиться этим ремеслом? Не будет на месте такого работника — будешь рыскать повсюду, искать несчастную кадку.

— Зато у Кузьмы старшие дочки такие безделушки ловкие делают из бересты, — сказал Антип. — Сидим мы с ним у него в сарайчике, летом было. Попросил я попить воды. Подаёт Кузьма мне кружку, сплетенную из бересты, я даже подивился. Так ловко собрана, что я долго разглядывал. Набрал воды — не протекает, попил да оставил воду. Кузьма увидел, засмеялся, говорит, что давно сам всё испытал — не убегает вода. А ещё сказал он, что молоко долго не прокисает в такой посуде. И резных штучек всяких наделано: на стенках для красоты висят в доме, и хлеб они хранят тоже в такой посудине. Вот тебе и дочки. А ремесло доброе у них. Только я не пойму, где они научились. Спросил Кузьму, говорит, что в Бланке у кого-то подсмотрели главное, а потом и сами добились красоты. Захотеть надо. У меня старший сын может работать с железом, но не лежит у него душа. Сделает всё правильно, а вот не станет лишний раз править, как Никита.

— Новость слыхали? — спросил молчавший до сих пор Прохор Томаев.

— Какую новость?

— Волнуется народ в Тайшете да в Суетихе.

— Чего волнуется? — переспросил Иван.

— Недовольный народ. Кто-то жирует, а большинство с голоду пухнут.

В кузнице надолго повисла тишина. Даже Никита перестал стучать и присел на чурку. Мужики задумались каждый над своим. Не забылось ещё, как голодали сами, но не хотелось верить, что теперь, когда у них уже всё нормально, где-то там кто-то голодает. Хочется всё прошлое выкинуть из памяти, но каждый раз старая жизнь догоняет и бередит душу.

— И чего хотят люди? — спросил Антип.

— Забрать у богачей всё да поделить.

— А как не отдадут?

— Силой забрать.

— И на всех поделить? — после долгого раздумья переспросил он.

— На всех.

— А хватит ли на всех-то, и не передерутся все, когда делить чужое будут?

Опять мужики замолчали. Каждый решал, как можно поделить чужое без обид.

— И как будут определять, кто богатый, а кто нет? — подал голос Трифон.

— Сходом определят, — сказал Прохор.

— Выходит, сами и определяют, сами отбирают, сами делят. И кто эти «сами»?

— Так рабочие на дороге, лесопилке, прочие.

— У рабочих на лесопилке ничего за душой нет, у дорожников тоже. Им хочется поделить чужое, своего не убудет. А в деревне тоже всё делить будут?

— И в деревне тоже.

— К примеру, у нас кто богаче, у кого надо забрать и кому отдать?

— У нас богатей один.

— Кто?

— Камышлеев, кто же ещё? На нашем горбу нажил своё богатство.

— Вот что я тебе скажу про Камышлеева. Может, ты уже слышал, если нет, так послушай. Мы первыми пришли с мужиками посмотреть место, которое нам предлагали. Здесь, где сейчас деревня, стоял лес. Ничего не было. Место нам показал Петрович. Сказал, если нравится — стройтесь. Мы тогда долго ругались меж собой, Трифон скажет, он был с нами. Я был против, чтоб селиться здесь, а Трифон настоял, чтобы остались. И устали мы к тому времени уже скитаться, я до сих пор говорю спасибо Трифону, что он настоял на своём. Тогда у Камышлеева уже было всё, что стоит сейчас. Только всё новое. И строился он один. На свои деньги, не то что мы. И лесопилка была, и кирпичи обжигал. Лишнего из наших денег не брал, но ты спроси в других деревнях, как им пришлось строиться. Ведь ты, Прохор, получил свой дом за свои деньги, а не строил сам. Вот и получается, что он потратил твои деньги на тебя. Просто государство больше доверяет таким, как Камышлеев. Слава богу, у тебя всё есть. А если бы ты получил все деньги на руки, неизвестно, жил бы ты в своём доме или нет. Вот и рабочие, которые на дороге работают, да в других местах, получили деньги на руки, теперь недовольны, чужое им подавай. Вам было дадено своё, государство выделило: берите, стройтесь, обживайтесь. Не смогли своё удержать в руках, как же вы чужое удержите? Вот и нужны такие, как Камышлеев, но где их искать? Кто ж виноват, что сами думать не хотим. Я тебе скажу так про Камышлеева: пусть не каждый день буду за него молить Бога, но хотя бы раз в году, а свечку за здравие ставить в церкви надо. И я ставлю. И другие, кто понимает всё, тоже ставят. И ещё, Прохор, я понимаю, что ты и нас с Трифоном в богачи пристроил. Не знаю, как Трифон, а я богач. Никогда так хорошо не жил. Ты, Трифон, жил?

— Нет, и я не жил.

— А ты сам, Прохор, жил лучше?

— Да я говорю то, что слышал.

— Нет, ты скажи, жил ты лучше или не жил? — настаивал Антип.

— Не жил, — почти злобно выдохнул Прохор.

— Так живи и радуйся. Чего ты всякое слушаешь? Тебе повезло больше, чем другим. Вот и рассуди сам.

— Я же сказал, что просто передал новости — и всё.

— Ладно, пусть новости, но у тебя есть сомнения, вот я и хочу высказать тебе свои мысли, просто порассуждать. Вот, к примеру, заберёшь ты у меня кузницу и как будешь делить её со всеми поровну? Или ты хочешь доход от неё делить? А кто будет в ней работать? Меня заставишь или Никиту моего? Вот и выходит, что отберёшь кузницу, и вся деревня останется без кузни, так же и с мельницей. А у Захарова что отбирать? Заготовки да руки его ловкие? Так посмотреть, и тебя, Прохор, можно причислить к богатым, да отобрать у тебя всё.

— Чем я так богат, что у меня можно отбирать? — удивился То- маев.

— А давай разберём. У тебя два коня есть, и хороших два коня.

— Ну.

— Две коровы есть, другая скотина. Хлеба ты собрал достаточно, я думаю, и излишки есть. Есть?

— Немного есть, — согласился Прохор.

— А у тех, кто недоволен, хоть десятая часть твоего богатства есть? Нет. Вот и тебя можно обобрать.

— Разговор идёт не про таких, как мы.

— Дай волю, всех причислят к богатым, и ты не увернёшься.

— Антип, ты про Камышлеева правду говоришь? У него уже всё было, когда деревню строить начали?

— Трифон подтвердит, у Фрола Погодина спроси, у Захарова, у Кузьмина. Мы тоже поначалу меж собой разговоры вели, а потом-то как довольны были. И сам Егор Петрович из таких же, как и мы сами. Отец у него был охотником, рыбаком, потом завёл хозяйство. Дал денег сыну на дом. Настасьин отец, тот побогаче, отвалил за дочь приданое. Петрович разумно использовал деньги, потом и сам стал зарабатывать.

— А откуда они?

— Где-то в низовье Бирюсы жили, около Конторки. Далековато отсюда.

— Только жить стали немного получше, опять чего-то затевается, — угрюмо промолвил Трифон. — Это к нам отголоски пятого года дошли, так понимать надо. И ведь не проскочит мимо, зацепит. Вот в чём беда. А так не хочется. Как сейчас хорошо. Вот тебе речка, лес, тишина, покой, поле рядом, в семье достаток. Нет, надо перековеркать, измесить всё в грязи, а потом сколько отмываться придётся. А как до крови дело дойдёт? Там не отмоешься. И пойдёт всё наперекосяк. Нет, Прохор, не поддерживаю я тех, кто колобродит там. Не поддерживаю. И своего просто так не отдам. Если мне и дали денег, чтобы я здесь прижился, так я прижился, налоги уже справно плачу, а остальное моё, и не отдам никому, и другой тоже не отдаст. Если дойдёт до того, умоется наша землица кровью, ой как умоется. Нельзя доводить до дележа чужого.

Трифон поднялся и вышел из кузницы.

— Прав Трифон, — сказал Кузьмин. — Хорошо тому делить, которому своего терять нечего, а чужое, глядишь, и прилипнет к рукам. Только надолго ли?

— Да, дела, — промолвил Морозов.

Мужики встали все разом и пошли по домам. Не было радости от разговора ни у кого, словно ножом по живому прошлись. Хотя осталась надежда, что это не дойдёт до деревни, это там, далеко, а здесь всё останется по-старому, ничего не изменится. И завтра, и после мужики также придут в кузницу, будут говорить о своём, а то и сообразят по стаканчику. После стаканчика и разговоры другие, и темы. Нет, никто не хотел менять свою жизнь, никто не зарился и на чужое. Своё бы удержать да детям передать.

После обеда солнце съело снег. Удивительно, но грязи не прибавилось. Просто снег пушистый был да лёгкий, вот и исчез легко, без слякоти. Только на траве осталась роса крупными каплями. Солнце искрилось в них и резало глаза.

— Я домой пойду, приберись здесь, потом закрой кузню, — сказал Антин и пошёл, слегка сутулясь.

Никита не торопился домой. Чего там делать? Достал из тайничка свои поделки: он пытался сделать цветы из железа. Уже готовы были колокольчик, огонёк, ромашка. Ещё хотелось сделать саранки, что росли за рекой на горе. Никита наблюдал за цветком, запоминал каждую деталь, рисовал угольком, чтобы не упустить самое важное в цветке — его неповторимость. Только получались все поделки одного цвета. Вот бы покрасить их. Баловство, конечно, но нравилось парню подчинять себе металл. Заработавшись, Никита не услышал, как зашла сестра Иринка.

— Кому цветочки делаешь? — спросила она беззаботно.

— Чего пришла? — Никита любил сестру, но своих секретов ей не раскрывал.

— Тятя звал домой.

— Случилось чего?

— Ничего не случилось, просто сказал, чтобы домой шёл ужинать. Поздно уже.

— Я сейчас доделаю и приду.

— Можно я с тобой посижу?

— Только не мешай.

— Ладно.

Никита ещё несколько раз нагревал заготовку, гнул, рубил, разводил в стороны. Всё отчётливей в куске железа проявлялся цветок. Когда дело было закончено, Иринка стала рассматривать сделанное.

— Смотри, как ловко получилось? Кому делаешь?

— Никому. Просто делаю, и всё.

— Мне подаришь?

— Тебе зачем?

— Надо!

— Посмотрим.

Никита спрятал цветы, и они вместе пошли домой.

23

Мыльников сидел расстроенный. Уже заканчивался графинчик водки, а хмель его всё не брал. Супрун, с которым он имел дело, которому он сдавал товар, вдруг не захотел продолжать с ним, с Осипом Мыльниковым, дела. Сказал, что у него появились другие поставщики.

— Как же так, Иван Корнеич, мы столько лет работаем вместе? Разве ж я тебя подводил? Всё делал как надо, — умолял Мыльников.

— Дорого просишь за товары, мне за меньшую цену предлагают, — говорил Супрун, развалившись за столом, разглядывая бумаги.

— Ну как же дорого? Нисколько не дорого. Я себе в убыток, почитай, вожу. И у тебя за хорошую цену отовариваюсь.

— Будет ещё дороже. Времена неспокойные. Гляди, что сворачиваться придётся и вовсе.

— Какие времена не такие?

— Ты слепой? Кругом косые взгляды, того и гляди «петуха красного» пустят. И в харчевню людишки перестали ходить, закрывать буду, — говорил Супрун.

Но было понятно, что он под это дело хочет взвинтить цены. Осипу цены никак нельзя поднимать: кто будет брать товары? Тогда и продавать ему не будут в деревне ничего. С чем тогда ехать? Всё навалилось сразу. Надо что-то придумать. Может, в Суетиху съездить к Жоголеву. У него есть своя лесопилка, рабочие живут там же, рядом с лесопилкой. Наверняка можно сговориться, но надо ехать, смотреть, а потом и разговаривать. Надо собрать хороший товар, преподнести подарки. Любят господа заводчики подарки, за этим дело не станет, соболя, слава богу, есть. Лишь бы дело сладилось. Супрун намекнул, что если снизить цены, то, возможно, и продолжит вместе работать. Партию товара взял по старой цене, но сказал, что последний раз. Давит, думает, что податься некуда.

Надо прямо сейчас ехать на лесопилку Жоголева и прикинуть, с какого конца подъехать к нему. Решено — сделано. Утром обоз с товарами для своей лавки он отправил с работником, под присмотром сына Алексея, а сам налегке отправился в Суетиху.

Походив вокруг бараков, заглянув в местную лавку, Мыльников прикинул, что можно предложить. Небогато было в лавке: мясо заветренное, разносолов совсем нет. Рядом река, а рыбы нет. Как же так? Много чего высмотрел Осип, потом пошёл в контору.

Жоголев, полноватый, среднего роста, но достаточно подвижный мужчина, встретил Мыльникова с недоумением. О таком поставщике промышленник даже не слышал. Раз пришёл, то чего гнать?

— Осип Антонович Мыльников, — представился лавочник, — имею лавку в Камышлеевке. Вожу товары из Суетихи, Тайшета. У меня к вам предложение. Чтобы не гонять пустые обозы, могу поставлять в вашу лавку рыбу, мясо, ягоды.

Мыльников стал перечислять то, чем бы мог обеспечить Жоголева.

— Где же такая Камышлеевка? Не слыхал, — сделал равнодушный вид Жоголев.

«Раз стал разговаривать, значит, можно и договориться», — сразу смекнул Осип.

— На Туманшете. Если напрямую, то вёрст шесть от устья.

— Через Перевоз, что ли?

— Да, да!

— А деревня Туманшет далеко ли?

— В пяти верстах. Рядом.

— Слышал, там знатные охотники живут?

— Живут.

— Ты у них пушнину можешь скупать? Только хорошую. Если что Доброе привезёшь, возьму в любом количестве и цену дам хорошую.

— Можно и пушнину. Договоримся, за какую цену возьмёте, так я прямо и поеду туда. Охотники должны выходить из тайги на днях. Можно и сторговаться сразу, чтобы не перехватили.

— По рукам. Часть денег для покупки пушнины я дам сейчас, а полный расчёт по результату.

— По рукам.

Два торговых человека остались довольны друг другом. Жоголев переправлял пушнину в столицу, там за неё давали бешеные деньги. Выгода была верная. Он скупал шкурки в низовье Бирюсы и в верховье. Теперь наладит скупку на Туманшете. В хорошее время пришёл этот Мыльников Осип Антонович, вовремя.

В то же время Мыльников думал, что он совсем не прогадал, заехав в Суетиху. Пусть теперь Супрун локти кусает, пушнина теперь от него ускользнёт. А брал он её изрядно. Мыльников ездил за пушниной не только в Туманшет, но и в Цыганки, в Бланку, в Светлое, Тропу, везде люди нуждались в товарах, а рассчитывались пушниной. Осип с такой торговли имел хорошую выгоду. Дома Камышлеев запретил торговать плохими товарами, а в дальних деревнях этот товар разбирали, только вези. Мыльников знает всему цену, только хороший товар и закупается дорого, а подпорченный ничего не стоит, а продать можно довольно прибыльно. Нет, совсем не зря заехал в Суетиху Мыльников. Неизвестно, кто больше потерял — Осип или Супрун. Ой, неизвестно. Мыльников взял в лавке водки и, довольный собой, направился домой.

Обоз Осип нагнал на Перевозе. Он двигался медленно, кони устали, не стоило загонять их, чтобы прибыть домой на полчаса раньше. Осип забрал сына к себе и поехал вперёд.

— Завтра быстро разберём товар и уже послезавтра поедем по деревням распродавать.

— Чего спешить? — спросил Лёшка.

Он был нерасторопный. Осип никогда бы не взял себе такого помощника, но куда деваться — сын ведь. Надо приучать к делу. Живет ни рыба ни мясо, пнёшь — пойдёт, не толкнёшь — так и будет сидеть, смотреть в окно. Такого хорошо в лавке держать: смотрит за товаром, обслуживает покупателей — и ладно. Не вспотеет на работе, весь в мать. Вот и подбирает Осип работников расторопных, быстрых в деле. Только работники воруют, а этот и своровать для себя поленится.

— Поедешь со мной, будешь помогать, да языком не болтай лишнего. Хотя тебе и сболтнуть лень. Вот уродился помощник.

Алёшке хватало ума не спорить с отцом. Знает, что отец пошумит, а деваться некуда, не выгонит.

— Ладно. Надо ехать, так поедем.

Через два дня Осип был уже в Туманшете. Заехал к Игнату Комову, тот был в деревне главный, мимо него дело не сделаешь. Приходится кланяться. Ничего непотребного Осип не собирался делать: только бы договориться о покупке всей пушнины, которую охотники готовы продать. Раньше так не делали. Покупали какую-то часть и только. Зачем понадобилась вся, объяснять всем не было желанья, а Игнату говорить надо. Тоже не допустит обмана для своих односельчан. Дружки с Камышлеевым. Да и пусть, обманывать Осип не собирался, а скупить всё надо было. Тем более что деньги были выделены.

— Здорово, Игнат, — поздоровался Мыльников.

— Здорово и тебе. Привёз чего?

— Тебе нужно чего-нибудь?

— Да чего мне нужно? Есть всё, — буркнул Комов. — Пойдём в дом, поговорим.

— Угадал, разговор есть.

— Чего там гадать, воровская твоя душа.

— Чего уж так сразу?

— Говори, зачем приехал. — Игнат присел на скамейку.

Мыльников сел рядом.

— Охотники вышли из леса?

— Значит, шкурки понадобились, — кивнул Игнат. — Я так и думал. Скажи свою нынешнюю цену на меха, а я послушаю.

Мыльников стал называть цену. Немного завысил против прошлого года.

— Чего вдруг раздобрел? Ай беда какая?

— Просто человек хочет скупить хороший мех, цену даёт он, а я посредник — и только.

— Когда рассчитываться будешь? Опять после продажи? Или свою рухлядь будешь предлагать?

— Расчёт сразу. Поговори со своими охотниками, чтобы не продавали никому. Я заберу, не обижу.

— Поговорю, только я сам присмотрю за тобой. Я с тобой договариваюсь, я и отвечаю. Приезжай через неделю, выйдут последние, зараз посмотришь всё и выберешь.

Только в Туманшете так разговаривал Осип. Там жили ловкие охотники, добывали соболей, белок, рысей. С ними нельзя говорить нахрапом, они знают себе цену. Завтра с утра поедет в другие деревни, там разговор будет другой и цены будут другие. Там и на товары будут менять.

Утром двумя подводами поехали сначала в Цыганки. Деревня, что в четырёх верстах к югу, небольшая, полтора десятка домов. Люди живут небогато, промышляют в основном охотой да держат скот, покосы имеют хорошие. Зерна хватает себе и для скота, лишнего не производят. Нечем. Кони не у всех, а взял у кого — отдай зерном. Здесь намного хуже устроены люди, чем в Камышлеевке и Туманшете. Нет крепкой руки. Живут больше сами по себе, артелью не работают, не помогают друг другу.

Мыльников заехал к Ивану Панкратову. У него всегда и останавливался. Завидев обоз, люди сами потянулись к Панкратовой избе. Осип скупал пушнину, меняя на товары, иногда, когда просили, давал и деньгами. Зачем злить народ? Через два часа торговля была закончена. Упаковав пушнину, Осип направился в Бланку. Бланка — деревня серьёзная. Там жили тоже переселенцы, но не нынешние, а давешние. В основном поляки, сосланные за бунтарство. Жили они здесь уже лет тридцать, можно сказать, местные. Хозяйства у них крупные, детей помногу. Занимались охотой. Здесь тоже надо аккуратно разговаривать — мужики серьёзные. В Бланке Мыльников останавливался у Ивана Осмоловского. Семья у Осмоловского была многодетная: и сынов много, и дочек. В люльке покрикивал самый младший, Сашка. Родился как раз в сенокос, хорошенький парнишка, да крикливый больно.

— Дай ему титьку, что ли, пусть помолчит немного, — сказал Иван.

Присосался Сашка да затих, потом и уснул.

— Рано приехал, — сказал Иван, когда стало тихо. — Не все вышли из тайги. Нынче снег невелик, так ещё промышляют. Ходить хорошо, ловушки и плашки не задувает.

— А есть, кто вышел?

— Есть.

— С добычей?

— Да, поговаривают, что не пустые. Завтра с утра расторгуешься, заночуй у меня, чего на ночь глядя торги разводить?

К обеду Мыльников свернул торговлю и направился в Светлое и Тропу. До вечера закончив дела, направились домой. Ночь выдалась светлая: полная луна ярко светила в глаза, звёзды мерцали, как снежинки, под луной.

Домой приехали к полуночи.

Через день Осип с новым обозом поехал в Суетиху. Только спустя неделю вернулся пьяненький, но весёлый. Ходил по дому одетый в сюртук чёрного толстого сукна на три пуговицы, обтянутые синим шёлком, в сапогах с высокими голенищами, в широких, в полоску брюках, заправленных в сапоги. Купец средней руки — и только. Напевал себе под нос. Никому ничего не рассказывал, а спросить у него не решались. Раз весёлый, значит, всё хорошо. Никто не знал, как подошли они друг другу, Жоголев и Мыльников. Каждый имел свою корысть, и каждый остался с прибылью.

А потом Осип запустил диковинку, которую приобрёл для большей солидности — граммофон. Пластинок было немного, но Мыльникову обещали подвезти ещё. А пока можно было послушать цыган, да ещё какой-то мужик то ли пел, то ли гудел что-то непонятное. Обещали привезти что-нибудь красивое, жалостное, тогда можно будет поставить эту штуковину в магазин. Пусть люди ходят да слушают.

24

Мишка Сушкевич долго не мог привыкнуть к Сибири. Зимой — морозы, даже воздух густеет, режь его кусками и глотай. А летом — жара да гнус, от которого только и спасаешься дёгтем. Не намажешь скот — беда. Коровы от укусов поднимут хвосты, понесутся, обезумев от боли. Пастухи ничего не могут поделать. Только дымокуры и спасают, стадо стоит возле дымокура, не пасётся, а спасается от слепней да комаров. Потом приспособились. Прежде чем выгонять скот на пастбище, мазали дёгтем. Возле дома стали выкашивать траву, вместе с травой исчезал и гнус. По вечерам на скамеечке лясы точили да орехи щёлкали. Погнала в дорогу Мишку да его жену Алёнку из родной Белоруссии беспросветная нужда. Было два выхода для молодой семьи: идти батрачить на пана или ехать в даль далёкую Сибирь за призрачным счастьем. Ни у Мишки, ни у Алёнки ничего не было за душой. Свела их любовь. Оба были не последние люди в деревне, красивые, здоровые, весёлые. Всё было просто, пока не родился сын Васька. Нужда нависла драным мешком над головой. Вроде и видны просветы, а потянулся к ним — опять темнота, хоть в петлю головой. Вот тогда и прослышали про вербовку в Сибирь. В обещания верилось с трудом, но зародилась маленькая надежда. Поговорил с Алёнкой. Она тоже думала об этом. Махнули рукой на всё и поехали. Брать с собой особо было нечего. Взяли по маленькому узелку да Ваську за руку и пошли, не оглянулись.

Уже в пути сошлись с земляками Юшкевичами. У Ивана и Марии было две дочки и судьба похожая. Решили держаться вместе — всё легче. И ребятишки быстро сдружились. Когда в деревне предложили Дома выбирать, то решение жить по соседству было общим. Первая зима была особенно тяжкой. Невиданные холода. Спасибо, что деревенские помогли с одеждой. Единственно, что радовало, — всегда был

— Блажь у мужика, — поговаривали сельчане.

Но неожиданно эту «блажь» подхватили ребятишки. Девчонки уговорили мальчишек, и те натаскали саженцев в деревню из леса.

А Мыльников вообще учудил. В Тайшете один из купцов привёз саженцы тополей. Осип увидел, как сажают их возле церкви и по Трактовой улице. Когда сажальщики зазевались, Мыльников стащил пять штук и привёз в Камышлеевку. Смеялся. Говорил, что мог и купить, но тогда неизвестно: прижились бы деревца на новом месте или нет. А так следующей весной напротив мыльниковской усадьбы зазеленели маленькие тополя. Их загородили от скота, и каждый изредка подходил, любовался ими и сравнивал с осиной. Ничего не росло так быстро, как эти тополя, может, потому, что ворованные. Расцвела деревня. По весне такой дурман от черёмухи стоял, что голова шла кругом.

Не сразу, но стала уходить тоска. Заботы всё больше отвлекали от больных дум, радовался Мишка и малышке-дочке. Она уже сибирячка. Радость и отрада. Васька тоже обвыкся, дети быстро забывают плохое. Чего ж теперь? Привыкать надо! И Алёнка однажды призналась, что не зря там всё бросили. Конечно, не зря. Человеком себя почувствовать всегда приятно. Не батрак, а хозяин.

Растаял снег. Бурая сухая трава громко шуршала в просыпающемся лесу. И не нужна тишина, всю зиму тихо в лесу было, можно и пошуметь. Мишка Сушкевич, как и многие жители деревни, направился в лес. Пришла пора побаловаться берёзовым соком. И не только попить сладкий берёзовый нектар, но и заготовить сок на лето. В погребе сок немного закиснет, и будет квас. Сок собирать — дело нехитрое. Вырубаешь небольшое корыто и ставишь под берёзу. Надрубаешь ствол и вбиваешь небольшой клинышек. Сок из прорези по клину бежит в корыто. Теперь сиди и жди, когда наберётся бадейка, свёрнутая из бересты. Приложишься к бадейке — не оторвать. Холодный, сладковатый напиток бодрит. Мишка уже наставил с десяток корыт. Завтра приедет на телеге с кадушкой, соберёт из корыт сок и поставит снова. И так неделю будет ездить каждый день. Когда сока не станет, соберёт корыта да сложит в сухое место, чтоб не погнили. Скоро начнётся посевная пора, пригодится сок. Мишка присмотрел ещё и цветы. Вот подснежники зацветают, а там огоньки проклюнулись. Ещё прошлым летом он выкопал колокольчики, ромашки вместе с дерном, так приживаются лучше. Целое лето будут цвести разные цветы, радовать глаз. Посмотришь на них, и спокойнее становится на душе. И пусть его считают чудаком, но ему нравится.

Не только цветами занимался Мишка. Попросил как-то Мыльникова привезти ему картошки из Конторки: поговаривали, будто там хорошая картошка. Мыльников сперва посмеялся, а потом, когда узнал, что Мишка хочет развести другой сорт, привёз ему мешок и денег не взял. Сказал, чтобы на следующий год рассчитался новой картошкой. Новый сорт получился удачным. Старая картошка была хороша, урожай добрый, но к весне чернела, её скармливали скоту. Новая пролежала зиму хорошо, да и на вкус была получше. Следующей весной Мишка садил два сорта — старый и новый, разделяя их полосой овса. Картошки накопал столько, что можно было и продавать. И в маленьком огороде каждый год старался он вырастить что-то новое. Семена ему привозил лавочник. Огурцы, капуста, морковка росли у Мишки лучше всех в деревне. Всё свободное время возился он с огородом. С прополкой помогали Алёнка и дети. Насмешки в деревне прекратились, когда люди увидели результаты. Бабы завидовали потихоньку:

— Смотри, как повезло Алёнке: мужик, а на огороде всё сам делает. А тут и дом на твоих плечах, и скотина, и огород.

Ну а сохранить урожай Алёнка умела лучше всех в деревне. Хрустящие огурчики из бочки да золотистая капуста так вкусно не удавались никому. Ходили бабы, выведывали секреты, но ничего нового не узнали. Алёнка и не скрывала, как она делает. Вроде так же, как и все, только выходило совсем не так, как у всех. Это как и с хлебом — пшеница с одногополя, мука с одной мельницы, а хлеба одинакового в деревне не найдёшь. У каждой хозяйки свой вкус. Так, видно, и тут. Бабы сошлись на том, что «лёгкая рука» у Алёнки, потому и всё вкусней. Невдомёк было бабам, что делала Алёнка не абы как, а с душой, с песней. А чего не петь, когда каждый день в радость? Чего не радоваться, когда солнышко всё утро гуляет по светлым вихрам ребятишек? Кот вон сидит на окне да муху лениво гоняет. Муж не слоняется в поисках чего-нибудь, а делом занят. И приятно позвать его к завтраку и подать чугунок с картошкой да хлеба, да молока кринку. Разве есть счастье больше? Потому у Алёнки любое дело спорится. А ещё потому, что под сердцем носит она ещё ребёночка, который родится в тепле и достатке.

25

Сено косили на берегу речки. Солнце палило исправно, с утра было немного полегче, а уже к обеду некуда было спрятаться от зноя. Жара и аромат скошенной травы кружили голову, делали тяжёлыми руки и ноги, дышать становилось труднее. После обеда, в самое пекло, не косили, никаких сил не хватало: валялись в шалаше или в тенёчке под густой елкой. По самому берегу их много росло. На дрова елку пилить — себе каторгу устраивать. Елка — дрова хорошие для чистки печи, как и осина, но колоть их невозможно. Мелкие сучки пронизывают ствол поперёк, словно пробивают деревянными гвоздями. Попробуй расколоть чурку, сбитую гвоздями. Топить елкой, если нет снега, — опасно. Слишком много искр выплёскивается из трубы, гляди и пожар случится. Но искры, пролетая через дымоходы, поджигают сажу, вспыхивая, она прочищает дымоход. То же происходит и с осиновыми дровами.

Никита Кузнецов лежал под елью на самом берегу речки. Купаться в ней не будешь: воробью по колено и вода холодная в любое время. Слишком много родников дают воду реке. И бежит она в тени тех же елей, ивняка и смородиновых зарослей. Кислицы тоже здесь хватало. Никита было уже задремал, но, услышав шорох, обернулся. Иринка Юшкевич, раскрасневшаяся от жары, скинула платочек, наклонилась к воде и стала брызгать на себя водой. Потом сполоснула руки и лицо. Намочила беленький платочек, без которого в такую жару опасно находиться на солнце, собралась уходить.

— Ира, иди сюда, здесь прохладно, — позвал Никита.

— Тьфу, чёрт красивый, напугал, — вздрогнула Иринка.

— Разве, черти бывают красивые? — спросил Никита, поражаясь своей смелости. Он даже и сам не понимал, как осмелился окликнуть девушку.

— В зеркало посмотри, увидишь, — спокойней сказала Иринка, но подошла и присела на самый краешек берега.

— У тебя руки подгорели, — сказал он, кивком указывая на покрасневшие места, которые не были закрыты рукавами.

— Наверное. Побаливают немного.

— Много ещё косить?

— Хватит. Работников немного, и жара стоит.

— Да, жарко.

— Я, правда, на чёрта похож? — вдруг спросил Никита.

Иринка громко расхохоталась.

— Это тебя так девчонки зовут!

— Почему?

— Нравишься ты многим, а ни на кого не смотришь. Говорят, что ты заколдованный. Значит, чёрт. Смотри, сглазят тебя, что тогда делать будешь?

— А как чёрта сглазишь?

— Не знаю. А не боишься, что присушат тебя девчата?

— А ты присуши. Может, мне и понравится.

— Я на тебя глаз ещё не положила, — смеялась девушка. — Вот присмотрюсь получше, а там видно будет.

— Присмотрись. — Никите было легко и приятно с девушкой.

— А замуж за меня пошла бы? — вдруг спросил он.

— А ты позови, поглядишь: пойду или нет.

— Выходи за меня, — ласково сказал Никита и встал, испугавшись своей смелости.

Иринка тоже поднялась и вызывающе посмотрела ему в глаза, рассмеялась и побежала на свой покос.

— Осенью сватов жди! — крикнул он вслед.

Она не обернулась, просто бежала и улыбалась.

Никита чувствовал себя глупцом. Давно нравилась ему Иринка: как глянет на неё — дыхание перехватывает. Она же никогда и не смотрела на него. Стыдно ему стало. Разве можно простыми словами говорить о своих чувствах? С вечёрки ни разу не проводил, какими глазами он теперь посмотрит Иринке в глаза при новой встрече?

Никита сам себя затравил думками так, что даже в тени ему стало жарко. Он вернулся в прокос, взял косу и стал докашивать остатки покоса. Отец с удивлением посмотрел на сына. Какая оса его укусила? Но ничего спрашивать не стал, мало ли чего. Захочет — скажет.

Но Никита никому ничего не сказал.

Закончился покос, молодёжь снова стала ходить на вечёрки. Опять до утра играла гармонь, а девчата пели песни. Вальсировали пары, крутили кадриль. Никита и раньше нечасто ходил к костру, а теперь вообще боялся показаться на глаза. Ему казалось, что каждый будет смеяться ему вслед. В глаза не посмеют, а за глаза будут шептаться. А девки и частушку состряпают и ославят на всю деревню, проходу не будет. У них быстро это получается.

Никита целыми днями и ночами пропадал в кузнице. Днём делал заказы, а по вечерам крутил из железа цветы. Много уже было их, и все разные.

— Что делаешь? — вдруг за спиной раздался звонкий голос.

Никита вздрогнул, но вида не показал.

Медленно повернувшись, спросил:

— По делу? — осознавая, что говорит глупость.

— Без дела нельзя? — улыбнулась Иринка.

— Можно.

— Ты на вечёрки почему не ходишь? — спросила она, словно не знала.

— Не хожу.

— Почему?

— Никто не зовёт.

— А если я позову? Придёшь?

— Проходи сюда, чего там стоишь.

— Там грязно.

— Иди, чего покажу, — сказал он и вытащил кованые цветы.

Разложил их на верстаке. Иринка подошла, стала разглядывать.

Брала каждый цветок, крутила в руках и клала на место. Резко повернулась к нему и, глядя в глаза, спросила:

— Про сватов мне послышалось? — и она хитро улыбнулась.

У Никиты перехватило дыхание. Он смотрел на девушку и молчал, не мог выговорить ни слова.

— Значит, послышалось, — заявила Иринка и, положив цветы на верстак, направилась к двери.

— Нет, — выдохнул Никита, — не послышалось. Жди сватов.

— Когда?

— Скоро.

— А цветы красивые.

Она засмеялась и побежала в горку.

Осень пришла плаксивая и нудная, но потом смилостивилась. Установилась солнечная и тёплая погода. Подсыхало с трудом. Картошку копали уже около недели, складывали в кучи и накрывали ботвой. В последний день, когда копать оставалось совсем немного, кучи раскрыли и стали просушивать, а к вечеру — затаривать в мешки и на телеге возить домой. Часть сложили в яму, вырытую прямо на меже. Глубокая яма закрывалась досками и ботвой, потом её заносило снегом. И никто ничего не трогал до весны. Весной яму открывали, картошка была, как свежая, её хватало на всё лето.

Никита таскал мешки один. Работа нетяжёлая: взял мешок, закинул на плечо, пронёс немного и высыпал в подвал. Мать с сестрой Иринкой набирали картошку из куч и затаривали мешки. Потом мать пошла управляться со скотиной, остались Никита с сестрой.

— Никита, ты пойдёшь на вечёрку? — спросила сестра.

— Зачем?

— Кое-кто просил тебя прийти.

— Кто это? — повернулся Никита.

— Тебе лучше знать. Меня просили тебе передать, а там как хочешь. Можешь и не ходить, тогда и останешься один. Уведут невесту.

— Кто? — спросил брат.

— Значит, есть невеста, — протянула Иринка. — Давай закончим быстрей, мне тоже хочется вечером погулять.

— Тебе язык хочется почесать?

— Нет, правда, просили передать.

— Ладно. Давай работать, там видно будет. Поторопись. Отец приболел. Надо всю картошку определить к месту.

Антип промок под нудным осенним дождём, потом его продуло немного. Сейчас побаливала спина. В огороде он работать не мог, но слонялся по двору, топил баню да делал разные мелочи. Баню он полюбил здесь, в Сибири. Там, на родине, бань не было — мылись в печке. Париться не парились и не знали, что это такое. Когда здесь первый раз помылся в бане, не понравилось: жара, дышать нечем. Горят ногти и уши, волосы трещат. Дым выедает глаза, сколько ни проветривай баню. Потом привыкли. Сначала баня была общая в деревне, когда жило только пять семей, но потом каждый сделал свою.

Никита с Иринкой, весело болтая, везли на телеге последнюю картошку домой.

Пока мать готовила баню, Никита переносил картошку в подполье, а Антип распряг коня. Вскоре отец с сыном пошли париться.

Запарили сразу четыре веника, чтобы всё было под рукой. Антип надел шапку, рукавицы и полез на полок. Никита подал ему таз с холодной водой. Первый ковш кипятка брызгами разлетелся по камням. Пар жаром заполнил помещение. Прошло немного времени — жар распространился повсюду и немного растаял. Антип кивнул сыну. Тот плеснул на каменку уже полковшика. Белое облачко пара, едва появившись, растворилось, жар приятной волной коснулся тела. И пошёл гулять веник по спине. Когда кожа начала гореть, Антип окунул веник в таз с холодной водой и опять принялся неистово истязать своё тело. Наконец, обессиленный, он слез с полка и вышел в предбанник. Тяжело дыша, наслаждался прохладой. Немного глотнул холодной воды, много нельзя — прохватит горло. Пока отец отдыхал, с веником управлялся сын. Здоровья у него было побольше, сердце покрепче, и пару он поддал посильней. Отдохнув, Антип, было сунулся в баню, но оттуда так дохнуло жаром, что он отпрянул.

— Никита, ты что? Сдурел? — заорал Антип. — Как ты там терпишь! На полу не усидеть!

Никита, улыбаясь, весь малинового цвета, пышущий жаром, вышел в предбанник и, сладко жмурясь, сказал:

— Хорошо.

— Сдурел совсем, — проворчал отец, — открывай дверь — не войти.

— Хорошо, — повторил сын, сидя на скамейке, и закрыл глаза. — Отдохну и ещё схожу.

Отец с сыном сидели в предбаннике уже одетые, не в силах подняться и идти.

— Здоров же ты париться, — сказал отец, — да и в работе тоже горазд. Женить тебя надо уже, а тебя из дому не выгонишь. Так и просидишь всю жизнь на родительской шее.

— Жени, — буркнул сын.

— Так на ком женить? Ай высмотрел кого? — подозрительно посмотрел Антип.

— Иринка, Ивана Юшкевича дочка.

— Это которая? — спросил Антип, словно не знал. — Старшая, что ли? Ничего, справная. Сосватаем, а через месяц и свадьбу отгуляем. Или шутишь?

Были у Антипа сомнения: дома сидит по вечерам, днями в кузне, где это они сговорилися?

— А как погонят сватов-то, что тогда делать?

— Какие сваты будут, так и встретят, — заулыбался Никита.

— Чего скалишься? Толком-то скажи что-нибудь.

Отец шёл из бани впереди и ворчал, сын шагал позади, улыбался, думая о своём. Уже вечером, сидя за столом, Антип сказал:

— Слышишь, мать, жениться наш младший надумал. Говорит, сватать надо идти.

— Сиди, старый, несёшь ерунду, — сказала мать, взглянув на сына.

— Чего ерунду? Сказал мне, что выбрал себе невесту. Вот и думаю: шутит он или правду говорит. У него сразу ничего толком не выбьешь.

— И кого ж он выбрал?

— Будут у тебя две Иринки, — сказал отец.

Сестра прыснула в кулак. Ей было известно, о ком идёт речь.

— Цыц, хохотушка, — приструнил отец, — нечего тут смешки разводить.

Непонятно стало: шутит отец или нет.

— Так серьёзно, что ли? — растерянно спросила мать. — Ты-то чего молчишь? Кто за тебя пойдёт, если у тебя каждое слово щипцами вырывать надо?

Никита ел молча. Пусть поговорят, понимал, что ещё шутят над ним, но не обижался. Сейчас наговорятся, а потом и он скажет своё слово.

— Скажи матери, кого ты выбрал, — кивнул отец, — не мне же называть.

— Иринка, Юшкевича Ивана дочь.

— Ишь ты? Так она молодая ещё, — всплеснула руками мать. — Сколько ей?

— Девятнадцать скоро будет, — сказала сестра.

— Нет, в самый раз. А чего? Пора и жениться. Сговорились, что ли?

— Сговорились.

Пока отец с матерью недоумевали, Никита оделся и пошёл на вечёрку. Посреди деревни была небольшая площадь. Вниз к реке шёл широкий прогон для скота. На этом прогоне с краю стояла кузница, а выше открывалась широкая поляна. Там и проходили вечёрки. Играла гармошка, пели песни, танцевали. Вокруг кострища стояли чурки, на которых сидели парни и девчонки. Собирались тогда, когда начинало темнеть. Первыми приходили те, кто помоложе, разжигали костёр. Потом подтягивались и остальные, кто желал.

Никита присел на чурку и стал ждать Иринку. Её ещё не было. Не было и подружки, Светки Морозовой. Они всегда приходят вместе. Пацаны, которые помладше, потихоньку покуривали самосад. В деревне немногие курили, но табак выращивали для домашних нужд. То моль потравить, то в огороде табачным настоем опрыскивали рассаду от всяких гадов. Пацаны воровали табак, крошили листья да покуривали. Хотелось казаться повзрослей. Никита задумался и не заметил, как подошла Иринка.

— Пришёл? — спросила она неожиданно.

Он поднял глаза и улыбнулся.

— Уже хорошо. Подвинься, я присяду. — Она сама немного подвинула его и, присев рядом, открыто посмотрела ему в глаза.

— Уже думала тебя из дома на верёвке вытаскивать. Как старик какой, прирос к лавке. То на работе сидишь, не выдернуть. Проводишь меня сегодня?

— Провожу, — сказал он, улыбаясь.

Ему нравилось, что она так много болтает и не смущается, как он. Сидит рядом, смеётся, хлопает большими ресницами, что-то показывает руками. Ему больше ничего не хотелось: просто видеть её, слышать.

— Уснул, что ли? — дёрнула она за рукав. — Я спрашиваю, завтра будешь работать?

— Где? — очнулся он.

— В кузнице.

— Да, пока ещё стоит погода.

— Приду посмотреть на твои цветы, не рассмотрела в первый раз.

— Приходи. Посмотри.

— Хороший ты собеседник. Говоришь и говоришь, просто слово некуда вставить, — уставилась она на него.

Он улыбался и молчал.

— Правильно, не люблю тех, кто больше меня болтает.

— Это кого не любишь?

— К примеру, Сашка Морозов. Того не останови, он и во сне говорить будет.

В этот момент подошёл Сашка:

— Ирин, пойдём танцевать. Чего уселась, как старуха?

— Уйди, — сказал Никита, улыбаясь.

Сашка взглянул на него и понял, что лучше уйти.

Иринке очень нравился этот добрый, красивый, немногословный увалень. Она даже представила, как он берёт её на руки и несёт по полю, где полно цветов. Она зажмурила глаза — так ей стало сладко.

— Про цветы! Расскажи про цветы, как ты придумал их делать?

— Увидел на другом берегу Туманшета, мы с ребятами плавали туда. Таких цветов я больше нигде не видел, потом пришло в голову сделать.

— Отец что сказал?

— Я не показываю ему. Ругаться будет, скажет, что баловство, да и только.

— Я со Светкой приду, можно?

— Можно.

— Нет, я одна приду.

— Приходи как хочешь.

Они вскоре ушли от костра в сторону берёзовой рощи. За огородами стояла небольшая, чистая берёзовая рощица. Ещё когда стали застраивать деревню, решили рощу не трогать, пусть стоит на радость всем. Даже сок берёзовый там не берут. Возле рощи валялись два сутунка, два коротеньких ошкуренных, давно высохших брёвнышка, приспособленных под скамейку. Возле костра сразу раздались шепотки. Все сразу заметили, что Никита под ручку ушёл с Иринкой. Удивлялись, как это ей удалось подцепить такого парня, о котором многие девчонки мечтали. Поговаривали, что без колдовства не обошлось. Но ещё больше разговоров было, когда на следующий день к Юшкевичам пришли сваты. Дело сладили быстро и полюбовно, свадьбу сыграли через месяц, когда с уборкой урожая управились. К тому времени выпал снег. Ряженые упряжки полдня носились по деревне, потом умчались в Туманшет, в церковь. Гуляли свадьбу шумно, а через месяц была ещё свадьба — Мехонова Макара и младшей дочери Суренкова, Ксении. Деревня веселилась ещё неделю.

Много уже свадеб прозвенело бубенцами по единственной деревенской улице. А сколько ещё прозвенит?

26

Шагап Ибрагимов нёсся на крепком молодом жеребце по деревне. Конь испугался чего-то и понёс, не слушая узды. Парень изо всех сил тянул повод на себя, но жеребец не реагировал. Кое-как удалось направить коня из деревни вниз к реке. Там уже, отпустив узду, Шагап покрепче сжал коню бока и изо всех сил вцепился в гриву. Жеребец почувствовал свободу, задрав вверх хвост, летел с горы.

— Кто это так с ума сходит? — спросил Антип.

Он спустился к реке ополоснуться. Вдруг видит: с горы кто-то летит на коне. Сначала Антип ругнулся, оценивая такие скачки, но потом понял, что лошадь просто испугана и теперь неуправляема.

«А молодец, что вывел из деревни, здесь конь успокоится и остановится. Только бы не споткнулся».

Конь не споткнулся, просто перед самой рекой резко выставил ноги вперёд, присел, останавливаясь, наездник кубарем слетел в реку. Куча брызг разлетелась в стороны. Когда всё успокоилось, Антип увидел, что наездник лежит в реке и не пытается подняться.

— Убился! — крикнул он и бегом побежал к парню.

Конь стоял рядом и храпел. Антип поднял Шагапа, чтобы тот не нахлебался воды, парень открыл глаза, приходя в себя.

— Живой? — Антип стал ощупывать руки парня. — Целый вроде. Повезло тебе, парень, просто немного зашибся — и всё. Вставай, чего в воде сидеть, давай пойдём в кузню, там обсушишься.

Антип помог парню встать и повёл в кузницу. Жеребец поплёлся следом. Деревенские кони были домашние, послушные, потому и ходили за хозяином, как собаки. В кузнице горн горел вовсю, работал Никита. Работы было много, и Никита взял её на себя. Ему надо денежку зарабатывать, дома жена молодая, родить должна к осени.

— Никита, дай-ка огня побольше, человеку обсушиться надо, — сказал отец. — Чуть было не убился малец, повезло — в речку свалился. Понёс, что ли? — спросил Антип.

— Кто-то укусил его. Может, слепень или шершеуь ударил, — ответил Шагап.

Парень он был тихий: не видно, не слышно, но если кто пробовал задирать его, то получал достойный отпор, несмотря на возраст и силу. Шагап мог умереть, но обидчику не спустит, кто бы там ни был. Вся семья Ибрагимовых жила тихо, не на виду, наоборот, старались никому не мешать. Нет, они не были какими-то отшельниками, вместе со всеми бывали на гулянках, но держались тихо. Поначалу говорили они совсем непонятно, сам Шухрат знал по-русски, а его жена, Фатима, только немного понимала, но говорить стеснялась. Шагап, единственный их ребёнок, рос тихим и неприметным. Поначалу стеснялся, что не понимал сверстников. Постепенно обвыкся, стал говорить хорошо, но характером остался прежним: немногословным с друзьями и уважительным к старшим, старательным и работящим.

Ибрагимовых привёз Егор Камышлеев. Ездил по каким-то своим делам в Щетиновку. Туда привезли большую партию переселенцев из Казани. Татары жили своей общиной: свой быт, своя вера, традиции обосабливали их от других поселенцев. Партия из Казани была большая, многие из той партии осели в Тайшете, в районе Первой и Второй Зелёных улиц, да по Проходному переулку, соединявшему их. В народе это место получило название Татарский аул. В этом районе и разговаривали только по-татарски. Здесь же соблюдали все свои традиции.

Клан Ибрагимовых подался подальше от посторонних глаз. Поначалу им назначили место поселения Щетиновку. Они пробыли там полгода, место не понравилось: болотистое, нередко в половодье затапливалось. Поехали посыльные, получили разрешение выбрать место выше по Бирюсе. Они поднялись до деревни Благодатской, перешли реку и подались в тайгу. Там нашли подходящее место и построили деревню Калтоши. Рядом стояла ещё деревня Бланка, где проживали люди разных национальностей. Часть татар осталась в Бланке, остальные поселились в Калтошах. Потом некоторые семьи ушли ещё выше по Бирюсе и поселились отдельно. Молодые парни шли за золотом в самые верха Бирюсы, к Саянам, и оставались там.

Пока ждали разрешения на переселение, у Шухрата произошёл конфликт с сородичами, дело дошло до поножовщины. Кое-как конфликт удалось унять. По случаю Камышлеев оказался в Щетиновке. Когда Шухрат узнал, кто это такой, он подошёл и попросился к нему в деревню. Егор взял. Тем более что документы на него сразу же и отдали, отдали и часть денег, которыми руководил старший из клана. Пока Шухрат собирался, ему привели пару коней и Егору отдали остальные деньги. Кто-то из местных сказал, что в управлении по поселениям у Камышлеева есть связи. Чтобы не раздувать скандал, всё, что причиталось Шухрату, вернули. Когда приехали в Камышлеевку, Егор сразу сказал, чтобы над новенькими не было никаких шуток, и Ибрагимовых никто не обижал. Сам Шухрат оказался хорошим коновалом, лечил лошадей, выручал своих сельчан, да и из окрестных сёл приводили к нему заболевших коней.

Антип ощупал кости Шагапа.

— Ну что, обсох? Руки, ноги целы? — спросил Антип.

— Целы, — сказал Шагап.

— Остальное до свадьбы заживёт. Ладно, я пойду.

Он вышел за дверь и уже оттуда сказал:

— Шагап, у тебя конь, как собачонка, никуда не отходит. Где хозяин, там и он. Ты его не ругай, всякое случается — скотина всё ж. Человек с разумом, а что только ни творит.

— Я знаю, он не виноват.

— Ишь, голос услышал, ушами стрижёт. Хорош у тебя конь. Такого в плуг жалко ставить, только красоваться на нём.

Шагап покраснел, словно хвалили его самого.

— Чего случилось? — спросил Никита, молчавший до сих пор.

— Маркиз сбросил, — ответил Шагап. — Сперва понёсся, как сумасшедший, а потом в реку бросил меня. Шибко я ударился головой, отец твой достал меня из воды.

— По-чудному ты назвал его. Где такое слово взял? Что такое — маркиз?

— Дашка Антонова читала книжку, я и услышал. Что это такое, я не знаю. Наверное, что-то хорошее, как у меня конь.

— Ладно, пойдём домой, — сказал Никита, вытирая руки.

Вороной жеребец, успокоившийся, не отходил от кузницы. Когда

Шагап вышел, конь поднял морду и фыркнул.

— Иди, ты меня сбросил, — проговорил Шарап, отворачиваясь.

Конь зафыркал сильней, потом медленно побрёл следом.

— Гляди, прощения просит, — удивился Никита.

— Он всё понимает.

— А ну-ка, прости его, чего делать будет.

Шагап погладил коня по лбу. Тот замотал головой, пристроился рядом и пошёл наравне.

— Это ж надо? Ты специально его учил?

— Нет, он с сосунка со мной, привык. Знает, что я хочу.

— Маркиз. Чудно как-то, — сказал Никита и повернул домой.

Шухрат только покачал головой, когда сын пришёл домой. Мать

пригрозила ухватом, но ругаться никто не стал. Чего ругаться, если конь понёс? Раз сегодня обошлось, значит, Аллах милостив к их сыну. Не дал им Бог больше детей, сколько молилась Фатима, сколько просила. Наверное, после того и стал Шухрат ослабевать в вере. Перестал молиться, как раньше. Ничего в жизни не переменилось, значит, достаточно и того, что есть. Но кроме всего есть у Шухрата мечта — женить Шагапа. Парню восемнадцать лет, пора женить — и обязательно на татарке. Много татар в Тайшете. Поедет Шухрат в Тайшет присмотреть невесту сыну. Маленько ещё соберёт денег на калым и поедет.

27

Селезнёвы жили просто, были рады каждому дню. Легкие на подъём, пребывали в нужде, но не унывали. А когда появилась возможность куда-то поехать, да ещё за казённый счёт, да за счастливым будущим, то они ни минуты не сомневались, что это им как раз и надо. Два сына, уже достаточно взрослых и смышлёных, да младшенькая дочь — вот и всё богатство, что было нажито. Взяв с собой детей, поклонились деревне, в которой ничего не осталось, кроме полуразрушенной избушки, и пошли прочь.

Осели в Камышлеевке и радуются теперь жизни.

Парни выросли и на вечёрках уже гуляли с девчонками. Гальке было только четырнадцать, она никуда не ходила не потому, что была мала, просто ей было неинтересно.

Камышлеевка понравилась Селезнёвым сразу. Деревня стояла на чистом, сухом месте. Кругом лес, речка под горой. Главное, люди были в одинаковом положении. Все приезжие. В отличие от других, Селезнёвы не вспоминали прошлое, ничего хорошего там не было, а радовались настоящему. Сосед Андрей Козлов спрашивал:

— Ты чему, Витька, радуешься?

— Хорошей жизни радуюсь. Живу, как наш бывший помещик. Пара коней есть, пара коров, овцы, куры… Ну, куда с добром лучше жить? Как посмотрю, так смеюсь, что я, пожалуй, побогаче помещика.

— Это как? — недоумевал Андрей.

— Помещик своего богатства не знал. Был у него управляющий, вот тот знал, где помещика добро, а где уже не его. А я сам знаю, где моё, а где не моё. Тот управляющий умел прибрать к своим рукам, что плохо лежало. Так что помещик не мог радоваться своему, а я могу. Вот ты, Андрей, тоже не можешь радоваться, ты не из помещиков, случаем?

— Какой я помещик, если с тобой вместе приехал?

— Скрытый. Наверное, по вечерам вытаскиваешь свои денежки да пересчитываешь, — на полном серьёзе говорил Витька.

— Чего бы я тогда поехал к чёрту на кулички, если бы денег было много? Сам рассуди.

— Так я и рассуждаю. Ты же поехал не за свои деньги, а за казённые, а свои припрятал. Вот, можно сказать, и удвоил свои капиталы.

— Ты чего метёшь? — возмутился Андрей

— Метёт метла, да всё с угла, а ты к себе пригребаешь.

— Да ты! Да ты, что думаешь? Просто так на человека поклёп! Что думаешь, на тебя управы не найдётся? — ругался сосед.

— Да.

— Что, да?

— Ты угадал, не найдётся, — спокойно сказал Селезнёв.

Андрей почувствовал подвох.

— Это почему? — уже спокойней спросил он.

— А кто её искать будет, управу эту? Ты не пойдёшь, а мне твоя правда не нужна.

— Ты, Витька, склизкий, как налим. Вроде вот он, а возьми его, и зла на тебя не остаётся.

— А я-то старался, думал: сейчас поругаемся с соседом, потом мировую выпьем. Вся пьянка пропала.

— Ну тебя к чёрту. — Андрей плюнул под ноги и пошёл домой.

— Вот так всегда, — крикнул вдогонку Витька, — пообещают выпить и не дадут, только и остаётся — смеяться. Эй, помощники! — крикнул Витька сыновьям. — Давай работать.

Они втроём достраивали новый хлев. Старый был ещё хорош, но маловат, для всей скотины не хватало. Теперь будет в самый раз.

— Что рты разинули? — спросил он сыновей. — На речку удрать хотели?

— Была надежда, что вы с соседом сообразите на двоих, — сказал Вовка. — Тогда бы и можно было.

— У куркуля не выпросишь сухаря, давайте-ка накроем быстренько крышу да вместе сходим, сполоснёмся.

— Слово? — спросил младший Данилка.

— Слово! Только когда я его держал, не помню.

— Так сегодня и начинай.

— Если от матери сумеем удрать, то так и быть, держать буду.

— Мы у неё спросим, она отпустит, — сказал Данилка.

— Вот ты большой уже, а не знаешь, что если пойти с разрешения, то или вода будет холодная, или поскользнёшься. В общем, удачи не жди.

Переговариваясь, подтрунивая друг над другом, Селезнёвы быстро закончили работу. Убрали из-под ног остатки досок да весь мусор. Отец с сыновьями пошли на речку. Когда вернулись, на скамейке у дома сидела мать с вожжами на коленях.

— Я говорил про ремень, а здесь ещё и хуже, — сказал Данила.

— Накаркал, — фыркнул Вовка.

— Вот тебе и полверсты, а то он на пять вёрст видит, — сказал отец.

— Ну, с кого начнём? — строго спросила мать.

Сыновья, не сговариваясь, пальцами показали на отца.

— Предали! Доча, спасай!

— А что? Во дворе нельзя порку устроить? Чего людей смешить? — сказала Галька и скрылась за калиткой.

Все дружно засмеялись, потом обнялись и пошли ужинать.

Просто мать случайно подслушала разговор сыновей с отцом, подыграла немного. Зато у всех было хорошее настроение. Хлев закончен, и все дела на сегодня завершены — чего бы и не посмеяться.

28

Туча выплывала между Туманшетом и Цыганками. Выползала чёрным клином, затягивая всё небо, наполняя тревогой и страхом. Немного не доходя до деревни, словно зацепившись за макушки старых елей, устроившихся вдоль реки, туча чуть-чуть повернулась и зависла над полями, недавно отвоёванными у тайги. Круговерть началась сразу. Молнии сверкали во всех направлениях: влево, вправо, вдоль горизонта. Грохот не умолкал ни на минуту. Молнии не только сверкали, но и с яростным шипением ударяли в макушки огромных лиственниц, которые остались нетронутыми на полях. Раскалывая их вдоль, по всей высоте, валили на землю и поджигали. Даже ливень, сплошной стеной лившийся на поля, не сразу смог потушить ярко горевшее смольё. А по деревне ветром пронесло немного крупных капель, не намочивших даже пыль на дороге. Гроза продолжалась, то усиливаясь, то утихая, около часа, потом повернула и быстро ушла на юг, в сторону Бланки. Вдруг стало тихо. Только на не засеянных ещё полях дымились крупные сучья и стволы, чёрные дымы от костров тянулись вдогонку за тучей и исчезали за лесом.

— Настя, Фёдор, поторапливайтесь, пока туча не вернулась и не прихватила нас в пути.

Егор Камышлеев собирался в Тайшет. Ехал он с женой, сын оставался дома за хозяина. Фёдор, крепкий, в отца, юноша, любимец местных девушек. Длинные русые вихры завивались крупными кольцами, в карих глазах таилась добрая улыбка. Ему уже шёл семнадцатый год, парень рос толковый, любознательный. Егор думал пристроить его учиться дальше. В Тайшете ничего подходящего не было, а отправлять куда-то далеко родители побаивались — сын был единственный. Хоть и старались не показывать вида, но «тряслись» над ним. Фёдор был самостоятельным, как и все выросшие в деревне дети. Ненужной, постоянной опекой он тяготился, поэтому не считал нужным говорить родителям, что собирался делать, куда пойти. От этого у матери иногда случалась истерика. Однажды, год назад, Фёдор с ружьём пошёл пострелять уток на озеро, но через час пришёл и попросил отца помочь ему. Запрягли лошадь и поехали к озеру, а там у самого края болота лежал убитый медведь.

— Это ты его? — спросил отец.

— Случайно вышло, — стал оправдываться сын, — столкнулись почти нос к носу, что делать было?

— Повезло тебе, что он молодой, пестун, а так бы не разошлись, — пробурчал Егор.

В душе он был доволен, что сын не стушевался, а принял решение. Когда добычу привезли домой, то мать устроила скандал. Досталось не только сыну, но и отцу. Егор впервые видел Настю в таком состоянии. Сын дал обещание матери с медведями не связываться. После этого отец посмеивался над сыном:

— Встретишь медведя, сразу говори ему, что у тебя слово матери дадено — не связываться.

Сын только улыбался, но жил по-своему: мог уйти на рыбалку и остаться на ночь, никого не предупреждая. Мать каждый раз отчитывала его, он никогда ни словом не перечил ей, стоял, опустив голову, слушал нотации, потом обнимал мать и спустя некоторое время опять слушал нотации. Отец не вмешивался, понимал, что парень должен вырасти настоящим мужиком, а не домашней рохлей. Егор несколько раз пытался говорить с женой, она соглашалась, но каждый раз всё повторялось.

— Фёдор, мы приедем через несколько дней. Будь хозяином.

— Буду, — кивнул сын.

И было непонятно, шутит он или говорит серьёзно.

— Сына, покушать не забывай, — как маленькому, наказывала Настя.

Фёдор кивал головой, соглашаясь. Мать он любил очень, как и отца, старался не огорчать её, но не всегда получалось. Очень любил ходить в кузню. Мог часами молча смотреть, как огонь и молоток справляются с крепким железом.

— Ты все гляделки просмотришь, — иной раз по-доброму ворчал Антип. — Подсоби-ка лучше, покачай меха.

Кузнецу нравился этот любознательный парнишка. Плохо, что стеснялся спрашивать, но если Антип начинал рассказывать, то слушал, боясь упустить хоть одно слово. А покачать меха — это запросто.

Но не только в кузнице обитал Фёдор, мог зайти к Захаровым и целый день смотреть, как Кузьма собирает кадушки или мастерит табуретки. Тоже внимательно слушал, когда рассказывали, но сам не спрашивал. Стеснялся. И ещё у Фёдора была страсть к чтению. Читал он много, но в основном зимой, летом не находил на это времени. Особенно любил книги про путешествия и историю. Достаточно много знал для своего возраста. Иногда у костра, когда попросят сверстники, рассказывал разные истории из книг. Деревенские мальчишки слушали, не перебивали, только в конце рассказа иногда вздыхали, иногда что-то уточняли.

Егор с женой ехал в Тайшет провожать друга: Илью Ильича переводили в Иркутск. К отъезду всё было готово: вещи собраны и уложены в коробки и узлы. Осталось самое малое — попрощаться с друзьями. Был накрыт стол специально для Егора с Настей. Это были самые лучшие друзья, с которыми можно было говорить обо всём.

— Егор, может, и вы за нами, в Иркутск? Там перспектив больше, — спросил Ручкин.

За последнее время он стал сдавать. Больше обозначились морщины, стало много седины, а вот Екатерину Павловну время щадило. Она не менялась, была всё такой же приветливой, весёлой.

— Чем я там буду заниматься? К тем перспективам нужны хорошие деньги или, на крайний случай, большая удача. А у меня здесь помаленьку дела идут, но просьба к вам есть. Хотелось бы Федора пристроить учиться куда-нибудь, там доступней. Просьба присмотреть там что- нибудь подходящее да весточку дать. На первое время Настя поехала бы с ним, а потом видно будет. Возможно, и дом придётся купить.

— Мы с Катей уже об этом говорили. Мне дают дом, там будет место и Фёдору, и Насте. Город большой, не Тайшет, так что там надо держаться вместе. К этой осени и посмотрим, куда вашего сына определить, возможно, придётся привезти пораньше, подготовиться надо. Про жильё и не думай, я тебе письма буду писать на почту, а ты спрашивай каждый раз.

Настя с Екатериной Павловной уже вытирали слёзы. Прощание без слёз — это не прощание. Сидели долго, вспоминали, как познакомились.

И вот приходится расставаться.

Утром Ручкины уехали. Егор отправил Настю посмотреть товары в лавках, а сам заехал к Зюзенцеву. Дела у них складывались хорошо, договоры исполнялись. Купец был всегда рад Егору.

— Егор, ты мой свет, Петрович, каким ветром тебя занесло, вроде бы не к сроку ты подоспел?

Егор рассказал об отъезде Ручкина.

— Хороший человек — твой Ручкин, но совести в нём с избытком. Жалко, съедят его в Иркутске.

— Почему съедят? — спросил Егор.

— Большой город — это тебе не твоя деревня. В городе, как в своре собак, поймал кость — это ещё не значит, что она твоя, а уж если не поймал да не подрался за неё — сгинешь.

— Он и здесь жил на жалованье, неплохо жил.

— Это как посмотреть. Неплохо относительно тебя, а вот супротив некоторых других, так очень даже мелковато. Даже некоторых чиновников возьми. Бумажная душа, а гонору сколько, и берёт — не подавится.

— Не давай, — улыбнулся Егор.

— Наивный ты человек, Петрович, добрая душа. Вы с Ручкиным одного поля ягода, хотя ты торговый человек. Всё не пойму, как ты ещё не разорился.

— Хорошие компаньоны.

— Ох, льстишь ты мне, Егор, ох, льстишь, но приятно слушать.

Оба весело рассмеялись. Переговорив по делу, Егор поехал искать жену. Настя уже успела купить всё, что было нужно, и ждала Егора недалеко от церкви. После обеда они отправились домой. Ночевать им предстояло в Конторке, там жил земляк из Федино. Вечер проговорили, вспомнили всех своих родных и деревню, а наутро отправились домой.

Тимофей Ожёгов скучал на берегу. Сегодня работы было мало. Паром работал исправно, возил повозки да верховых. Народу в этих краях прибавилось.

— Чего скучаешь? — спросил Егор, подъезжая.

— От безделья. И работы нет, и не уйдёшь.

— Чего не уйдёшь? Крикнут, кому надо, услышишь — дом-то рядом.

— Недовольных много стало, выговаривают. А ты знаешь мой ответ. Вниз головой с парома — и все дела. Жалобы есть, от урядника предупреждение было. Скинул так одного, а он оказался какой-то большой чин — шуму было много. Дело чуть до кутузки не дошло, слава богу, обошлось.

— У тебя тоже деревня растёт.

— Всё, некуда больше. Поля сеем и то на другой стороне, и покосы там же, а теперь надо всё дальше уходить. А с той стороны бедокурить стали: то хлеб потравят, то сено скосят, бывало, что и готовое увозили. Поехали по следам — не нашли, следы ушли до Конторки, а там и затерялись. Деревня большая, ни у кого не спросишь. Никто и не скажет: за воровство спрос особый, за донос тоже.

Приятно подъезжать к дому: здесь тишина, покой, отдых. Спустившись с горы, конь зафыркал, Егор приостановил коня — пусть попьёт. Но конь пить не стал, он просто не хотел идти домой. Егор понял: что-то произошло. Он быстро вытащил из телеги карабин.

— Настя, держи вожжи, я сейчас.

С карабином в руках он быстро направился к дому. На крыльце сидели Фёдор и работник Никола, у сына в руках было ружьё. Посреди двора лежал огромный медведь, рядом — растерзанная собачонка. Егор молча присел рядом и спросил сына:

— Ты?

Тот кивнул.

— Опять нос к носу встретились?

— Сам припёрся, похоже, подранок. Собачку поймал, больше ничего не успел. Я дома услышал собачий лай, понял, что зверь пришёл, стрелял прямо с крыльца.

— Не говорил ему, что матери слово дадено с медведями не встречаться.

— Не успел.

— А ты где был? — спросил Егор Николу.

— У себя, во времянке. Прилёг немного, что-то недомогаю. Слышу: выстрелы, выскочил — а он и не дёрнулся даже.

— Давно?

— С полчаса.

— Что матери скажешь?

— Помолчу, — ответил сын.

— Никола, приведи лошадь, у реки стоит. Насте ничего не говори, сама увидит.

Когда Никола ушёл, Егор спросил:

— Страшно было?

— Не понял.

— А сейчас?

— Сейчас-то чего?

— А лохматый где? — Егор увидел, что нет кобеля, лохматого молодого волкодава. Он сидел на цепи и сторожил хозяйство.

— Ещё вчера сорвался и удрал в деревню. Там собачья свадьба — нескоро появится.

— Повезло ему, а этот просто герой.

— Когда я выскочил, он уже готов был.

Конь фырчал, но шёл домой. Настя увидела медведя, посмотрела на сына, спросила:

— Ты цел?

— Да, — ответил сын.

— Я так понимаю, что и этот сам пришёл?

— Сам.

— Не к добру это, — сказала Настя и пошла в дом.

Отец с сыном переглянулись, буря, которую они ожидали, пронеслась.

— В прошлом году и нынче в одно и то же время к тебе пришли. Что-то не так. Слишком близко около деревни шатаются, развелось много: никто не бьёт. Теперь и днём с ружьём в лавку надо ходить.

— Подранок, Никола смотрел. Кто-то бросил подранка, возможно, тоже столкнулся, выстрелил от страха и убежал, а он пришёл в деревню. Хорошо, хоть сюда, а там, наверху, ребятишки на улице гуляют. Дел бы натворил.

— Надо предупредить, может, еще какой придёт, — сказал Егор.

— Петрович, вещи домой носить? — спросил Никола.

— Да, носи. Потом с медведем что-то надо делать. В деревне спроси, может, мясо кому нужно, раздай.

— А шкуру?

— Это Фёдора добыча, шкуру оставь.

— Пойду к маме схожу, что-то с ней не так.

— Сходи, — сказал Егор, а сам пошёл посмотреть на медведя.

Осмотрев его, определил, что по медведю стреляли три раза. Два

свежих выстрела, и один на передней лапе с почерневшими подтёками крови.

Фёдор вошёл в дом. Мать сидела у окна. Смотрела куда-то вдаль, о чём-то думала.

— Мама, ты чего?

— Ты просто герой, — сказала она и улыбнулась. — Защитник.

— Просто так получилось, — смутился он.

— У хороших мужчин всегда любое хорошее дело — случайность. Не к добру это. Ох, не к добру. Медведь сам во двор пришёл.

— Подранок это.

— Подранки в лесу караулят, а в дом не пойдут. Плохая примета. Сынок, готовиться будем, учиться надо ехать. Ручкины обещали помочь устроиться.

— Хорошо. Я буду готовиться.

— Вот и ладно, — сказала мать, обняла и поцеловала его в лоб.

— Какой большой стал, не достать.

29

Конец июля выдался дождливым. Половина сена была скошена, другая стояла нетронутая. По утрам вставало солнце, предвещая хороший день, но в обед, когда подходило время переворачивать скошенные валки, вдруг натягивало тучку. Кратковременный, на четверть часа, небольшой дождик портил всё дело. День проходил насмарку, одно слово — сеногной. Но старались ловить момент, ставить копны. Завершать сенокос пришлось долго, только к середине августа кое-как управились.

С тяжелым сердцем ехал Егор домой, вчера он отправил жену с сыном в Иркутск. Ручкин, как и обещал, написал письмо, в котором сообщал, что всё готово, пусть Настя с Фёдором выезжают. Училища есть всякие, можно выбирать, от военных до разных гражданских. Собирались недолго. В Тайшете узнали страшную новость: началась война.

— Видишь, и случилось беда, — сказала Настя. — Давно надвигалась. Что делать будем? Поедем или вернёмся?

Егор обнял жену, потом посмотрел ей в глаза и сказал:

— Настенька, надо ехать. Потом будет возможность или нет, кто знает. А война? Ну что война. Войны приходят и уходят, а жизнь продолжается. Надо жить.

— Понимаю я всё, а страшно мне чего-то.

— Мне тоже не хочется войны, а что делать? Не мы решаем. У царя голова не нашей чета, раз затеяли дело, значит, нельзя было иначе. Даст Бог, закончится всё быстро, потерпи, голубушка. — Егор уговаривал жену, а у самого настроение было не лучше.

Понятно, что война где-то там, далеко, и сыну только семнадцать. А как затянется всё это, и сыну достанется и кровь, и боль. Конечно, раз империя в опасности, то надо кому-то встать на защиту, но когда касается своей кровинущки, тяжело благословлять на смерть, ох как непосильно. Нет, надо учиться, надо ехать.

Поезд отправлялся ближе к вечеру. Егор стал собираться домой, вдруг к нему подошёл молодой мужчина. Знакомы лично они не были, но Камышлеев помнил его в лицо, это был один из служащих, работавших с переселенцами.

— Вы меня не помните?

— Вы работали с Ручкиным, — сказал Егор.

— Правильно, — обрадовался мужчина.

— Я не знаю, как вас зовут, извините.

— Это не важно. Я хочу вас предупредить, что к вам в деревню придут военные люди — мобилизация объявлена. Фамилии я не помню, но по вашей деревне уточняли списки. Камышлеевка, правильно?

— Да.

— Предупредите, пусть люди успеют собраться.

— Когда приедут?

— Дня через два-три. Не позже.

— Спасибо.

— Ладно, я побежал, — сказал мужчина и удалился.

Он шёл не оглядываясь, шёл быстро, втянув голову в плечи, будто его морозило. Или он скрывался от кого-нибудь? Егор долго смотрел вслед и думал: «Вот и пришло горе в деревню, вот и услышит она страшный бабий вой. Слишком всё было гладко и хорошо. Вот и начинается наша чёрная полоса. Эх, горе — горюшко, как же без него-то?»

Егор давно уже трясся на телеге, а тяжёлые мысли всё больше одолевали его: «Как же теперь быть? Сколько времени понадобится на войну? Как коснется она меня, Егора Камышлеева? Столько потрачено сил, а придётся бросать всё. Сын уже не вернётся домой. Чего ему тут делать? Где-то приспосабливаться надо в другом месте, людном, где грамотному человеку почёт и уважение. Прав Ручкин, надо перебираться в Иркутск».

Так Егор и не собрался строить дом в деревне, не захотел вместе со всеми. Здесь во двор никто не заглядывает, собак не злит. Как же жить в городе? А может, не в городе, а присмотреть место в недалёкой деревне, да и поселиться? Чем заниматься тогда? Землю пахать, хлеб растить? Но землицу просто так никто не отдаст, а дадут кусок леса, вот и отвоёвывай себе пашню. И государство три десятины пашни не предоставит. Так что выходило и так плохо и эдак.

До Конторки добрался уже затемно, остановился в ночлежке. Там и услышал, что все говорят только про мобилизацию. Народ шумит. Кто плачет, кто самогон хлещет да песни поёт. Кому война, а кому причина погулять на проводинах, а их будут делать в каждой семье, которую коснётся проклятая война. Поговаривают, что будут брать не только молодых. Вот и подумай, кого отправлять надо: сына или мужа? А кого жальче? Как поделить? Отправить — полдела. А как дожидаться? Вот и прольются ещё слёз не ручьи, а реки. Придёт ещё бессонных ночей череда. Да вскакивание на каждый стук в калитку и на топот лошадей.

Тимофей Ожёгов рыбачил прямо с парома. Тягал крупных ельцов, бросал их в холщовую сумку.

— Торопишься? — спросил он Егора.

— Куда торопиться? Мои уехали, дома никого нет. А ты никак ушицы захотел?

— Приспичило. Ты знаешь, как будто никогда не ел, так захотелось, сил нет. Жена уже и картошку поставила, а я сейчас десятка два поймаю да поплывём. Здесь лучше берёт.

— Новость слышал?

— Про войну, что ли? Если про войну, то слышал.

— Мобилизация будет, приедут забирать на войну.

— Иди ты! Не увернулись мы, как в японскую.

— Значит, посерьёзней дело будет.

— То-то и оно, что посерьёзней. Хлебнут горюшка наши люди. Многие не вернутся. Будет и вдов, и сирот в округе. У меня уже голова опухла от разных дум.

— Тут думай, не думай, а вынь да положь, — сказал Тимофей, сматывая удочки.

— Ты лови ещё, чего свернулся?

— Хватит, полсумки есть. Обрадовал ты меня новостью.

— Поеду, своим расскажу. Уже сегодня бабы завоют. Хорошо, что живу в отдалении, а так совсем тошно.

Лошадь медленно плелась по лесной дороге среди ельников. Было сыро и сумрачно, оттого и тихо. Всякая живность обходила это место. В самой низине, у речушки, Егор остановился, зачерпнул фуражкой воды. Напившись, он сел на валёжину и опять задумался: «Как там устроятся мои? Настя не городская, заскучает сразу. Всё ж город — это непросто. Егор сам не бывал в больших городах, не знает, какая она там, жизнь. А представлять — дело неприбыльное, только расстраиваться. Сын-то быстро пообвыкнет: им, молодым, в радость всё новое. Рядом с ним, может, и Насте будет полегче».

Прожили они с женой уже почти тридцать лет, а как один день. Нисколько не наскучили друг другу, всё это время не спорили, не ругались. Сына вырастили. Правда, Бог дал только одного ребёнка, да и то поздненько, но спасибо и за это: есть ради кого жить. Воспитанием в основном занималась жена, но вырастила самостоятельного, крепкого парня. Он двух медведей завалил.

Егор улыбнулся, вспоминая спокойное лицо сына:

— Подранок, сам пришёл.

Только Егор знал, что такое подранок, как с ним сладить. Нет, хороший сын вырос.

Только к вечеру Егор приехал в деревню. Увидев, что дымится труба в кузнице, решил заехать поговорить с Антипом. Рассказать ему новость, пусть сами по деревне разнесут. Возле кузницы никого не было, Егор привязал лошадь и вошёл. У горна Никита стучал молотком по какой-то странной детали.

— Здоров, кузнец.

— Доброго здоровья, Егор Петрович, случилось чего?

— Случилось. Отец где?

— Отец дома. Если что сделать, так я сделаю.

— Чего ты там мастеришь? — спросил Егор.

— Вертушку на крышу. — Никита показал флюгер.

— Ловко, — отметил Егор, разглядывая фигурку лошади, вставшую на дыбы. — Мастер прямо.

— Отец говорит, что это баловство.

— Зря говорит, красиво.

— Так чего сделать: коня подковать или отремонтировать что?

— Я хотел с твоим отцом поговорить. Ладно, домой заеду.

Егор вышел из кузницы и увидел Антипа, идущего к нему навстречу.

— Увидел, что поехал сюда, пошёл узнать: беда какая, что ль?

— Здорово, Антип! Давай присядем здесь, на воздухе, разговор есть. Слышал, что войну государство затеяло?

— Все уже знают. Бабы молятся.

— Мобилизацию объявили. Завтра-послезавтра к нам заявятся. Мне один человек сказал. Говорил, что уточняли списки. Если списки, то не одного и не двух заберут, понимаешь? Чем всё кончится? Заберут наших парней на бойню.

— Да, новость так новость. Пожили спокойно, подавай нам войну. — Антип смотрел на реку и качал головой.

— И сколько человек будут брать, неизвестно?

— Ничего не знаю. Я случайно одного человека встретил, я и звать его как не знаю. Он меня помнит по поселенческим делам, так и сказал, что по деревне Камышлеевка проверяли списки. Вот такое дело, Антип. Надо людям сказать, чтобы никуда не разбегались: за дезертирство каторгой пахнет.

— Расскажем. Недолгое дело.

— Хорошо, Антип, поеду я домой, устал чего-то.

— Отправил своих-то?

— Отправил, тоже думаю, как они там?

— Ничего, справятся. Самостоятельные.

— Поезжай, Петрович, сообщи всем. Спасибо, хоть заранее узнали, а то приедут, заберут в один день, попрощаться не успеешь.

Ворота открыл Никола. Взял коня под уздцы и повёл на край двора, где стояли ещё две телеги.

— Никола, распрягай да заходи. У меня немного выпить есть.

— Ладно, — сказал работник.

Никола уже много лет работал у Егора. Он был одинок, и никто нигде его не ждал. Хорошее отношение всей семьи радовало его. Никола редко выпивал, как и хозяин, но иногда не отказывался. Жил во времянке во дворе. У него было чисто, побелено, стояла кое-какая мебель: кровать, стол с табуретками, шкафчик с посудой. Настя помогала два раза в год белить. Фёдор помогал ухаживать за лошадьми, ходил вслед за Николой да расспрашивал про всё. Никола рассказывал ему сказки, которые помнил из детства, сам придумывал на ходу, скучал без младшего Камышлеева, когда его не было.

— Садись ближе, чего как неродной.

— Ничего, я и тут достану.

— Садись ближе.

Они сидели молча. Выпивали, закусывали, каждый думал о своём и ничего не говорил. Выпили бутылку в полной тишине. Никола поднялся и сказал:

— Я пойду. Дела ещё есть.

— Иди. Спасибо, что поговорил со мной.

Никола удивлённо посмотрел на Егора:

— Другой раз помолчать намного лучше, чем болтать, о чём попало.

30

За новобранцами приехали на следующий день к вечеру. Приехали верхами два офицера и два прапорщика. Они прямо проехали к Камышлееву, точно заранее знали дорогу. Егор сидел на крыльце, пытаясь разобраться со своими мыслями и сомнениями. Он заметил всадников, спускающихся с горы, таких здесь никто не видел. Это были первые военные люди, появившиеся в этих местах. Егор понял, кто они.

— Ты, что ли, будешь Камышлеев? — спросил старший из них, человек невзрачного вида и неопределённого возраста.

Егор молча продолжал смотреть на него, не нравились ему эти люди. Заехали — ни здравствуй, ни до свидания, крутятся тут перед ним.

— Чего молчишь? — спросил другой, полноватый, с большими усами.

— У нас принято здороваться, когда заходят в гости, — буркнул Егор.

— Ладно, не сердись, — сразу пошёл на попятную старший. — Устали мы, целый день в седле.

Он тяжело слез с коня, присел несколько раз, разминая ноги.

— Если разрешишь, мы остановимся у тебя. Несколько местных жителей мобилизуются в армию, мы приехали за ними.

— Когда забирать будете?

— Завтра соберём сход и на сходе огласим список.

Егор встал, протянул руку:

— Список покажи.

— Не положено.

— Почему?

— Могут разбежаться. Такое уже было, потом ловить придётся.

— Ты сюда за солдатами приехал или за дезертирами? Давай, я сообщу людям, пусть попрощаются.

Старший офицер не понимал, почему он подчиняется этому бородатому мужику, но список отдал.

— Никола! — позвал Егор работника. — Стопи баню господам офицерам и сообрази на стол чего, я попозже приду. Да коней на ночь определи.

А сам взглянул в список и пешком пошёл в деревню.

Когда хозяин начинал хандрить, Никола сам затапливал баню, только она могла разогнать тоску. И в этот раз баня была уже готова. Старший офицер не захотел париться, а другие, выходцы из деревень, не упустили такую возможность. Парились со знанием дела, покрикивая, поддавая на каменку квасом. Потом, разомлевшие, сидели на крыльце и пили берёзовый сок из погреба. Пока господа парились, Никола собрал на стол разносолов. Поставил четверть самогона, про себя решив, что разные вина для господ — будет слишком хорошо. Раз хозяин отнёсся к ним с прохладцей, то нечего перед ними юлить.

Егор пришёл к Антипу, сказал:

— Надо народ созвать, объявлю, кого забирать будут, пусть прощаются. И надо подумать, как их доставить до места, не пойдут же пешком. Я даже не спросил, куда их будут определять. Но это завтра. Сейчас народ соберётся, поговорим.

— Ты уже смотрел список? — спросил Антип.

Егор просто кивнул головой.

— Ну? — Антип надеялся, что это не коснётся его семьи.

— Никита, — выдохнул Егор.

Антип сразу как-то сник. Он отвернулся от Егора и замолчал, пытался не показывать свою минутную слабость. Потом повернулся и сказал:

— А чем мой Никита лучше других? Только женатый уже да дитё есть. Бог милостив, может, и обойдётся.

Кузнец взял себя в руки.

На улице собрались люди. Егор вышел со списком.

— Вы всё знаете, приехали служивые забирать на войну наших односельчан. У меня есть список, я заранее прочитаю, чтобы вам было время подготовиться.

В толпе стали подвывать некоторые бабы. Тут вышел Антип и прикрикнул:

— Цыц! Дайте слово сказать. Выть будете дома, нечего здесь сырость разводить!

Толпа притихла.

— Я прочитаю список, потом пойдёте по домам. Завтра надо будет обеспечить подводы и отвезти наших солдат до станции. Я понимаю, что наши люди не трусы и не будут прятаться от призыва, но у господ офицеров есть такое мнение, я поручился за всех. Не подведите. Прошу, давайте пока без криков и без слёз, всем и так тошно.

Камышлеев открыл список и стал читать:

— Бутьянов Василий, Лятин Иван, Томаев Илья, Кузьмин Илья. Захаров Пётр, Кузнецов Никита, Погодин Павел, Мехонов Макар, Морозов Александр.

Егор продолжал читать, всего было семнадцать фамилий. Прочитав список, Егор добавил:

— С собой взять самое необходимое на первое время. Завтра по команде сбор здесь, всем быть готовыми.

Это было самое неприятное, что он сделал в деревне. Прошло столько лет, и никогда не приходилось делать плохо людям. Хотя лично сам Егор ни в чём не виноват, но всё равно на душе было противно.

К его приходу офицеры были уже в изрядном подпитии. Егор присел рядом, протянул старшему список, налил себе самогона и, не приглашая никого, выпил. Легче не стало.

— Чего-то я не пойму тебя, хозяин. Твоих детей не забираем, чего ты-то сердитый? — сказал подвыпивший старший.

— Ты попривык, видно, к людскому горю, тебе всё просто.

— Ты как разговариваешь с офицером? — вдруг полезло из военного.

Егор поднялся и пошёл на двор.

— Я с тобой разговариваю? Я тебя не отпускал!

— Ты мне не указ, — с угрозой сказал Егор. — И ты у меня в доме. Будь добр вести себя достойно офицерского чина. Не то будешь ночевать в хлеву со свиньями.

Офицер ошалел от такого отпора. Он молча выпил полстакана самогона и завалился спать прямо на скамейке. Другие офицеры посчитали за лучшее не вмешиваться в разговор. Тем более, что тоже были не очень довольны заносчивым командиром.

— Там в бане осталось парку? — спросил Николу.

— Да, там ещё хватит.

— Я, пожалуй, схожу.

— Что-то понадобится?

— Ты присмотри за ними, чтобы пожар не устроили.

— Присмотрю.

После бани Егор опять сидел на крыльце. Из деревни неслись звуки гармошки и песни. Посторонний никогда не понял бы, по какому поводу гулянка. В России всегда так: встречают — плачут, провожают — веселятся. Только завтра будут выть да причитать. И потом каждый день будут смотреть на дорогу, надеяться и ждать, плакать по ночам в подушку и молиться.

На другой день к обеду вся деревня была в сборе. Старший офицер, немного опохмелившийся с утра, иначе не поднялся бы, снова зачитал список. Каждый, кого называли, выходил вперёд. Рядом стояли подводы для новобранцев. Офицеры были довольны.

— На прощание даётся час. Через час отправляемся! — объявил старший и поехал со своими спутниками к Егору отобедать.

Там был специально накрыт стол, чтобы хоть на немного продлить прощание. Егор сам подливал служивым, подкладывал холодного варёного мяса. Сам выпивал немного. Старший офицер ни разу не вспомнил о вчерашнем разговоре, а может, и не помнил с перепою. Никола, по приказу Егора, положил офицерам с собой ещё самогона.

С площади никто никуда не пошёл. Расположились на месте — кто где приспособился. Тут же играла гармошка, тут же потихонечку в платочек плакали матери. Жёны держали своих суженых за руки. Никита сидел с маленькой дочкой на руках, Иринка прижалась к нему и изредка вытирала слёзы. Не только у Никиты был ребёнок, но и у Мехонова Макара, им было тяжелее всего. Антип тихо говорил Никите:

— Ты не беспокойся, все будут под присмотром и в помощи отказа не будет. Ты уж поаккуратней, не подставляйся зря.

Никита кивал и молчал. Только грустные глаза выдавали его состояние: приходилось оставлять Иринку да крошку Марийку, которой ещё дела нет, кто, куда и зачем уезжает. Она спокойно посапывала на руках.

— Ничего, скоро закончится всё, ты уж перетерпи. Я быстренько вернусь.

Никита не допускал и мысли, что он может не вернуться и никогда не увидеть жены и дочки.

— Стройся! — крикнул прапорщик, который был самый трезвый.

Вот тут и раздался вой, которого так боялся Егор. Бабы заголосили и запричитали, ревели и матери, и жёны, и сёстры, и просто соседки. Горе — оно общее. Не в одном доме, а в целой деревне. Под стоны и причитания новобранцы сели на подводы и отправились. Как только обоз скрылся в перелеске, причитания прекратились, но люди ещё долго не расходились. Смотрели вслед с тайной надеждой, что всё это не всерьёз, что сейчас все вернутся. Сельчане стали расходиться к вечеру, когда пришло время кормить скотину. Ей не объяснишь, что у хозяина горе.

Через день приехали провожающие. Рассказали, что в Суетихе призывников посадили в поезд и повезли в Канск, там было формирование частей. Рассказали, что доехали до Суетихи без помех, немного подождали, пока прибудут люди из других деревень. Потом всех загрузили в вагоны, которые уже ждали новобранцев.

Над деревней какое-то время висела странная тишина. Даже ребятишки не гомонили на улице. Но подошла осень, наступила страда и поглотила на время всё. Работы подоспело столько, что не переделаешь за день, а за работой так умаешься — не до слёз, сон валил моментально. Так продолжалось до самого снега, а потом появились другие заботы. Да ещё надо было помочь тем, у кого помощников забрали на войну. Помогали спонтанно. Приходили молча, делали дело и уходили, не дожидаясь благодарности. И дрова помогли вывезти, и сено доставили, не оставили никого один на один с бедой. Вся осень прошла в ожидании. Никаких вестей не было. Только узнали из газет, что сибирские части, сформированные здесь, успешно воевали в Польше, особо отличились в боях под Варшавой. Уже после Нового года пришло извещение, что сложил свою голову в Польше весельчак Пашка Погодин. Ещё больше затихла деревня, каждый уже боялся вестей с войны. В неведении хоть была надежда, а так сразу, как обухом по голове. Фрола Погодина схватил удар, отказали левая рука и речь. Он ничего не мог сказать, только мычал и плакал. Через месяц речь вернулась, но рука шевелилась еле- еле. Замолчала совсем в деревне погодинская гармошка. Всё чаще по воскресеньям женщины в чёрных одеяниях ходили в Туманшет в церковь. Всё серее становились будни, даже на Пасху не было обычного веселья. Горюшко, оно не красно солнышко, не слепит глаза, а выедает.

31

— Антипыч, да как же ты пойдёшь?

— Потихоньку доковыляю, дядя Тимофей.

— Не годится так. Раненому герою и транспорта не найдётся? — засуетился Тимофей Ожёгов. — Андрейка, запрягай коня, отвезёшь в Камышлеевку Никиту Антипыча.

— Да какой я герой, да ещё Антипыч? Молод ещё Антипычем быть.

— Георгиевский крест за просто так не дают. Ты мне не рассказывай, раны сами не появляются.

— Случай вышел, да и только, — смутился Никита. — Как наши, не слыхал?

— Худого не слыхал, значит, всё нормально. Андрейка, уснул, что ли?

— Готово, — подогнал лошадь Андрей, самый младший сын Ожё- гова.

— Доставишь до места. Садись, Антипыч, доедешь как следует.

— Спасибо, — улыбался Никита.

Странно было ощущать такое внимание к своей персоне.

— Как наши земляки воюют? — спросил Тимофей, надеясь услышать о своих земляках из Перевоза.

— С ними был в разных полках, нас разделили в Канске. Сказали, мол, шибко шустрые, пока доберётесь до фронта, полстраны пропьёте. Но не слышал, чтобы осрамились.

— От моего старшего сына весточки уже давно не было, — загрустил Тимофей. — Поезжай, твои-то знают, что едешь?

— Нет.

— Радости будет! Слава богу, что хоть хромаешь, а на своих ногах да с руками. А что хромаешь, это ничего. Тебе в догонялки не бегать, а шагом и похромать можно.

— Спасибо, дядя Тимофей. За сына не переживай, он парень бойкий, не пропадёт.

— То-то, что шибко бойкий. Привет там отцу передавай.

— Передам.

Никита Кузнецов отличился первым. Под польским городом Варшавой бросили их прямо на пушки. Бежали все, бежал и Никита. Пашка Погодин прямо под снаряд угодил, а Никите повезло, снаряд рванул немного в стороне. На левой руке отсекло два пальца. Добежали до развалин, там и хоронились, пока кончился обстрел. Потом стали оглядываться, кто цел. Тут и увидел Никита немецкого унтер-офицера неподалёку. Немец поначалу растерялся, а затем стал вытаскивать пистолет из кобуры. Но Никита подбежал и схватил здоровой рукой немца за руку. Да сдавил так, что немец заорал и бросил пистолет. Как телёнка, привёл Никита немца в свои окопы за руку. Когда подходили к своим окопам, шальной пулей Никите зацепило правую ногу, повредило колено, нога стала плохо гнуться. В окопах долго хохотали над тем, как Никита за руку привёл немца. Потом в госпитале ему вручили Георгиевский крест, а ещё через пару месяцев списали со службы по ранению. Теперь вёз письма от Сашки Морозова и Петьки Захарова. Другие не успели передать.

— Ты, Андрейка, высади меня здесь, я посижу немного, — сказал Никита перед деревней.

Хотелось самому дойти до дома тихо, неожиданно. Андрейка спорить не стал, развернулся и тихо покатил назад. Никита посидел немного в березняке, потом по прогону пошёл к своему двору. Зашёл с огорода и сел возле крыльца. Жулька, небольшой пёс, узнал хозяина и стал ластиться, крутить хвостом. Во дворе никого не было. Через четверть часа скрипнула дверь и вышел отец. Он не сразу заметил сына.

— Здорово, батя, — сказал Никита, как обычно, тихо.

— Здорово, ты чего тут? — Антип долго соображал.

Потом до него дошло, что это его сын, которого они вспоминают каждый вечер.

— Никита! Ты как тут?

Никита встал, обнял отца. Из дома выскочила Иринка, за ней мать. Иринка повисла на нём, мать прилепилась сбоку, обе заголосили.

— Цыц вы! — прикрикнул Антип. — Живой же!

На крыльце стояла сестра и держала на руках Марийку. Она тоже едва не плакала за компанию.

— Пошли в дом, чего мы на улице, — сказал отец.

Когда поднимались по лестнице, все заметили, что Никита хромает. Мать сразу стала собирать на стол, жена не отходила от мужа, дочка сидела на руках у отца и внимательно смотрела на него. Прибежал брат Иван, пожал руку и сморщился:

— Ну и лапища у тебя, медведь прямо.

— А ты и с медведем здоровался? — спросил отец.

— Чего с рукой?

— Ерунда. Работать можно.

— А с ногой чего? — спросил отец.

— Хромать буду, — ответил сын, смутившись, — ничего, работать можно. Дома засиживаться не буду.

— Это и без тебя справимся. Ничего. Ты не торопись, — махнул рукой отец.

— Списали по ранению. Сказали, что хромота не пройдёт.

— Хромого-то будешь любить? — спросил Антип невестку.

— Да ну вас, с вашими шутками, — смутилась Иринка.

— Вот видишь, всё наладится.

Стали подходить односельчане. Те, у которых родные были на войне, и другие, которым ещё предстояло отправить своих сыновей на службу. Антип рассаживал всех. Жена уже собрала на стол, выпили по маленькой, потом Антип сказал:

— Расскажи людям про тех, о ком знаешь, все надеются о своих узнать.

Люди притихли, надеясь услышать новости о своих родных. Никита рассказал, как ехали, как попали в бой. Рассказал, как погиб Пашка. Другим повезло, только он, Никита, был ранен, а остальные воевали удачней. Теперь уже подучились, стали хитрее: уже не просто достать их и в открытом бою, и в осаде.

— Я привёз письма от Сашки Морозова и Петьки Захарова. Вань, подай-ка сидор.

Он подал два кусочка бумаги односельчанам. Письма тут же стали читать вслух. Сашка написал, что учудил Никита и за что дали ему Георгия. Сельчане смеялись и радовались, что тоже причастны к этому. А как же, Никита же наш, камышлеевский.

Ещё долго сидели, выпивали, смеялись и плакали, вспоминали прошлое. Люди уходили немного повеселевшие, будто встретились со своими близкими. Наутро Никита сходил к Погодиным. Рассказал всё, как погиб Пашка, где похоронили его. Фрол слушал и вытирал здоровой рукой слёзы, которые текли не переставая.

— Ты заходи ещё, — попросил Фрол.

— Зайду.

Этот день прошёл в расспросах. Приходили ещё люди: каждый хотел сам услышать о событиях на войне. Никита много раз повторял уже говоренное. На третий день Никита пошёл в кузницу, соскучился по запаху жжёного металла, по звону молотков, по шипению горна. Односельчане шли сюда с разными мелочами. Хотелось ещё раз услышать рассказы Никиты о войне. Так прошла половина лета, Никита приспособился к новому положению. Работа спорилась, и он не чувствовал себя ущербным. Помогала Иринка: поначалу некоторую работу по дому она взяла на себя, но понемногу передавала всё мужу. Раны затянулись, но боли ещё остались и уходили медленно. И молотком Никита управлялся исправно, и косу подчинил себе. Только ставить зароды ему было не под силу, пришлось звать в помощь отца с братом. Но на следующий год Никита решил всё делать сам.

В начале сентября забрали ещё партию деревенских парней. Проводы были тяжёлыми. Уже знали, чем могло всё закончиться, но никто не пытался уклоняться. Честь прежде всего. И совесть, и уважение сельчан никто не хотел терять. Десять молодых парней увезли в неизвестность.

Егор Камышлеев занимался своим хозяйством. Выезжал из дома только по необходимости, на лето домой приехала семья. Фёдор поступил в Горное училище и закончил первый класс из четырёх. Настя была рада тому, что сына удалось отговорить от военного кадетского корпуса, куда сын поначалу хотел поступать. Но потом его удалось сводить в музей минералов, и Фёдор заболел камнями. Учился с большим желанием. Постоянно что-то читал, писал. По приезде домой он тут же уговорил отца отправиться в верховье Туманшета. Егор сам не смог, но нашёл надёжного человека в деревне Туманшет, пожилого мужика, в прошлом хорошего охотника. На месяц они ушли в верха. Теперь Настя, хоть и переживала, но понимала, что тайга — это своё, родное, да и сын уже взрослый. Тем более дело, за которое он взялся, нужное для учёбы. Просто взяла с него слово, что через месяц он вернётся. Настя дома отдыхала на своих грядках, рядом со скотиной, просто в своём дворе, где так хорошо и спокойно. Город высасывает все силы, там всё чужое, постоянно движущееся. Нет времени остановиться и передохнуть. Поначалу хотелось взять сына в охапку и уехать домой, но стерпела. А сын, как только пошёл на занятия, сразу забыл про всё на свете. Потом Настя помаленьку пообвыклась. Хорошо, что жили вместе с Ручкиными. Екатерина Павловна помогала во всём. Сам Илья Ильич днями находился на работе. После первого класса Фёдор был отмечен за успехи и получил задание по изучению родных мест, по сбору материалов.

Месяц в тайге прошёл незаметно.

И вот Фёдор заявился домой, привёз его Комов Игнат. Два рюкзака, набитых камнями, Фёдор тащить уже не мог, а бросить — тем более. Сын весь светился от счастья.

— Много чего нового узнал? — расспрашивал Егор сына. Фёдор долго и подробно рассказывал отцу, что нашёл и чем интересны найденные камни. В это время Никола истопил баню и позвал мыться.

После бани они всей маленькой семьёй сидели за столом.

— Скоро уже ехать назад, как время быстро идёт. — Настя уже горевала.

— Тять, может, я один поеду? Чего маме там мучиться? Целыми днями сидит у окна и слёзы льёт.

— Я тоже так решил. Поедет, устроит тебя, да пусть домой возвращается. Дома дел хватает. И ты у нас взрослый, сам разберёшься.

— Я ей говорил давно, но она не хотела слушать.

— Меня послушает, — уверенно сказал Егор, — неслухов у нас нет.

В конце лета Егор увёз семью в Тайшет на поезд, а через месяц Настя вернулась домой. Теперь от Фёдора стали приходить письма. Читали вместе с женой, сидели, обсуждали, строили планы. Да ещё занимались хозяйством.

32

Шестнадцатый год подходил к концу. Страна воевала с переменным успехом. Там, где не было слышно выстрелов и разрывов снарядов, люди попривыкли. Идёт война — и ладно. Убивают людей? Но какая война без этого. Деревня продолжала жить по своим законам. Продолжали сеять хлеб, рожать и растить детей, справляли свадьбы, отмечали праздники. Было, конечно, трудней: не хватало рабочих рук, душа изболелась за ушедших на войну.

Время шло. Стали возвращаться солдаты домой.

В Камышлеевку вернулись по ранению Ванька Лятин да Илья Томаев. Ванька был прострелен пулей насквозь. Рану залечили, но остался постоянный сухой кашель — пулей повредило ему лёгкое. Врачи сказали Ваньке, чтобы он перестал курить, но Ванька, как специально, не выпускал самокрутку изо рта. Илья весь был изрешечен осколками. Когда шли в атаку, впереди взорвался снаряд — очнулся Илья через двое суток. Осколков вытащили много, но не все. Боли мучили Илью периодически, врачи сказали, что осколки двигаются по организму. Так будет, пока они не остановятся где-нибудь или сами не выйдут. Фронтовики, молодые ещё мужики, быстро повзрослевшие на фронте, частенько собирались в кузнице у Никиты. Антип поначалу с интересом слушал их рассказы, но потом, когда это стало повторяться, уходил. Кроме того, Томаев с Лятиным вели какие-то непонятные разговоры про царя, про то, что армию предали, про то, что это не война, просто бойня. Мужики кому-то грозили, пока совсем не напивались. Потом их разводили по домам родственники, которые знали, где их искать. Так продолжалось до снега. Никита не пил с ними. Просто само пьянство было противно его организму. Он сильно болел с похмелья, а похмеляться не мог, потому и не пил. Ради чего? В разговоры Никита тоже не вступал, потому как не любил зря болтать и говорить про то, чего не знаешь и не понимаешь. Мужики рассказывали, что в частях появились люди, которые призывали прекратить войну и побрататься с немцами, а своих командиров гнать взашей. Солдаты прислушивались к этим призывам, а офицеры стали вести себя потише. Были уже случаи откровенного бунта и хамства по отношению к ним. Лиха беда начало. Были и случаи дезертирства.

— Про что они говорят? — спросил как-то Антип сына.

— Не знаю, просто болтают по пьянке. При мне такого не было.

— То-то, что не по пьянке. Ведь на самом деле что-то происходит в стране. Уж не отголоски ли пятого года вертаются? Лихо тогда будет. Враг на рубеже да смута в доме — это просто не пройдёт.

— Не думай. Не случится ничего, — буркнул Никита, продолжая работать.

У него были свои заботы: Иринка родила ему вторую дочку. И Никиту, кроме своей семьи, больше ничего не интересовало, а уж тем более пьяные разговоры. Девочка родилась здоровенькая, сильная, никакие пелёнки не могли удержать её. Через некоторое время, как её завернут, она, немного покряхтев, высвобождала руки. Потом махала ими перед собой, иногда и пугалась их, но не плакала. Никита целыми вечерами сидел и наблюдал за дочкой, стараясь что-то понять, впитать в себя эти мгновения, этот тихий восторг детской улыбки. В воскресенье повезут дочку крестить в Туманшет.

Крестины праздновала половина деревни. Окрестили дочку Елизаветой. Первая, Марийка, уже большенькая девочка, крутилась между взрослых, понимая, что теперь всё не только для неё, пыталась привлечь и к себе внимание. Но подвыпившие взрослые уже, кроме себя, никого не замечали. Девочке стало очень обидно, и она громко разревелась. Никита взял её на руки и спросил:

— Кто тебя обидел?

От обиды девочка не смогла говорить, она только показала ручкой на люльку, где, не обращая внимания на шум, спала Лиза. Отец, поняв причину, прижал к себе дочь, стал объяснять:

— Это же твоя сестричка. Ты же с ней будешь потом играть. У других девочек нет сестёр, а у тебя есть.

— Как с ней играть, она не умеет разговаривать и сидеть, — противилась дочь сквозь слёзы.

— Так она подрастёт. Когда лето наступит, вместе будете на травке возле дома играть.

— Правда?

— Да.

— Тогда я игрушки приберегу.

— Прибереги. Ты и маме помогай, с Лизой надо нянчиться, тогда она быстрей вырастет.

Дочка успокоилась и уснула на руках у отца. Иринка унесла дочь в другую комнату, где было потише.

Никита строить свой дом не стал. Поначалу, как вернулся с фронта, задумал строительство, но потом сестра Иринка неожиданно вышла замуж в Туманшет и уехала, и отец с матерью оставались одни в большом доме. Тогда отец и предложил жить вместе. Вместе немного полегче. Где мать за ребятишками приглядит, где и невестка поможет матери, и места в доме хватает. На том и порешили.

— Главное, чтоб две хозяйки на кухне поместились. Им всегда тесно вместе.

Но невестка со свекровью ладили. Умели вовремя уступить, не заметить, не услышать.

Старикам было невдомёк, как же они будут жить вдвоём, да ещё без внучат. Марийка — уже третья хозяйка на кухне, попробуй не дай ей помыть посуду или полы. Она такую истерику выдаст, что и мать, и бабушка терпеливо ждут, пока девочка доделает своё дело. Работал Никита теперь практически один: отец приходил в кузницу, суетился по своим делам, но за заказы не брался. Если сын сам справляется со всем, чего в ногах путаться? Так и передал Антип своё ремесло сыну, и был доволен тем, что сын лучше справляется с делами. Всё делает ловчее и точнее. Вот старший Иван тоже всё может, но не так, как Никита. По большому счёту Антип был всем доволен, всё больше раздумывая о своей жизни, приходил к выводу, что всё складывается хорошо. Лучше и не придумаешь. Разве мечталось о таком, когда сорвались с места и поехали покорять Сибирь? И покорили. Дети устроены не хуже, чем у людей, и внуки есть и ещё будут. Самим здоровья немного бы добавить, да и так ладно. Теперь только живи и радуйся.

Неожиданно помер Фрол Погодин. Горевал старик, горевал, да так и не выправился. Умер тихо. Жена Анна привела его из бани. Он прилёг, потом попросил чаю да снова прилёг. А когда схватились, Фрол уже не дышал. В похоронах приняли участие все сельчане. Весёлый человек был Фрол. Ни одной гулянки не пропустила его гармошка. Простой, лёгкий в жизни был мужик, врагов не имел. И память по себе оставил хорошую ещё тем, что в каждом деревенском доме стояла печь, сложенная Фролом. И никто не пожаловался на его работу.

Каждый помогал, чем смог. Молодые ребята вырыли могилу, Кузьма Захаров собрал просторный гроб. Фрол был из первых пяти поселенцев, приехавших сюда, и для всех других он был уже местным. На похороны приехало много людей из Туманшета. Там тоже имелись печки, сложенные Фролом. Были в Камышлеевке ещё гармонисты, но равных Фролу и, тем более, его сыну, Пашке, не найдётся. Жил человек — не выделялся, а как ушёл, так сразу стало чего-то не хватать. Гришка, младший сын Фрола, парень тихий, застенчивый, остался старшим в доме.

33

Сразу после Нового года Егор поехал в Иркутск. Первое, что он хотел, это поговорить с Ручкиным о том, как жить дальше. Прямо с поезда он направился к Ручкину на работу.

— Постарел ты, Егор Петрович, гляди, как седина обсыпала.

— Время никого не щадит.

— Оброс, как медведь. Как собираешься дальше жить?

— Хочу купить здесь небольшой домик и перебраться в Иркутск. Присмотрюсь, где-нибудь пристроюсь, не пропаду. Дом хочу хороший, но небольшой, чтобы в глаза не бросался. Сын всё равно ещё учиться будет, а потом работать в деревню не поедет, так что и мы при нём будем. Там у нас всё равно всё к упадку идёт. Если я сейчас не куплю дом, потом неизвестно, как дело сложится.

Ручкин взялся помочь. Через неделю Егор купил небольшой домик на улице Подгорной, недалеко от Знаменской церкви. Место понравилось. Рядом река Ушаковка, Ангара. Егор обставил дом мебелью и собрался ехать назад. В доме будет жить сын, с учёбой у него ладилось хорошо, учиться осталось ещё полтора года, а там работа в полевых условиях. Но возвращаться будет куда.

— На учёбу станет подальше бегать, зато в своём доме жить спокойнее.

— Это хорошо, гимнастикой можно не заниматься, — отговаривался сын.

— Теперь никто тебе не мешает, сам себе хозяин.

— Верно.

— Будет плохо, мать приедет к тебе. Ты пиши, если что.

— Справлюсь сам.

Отец немного пожил с сыном и вернулся домой.

В конце февраля Егор с очередной партией товара поехал в Тайшет. Народ там бурлил, все обсуждали новость: в Петербурге революция, царь отрёкся от престола. Так много всего и сразу обрушилось на Егора. Как понять, как разобраться в создавшейся ситуации?

Зюзенцева не оказалось в Тайшете. Егор сдал товар, получил деньги и срочно отправился домой. Вот и случилось то, о чём говорил Зюзенцев. Теперь надо потихоньку готовиться к отъезду. На этот раз дорога оказалась длинной, теперь Егор понимал, что эти места, дорогие сердцу, могут остаться в прошлом. Жаль будет со всем этим расставаться. Столько лет ездил он по этой дороге, знал каждый кусочек земли, каждый метр, каждую колдобину непролазного «русского счастья». А теперь что? Бросить всё нажитое и ехать неведомо куда? А если взять ружьё и встать стеной за свой дом? Хорошее дело. Но пока никто ничего не отбирает, может, и не случится ничего. Горячку пороть не стоит, но присмотреться надо, с людьми поговорить. Решив не торопиться с выводами, Егор, успокоившись, поехал дальше. На перевозе рассказал новости Ожёгову. Тот сразу ничего и не понял, так и остался на берегу, переваривая сказанное Егором. В деревне пока было тихо: новость об отречении царя от престола ещё не просочилась сюда. Вечером Егор не пошёл никуда, решил пойти в деревню утром. Всё равно зима, и все мужики сидят по домам.

— Придётся, Настенька, нам с тобой всё-таки готовиться к отъезду. Царь отрёкся от престола. Теперь страной правит неведомо кто. Какие-то временщики, а от них добра ждать не приходится. Если царь не смог управиться с народом, то уж этим выскочкам и подавно не под силу. Нашли время играть с властью. Идёт война, а им игрушки.

— Как скажешь, Егоша. Поедем поближе к Феде, в такое неспокойное время надо быть вместе.

— Ну, не завтра ехать, надо всё хозяйство сбыть. К лету или к осени управимся, потом и поедем. Ты, Настенька, никому не говори, нечего пересуды разводить. Знаю, зря это сказал, но вырвалось само собой. Ты уж не обижайся.

— Не обижаюсь я. Просто непонятно мне: жили, жили, а теперь бежать надо.

— Доигрался царь в пятом году.

— Уж чего теперь. Пока будем жить, как жили.

Утром Егор пошёл к Антипу. Ему Камышлеев доверял больше всех. Надо поговорить с мужиками, узнать, что они думают.

— Здравствуйте всем, — сказал Егор, входя в дом. Клубы холодного пара ввалились следом.

— Доброго здоровья, Петрович, проходи. Раздевайся, сейчас почаёвничаем. Разленились зимой, поздно подымаемся. У нас только бабка — ранняя птаха.

Егор разделся, прошёл к окну. Сел так, чтобы быть не на виду.

— Садись к столу, чаю попьём.

— Разговор есть.

— Я уж понял.

— Такое дело, что надо поговорить со всеми мужиками. Можно у тебя собраться?

— Чего нельзя. Можно.

Надо собрать мужиков. Я новость привёз нехорошую, расскажу всем.

— Загадками говоришь.

— Узнаешь — скажешь, что это.

Мужики собирались быстро. За это время Егор с Антипом успели попить чаю.

— Мужики, царь отрёкся от престола, в стране правит какое-то временное правительство. Я думаю, что это касается всех, тем более что война идёт. Вот и думайте. В Тайшете народ колобродит, там свою власть выбирают. Ссыльные голову подняли, тоже чего-то хотят. Что нам делать в нашей глуши?

— Ну и новость! И чего теперь будет? Это как удар под микитки.

— Это точно, что царя сняли?

— Выходит, что точно. Кто таким шутить будет.

— Будем жить, как жили.

Просидели, проговорили пару часов. Но ничего путного не придумали, так и разошлись. Что делать, что решать? Это не семейное дело, где каждый хозяин решает, что ему лучше. Все разошлись и затаились, будто ничего не произошло. При встрече никто не вспоминал разговора, но уже приходили новости другие, от которых становилось ещё хуже.

Через неделю в деревню заявился человек, назвался представителем Временного правительства Тайшета, попросил собрать жителей. В начале марта дни после обеда уже стояли тёплые. Народ собрался прямо на улице возле магазина.

— Я, Михеев Евсей Ильич, представляю временное правительство в Тайшете. По поручению новой власти призываю вас бойкотировать все распоряжения бывших руководителей в Тайшете и близлежащих сёлах. Их время прошло. Царское правительство низложено, скоро к власти придут большевики. Всё в свои руки возьмут рабочие и крестьяне. Капиталисты и помещики уйдут как ненужный элемент. Крестьяне будут работать на земле только на себя. Новая власть сменила полицию на милицию, разоружили пристава и урядников. Распустили всех из арестантского дома.

Потом Михеева понесло. Начал про мировую революцию и ещё про что-то. Мужики слушали и ничего не понимали. Говорил вроде по- русски, а вроде как и нет. Махал руками, брызгал слюной. Не понимая предмета разговора, сельчане стали потихоньку расходиться.

Егор тоже стоял и слушал. Слова Зюзенцева подтверждались. И если мужики не нашли своего понимания, то вот, пожалуйста, нашлись доброхоты, пожелавшие всё разъяснить. И будут вдалбливать в голову, пока не добьются результата. Если нет своего ума, от чужого взвоешь. И первая ласточка уже прилетела. А сколько их будет? И нет силы, которая остановит всё это. Пристава и урядников сняли, а это серьёзно. Сейчас и хулиганам не будет укорота. Начнётся конфискация частной собственности. Что ж это делается? Вот тебе и гадалка, вот тебе и Зюзен- цев. Спасибо, что предупредил. Как начнут здесь богатеев притеснять, никто не будет разбираться. Припишут к богачам — не отмоешься. Так спокойно жили. Каждый твёрдо знал, что делает и для чего делает.

Егор пошёл домой, уже полностью уверенный, как ему дальше поступать: надо распродать всё хозяйство и уезжать к сыну. Никто их там знать не будет. Будут поживать спокойно да нянчить внуков, если Бог даст.

Зачастили в деревню агитаторы. И всё внимательней слушали их жители, и после них стали вести разговоры на политические темы. Полезла зараза в людские души. Мужики, кто жил покрепче, отмалчивались, а кто был послабее, стали коситься на соседей, совсем забыв, что начало у всех было одинаковым. Эх, люди, люди, короткая у вас память. Давно ли артелью строили деревню, помогали друг другу. И вот теперь всё позабылось. Летом все разговоры вышли на второй план. Надо было работать. Разговорами сыт не будешь. После посевной — небольшой перерыв, потом — сенокос, затем — уборочная. И дальше по порядку. Даже агитаторов в это время не было. В деревне — только старухи да малые дети, все на работе, некому слушать агитаторов.

В сентябре, когда уже заканчивалась уборочная страда, случилось странное событие. Среди ночи загорелась усадьба Камышлеева. Горела

— Предали мы его. Он к нам приходил, спрашивал, как мы поступим, а мы предали его, развесили уши перед чёртовыми агитаторами, — сказал Антип.

— Эх вы!

— А зачем он всё спалил? — вдруг спросил Фирсанов.

— Чтобы мы не передрались да не перегрызли друг другу глотки при делёжке. Не доверил нам даже это.

— А я думаю, что пожалел, — настаивал Никодим.

— Не стоим мы его доброты, вот и спалил. А ты, Никодим, чего на поле делал-то?

— Как чего, хлеб убирал. Как и все.

Так и исчез Егор Петрович Камышлеев. Никто и никогда не видел его больше. Только осталась названная его именем деревня и её осиротевшие жители. Говорили, что видели будто Николу в Тайшете. Да, видно, обманулись или просто соврали. Вскоре уехал из деревни Мыльников. Собрал вещи, забил досками окна и двери и, поклонившись людям, уехал. Его тоже больше никто не встречал.

34

В октябре произошла ещё революция, всё окончательно запуталось. Тайшет и близлежащие сёла бурлили, выбирались депутаты в разные Советы. Непрерывно проходили съезды этих самых Советов, митинги. Работать было некогда. Народ ликовал. Теперь жизнь наладится, теперь не надо будет гнуть спины на кровососов-богатеев.

Только от этой красивой лёгкой жизни исчезали с прилавков продукты. А что ещё оставалось, возрастало в цене во много раз. Когда стали учинять расправы над торговцами, вовсе исчезло всё. За деньги никто не продавал, установилась меновая торговля. И побрели городские жители в деревни, стараясь обменять разные вещи на продовольствие.

В Камышлеевку тоже стали приезжать на лошадях такие гости. Меняли всякие товары на хлеб, крупу, брали сало, мёд, шкуры овечьи коровьи. Предлагали ткани, керосин, нитки, иголки, разную мелочь. Это были спекулянты. Селянам не приходилось выбирать: лавки закрылись, купить ничего нельзя, а тут всё привозили прямо в деревню. Стало больше разных умельцев появляться в деревне. Приходили люди, жили в деревне, катали катанки (валяли валенки), лудили, шили шубы, полушубки, душегрейки. Потом следовали сапожники и тачали обувь. И так весь последний год.

— Вот тебе и народная власть, — говорил Антип.

— Раньше не было такого: не ходили, не просили хлеба. Теперь всё поделили, работать некому, а жрать хотят все.

Трифон Суренков, Кузьма Захаров и Лаврен Кузьмин часто собирались в кузнице в свободную минуту. Старики были в растерянности от случившегося. Камышлеев исчез, спросить бы у него, как быть, да только не понадеялся Егор Петрович на сельчан, уехал. Все чувствовали себя виноватыми. Хорошая жизнь жиром затягивает глаза, уши, душу и совесть. Быстро позабыли добро. Теперь все тянутся к ним, к старикам, а что они могут, какой дать совет? Вот и собираются вместе, будто от людей прячутся. Сказать нечего, так и на глаза не стоит попадаться. Теперь и в глаза другим не смотрят, опускают взгляд, как будто это их вина. Работали всю жизнь, помогали другим, чужого не брали, своё берегли. Где им, старикам, разобраться в переменах. Понимали, что не всё ещё закончилось, что самое плохое впереди. И решили старики сказать своим сельчанам, чтобы без нужды хлеб не продавали — настанут ещё времена лихие. Поначалу люди посмеивались, а потом одумались, да ещё спасибо говорили. И стали припасать не только хлебушек, но и всё, без чего жить трудно.

Зимой 1918 года в Тайшете установилась власть Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Что это была за власть, в Ка- мышлеевке точно никто не знал. Из деревни выезжать люди опасались, а новости приносили случайные путники. Деревня стояла в стороне от железной дороги и больших сёл. Иногда из Туманшета приходили новости, а туда — из Тинской.

В конце марта стали возвращаться фронтовики. Приехали шумной толпой Захаров Петр, Морозов Сашка, Кузьмин Илья, Мехонов Макар. У каждого на груди награды, видно, неплохо воевали земляки. Похудевшие, повзрослевшие, окрепшие ребята первым делом взялись за гульбу. Неделю деревня праздновала приход своих героев. Потом понемногу всё улеглось, стали заниматься делами, по которым тоже соскучились. К Захаровым пришла Бутьянова Татьяна спросить про сына, Василия.

— Жив, здоров Василий. Не навоевался только. Пошёл за революцию воевать, — ответил Пётр. — Звали мы его домой — не поехал. Собрался с мировой революцией приехать. Там ему мозги запудрили разные говоруны. Мы все про себя решили, что поедем домой, а он не захотел. Тётка Таня, приедет Васька. Не такой он человек, чтобы сгинуть. Так что жди.

В начале лета пришли ещё фронтовики, которых забирали позже. Прибыли не все, некоторые остались устанавливать Советскую власть в стране.

А осенью в деревне сразу отгуляли шесть свадеб. Пока парни воевали, девчонки подросли и заневестились. Некоторым женихам, как Петьке Захарову, было уже под тридцать. Жениться надо было давно, но так распорядилась судьба. Слава богу, что пришёл здоровый, не травленный газами. Повезло. Из всех деревенских, призванных на фронт, один Пашка Погодин погиб, да было трое раненых. В других деревнях дело обстояло много хуже.

Свадьбы оживили деревню. На лицах появились улыбки, люди стали ходить по вечерам к соседям в гости. Появилась надежда на завтрашний день.

Девятнадцатый год перепутал всё с самого начала. В конце февраля деревенские мужики у деревни Шиткино постреляли солдат армии адмирала Колчака, которые направились по деревням грабить крестьян. Не любит сибирский мужик, когда к нему в хлев забредают какие-то бродяги, пусть и в солдатской форме, и забирают его скотину. Брали без спроса, нагло и безнаказанно. Вот и дораз- бойничались солдатики. Устроили им засаду мужики и постреляли, а скотину, которую гнали грабители, забрали по домам. Понимая, что за это придётся отвечать перед частями регулярной армии, мужики ушли в лес. Их неожиданно поддержали жители соседних деревень: Еловки, Конторки, Нижней Заимки и других деревень. И завертелась карусель. В большинстве своём охотники и таёжники, мужики успешно воевали с регулярными войсками, в лесу они были как дома. Белые ездили за продуктами большими группами, но и это мало помогало. Потери у солдат были большие, такое положение приводило в бешенство командование. Снарядили карательный отряд, чтобы поставить население на место. Каратели выдвинулись на Шиткино, но ушли недалеко. Неожиданно были атакованы партизанами. Потеряв несколько человек убитыми и ранеными, ретировались. Бежали назад усердно, страх перед стреляющим лесом переходил в панику. Партизан стали бояться серьёзно.

В Тайшете один только слух, пущенный неизвестно кем, что партизаны захватывают село, вызвал такую панику, что стрельба угомонилась только через час. Не одни солдаты, но и офицерский корпус растерялся.

Партизаны стали выходить из леса, вредить на железной дороге, останавливая движение поездов. Шла настоящая война. Только воевали русский с русским. Разве что белочехи, которые зверствовали повсюду, были врагами нерусскими, да небольшое количество румын.

Карательный отряд был сформирован из белочехов. Под прикрытием броневика они выдвинулись к деревням Конторка и Бирюса. Бой длился целый день. Горели обе деревни, полыхали церкви. Из броневиков стреляли снарядами с удушливым газом, но мужики выстояли. И не смогли ничего сделать вражеские войска против охотников и крестьян. Нахрапом сибиряка не возьмёшь, и стрельбой не напугаешь тех, кто с рогатиной на медведя хаживал.

За весну и лето девятнадцатого года Тайшет и сёла Бирюса, Еловка, Конторка, Байроновка, Шиткино и другие были освобождены от белых войск. Странным образом, но все эти бои не коснулись деревень, стоявших в верховьях Бирюсы и Туманшета. Туда не добирались и продовольственные разъезды белогвардейцев. Слишком далеко и страшно — глухомань и только. Там знали о боях по рассказам и слухам. Что было правдой, что выдумкой — никто не разбирался. Послушают, покачают головой да идут по домам: дел хватает и без стрельбы. Всё рассказанное было, как интересная сказка. И, когда приехал Васька Бутьянов и заявил всем, что он будет устанавливать Советскую власть в деревне, никто не возмутился. Хочешь устанавливать, так кто ж тебе мешает — устанавливай. Лучше бы крышу поправил на хлеву — провалилась совсем от снега. Если власть важнее, чем крыша в хлеву, Бог тебе в помощь. Когда же Васька попытался грубо, криком повлиять на односельчан, они попросту отвернулись от него. А вечером к нему в дом пришли бывшие фронтовики, которые воевали вместе с ним.

— Ты, если не навоевался и не накомандовался, воюй где-нибудь подальше от деревни, — сказал Макар Мехонов.

— Я по поручению властей. — И Васька потянулся за какой-то бумагой.

— Подотрись ей, — буркнул Петька Захаров. — Если ещё хоть раз посмотришь косо на сельчан или нагрубишь, то знай: мы ещё не забыли, как учили офицеров на войне. Не доводи до греха.

— Мне надо открывать сельсовет! — взвизгнул Васька.

— Открывай.

— Я открою его в Мыльниковском доме, он большой!

— Если Мыльников вернётся, ты ему дом освободишь.

— Он — мироед и контра! Как и Камышлеев. Успел, гад, скрыться.

— Он наш односельчанин и многим помогал, чего не скажешь про тебя, — сказал Илья Кузьмин. — И не позорь мать, ей и так не сладко.

— Про Камышлеева заткнись тоже, — сказал молчавший до сих пор Никита Кузнецов.

— А ты слышал, что он своих рабочих убивал после расчёта, а денежки присваивал?

— Все эти годы убивал? Как он скрывал злодейства, что в деревне никто ничего не знает?

— Да! Убивал! Тем и нажился!

— Так у него всегда работали мужики из соседних деревень, все они дома. И можно спросить у них, как он их рассчитывал. Ну и сволочь ты стал, Васька.

— А я чего, я ничего, — струхнул Васька. — Что слышал, то и говорю.

— От кого слышал?

— Не помню. Давно слышал.

— Запомни крепко: у нас в деревне мироедов не водится и не водилось. Запомни навсегда. Предупреждать больше никто не будет. Запомни, гнида, мы кровушки повидали, если что — рука не дрогнет.

Все молча вышли, но «представитель власти» понял, что со своими мужиками так разговаривать нельзя, вредно для здоровья.

На другой день Васька отодрал доски с окон и дверей мыльников- ского дома и устроил там сельсовет. С этого дня новая власть установилась и в Камышлеевке, ума хватило не малевать вывеску на дом. Но власть эта как-то не касалась сельчан. В сельсовет приезжали какие-то представители, бывало, и ночевали там, писали бумаги, читали разные распоряжения и прочее. Лишь однажды приехали вооружённые люди, долго разговаривали с Васькой. Потом он бегал по домам и просил дать немного хлеба голодающим в Тайшете. Сердобольные сельчане собрали голодающим две подводы зерна, крупы и других продуктов. Потом Васька бегал с гордым видом по деревне, словно сделал что-то особенное. И невдомёк ему было, что хлеба дали не потому, что он попросил, а потому, что пожалели голодных. Ещё многие в деревне помнили, что такое голод.

Весь девятнадцатый год вокруг Тайшета и в самом селе то вспыхивали, то гасли схватки партизан с белочехами, с румынами, колчаковцами, с теми, кто пытался свалить народную власть. Бои шли с переменным успехом. Но Шиткинский и Тайшетский фронты вели самую активную борьбу в Иркутской губернии.

Только единственный день дохнул в лицо камышлеевцам холодом Гражданской войны.

35

15 января 1920 года был обычным зимним днём, если бы не этот случай. К концу дня в деревню прибежал подросток из Туманшета, парнишка искал дом Антипа Кузнецова. Не сельсовет, а дом обычного крестьянина, который пользовался большим авторитетом, чем новая власть. Никита, коловший дрова во дворе, завёл мальчишку в дом.

— Мне нужен Антип Кузнецов, — заявил подросток.

— Ну, я Антип Кузнецов, — вышел из-за стола хозяин. — А ты чей будешь?

— Меня дядя Игнат послал, велел записку лично тебе передать. Не брешешь, что ты Кузнецов?

— Кобель брешет и то не всегда, давай писульку.

Парнишка вытащил из шапки записку.

— Это Комов Игнат? — уточнил Антип.

— Да, он.

— Мать, накорми-ка почтальона.

Игнат писал, что с Тинской идёт белая армия Каппеля, будет проходить по нашим местам. Ведут себя по-звериному: режут скот, забирают хороших коней, насилуют молодых девок. Если не хотите большой беды, примите меры.

— У вас в деревне всё спокойно? — спросил Антип мальчишку.

— Ничего. К дядьке Игнату прискакал кто-то, чуть собак не затоптал, а так тихо.

— Останешься ночевать у меня. Игнат просит в ночь тебя не отправлять. Я и сам понимаю.

— Я добегу, — попытался спорить мальчишка, но Антип поднял руку и сказал:

— Утром побежишь, как развидняет. Волки в округе балуют, ночью могут скараулить. Никита, позови «власть». И мужиков надо созвать.

Бутьянов прибежал быстро, он был немного-растерян. Чего ему наговорил Никита, Антип не стал допытываться:

— Васька, я понимаю, что белые тебя не пожалуют, вот и запрягай коня, который получше, да уезжай на неделю подальше от деревни. Белая армия идёт, что делать будут, не ведомо. Если, не дай бог, разузнают про тебя, могут и расстрелять.

— Откуда вести? — Васька взял себя в руки и стал рассуждать здраво.

— Сообщили. Ты не жди утра, уезжай прямо сейчас. Пока на Перевоз, а там уже — твоя власть, в обиду не даст. Если точно не узнаешь, что никого нет, не возвращайся. Авось мать-старуху не тронут. Это я тебе на всякий случай говорю, верю, что в нашей деревне иуда не живёт.

Васька уехал вместе с младшим братом. Мужикам Антип предложил собрать хороших коней и угнать их на дальние покосы. Там есть сено невывезенное, можно прожить несколько дней. В копнах и переночевать удобно, не замёрзнешь.

— Коней погонят фронтовики, мужики сильные, опытные. Вы, ответственные за артельное добро, на вас вся надёжа, давайте собирайтесь. Оружие припасите: волки бродят кругом.

Когда фронтовики ушли, Антип сказал:

— Специально их отправил. Не утерпят чего — устроят бучу, тогда постреляют их всех. Лучше пусть там поживут, целей будут, жизнь не завтра кончается. Вот ещё что, мужики. Девок молодых спрячьте, внучек ваших и дочек, от греха подальше. Просьба всем вести себя достойно, с разумом. Из-за мелочей в склоку не вступать.

— Вот и наступила хорошая жизнь, — проговорил Кузьма Захаров, — борониться от своей армии приходится. Давно ль в ней наши сыны были, что же такое творится! Боже мой, как же так?

Селяне, нахлебавшиеся горькой жизни до отвала, не хотели понимать и принимать происходившее вокруг безобразие. Красные, белые, большевики, меньшевики. Что за масти такие? Кричат про народную власть, чтоб народу лучше жилось, а как хлеб без труда вырастишь? Легко ничего не даётся. Значит, врут те, кто обещает лёгкую жизнь. А многие поверили.

Просидели старики допоздна, проговорили, да так до конца и не поняли ничего.

Хороших коней угнали ещё ночью. С утра прятали всё, что могли, да поглядывали на окраину деревни, откуда должна появиться армия. Ждали, ждали и дождались. Ближе к вечеру появились верховые с винтовками за спиной, за ними на санях везли имущество и раненых солдат.

Третья армия Колчака под командованием генерал-лейтенанта Каппеля после предательства генерала Зиневича с тяжёлыми боями прорвала окружение под Красноярском и двинулась на восток, в сторону Иркутска. Пробираться приходилось по руслам замёрзших рек. Двигаясь по реке Кан, генерал провалился в воду, но никому ничего не сказал. Когда его через несколько дней осмотрел врач, оказалось, что уже поздно: на ногах развивалась гангрена. Смертельно больной генерал не покинул свои войска, продолжал ехать на коне, привязанный к седлу. В Тинской войска разделились. Часть во главе с Каппелем пошла по Московскому тракту. Остальные, с генералом Сахаровым во главе, пошли в обход Тайшета — через Саранчет, Туманшет и Камышлеевку. Добрались до деревень Тальской и Благодатской, дальше через Тым- быр вышли на Замзор. Там соединились с основными частями армии, удачно, без боёв проследовавшими Суетиху и Тайшет. Шли не через сам Тайшет, а южнее, через Луку, Авдюшино, Луговское, Андреевку. Армия в большинстве своём состояла из пленных красноармейцев, которые при случае переходили к противнику или дезертировали. Условия похода были очень тяжёлые: морозы доходили до пятидесяти градусов. Все деревни вдоль тракта были пусты, поэтому пришлось разделиться. Практически небоеспособная, голодная, с большим количеством обмороженных и простуженных солдат, армия ползла на восток, по пути занималась мародёрством и грабежами. Заходили в нетронутые Гражданской войной деревни, забирали хороших лошадей, оставляя в лучшем случае полуживых, резали скотину, забирали тёплые вещи. О таких её подвигах весть летела впереди армии. Кто успевал, старались попрятать всё, кто не смог спрятать, теряли нажитое.

Вот такие войска входили в Камышлеевку шестнадцатого января 1920 года. Вся колонна расползалась по деревне, заходя в дома и располагаясь на ночлег. Кто-то из солдат сразу шёл в хлев, били кур и овец, то, что можно было быстро сварить. Хозяева молча наблюдали за грабежом. Солдаты всё делали без разговоров, ничего не спрашивая, ничего не говоря; пристрелили несколько собак, рьяно охранявших хозяйское добро. Правда, пожалели коров, но высматривали коней. Кое-каких забрали, оставив взамен худых и измождённых. В котлах варили мясо, тут же съедали и варили ещё. Что оставалось, забирали с собой, никто не знал, что будет завтра. Сельчане не препятствовали мародёрам, поэтому обошлось без насилия, никого не тронули. В каждом доме хозяева сидели где-нибудь в уголке и безмолвно наблюдали. Так было до полуночи, потом всё понемногу угомонилось. Ни офицеров, никакого руководства не наблюдалось. Обезумевшие от холода и усталости, солдаты словно никого не видели, а утром, с рассветом, стали грузиться в повозки, и уже к обеду в деревне не осталось никого. Многие не досчитались своей скотины, но никто не лил слёзы, могло быть и хуже. Ещё трое суток мимо тянулись редкие повозки с ранеными, но в деревне больше никто не остановился. Через три ночи пригнали лошадей, которых удалось сохранить. Всё обошлось. Деревенская власть, Васька Бутьянов, приехал только в начале февраля, опять закрылся в своём сельсовете и никому не докучал. Его матери, которая лишилась всех кур, собрали с десяток хохлаток с тех дворов, где все сохранились. Татьяну Бутьянову в деревне жалели. Мало, что вдова, так и сыны: один недотёпа, а другой бумажки перекладывает в сельсовете, про домашнее хозяйство и забыл.

36

Вот так и прошла Гражданская война мимо деревни. Не разозлила, не сделала врагами камышлеевцев. Наступала весна двадцатого года, пришла новая жизнь. А деревне было уже больше двадцати лет. Тогда, в двадцатом, когда ещё продолжалась Гражданская война, сельчане верили, что в будущем станет только лучше. Никто ещё не знал и не догадывался, что уже через семь лет деревня одной из первой в Тайшетской волости, после Конторки, станет колхозом. Даже и мыслей не было, что через десять лет кучка активистов, понукаемая властями, начнёт раскулачивание соседей. Часть из активистов будет принимать решения и выполнять план по раскулачиванию, другие после собрания будут предупреждать своих соседей о беде. Раскулачивали из-за хорошего дома, который после освобождения тут же занимали активисты. Из-за хорошей коровы, не беря во внимание, что в семье много детей. И стала деревня разъезжаться. Раскулаченные уезжали в Тайшет, Суетиху, Юрты, бросая всё, что нельзя было забрать. Большой план был спущен активистам, много домов осталось брошенными. Рабочих рук лишились колхозники. Хорошо, хватило ума не пролить кровь односельчан.

А план по производству сельхозпродуктов никто не уменьшал. И уже в конце тридцатых выбранные люди опять поехали вербовать на жительство в Сибирь крестьян из Центральной России, где сполна познали голод. И снова в тридцать девятом году приехало много поселенцев в Камышлеевку. Заселили их в брошенные дома, заставили вступить в колхоз. И снова люди радовались, что хоть здесь наелись хлеба досыта, вкус которого они уже и забыли в родных краях. Хотя и не было помощи, как первым переселенцам, но многие удержались, остались, потом прижились и не желали места лучшего. Несмотря на все невзгоды, на все беды, в деревне остались доброжелательные отношения среди жителей до самого конца. До тех пор, пока разными экспериментами над деревней не выжили всех жителей с обихоженной земли.

В семидесяти километрах от Тайшета, в южном направлении, есть на дороге место, обозначенное знаками «д. Камышлеевка» начало и «д. Ка- мышлеевка» конец. Все дома: и те, что были построены самыми первыми поселенцами и возведённые в последующие годы, развезли по округе. Теперь ничто не напоминает о прошлом, кроме некоторых развалин и черёмух, посаженных некогда возле домов. Только в самом начале деревни, откуда она пошла, стоят три дома как укор, напоминающий, что не так давно здесь было около восьмидесяти дворов и счастливо жило более четырёхсот человек. Не радуют взгляд изъеденные мелкими оврагами и заросшие молодыми соснами да осинами поля за речкой, которые когда-то пришлось раскорчёвывать до кровавых мозолей. Осталась жива берёзовая роща, только постарела, сникла. И никто не подрубает уже деревья, чтобы набрать соку по весне. Высохли и упали тополя, украшавшие улицу напротив мыльниковской усадьбы.

Иногда встретятся бывшие односельчане в городе на рынке, вспомнят прошлое, да разойдутся. Немного их уже и осталось.

Братья

Роман

А нужно ли искать свою дорогу?

А стоит ли позвать с собой друзей?

Пролог

Хлёсткий выстрел разорвал тишину притихшего осеннего леса. Пожелтевшие берёзы вдруг заволновались, зашелестели, зашумели, размахивая космами. На раскрасневшейся осине мелко задрожали листочки, словно испуганные резким звуком. Ворковала небольшая речушка, выныривая из-за крупных валунов и опираясь на небольшую песчаную косу, а потом пряталась в камнях и весело ворчала. На другом берегу речки высокая перезрелая трава склонила голову к воде. Речные струи цепляли её за макушку, тянули в воду и отпускали. Трава сердито дёргалась, но опять скрывалась под водой.

На песчаной косе лицом вниз лежал без движения человек. Ветерок слегка шевелил его разлохмаченные волосы и ветхую одежонку. Рядом едва дымился небольшой костерок, на котором стоял закопчённый котелок, неподалёку валялись лопата, лоток для промывки песка и тощая котомка.

Через некоторое время на речную косу, озираясь, вышел рослый человек, одетый в самошитые одежды местной народности — карагасов[2]. Суконный халат, вышитый по верху и низу орнаментом, запахнут и перехвачен широким поясом, на котором висели небольшие мешочки. Голова покрыта платком, завязанным на затылке, в руках приготовленное к выстрелу ружьё. Внешне человек был похож на карагаса, только любой опытный таёжник определил бы в нём не слишком умелого в тайге человека, а значит, это был не карагас. Да карагасы и не ходят с ружьями, они охотятся с луками. И походка у человека была нетаёжная: широкая, тяжёлая, хотя и крадущаяся, шаг длинный, неосторожный. А самое главное, не станет карагас стрелять в людей, не приучены они к такому делу. Всё отдаст: оленей отдаст, собак отдаст, но стрелять в человека не станет.

Странник, поглядывая в сторону леса, подошёл к лежащему на песке человеку, тронул его дулом ружья, перевернул ногой и стал вытряхивать из котомки вещи. Потом, не найдя ничего, принялся обшаривать убитого. Достал какую-то тряпочку, разложил на ладони содержимое, улыбнулся, спрятал добычу в мешочек на поясе и быстро скрылся в лесу.

— Недоброе дело сделал он, ох, недоброе, — сказал Евсей Цыганков брату Родиону.

— Может, догнать его и того? — спросил брат.

— Нехристь, — сказал Евсей. — Кому чужая кровь добро приносила? А догнать его стоит и присмотреться надо, кто это, а то ещё и доведётся встренуться. Ты давай его догони, разгляди издалека, но сам не показывайся. Может, узнаешь кого. Людей здесь немного, чужие не шляются.

— Я спехом.

— Родька, я сказал: не показывайся на глаза.

Родион кивнул и растворился в лесу, словно его и не было.

Братья Цыганковы понемногу промышляли золото. Уходили с ранней весны на промысел в верховья Бирюсы, где золото буквально валялось под ногами. Поначалу приходилось искать металл наугад на небольших речушках, притоках Бирюсы, но со временем удалось свести дружбу с карагасами, тем были известны хорошие золотоносные места, про которые они рассказывали братьям за искреннюю дружбу и за стоящие подарки. Поначалу младший, Родька, стал мыть золото как ошалелый, глаза у него сверкали от неуемной жадности, но рассудительный старший, Евсей, быстро погасил тот огонёк. Сначала врезал посохом вдоль спины, а потом медленно и доходчиво объяснил, что золото — это лишь металл, за который дают хорошие деньги, как и за соболей и за другие товары.

Прошло немного времени, и Родион вылечился от этой болезни. Несколько раз они с братом находили убитых одиноких старателей, которых самим приходилось хоронить, тогда и понял младший брат, что прав Евсей, не стоит человеческая жизнь этих жёлтых комочков.

С тех пор не стал Родька надрываться в работе, с уважением смотрел на брата, перенимая спокойный хозяйский подход к делу. И вместе они за лето намывали металла достаточно, чтобы пережить холода в своей деревушке из десятка домов, спрятавшейся в тальниках вдоль небольшой речки — и не больше. Никогда не хвалились ни перед кем золотом и не транжирили деньги на потеху людям. Просто жили, стараясь не отличаться от других, хотя и не бедствовали. Бывало, что и соседей выручали копейкой, когда надо было, но не в долг, а за отработку. Когда приходила пора сенокоса, а братьев не было дома, деревенские мужики, Еремей Трухин, Иван и Семён Никитины, Маркел Дронов и другие, заготавливали сено на себя и на Цыганковых, так как знали, что обижены не будут. Хмельное братья не жаловали, хотя в праздники и принимали для порядка, но это было в меру и без продолжения.

Когда брат вернулся, Евсей уже наполовину выкопал могилу. Место выбрал на берегу, куда не доставала вода, рядом с небольшим кедром.

— Я узнал его, того душегубца, — сказал Родька. — Это Чирей, мы его в Благодатской видели, он там гулеванил возле реки.

Евсей кивнул на слова брата и промолчал. Родька подменил его, быстро докопал яму, помог дотащить мертвеца до места. Аккуратно положили тело на еловый лапник, туда же расположили все вещи убитого, прикрыли ещё лапником.

— Будешь читать молитву? — спросил Родька Евсея.

— Конечно, буду, чай, крещёный был человек, крестик имеется.

Евсей медленно стал читать молитву. Затем Родька закопал покойника и принёс с реки большой валун, положив его вместо креста.

К вечеру они спустились к Бирюсе, где и устроились на ночлег. Костёр развели под крутым берегом напротив высокой скалы, чтобы не быть на виду. Раз народ пошаливает, то не стоит сидеть в отсветах пламени. Поужинали ещё засветло, попили чаю, настоянного на травах, приготовили лапник для постели. От земли даже летом в тёплую погоду натягивает холод, а уж осенью тем более. Но на толстой постели из еловых лап, да ещё у костра, можно спокойно спать, не боясь простудиться.

Евсей долго молчал, потом вдруг заговорил, вспомнив убийцу:

— Гляди-ка, чем промышляет? Бога совсем не боится. Надо держаться от него подальше.

— И чего? Вот он и будет ходить да злодействовать? Может, как-то остановить его? — спросил Родион.

— Он своё найдёт, Бог знает, как наказать убивца, а ты не смей, не бери грех на душу. — Евсей строго посмотрел на брата.

— Да я ничего, мне какое дело?

— Другое дело, если борониться от него будешь, дак и то не нужно до смерти убивать. Разве что при нужде большой. О чём мы говорим, прости меня, Господи. Человека сгубить, словно курёнку голову отсечь. Нет, Родька, обходи такой грех подальше, потом всё спросится.

— Да я ничего. Я и обхожу подальше, — пробормотал Родион, укладываясь на лапник.

Костёр ещё потрескивал углями, успокаиваясь и покрываясь белесым пеплом; вздыхала, всхлипывая, река, а Родька уже мирно посапывал. Евсей ещё долго ворочался с боку на бок, прислушиваясь к ночным шорохам, пытаясь уловить что-то необычное. Туман прохладным влажным покрывалом сполз с верхов речушки и, прикрыв путников, скатился в Бирюсу. Воздух стал плотнее и звонче, каждый шум усиливался. Но, ничего постороннего не расслышав, Евсей расслабился, и сон сморил его.

1

Родом Цыганковы были из Алзамая. Там имели небольшую хатёнку, кусок земли, который не мог прокормить небольшую семью из четверых человек, поэтому нанимались на разные работы, приносившие дополнительный кусок хлеба. Отец, Митрофан Цыганков, с молодости был удачливым охотником, ходил к далёким Саянским гольцам и всегда возвращался с богатой добычей. Купить добротную пушнину желающих хватало, а за добрый товар и цену давали солидную. Скопил Митрофан немного денег да и сосватал себе невесту из зажиточной семьи. Пелагея не слыла первой красавицей, но и в последних не была, с хозяйством справлялась успешно. Вскоре родился первенец — Евсей, которого так назвали в честь деда. Не купались в роскоши Цыганковы, но жили достойно, да только недолго.

Однажды Митрофан столкнулся в лесу с шатуном, а разойтись не получилось. Медведя охотник завалил, но и самому досталось с избытком, поломал зверь Митрофана изрядно. Лечился он долго, но так и остался хромым и немощным, в лес ходил только за грибами и ягодами недалеко от деревни. Тут и стало горюшко заглядывать к Цыганковым. Подрос Евсей и стал в лес бегать, иногда и добычу приносил: то птицу какую поймает, то белок добудет. Появилась, было, надежда на сына. Тогда-то родился и ещё сынок. Не знали: то ли горевать, то ли радоваться, решили, что это Божья благодать, и окрестили его Родионом, в честь другого деда. За делами и заботами рос парнишка, не требуя к себе особого внимания, по возможности помогал родителям. К тому времени Евсей уже многое перенял от своего отца и добывал соболей наравне с опытными охотниками.

Но тут новая беда обрушилась на семью Цыганковых. По осени отец с матерью пошли собирать клюкву и не вернулись. Искали их братья, искали, только не обнаружили никаких следов. Всякое передумали, да что толку? Так и не нашлись Митрофан и Пелагея Цыганковы, и стал Евсей брату ещё и за родителей. Две зимы мыкались братья в родительском доме, пытались приспособиться к жизни, но из нужды выбраться не удавалось. Тогда-то и услышал Евсей от людей, что на реке Бирюсе жизнь полегче будет, а ещё услышал, что там на речке Бирюсе золото под ногами валяется — только подбирай. Собрался Евсей, взял брата и направился за «лёгкой жизнью». Дошли до Бирюсы и остановились в селе Конторка, что раскинулось на берегу этой самой реки. Решили присмотреться, разузнать у людей, куда можно податься дальше.

Конторка — село большое, по здешним меркам, людное. Здесь находилась волостная управа, власть государева, была большая церковь, имевшая достойный приход не только из своих жителей, но и из близлежащих небольших деревень. Село делилось на три части. Середина села, где проживали старожилы и зажиточная часть населения, называлась Тарай; селяне победнее жили в Мамаевке, на окраине Конторки. Была ещё и Лавинка, там обитался пришлый люд со всей матушки России, пришедший сюда на свой страх и риск за лучшей долей. Люди, кому не удалось поймать птицу-удачу за хвост, ютились в небольших халупах, пробиваясь сезонными работами на богатеев, рыбачили на реке, охотились в окрестностях. Счастье, по словам старожилов, попытать можно было в верховьях Бирюсы, Тагула или Туманшета. В тех краях населения практически не было: редко встречались одинокие заимки. Только далеко — далеко в отрогах Саян, откуда катила свои воды Бирюса, жили инородцы — карагасы. Жили они бедно, промышляли охотой. Всего богатства было у них — олешки да охотничьи собаки, которых они берегли и ценили пуще жизни. Добывали карагасы соболя, белку, били диких оленей и лосей на мясо, в быту использовали шкуры животных.

Евсей решил пристроиться к кому-нибудь в работники на первое время, а потом видно будет. Родька тоже уже был работник, по хозяйству управлялся исправно, и вдвоём можно было прожить до весны.

В поисках работы Евсей забрёл в лавку и спросил стоящего за прилавком молодого парня, нарядно одетого в косоворотку и широкие штаны, заправленные в сапоги, начищенные до блеска:

— Ты, что ли, за хозяина будешь?

Парень пригладил волосы, смазанные маслом, и внимательно осмотрел пришлых.

— По делу интересуетесь али просто так?

— По делу, — твёрдо сказал Евсей.

— Тятя, к тебе по делу! — крикнул продавец.

Через некоторое время из двери показался невысокого роста полноватый хозяин в засаленном сюртуке. Он вопросительно посмотрел на посетителей.

— Ну?

— Работы не найдётся? Нам бы до весны дожить.

— Охотник?

— Приходилось и охотиться.

— Брат, что ли? — кивнул он на Родиона.

— Брат.

— Выходит, сироты?

— Так найдётся место? Если нет, тогда пойдём дальше.

— Заходи, поговорим: глядишь, и сыщется чего-нибудь.

Хозяин кивнул, чтобы шли за ним, и направился внутрь лавки.

Комнатёнка, куда привёл их лавочник, была тесная: небольшой стол, скамейка у стены да шкафчик с навесным замочком, распахнутый наполовину — вот и всё. На столе лежала закрытая толстая засаленная тетрадь в твёрдой обложке, стоял пузатый графин с водой и два гранёных стакана.

— Не по чину, но садитесь на лавку. — Хозяин сел за столик напротив братьев. Взял тетрадь, открыв на нужном месте, поводил пальцем по строчкам, потом немного подумал и положил тетрадь в шкаф.

— Рассказывай о себе, а я послушаю, — сказал он Евсею.

— Говорить-то и нечего, — смутился Евсей.

— Так уж и нечего. Откуда пришёл сюда, чего замыслил? Я смотрю, ты парень не чета нашим деревенским ветродуям, может, и сгодишься мне. И работа найдётся, и наперёд жизнь определишь. Ты говори, говори.

Почувствовав участие к себе, Евсей рассказал всё без утайки с той детской наивностью, с которой малый ребёнок рассказывает матери про свои обиды. Только Евсей не жаловался, рассказывал, как пошли они с братом искать свою долю. Единственно, о чём умолчал Евсей — это о золоте, о котором слышал от людей.

— Что ж, коли так, то найду вам работу, а там поглядим, чего вы стоите. Зовут меня Илья Саввич. Скажи Нестору, чтобы определил вам место для проживания.

На удивлённый взгляд Евсея хозяин кивнул в сторону двери:

— Сын мой там на торговле стоит, он покажет. Вечером обговорим работу.

Поселились братья в небольшом домике, стоявшем на краю двора, в котором жили работники. Вид комнаты был удручающий: почерневшие низкие потолки, закопченные стены, нары вдоль двух стен, покрытые толстым слоем соломы, укрытой мешковиной. Рядом находился большой стол из толстых плах, выскобленный добела; небольшое окошечко, через которое поступал хоть какой-то свет, выходило на огород. На давно не мытом стекле громко гомонили толстенные мухи. Пол был чистенько выметен, на печке, стоявшей посредине помещения, на загнетке лежали сосновые лучины, служившие для освещения в вечернее время.

— Выбирайте себе место, где понравится, пока свободно, скоро здесь будет не протолкнуться, — сказал Нестор и вернулся в лавку.

— Давай поближе к окну займём местечко, — сказал счастливый Родион. — Там посветлей будет.

— Нет, брат, давай поближе к печке, скоро зима покажет, где светлее, а где теплее.

Родька бросил котомку возле печки, а сам прошёл к окну. Из окна виднелся огород, за огородом стеной стоял лес, только немного сбоку виднелись просветы, там несла свои воды Бирюса.

— У окна веселее, — сказал Родька, но котомку оставил на месте.

Лето прошло быстро. Братья работали вместе сначала на покосе,

потом на заготовке грибов и ягод, которые большей частью продавались в лавке проходящему мимо люду, остатки сохранялись для работников на зиму, а уж зима здесь, что тебе разогретая смола — тянется, тянется, и не дождаться тёплых дней. Лишь только справили осенние работы — выпал снег. Покров отпраздновали, а там и братья разошлись по разным работам: Родион остался при хозяйстве, мал ещё для тяжёлой работы, а Евсей с небольшой компанией работников отправился на заготовку леса.

Родька работал на скотном дворе: чистил у коров и свиней, навоз выносил на середину двора и складывал в кучу, таскал сено скотине, стелил солому в хлевах. С работой справлялся, времени хватало и отдохнуть. Другие работники не трогали мальчишку, хотя многим хотелось переложить часть своих забот на парнишку. Боялись Евсея. Помнили случай, после которого на Евсея стали смотреть с уважением.

Как-то Евсей с братом поздно вечером шли с реки мимо компании подвыпивших парней. Среди них был деревенский кутила, силач и первый забияка — Маркел Дронов. Парни сидели в ожидании девчат, не упускавших случая сбегать на вечёрку и потанцевать под гармошку Ваньки Хомутова. Ловко обращался Ванька с гармошкой, наловчился так перебирать кнопочки, что чертям тошно было. Все ребята были из района Мамаевки, а значит, имели повод придраться ко всем, кто из другого района. Евсей жил на Тарае у лавочника Хрустова.

— Эй, стой! Ты чего здесь ходишь, как у себя дома? — начал Маркел.

Евсей остановился. Бегать от кого-либо он не собирался, хотя в кулачных потехах не был мастером. Приходилось в детстве драться со сверстниками, так это просто была забава, а здесь целый медведь перед ним.

— Давай сойдёмся на кулачки, если побьёшь меня, будешь спокойно здесь ходить, — улыбнулся Маркел.

Он говорил заносчиво ещё и потому, что Евсей на полголовы был ниже его. Парни посмеивались, лузгая семечки.

— Чего, боишься на кулачки, может, тогда с твоим братом стукнемся, он посмелее будет?

Толпа захохотала. Видя такую поддержку, Маркел ещё больше расходился.

— Ладно, давай сначала ты меня вдарь, а там посмотрим: может, ты баба в штанах, а не мужик.

Хохот разозлил Евсея, он хоть и не был велик, но скроен и сшит ладно, и рука у него была тяжёлая. Всё произошло мгновенно, Евсей всю свою злость вложил в удар, и попал удачно — прямо в подбородок. Маркел, словно подрубленное дерево, упал на дорогу прямо лицом в пыль. Когда он очухался, Евсея с братом уже не было.

— Что это было? Чем это он вдарил?

Над Маркелом никто не посмел смеяться, но деревенская молва быстро разнесла новость по селу. С тех пор к Евсею больше никто и не пытался приставать, а Маркел как-то встретил его, обнял, похлопал по плечу и сказал:

— Уважаю. Ты не бойся, тебя и твоего брата никто больше не тронет.

Евсей улыбнулся ему.

— Ну, ты врезал мне! Никто никогда так не бил! Уважаю! — Маркел, казалось, был даже доволен, что получил такой отпор, но характера не поменял и оставался всё таким же гулякой и дебоширом, но с Евсеем сблизился.

Вскоре Евсея с мужиками отправили на лесозаготовку. Лес готовили недалеко от реки. Таскали лошадьми на берег, на льду вязали небольшие плоты, чтобы весной по большой воде сплавить их до места. Поначалу молодые крепкие парни работали с шутками-прибаутками, но со временем замолчали. Работа вытягивала силы, а кормёжка была не ахти какая. Лавочник Хрустов для промысла выделил ружьё, которое доверил Евсею:

— Нужно будет мясо, добудешь для компании, работа тяжёлая, я знаю, сам прошёл всё. Только береги ружьё, цены немалой, две коровы стоит, не дал бы, да только без него в лесу нельзя.

Евсей добыл лося только через неделю охоты. Маркел ворчал:

— Видно, охотник ты никудышный.

— А лес — это не хлев, пошёл да забил, походить надо и поискать. Да и вы шумом всё зверьё поразогнали, даже следов не видно.

Нашёл зверя Евсей в густых пихтачах, достаточно далеко от заготовщиков. Одним выстрелом завалил молодого сохатого. Разделав лося, охотник взял мяса, сколько мог унести, и быстро направился к месту стоянки.

За остальным мясом ехали на санях. Снег был невелик, и лошадь шла ходко. Из чащобы мясо выносил Маркел как самый крепкий из всей ватаги.

— Молодец, братушка. — Так звал Маркел товарища, передразнивая Родиона. — Теперь повеселимся ложками. Ещё бы четверть самогона на каждый глаз, и можно лес валить.

— Таскай, а то вечереет уже, скоро темно будет.

Приехали уже в глубоких сумерках. Кашевары сразу взялись за дело. Мужики дружно потянулись к столу, застучали деревянные ложки по одной большой миске, из которой ужинали все вместе. Ели мясо молча, наскучались на постной каше. Кашевар взял заднее стегно и вынёс на мороз, чтобы завтра порадовать работников деликатесом — строганиной. Мало, что может сравниться с тонкими кусочками мяса, наструганными ножом и сдобренными солью.

После еды пошли разговоры, послышался смех — полегчало.

2

Родион до обеда управлялся со скотиной, а потом помогал на кухне поварихе Никитичне, готовившей еду для работников и отдельно для семьи хозяина. Мальчик колол и носил дрова, которых требовалось много не только для кухни, но и для отопления дома. Там стояло две печки — дом большой. Потом запрягал лошадь в сани с большой деревянной бочкой и ехал за водой на реку. Ведром из проруби набирал бочку, закрывал чистой мешковиной, чтобы вода не плескалась, и домой вёл коня в поводу. Воды требовалось тоже много, одной поездкой не обойдёшься, приходилось каждый день раза два-три наведываться к проруби. Родион наловчился делать работу быстро, и у него оставалось немного времени, чтобы послушать добродушное ворчание поварихи, а в награду получить кружку молока, горячий кусок хлеба или какую-нибудь постряпушку. Потом посидеть в уголочке, погреться, а то и подремать несколько минуток.

Однажды Родион уснул за печкой. Он проснулся, когда его стали дёргать за рукав, открыл глаза и увидел хозяйскую дочь. Девочка с любопытством разглядывала человека, которого она до этого видела только в окно. Ей было годика четыре. Наряженная в платьице с длинными рукавами, из-под которого виднелись беленькие аккуратные катанки, она была похожа на ангела с картинки. Светлые густые волосы были заплетены в две косички и уложены калачиком.

— Ты кто? — спросила девочка, удивляясь своей находке.

— Я Родион, — ответил мальчик, разглядывая ребёнка.

Он тоже видел эту девочку издалека, знал, что это младшая, и единственная, сестра Нестора, сына хозяина. Нестор был уже достаточно взрослый, работал в лавке у отца, а девочку всюду сопровождала молодая женщина. Сама хозяйка, по слухам на кухне, постоянно болела и появлялась на людях очень редко.

— Родионами зовут больших дядьков, а ты ещё не большой дядька, — усомнилась девочка.

— Тогда просто Родька.

— Родька, а можно я с тобой посижу в уголке, мне так хочется.

— Здесь грязно для тебя, испачкаешься.

— Мне так хочется, — повторила девочка.

— Ну, иди, если тебя не заругают.

Он выбрался из угла, уступая ей место. Девочка, придерживая платье, пролезла в угол и присела на перевёрнутую деревянную кадушку.

— Здесь хорошо, — заявила маленькая хозяйка и стала разглядывать стены, а увидев паутину, промолвила:

— Вот где Нестор сетки берёт на голову.

— Тебя как звать? А то я не знаю, — спросил Родион.

— Лизавета, только матушка зовёт просто Лиза. А ты как будешь меня звать?

Родион растерялся и промолчал.

— Если будешь со мной дружить, то зови меня как хочешь. Ты будешь со мной дружить? — Девочка пристально посмотрела на Родиона.

— Если тебе позволят со мной дружить, тогда буду.

— Конечно, позволят, — заявила Лизавета.

— Лизавета! Девочка, ты здесь? — раздался испуганный голос.

На кухню забежала няня девочки и посмотрела по сторонам. Её испуганное лицо было жалким и вызывало сострадание.

— Мальчик, ты не видел девочку здесь, маленькая такая? — спросила с надеждой она.

— Я здесь, — откликнулась Лиза.

Няня оттолкнула Родиона и, заметив девочку, накинулась на мальчика:

— Ты зачем её туда затолкал?

— Это я сама залезла, он мне просто уступил место. Не ругайся, Аннушка, — обратилась Лиза к няне по имени.

— Лапушка, да там грязно и пыльно, там и мыши живут.

— Мышков я не видела, только сеточку. Хочу мышков посмотреть.

— Они страшные, хвостатые!

— Хвост как у нашей кошки, что ли?

— Пойдём, а то матушка будет сердиться. — Аннушка потянула девочку домой.

— Родя, ты мне мышку поймаешь? — крикнула Лизавета и скрылась за дверью в другом конце коридора, куда работникам ходить не разрешалось.

— Ишь ты, мышку? Испугаешься небось.

Через несколько дней Лиза опять появилась на кухне, опять потихоньку сбежала от няни. Нашла Родиона в потайном уголочке, заулыбалась:

— Аннушка меня не пускает сюда, но я потихонечку ушла, пока няня разговаривает с матушкой. Смотри, что у меня есть. — Из складок на платье она вытащила пряник и протянула мальчику.

— Это мне?

— Тебе, у меня ещё есть. — И она достала другой пряник.

Они сидели рядышком и ели сладости. Родиону тяжело было отказаться от такого лакомства, но прежде он спросил, откуда она взяла это.

— В столовой дома целая чашка с пряниками стоит, вот я и взяла. — Девочка доела свой кусочек и спросила: — Ты ещё хочешь? Я ещё схожу.

— Нет, не надо, мне хватит.

— Как хочешь. Я смотрела за тобой в окно, когда ты с лошадкой бочку катал по дороге. — Девочка посмотрела в глаза Родиону. — Ты меня можешь покатать на лошадке? Мне так хочется, брат Нестор только смеётся, а матушка и слушать не желает.

— Батюшку попроси.

— Тятя всё работает и работает. Ты покатай меня, ладно?

— Хорошо, когда будешь гулять, я тебя покатаю, а ты не испугаешься?

— Я не пужливая, — заявила девочка.

— Это кто тебе такое сказал? — поинтересовался Родион, понимая, что так говорят взрослые, а девочка повторяет чьи-то слова.

— Я слышала, как тятя сказал, что я не пужливая и не боюсь оставаться одна в тёмной комнате.

— Молодец!

— Лизавета, лапушка, ты опять здесь? — Аннушка прибежала сразу сюда, потеряв девочку. — Не место здесь барышне, молодой человек, — сказала она Родиону и повела девочку.

— Родя, а ты мне мышку поймал? — вдруг вспомнила Лиза.

— Нет ещё, я не встречал здесь мышей.

Хлопнула дверь, и стало тихо.

«Как бы беды не было от этой дружбы, ей-то ничего, а вдруг хозяину не понравится? И Евсея нет давно, спросить не у кого».

Какие бы ни были мысли тревожные, а девочка ему нравилась своей открытостью, отсутствием всяких барских замашек. Родион решил, что бегать от Лизаветы он не станет, а там приедет брат и посоветует, как надо, если до тех пор ничего не случится. С такими мыслями Родион пошёл на улицу, работы было ещё много.

Прошла уже середина зимы, день немного увеличился, стало теплее. Пропали плотные утренние туманы, висевшие до полудня. Перестала «парить» вода в проруби, укрывшая прибрежные кусты плотным куржаком, заголубело небо. Сразу после обеда Родион навозил воды, разнёс куда надо и пошёл отдохнуть немного в облюбованный уголок. Повариха, бабка Никитична, поворчав немного о жизни, выделила водовозу кружку молока и кусок хлеба. Ей нравился этот молчаливый и услужливый батрачок, которого и просить ни о чём не надо, всё сам делает, будто мысли читает, такого и подкормить не грех.

Родион успел съесть половину, как раздался знакомый голосок:

— Вот ты где, а меня не пускали сюда, сделали крючок на двери, и я не могла открыть, а теперь матушку упросила, чтобы пускали, я ей про тебя всё рассказала.

Не давая Родиону вставить слово, она продолжала щебетать. Рассказала, как сначала принесла из комнаты стул, чтобы открыть крючок, как его забрала Аннушка.

— Потом я стала рассказывать матушке, какой ты хороший, а Аннушка меня не пускает к тебе дружить.

— И что? Матушка позволила?

— Нет, не позволила. Она сказала, что маленькой девочке на кухне делать нечего.

— А как ты пришла? Ослушалась?

— Ослушалась, — согласилась Лиза. — Что у тебя в кружке? Дай мне немножко.

Родион протянул ей полкружки молока и оставшийся кусочек хлеба.

— Как вкусно, — прищурилась девочка от удовольствия, — будто век не ела.

— Хлеба век не ела? — вдруг раздался тихий женский голос. — Это и есть Родион?

— Да. — Девочка не испугалась матери, а просто растерялась.

Высокая худая женщина с бледным лицом смотрела на мальчика,

что-то шевельнулось в её усталом взгляде, и она произнесла:

— Ладно, можешь приходить к своему другу, но ненадолго.

— Хорошо, матушка, — заулыбалась Лиза.

3

К концу марта солнце стало задерживаться на небе подольше: сначала иссинило снег на полях и лугах, потом стало чернить дороги. По ночам ещё прижимали нешуточные морозы, но к полудню становилось теплее и в тихих безветренных местах солнышко ласкало и пригревало.

Илья Саввич позвал к себе Евсея, недавно вернувшегося из леса.

— Проходи, садись, — сказал лавочник, усаживаясь на своё место.

Евсей присел и стал рассматривать Хрустова.

Илья Саввич был среднего роста, немного полноватый, но нетолстый, с густой шевелюрой на голове, торчащей из-под фуражки. Карие глаза словно пронизывали насквозь, густая стриженая борода, обильно расцвеченная сединой, делала лицо строгим.

— Евсей, есть дело, могу предложить тебе испытать счастье. Получится, сможешь на ноги подняться, если с умом всё делать, ну а нет, так что ж, не у всякого получается.

Евсей насторожился. Доходили слухи, что и Илья Саввич поглядывает в сторону верховья Бирюсы.

Большую экспедицию не соберёшь, денег надо много и бумаг нужно собрать столько, что в саквояж не поместятся, а за каждую бумажку вынь да положи каждому. Вот и решил Хрустов собирать маленькие компании молодых парней под присмотром верного человека и отправлять на лето в верховья Бирюсы. В прошлом году первая попытка принесла такой доход, что отмахиваться от этого дела не хотелось. Незаконно, конечно, но что возьмёшь со старателей, кто на них управу найдёт? А он, Илья Саввич, вроде бы и ни при чём: ну, купил золото, а почему не купить, раз продают. А вообще-то, здесь никто ничего не спрашивал, особенно про золото — языка можно лишиться, а то и головы.

В прошлый раз не только окупилось всё снаряжение, но и хорошую прибыль получил Хрустов. И старатели были довольны. Никто доселе не получал такого богатства — деньги. Но вскружил успех головы бедным мужикам, многим захотелось шикануть, и поэтому все деньги опять перебрались из карманов старателей в лавку Ильи Саввича. Кое-кто уже брал в долг под предстоящую работу. Нестор, по указанию отца, никому не отказывал ни в чём, старательно записывая все долги в тетрадь.

— Пойдёшь к карагасам? — спросил Илья Саввич.

— Чего не сходить, можно сходить и к карагасам, только для чего? — осторожничал Евсей.

— Там на малых речках золото под ногами валяется. Улыбнётся удача, вот и загорится у тебя свет в окошке, а металла там много. Карагасы к золоту интереса не проявляют, они больше промышляют соболя и белку, а подсказать могут, где есть оно, надо только с ними разговаривать по-умному, ласково. Подарить безделушку какую, глядишь, и расскажет тебе инородец, где жила золотая.

— А что мне будет причитаться? — спросил Евсей.

— Хороший вопрос, правильный. А будешь ты иметь вот что: изначально рассчитаешься за снаряжение и прочее, а потом, что останется, половину продашь мне, а уж остальное твоё, хочешь — храни, хочешь — продавай, а хочешь — приноси ко мне, я возьму уже по другой цене. В накладе не останешься, если, конечно, будет что продавать. Родиона можешь оставить на это время здесь, парень неплохой, работу выполняет свою исправно, да и дочка моя к нему привязалась, только о твоём Родионе и говорит. Пусть хотя бы ещё год побудет при хозяйстве, мал ещё для тайги.

— Я согласен, — сказал Евсей. Его тронули добрые слова хозяина о брате.

— Вот и добро, вот и сговорились, — обрадовался Хрустов. — Я на тебя надёжу имел, ты парень серьёзный, у тебя ещё и забота о брате есть, так что тебе и доверия больше. А раз доверия больше, значит, и условия будут другие, но об этом в другой раз. Время ещё есть.

Довольный разговором, Евсей вышел на крыльцо лавки и увидел, как Родион катает хозяйскую дочку на лошади. Девочка сидела верхом, уцепившись руками в гриву, и повизгивала от счастья, а Родион водил лошадь в поводу, поглядывая назад. Лошадь была старая и спокойная, ходила медленно, бояться было нечего. На радостный детский крик выскочили на крыльцо лавочник с сыном, но, увидев, что происходит, стояли и смотрели, как радуется ребёнок. Из дома выбежала няня, грозя мальчишке кулаком. Родион аккуратно снял Лизу с лошади, и она, счастливая, стала прыгать на снегу, размахивая руками. Няня схватила воспитанницу и потащила домой. Та хоть и упиралась, но вскоре скрылась за дверью. Родион повёл лошадь во двор хозяйского дома.

Вечером Евсей рассказал брату о том, что им придётся расстаться на какое-то время.

— А мне нельзя с тобой? — спросил Родька.

— Давай договоримся так, в этот раз я пойду один, присмотрюсь, а в другой раз обязательно пойдём вместе.

— Я и сейчас смогу, ты за меня не бойся, братушка.

— Нет, в этот раз я пойду один. Хозяин о тебе хорошо говорит, примечает твою работу. Ты уж постарайся, Родя, придёт время, и мы добьёмся своего. А дочку хозяйскую привечай, раз она к тебе привязалась. Дети к добру тянутся, значит, ты у меня добрый.

— Да я ничего, она сама приходит. Пряник приносила. Ей матушка позволила приходить ко мне.

— И ладно, и хорошо. Только осторожней с ней будь, она маленькая, а, не дай бог, случится чего. Беда большая будет. На лошади без разрешения катать не надо.

— Тогда лучше мне с тобой пойти.

— На этот раз нет, — твёрдо сказал Евсей.

В середине апреля, когда снег покрылся чёрными подпалинами, а дороги ещё держались, подкрепляемые утренними морозами, компания из молодых парней во главе с Лавреном Изотовым, человеком уже пожилым, но ещё крепким, которому Илья Саввич доверял особенно, собиралась отправиться на промысел. Перед отправкой Хрустов ещё раз переговорил с Евсеем.

— Ты присматривайся к делу, Лаврен последний раз идёт, не для него такие прогулки. Это вам, молодым, за ради шутки прогуляться в такую даль. Он присмотрит и подскажет, что надо. И ещё: возьмёшь ружьё и будешь добытчиком, когда мясо понадобится. Заодно запоминай новые места, речки, ручьи, где есть золото, потом пригодится и самому. Ещё я тебе скажу вот что: скоро у нас появится железная дорога, много пришлого люда вместе с ней прибудет. Шумно станет здесь, так что тебе определяться надо. Поразмысли, чем тебе лучше заняться. Многие из наших сельчан пойдут дорогу строить, работа — не сахар, а всё приработок, причём надёжный, такие вот дела к нам надвигаются.

— Что за дорога такая железная? Впрямь из железа? Кто по ней поедет?

— Чего объяснять, построят, тогда и увидишь, но дело государственное, решённое, мимо нас не пройдёт. За брата не беспокойся.

Хрустов понимал, что с приходом железной дороги и он, Илья Саввич, своё не упустит — при большом деле всегда крошки по сторонам летят. Но вместе с тем он понимал, что золото никогда не будет лишним. Только с умом использовать его надо. Хрустов знал, что золота на Бирюсе много. За эти участки полвека назад разгорелась нешуточная война между заводчиками Рязановыми и золотодобывающей компанией Толкачёва и Коробкова. Рязановым эта тяжба стоила более миллиона рублей. Но рязановский золотоискатель Гаврила Машаров не остановился на Бирюсе — он отправился дальше осваивать просторы Сибири. Вскоре удача снова улыбнулась ему вблизи села Мотыгина. Охотники стали находить в зобах глухарей крупинки золота, попадались и небольшие самородки, на это сразу обратил внимание Машаров. Уж он-то, первейший золотоискатель, знал, откуда появляется такое чудо. Разведчики заводчиков Рязановых быстро подтвердили богатейшие месторождения на реке Удерей. Золотоискатели продвигались дальше, открывая огромные запасы золота на Верхней Тунгуске, вблизи Енисея. Старатели пошли туда, где металла было больше, где добывать его было проще. Поползли слухи о золотом песке, о самородках, валяющихся под ногами, и потянулись люди со всей Сибири в тайгу, на речки и ручьи, где надеялись найти своё счастье. И находили, становились миллионщиками, но чаще разорялись. Деньги вкладывались бездумно или просто проматывались, тратились на разные причуды. Так бесславно закончил свои дни и первооткрыватель бирюсинского золота Гаврила Машаров. Удачливый старатель, он стал управляющим прииска «Гавриловский» на Удерее, из наёмного золотоискателя превратился в состоятельного купца. Его называли «таёжным Наполеоном», его дом посреди тайги мог сравниться по роскоши и удобствам с царскими палатами. Рядом с усадьбой стояла каменная церковь, по убранству она могла соперничать со столичными храмами, в оранжереях выращивали ананасы. На груди искателя приключений красовалась золотая двадцатифунтовая медаль с надписью: «Гаврила Машаров — император тайги». Но… Последние годы жизни Машаров прожил во флигеле своего дома совершенно нищим. Но это уже совсем другая история.

Нет, Илья Саввич не станет так швыряться богатством, если оно у него будет. Курочка по зёрнышку собирает, а зоб набивает. Бессонными ночами в его голове такие прожекты выстраивались что сам диву давался. Вот и снарядил Хрустов своих золотоискателей на поиски металла. Вот и старается окружить себя людьми, которым можно было доверить свои планы — в одиночку всё равно ничего не сделаешь. Хорошее время грядёт для хваткого человека. Время покажет, можно ли в Сибири выращивать ананасы, а ещё подскажет — нужно ли их здесь выращивать.

4

Ранним апрельским утром, едва солнце начало осиливать вязкий туман — остаток весеннего заморозка, у дома Хрустова уже стояли три повозки, запряжённые крепкими сытыми лошадями. Дорога предстояла неблизкая.

— Ребятки, со всеми говорено не раз. Некоторые из вас там уже бывали, знаете — дело серьёзное. Слушаться Лаврена, — напутствовал Илья Саввич. — Ну, с Богом!

Он перекрестил всех три раза и кивнул Лаврену, чтобы подошёл.

— Как и решили, дойдёте до Благодатской, оставите лошадей у Никодима Нестерова до осени, он знает, снаряжение погрузите на одни сани и сами пешком вверх по реке. Путь неблизкий, надо идти быстро, пока лёд на реке крепкий. Слышишь, Лаврен, надо успеть по льду.

— Всё исполню.

— Теперь послушай: возьми ещё пару ружей, дошли до меня слухи, будто в тайге постреливают. Дай бог, чтобы не пригодились, но бережёного Бог бережёт.

— Свят, свят, свят! — перекрестился Лаврен.

— Насчёт Евсея мы договорились, присматривайся к нему, готовь себе замену, тебе и здесь работы хватит.

Утоптанная обозами дорога, часто помеченная конским помётом, примороженная ночным морозцем, была крепкой, похрустывала под копытами лошадей. После саней оставались ровные блестящие полосы от подбитых железом полозьев да взрыхлённые ямки от подкованных копыт.

На первых двух санях сидели по три человека в чёрных полушубках, в малахаях из овчины. Третья повозка была просто привязана ко второй, а на санях находился инструмент, аккуратно уложенный и привязанный, чтобы не потерять ничего невзначай. В тайге ничего не найдёшь — всё надо беречь. Из-за мелочи можно потратить много времени, которое и так очень дорого.

В дальний, опасный путь отправились шесть человек. Вместе с Евсеем и Лавреном ехали молодые конторские парни. Маркел Дронов, местный баламут и шалопай, наделённый огромной силой, которую тратил бездумно. Высокий ростом, крепкий сложением, он был привлекательным и внешне. Девчонки на вечёрках поглядывали в его сторону и тайно мечтали о таком женихе, но Маркел никого не привечал до некоторых пор. Этой зимой ему приглянулась Настасья Малышева, молодая девушка, которая расцвела, неожиданно превратившись из подростка в юную красавицу. Конторская молодёжь собиралась по вечерам в просторной избе бабки Макарихи, там и заприметил её Маркел. Настасья не только не отвела своих больших карих глаз от нагловатого взгляда Маркела, но и одарила его такой усмешкой, что парень едва не задохнулся от неожиданности.

— Кто это? — спросил он гармониста.

— Ты чего? Своих не узнаёшь? — захохотал он. — Это же Настя, Ивана Малышева старшая дочка. Понравилась?

— Не видел раньше.

— Так вон там стояла обычно. — Ванька-гармонист показал на девчонок-подростков, ютившихся за печкой и глядевших во все глазёнки на происходящее.

Маркел сделал равнодушное лицо, но почувствовал, как что-то заныло внутри. Он больше никому ничего не говорил, но украдкой поглядывал на девушку.

И сейчас, сидя в санях, завернувшись в полушубок, он вспоминал Настю, растревожившую его, размечтался, как приедет осенью и подойдёт к ней с подарком.

Рядом с Маркелом, притулившись друг к другу, ехали его закадычные дружки: Еремей Трухин, Фома Ракитин и Кирьян Лисицин. Ребята крепкие, работящие, тоже неплохо показали себя на лесозаготовках. Старшими в группе были Евсей и Лаврен.

Евсей думал о том, что если получится всё, как задумано, то заберёт он брата и переберётся поближе к золотоносным местам, чтобы не болтаться по тайге туда-сюда. Там, в верховьях рек, тоже есть деревни, можно поселиться и жить. Потом найдёт себе жёну и пустит корни в добрых местах, где поменьше народу. А здесь много разного люда, да ещё «чугункой» пугают, как чумой. Шуму от неё не оберёшься. Исстрадавшаяся душа Евсея искала тишины и покоя.

Далеко ушёл в своих мыслях Евсей, много хороших картин нарисовал себе. Эх, мысли сладкие, шальные да непутёвые, откуда вы только вылазите, где вы только ютитесь?

Вскоре с передней подводы, на которой ехал Маркел с Фомой и Кирьяном, раздался громкий смех.

— Проснулись, жеребцы застойные! — крикнул Лаврен.

— Молчи, мерин сивый, ты своё уже оторжал!

Раздался дружный хохот. Подсмеиваясь друг над другом, беззлобно переругиваясь, люди коротали время, а обоз уходил всё дальше от села. По правому берегу реки уже потянулись холмы, всё увеличиваясь в размерах. Вот уже миновали деревню Лука, ютившуюся на высоком берегу. Запоздалые белые дымы из труб, едва выглядывающих из снега на занесённых крышах, редкий брех собак вскоре остались за поворотом. Вот уже проехали устье Туманшета, куда отворачивала плохо накатанная дорога: редкие путники наведывались в тот край. Теперь уже с двух сторон дорогу окружали сопки, поросшие густым лесом.

Вот уже стали опускаться сумерки, сопка по левому берегу, словно отошла в сторону, освободив небольшую равнину, на которой стояло несколько небольших изб, занесённых снегом. Обоз въехал в ворота, которые принадлежали Ваське Воробьёву, жителю деревни Догадаевка, стоявшей первой на пути экспедиции. Васька держал небольшой постоялый двор, доходы с него были невелики, но всё окупалось, а самое главное — Васька знал, что делалось в округе. Каждый проезжий считал своим долгом рассказывать новости хозяину постоялого двора, надеясь заслужить его внимание. Как бы то ни было, но ночевать зимой на улице неуютно, а здесь и человеку найдётся место в тепле, и лошадей угостят овсом и соломкой. Васька Лаврену Изотову поклонился, как старому и уважаемому знакомому, пригласил отведать хлеб-соль. Знал, кого представляет Лаврен.

— Здоров ли Илья Саввич? — поинтересовался он между делом.

— Здоров Илья Саввич, и семейство его здорово, — ответил Лаврен. — Говорил, что у вас с ним договорённость есть и что за наш обоз всё оплачено.

— Как же, как же, конечно, — вдруг забеспокоился Васька. — Всё оплачено, вы заходите, сейчас с лошадьми управлюсь.

— Принеси овса, с лошадьми я сам. — Лаврен никому не доверял лошадей в дальней поездке. Сам не доглядишь, пожалеешь потом, да поздно будет. Жизнь научила всё важное делать самому.

За ужином Лаврен позволил спутникам выпить по стаканчику самогонки, не больше.

— Завтра дорога дальняя, не до гулянок.

Маркел было пытался возразить, но Лаврен кивнул хозяину, и тот убрал со стола четверть с самогоном. Поначалу ели молча, а потом Маркел стал доставать управляющего разными вопросами, стараясь поднять его на смех перед дружками, мол, смотрите, кто перед нами.

— Лаврен, а за столом у Хрустова ты так же командуешь, али тебя и к столу не допускают?

— Меня-то допускают, а вот ты соплив ещё, чтобы мне мозги мутить. Девкам на гулянках головы дури, а мне не надо: что ты задумал, я уже переварил и снёс.

— Куда снёс? — опрометчиво спросил Маркел.

— В нужник, пора бы знать, али ты всё ещё за угол бегаешь?

В голос засмеялся только Евсей, а другие поглядывали на Маркела, и только когда он засмеялся над своим промахом, дружки тихонько захихикали.

— Ладно. Спать пора, чуть свет тронемся, — сказал Лаврен, вылезая из-за стола.

Молодёжь угомонилась ещё нескоро: обозом ехать не лес валить, можно и на санях поспать, лишь бы нос не обморозить, а то засмеют.

В полдень проехали Шелехово, разместившееся на правом берегу реки. С десяток домов стояли одной улицей вдоль воды. Все дома стояли окнами на Бирюсу, а позади домов были устроены огороды в сторону леса.

Не просто лес, а непроглядная тайга тянулась на восход солнца, уходя вверх на вершины сопок и изредка спускаясь в распадки. Никем не тронутая густая трава поднималась до нижних веток лиственниц, только в сосновых борах плотно уложенные старые иголки не давали разрастаться зелени, лишь папоротники вольно расположились по кругу. По некоторым распадкам, слегка всхлипывая, ворковали небольшие ручьи, собиравшиеся в речушку, бегущую к водам Бирюсы, реки полноводной и своенравной.

К вечеру прибыли в деревню Благодатская, что раскинулась немного выше устья Тагула. Тагул — левый приток Бирюсы, порожистый, большую часть своего пути шумевший среди высоких сопок. Остановились у Никодима Нестерова, имевшего свои дела с Хрустовым. Нестеров не держал постоялый двор, ни к чему, одна морока, но для нужных людей местечко находил.

— Давай, Лаврен, лошадей пристрою.

— Справлюсь сам, — ответил управляющий. — Я вот что подумал, — сказал Никодим, — дороги ещё неплохие, если поспешать, то можно ещё далеко уехать на санях. Я дам тебе пару мальцов, они с вами поедут, особо не затруднят, а потом ты с ними отправишь коней назад. Пару недель ещё дорога постоит.

— Одного коня оставим себе, нужен для дела.

— Я знаю, раз сам справишься, я пошёл насчёт ужина распоряжусь. — Никодим не спеша пошёл в дом.

Дом у него был на редкость большой, на улицу выходили три окна. Хотя и покрыт он был драньём, но круглая крыша на четыре ската придавала строению важный вид. Высокое крыльцо, срубленное из кругляка, вело в большие сени, разделённые пополам. Во второй половине была кладовка. Всё, что не нужно было нести в дом, оставлялось в сенях, а от постороннего глаза пряталось в кладовку. Там же хранились и съестные припасы: квашеная капуста в бочках, клюква в кадках. В ящиках лежало солёное сало и замороженное мясо. Зима длинная — всё подберёт. Дом делился на две половины: в первой стояла большая печь, топили её из небольшого закутка, чтобы не дымить в доме, и готовили тоже там, в русской печи. В переднем углу стоял большой стол, вдоль стен расположились крепкие лавки, сделанные из толстых плах. При нужде на них можно было и спать.

На столе дымилась варёная картошка; в чугуне, в деревянной миске горкой громоздились солёные хайрюза, на огромной сковороде лежало большими кусками тушёное мясо. Хозяин прочитал молитву и взял картофелину. За ним потянулись и остальные.

— Немного хмельного не помешает с устатку, — сказал Лаврен и поставил на стол бутыль.

— Я не балуюсь, — сказал Никодим. — А вы как пожелаете, только без шуму. Не люблю.

После ужина парни пошли на улицу подышать воздухом перед сном, будто не надышались за день. Хмельное потянуло. Решили пройтись по деревне, посмотреть на людей. Только на улице никого не было: брехали собаки от скуки, белая луна висела на макушках сосен на сопке с другой стороны реки.

— Там договорено с лодкой у карагасов, — сказал хозяин. — Вам надо до стойбища быстрее добраться, чтобы вас другие люди не опередили.

— Откуда люди те?

— Так, со всех сторон. И с Нижнеудинска, и с Бурятии, есть из Канска. Наших местных пока нет, но скоро появятся. И все ведут торговлю по-разному. Некоторые спаивают карагасов, а потом за бесценок забирают и белок, и соболей, другие просто втридорога меняют на свои товары.

— И меняются?

— А куда деваться? В тайге шкурки есть не будешь. Побольше надо самогонки везти, после неё карагасы сговорчивее.

— Мне соболя вторым делом, мне хозяин другое задание дал.

— Вот и не будь дураком, угости хорошенько да заведи разговор насчёт того, для чего пришёл, они не только расскажут или покажут, но и сами приведут на место, только бери.

— Обманом, что ли?

— А как знаешь. Я сказал, ты послушал, а там хоть солнце не вставай.

— Вроде грех это, — пробормотал Лаврен.

— Вот и будешь зиму отмаливать, у вас церква рядом. Свечку поболее поставишь, денег поднесёшь, и хозяин не поскупится на божий промысел, вот и совесть успокоится. А за карагасов не переживай, не ты, так найдётся кто другой, да и попользуется.

— Тебе вроде как их прибыток глаза застит? — спросил Лаврен.

— Не застит, не застит. Мне и здесь сытно живётся, курочка по зёрнышку клюёт и сыта, я здесь приспособился и доволен.

Вызвездило. Полная луна большим белым колесом катилась по макушкам сосен, всё меньше касаясь их и наполняя округу белым холодным светом. Снег, схваченный изморозью, слегка поблёскивал, переливаясь самоцветами.

— Меня Илья Саввич просил узнать, за какую цену можно отдать коня.

— Кроме лодки, на которую вы будете менять, надо взять ещё три соболя или три связки белок. А если с самогонкой поторгуешься, то и больше возьмёшь. За неделю на лошадях дойдёте, а потом до ледохода поживёте в стойбище. Карагасы до осени будут сидеть на берегу да оленей по распадкам пасти. А вы, как вода спадёт, разойдётесь по своим делам. Лодку оставите в стойбище, не пропадёт. — Никодим повернулся к Лаврену и пристально посмотрел ему в глаза.

— Ты не думай, что я по доброте своей учу тебя уму-разуму, мне сказано, чтобы я тебе всё это внятно пересказал, вот я и говорю. С карагасами поаккуратней, обидчивые шибко, могут собраться и уйти, не найдёшь, тогда вам же хуже будет, пропадёт сезон. Они и так не шибко болтливые, а как выпьют, сядут в уголок и улыбаются себе. Спроси у них что-нибудь, а они на тебя, как на пень, смотрят. Есть, правда, и болтливые, но по пьяному делу наплетут семь вёрст до небес да всё лесом, а ты потом соображай, что правда, а что хмель. К девкам ихним своих «кобелей» не подпускай, очень уж они не любят, когда их бабы с русскими путаются.

— Ладно, буду знать, верно говоришь, важнее всего дело, время дорого, — сказал Лаврен.

Пришли парни, тихо переговариваясь, стали располагаться на ночь. Кто примостился на лавке, кто улёгся прямо на пол, завернувшись в полушубок. Вскоре совсем затихли и засопели.

Вызвездило. Полная луна большим белым колесом катилась по макушкам сосен, всё меньше касаясь их и наполняя округу белым холодным светом. Снег, схваченный изморозью, слегка поблёскивал, переливаясь самоцветами.

И лишь к полудню седьмого дня прибыли на место. Дорога выходила из-за двух одинаковых, словно близнецы, сопок и уходила прямо в глубину тайги. Чум стоял у самого леса. Перед ним беспорядочно валялся лес, вывороченный ветром, его карагасы использовали на дрова. При приближении чум увеличивался в размерах, и оказалось, что он достаточно большой, покрытый шкурами и берестой. Чум органически вписывался в местность, словно не был собран здесь руками человека, а просто вырос из земли, как большой гриб необычной формы. Из отверстия сверху едва заметно струился дым, оживляя это сооружение. Рядом с чумом на проталине лежали три собаки, не пожелавшие даже приподняться при приближении чужаков. Несколько раз гавкнув, чтобы дать знак хозяевам о гостях, они лениво помахали хвостами, мол, своё дело мы выполнили достаточно, дружно свернулись калачиками и больше не обращали внимания на людей. Из чума вышли хозяева. Первым, распахнув полог, вылез старик в шапке из рыси, в каком-то непонятном халате, перехваченном широким синим поясом. Тёплые унты под коленами стянуты замшевыми ремешками. Обветренные щёки ввалились, усталые глаза слезились, в зубах — ганза (трубка). Следом показался другой; он был точной копией старика, только выглядел помоложе: живой взгляд, удивление, раскрасневшиеся щёки. Да пояс на нём был зелёного цвета. Последней выглянула женщина. На ней был халат до земли, на голове — шапка, сшитая из морды кабарги, на ногах тоже унты, как и у мужчин. Мужчины стояли рядом и смотрели, как приближается обоз, женщина стояла позади их.

— Иди ставь мясо варить, — сказал старик женщине.

5

Зрение у Эликана было ещё острым, только иногда длинными зимними вечерами, когда невестка небрежно подбрасывала в огонь дрова и дым расползался по чуму, у него слезились глаза. Но это происходило недолго, едва дым улетал, и слёзы высыхали. Много лет Эликану, уже дети его сыновей имеют свои чумы, уже давно схоронил старик свою жену и жил с младшим сыном. С невесткой он не очень ладил, но куда деваться, приходилось терпеть, без женщины в чуме никак нельзя. Эликан — старейший в своём роду, все прислушиваются к его мнению. Когда вместе кочуют по летним пастбищам, слушаются безропотно, но молодёжь, уходя на зимний промысел, слова Эликана забывали, для них его слово становилось пустым, словно посвистывание ветра в макушках сосен. И на стоянках они стараются теперь скрыться с глаз старика, каждый показывает свою самостоятельность и решает всё по-своему.

Среди людей, приближающихся к чуму, Эликан увидел знакомые лица. Лаврена и Маркела он помнил по прошлому лету. Вот так же они приехали в первый раз: дождались, пока сойдёт лёд на реке, потом разбрелись по округе, стали искать жёлтые камушки. Какая польза от них, Эликан не понимал, но в последнее время про такие камушки стали расспрашивать и русские купцы. Видел старик такие камушки на некоторых ручьях да речушках, попадались такие камни в желудках глухарей, их поначалу выбрасывали, а потом стали брать себе на обмен. Русские давали за небольшие кусочки золота много водки. Другие товары меняли на шкурки белок и соболей.

Карагасы — хорошие охотники, много шкурок требуется добыть за сезон, чтобы купить муки, крупы и других продуктов. Кроме этого нужна одежда и много ещё чего.

— Лаврен, однако, — произнёс старик, раскуривая ганзу.

— Здоров бывай, Эликан, — поприветствовал Лаврен.

Со стариком-карагасом у него в прошлогодний приезд сложились хорошие отношения. Они подолгу сидели и разговаривали у костра, Лаврен угощал самогонкой, но немного и не спаивал никого. Это очень понравилось Эликану, он сам много не пил, а вот его сородичи любили приложиться к бутылке. Не любил Эликан тех, кто спаивал карагасов. Не терпел, когда пьяные сородичи, словно слепые щенки, расползались от матери, пытались петь песни, а потом спали, где приходилось.

— Почему только один чум? — спросил Лаврен. — Что-то случилось?

— Ничего не случилось, завтра будут все здесь. Мало-мало задержались. Ещё река крепкая, смотрели, какой снег в распадках, где оленей можно оставить пастись.

— Как зима прошла, охота хорошая была? Как на суглане торговал?

— Хорошо торговал. Водку не пил и хорошо торговал, можно теперь ждать ещё зиму.

— Ещё лето не пришло, а ты уже зиму ждёшь, — рассмеялся Лаврен.

— Однако так. Летом сидим на берегу и смотрим в речку, да греемся на солнце, совсем ленивые стали. Даже собаки не хотят себе ничего добывать, валяются, как дохлые. Летом плохо. Зимой охота, много надо бегать, соболь добывать, белка добывать.

— Эликан, так вроде бы вы не бегаете, а на олешке верхом гоняете белок и соболей?

— Зачем ногами бегать, когда олешка есть, карагас хитрый, много не ходит сам, олешка ходит.

— И что? На олене сидеть тоже тяжело?

— Однако тяжело, — кивнул старик и рассмеялся.

Пока распрягали коней, давали им овса, привезённого с собой, а потом треножили, чтобы отпустить пастись на проталины, где желтела старая пожухлая трава, сварилось мясо. Старик пригласил всех в чум.

Путники расположились на шкурах у дальней стенки — там было место для гостей. Лаврен раскрыл один мешок и достал бутыль с самогоном. Первую чарку поднесли Эликану. Тот выпил, остатки плеснул в огонь, пламя на мгновение вспыхнуло, осветив всех, и успокоилось. Шейгана, хозяйка чума, вытащила из котла мясо в большую деревянную миску, в маленькие чашечки налила бульон. Путники, уставшие от длительного перехода да ночёвок под открытым небом, согретые спиртным и горячим бульоном, стали кивать носами, присматривая себе место для сна. Вскоре спали все, кроме хозяев и Лаврена. Лаврен предложил ещё выпить, но Эликан сам не стал и запретил сыну. Вместо этого они сидели, пили чай и курили ганзы. Некурящий Лаврен тоже стал укладываться поудобней, тепло от костра сморило и его.

Утром, едва солнце показалось над дальними сопками, две повозки отправились назад. Два подростка, лет по шестнадцати, погнали лошадей в Благодатское. По пути Лаврен приглядывался к ним, беспокоился, как они справятся с лошадьми. Но, видя, как ловко они запрягают лошадей, успокоился. И когда лёгкие пустые подводы помчались не вскачь, а трусцой покатились вниз, Лаврен совсем забыл про них.

— Ничего, доедут, — сказал Эликан, потягивая ганзу.

— Вижу, что ребята толковые. Бог даст, доедут.

Вдруг разлаялись собаки, до этого лениво валявшиеся на сухой траве, навстречу выбежало несколько чужих собак, но они быстро обнюхались и замолчали, виляя хвостами и признавая старых знакомых.

— Однако наши приехали, скоро будут чумы ставить.

Вскоре из леса выехали люди, сидя на оленях, за ними на привязи тянулись другие олени с поклажей. Мужчины направились к Эликану.

Один из них, Томубек, на своём языке быстро рассказал, что всё нормально, всех оленей запустили на пастбище, по распадкам на солнечной стороне уже нет снега. Ещё он рассказал, что по дороге молодой охотник Оробак добыл изюбра, мясо привезли с собой, сейчас будут варить. Томубек с явным недовольством посмотрел на Лаврена, ему давно не нравились русские. Когда Томубек был ещё совсем молодым охотником, один из русских купцов в Нижнеудинске напоил юношу самогоном и совсем за бесценок забрал всю его добычу. С тех пор Томубек больше не пьёт самогон. Тот год он едва прожил, спасибо родственникам — не дали умереть с голоду. Теперь Томубек подозрительно относится ко всем русским, знает, что только худое надо ждать от них.

— Зачем они здесь? — спросил он Эликана.

— Им нужны жёлтые камни. — Зная подозрительность Томубека, добавил: — Они не охотники.

— Сначала камни, потом шкурки понадобятся. Надо уходить отсюда.

— Эти русские неплохие, — возразил старейшина рода, — пока ничего худого не делают.

— Спрашивали, в каких речках много жёлтого камня?

— Спрашивали.

— Не говори, пусть уходят отсюда.

Томубек со своими соплеменниками стал ставить чумы. Привычное дело делалось скоро, и вскоре уже стояли четыре строения кругом. В стороне от чумов горел костёр, на котором висел большой медный закопчённый котёл, наполненный порубленным мясом и залитый доверху водой. Одна из женщин следила за варевом, а другие вместе с подростками пошли в лес заготавливать дрова.

Лаврен увидел недобрый взгляд Томубека и решил, что спиртное не стоит выставлять, таких людей им не задобришь. Но и уходить на поиски золота было ещё рано: лёд сойдёт только через полмесяца, и всё это время надо находиться здесь. Завтра надо отправить Евсея на охоту, припасы ещё пригодятся летом, когда не будет времени на посторонние дела. Пусть возьмёт кого-нибудь, нечего здесь всем глаза мозолить, и тайгу посмотрят заодно. Хоть и снег лежит, а всё равно видно, где ручьи да речки. В прошлом году ходили вверх по Бирюсе, а потом в один из распадков. Распадок был лесистый, передвигаться по нему стоило больших трудов и времени. Пока найдёшь нужное место, ни день, ни два ухлопаешь. Хотя жаловаться — грех, добыли золота в прошлом году порядочно, хватило рассчитаться за всё и себе осталось изрядно. Но прошлый год был первый, не стоит по нему равняться. Не было опыта, работали по рассказам, кто, где, что слышал, а теперь уже дело знакомое, теперь дело пойдёт, только бы местечко хорошее найти, чтобы не болтаться по речкам, не тратить время и силы. Надо задобрить старика, он-то знает, где есть золото, только молчит. Это понятно, металл им не особо нужен, а вот посторонние люди на их земле совсем не нужны. И всё ж надо поговорить со стариком.

После обеда, разделённого между всеми по-братски, Лаврен потихоньку сказал Евсею, чтобы готовился на охоту.

— Возьми кого хочешь, надо добыть мяса, а то мы, будто захребетники какие, сидим на чужой шее.

— Ладно, возьму Маркеда для начала, дальше посмотрим. А мясо надо добыть, совсем неудобно перед хозяевами.

На другой день Евсей с Маркелом ушли с самого утра. Решили сходить вверх по реке насколько можно и посмотреть места. Закинув на плечо берданку, которая вызвала неподдельный интерес у охотников, Евсей первым пошёл в лес. Едва скрылось из виду стойбище, их догнал Оробак, совсем юный охотник. Он сидел верхом на олене с луком за спиной и гордо смотрел вперёд.

— Ты с нами? — спросил Евсей.

Юноша кивнул головой, но ничего не сказал.

«Без присмотра не отпускают, — подумал Евсей. — И ладно, ничего дурного мы делать не собираемся, а если и добудем чего, так не на себе же тащить».

Половину дня они шли вверх по реке, обходя промоины, изредка выходя на берег.

Снег, прихваченный весенним солнцем, стал твёрдым и не проваливался под ногами, идти было нетрудно.

Первый распадок, к которому они подошли, уходил прямо в горы. Словно кто-то взял, да и раздвинул ладонями сопки, образовав при этом ровный разлом, поросший лесом внизу и редким кустарником ближе к вершинам сопок. Горы были такие огромные, что у Евсея перехватило дух. Он не новичок в тайге, но там, где он бывал, таких гор не было. Он радовался, словно ребёнок новой игрушке, разглядывая, как белые шапки на сопках сливаются с непривычно синим небом. Второй распадок был такой же, только, судя по широкой наледи, речка в нём была больше.

В обед за кружкой чая Евсей пытался разговорить Оробака, но юноша молчал, делал вид, будто ничего не понимает, но не сводил глаз с берданки.

— Нравится? — спросил Евсей.

Оробак кивнул.

— Знаешь, как стрелять?

Оробак снова кивнул.

— Ты почему не говоришь? — спросил Маркел. — Языка нету?

Оробак показал язык, и все трое дружно захохотали.

— Я мало-мало говорю.

— И то хорошо.

Вдруг он схватил Евсея за руку и показал на гору. Там на самый край небольшой скалы вышел козёл, выглядывая спуск. Евсей выстрелил, и козёл свалился вниз, оказавшись недалеко от охотников. Олень Оробака отскочил и замер, испугавшись.

Уже на подходе к дому, Оробак опять показал рукой на зверя. Это был изюбр, огромный самец, гордо взметнувший голову к небу.

— Хочешь выстрелить? — спросил Евсей, подавая берданку юноше.

Тот задохнулся от восторга. Осторожно взяв оружие и, старательно прицелившись, выстрелил, зверь сделал один прыжок и упал в заросли ивняка около реки.

На выстрел из стойбища прибежали люди. Удивляясь меткости Оробака, они рассматривали берданку и цокали языками. Даже Томубек и тот улыбался. Он был доволен уже тем, что русские не побоялись дать оружие его соплеменнику.

Вечером у костра был пир: все ели варёное мясо, запивая горячим бульоном, хвалили охотников, в особенности Оробака, так как он отличился дважды за день. Гости подсаливали мясо и бульон, вызывая искренний смех у хозяев. Карагасы ели всё несолёное, только чай у них был солёный. Так ели их деды и прадеды, так ели они, соблюдая традиции предков.

Лаврен налил всем немного самогона за удачу, но опять больше не дал, сказал, что хватит, а юному Оробаку и вовсе не предложил:

— Молодой ещё, не стоит дурить голову в таком возрасте.

Томубек и Эликан переглянулись и одобрительно закивали головами.

Теперь Лаврен знал, как он вызнает секреты у старика — он предложит ему берданку. Дорогая вещь, но золото дороже. Этот план Лаврен держал втайне, а пока надо было самим осмотреться.

Река тронулась, как всегда, неожиданно. Вдруг шевельнулась, затрещала и стала двигаться. Прошла на полёт стрелы и встала. И затаилась, и притихла, словно зверь перед броском, вдруг опять зашевелилась, рванулась, захрустел лёд, стал колоться, наползать на берега. Опять встала река. Ещё один рывок, и поползло ледяное крошево вдоль сопок, словно огромная гусеница, забивая узкие проходы, резко поднимая воду и прорываясь дальше.

Потом река разошлась не на шутку: размяла большие льдины о берега и успокоилась, понесла вниз чистые и прозрачные свои воды, отражая в них прибрежный лес та высокие утёсы, да белесые облака на синем небе.

И будет так до тех пор, пока первый весенний гром не пробежится по сопкам, усиливаясь и распугивая всю живность, пока не прольются ливни на снежные вершины и не расшевелят снег в глухомани, тогда наполнятся талой водой ручьи, зашумят, разрезвятся и понесут свои силы в Бирюсу. Поднимется вода в ней, помутнеет и начнёт крушить всё на своём пути: чистить берега от валежника, крутить в узлы прошлогоднюю траву на лугах да валить деревья, стоящие поблизости. И берегись тогда каждый, не попадайся под эту силу и не пытайся усмирить её.

Но пройдёт время, и всё успокоится, опять станет прозрачной вода, зарябит на плёсах, зашумит на перекатах, закрутит воронки на ямах. И понесутся по струям серебристые стрелы хайрюзов да красноватые бока ленков. Хозяин реки, таймень, распугает стайку ельцов да заставит их лететь поверх пенных бурунов, едва касаясь воды. У берегов в прогреваемых мелких заливчиках будет резвиться речная молодь, стараясь не попадаться на острые зубы щук и окуней.

6

Весна хитрой лисицей подкралась незаметно. Сначала раскисла дорога, пробегающая через деревню, потом всё превратилось в сплошную кашу, хлюпавшую под ногами. Вскоре солнце стало съедать снег у домов. Вот уже молодая трава полезла у заборов, а на дорогах всё ещё стояла снежногрязная жижа, наматываясь на колёса, цепляясь за сапоги и за копыта коров, которых первый раз после долгой зимы выгнали на пастбище. И скотина, уставшая от тесных хлевов и дворов, усердно топтала деревенскую грязь, разбредалась по лугу, жадно выбирая проклюнувшуюся траву.

Для Родиона настала горячая пора: кроме воды, которой он привозил по нескольку бочек в день, ещё надо было вывозить на огород навоз, скопившийся за зиму во дворе. Надо было торопиться, пока земля на огороде не прогрелась для пахоты. Некогда было посиживать на кухне и дремать в уголке.

Уже прошёл месяц, как Евсей уехал. Родион скучал по брату, понимая, что тот появится не раньше, чем встанет река.

Но ещё нынешний лёд сорвало только пару дней назад. Неведомая сила вздыбила льдины и с шумом да треском понесла их вниз по течению. Это случилось днём, после обеда — много людей вышло посмотреть на ледоход. Жители конторки не раз видели, как вскрывается река, а всё равно такое событие не оставляет равнодушным никого, а тем более тех, кто живёт на берегу. Льдины наползали друг на друга, ломались, трещали, забивались в протоки. Когда возникал затор, вода резко поднималась, словно собирая силы для удара, срывала затор и снова тащила вниз бесформенные ледяные глыбы. Уже на другой день по свободной воде тихо проплывали одинокие небольшие куски льда, отрывавшиеся от берегов.

В начале июня отсадились в огородах, а на полях отсеялись ещё раньше, едва только землица немного прогрелась. Родион за весну совсем похудел, уставал за день так, что вечером не успевал и поужинать, засыпал. Повариха жалела его, подкладывала побольше да повкусней. Однажды он уснул прямо на крылечке кухни и его, спящего, увидел хозяин и спросил у поварихи:

— Никитична, чего это малец спит среди бела дня, ай, заняться нечем?

Никитична, одинокая пожилая женщина, давно работала у Хрустова, свое дело выполняла добросовестно, со всеми уживалась и ни перед кем не кланялась. Она посмотрела на Хрустова пристально, дольше обычного задерживая взгляд.

— Не по возрасту работа у него. Он же наравне с мужиками тянет, а какие у него ещё силёнки.

— Пусть привыкает к крестьянскому труду да ума набирается, — возразил лавочник.

— Дозволь спросить, а чего это ты жеребца под работу ставишь четырёх лет, а не годовалого? Понятно, слаб ещё, кость не окрепла, силы не набрался, а парнишка неплохой, послушный, если поспит чуток, своё дело не проспит.

— Хорошо, пусть спит раз так, я и сам примечаю, что неплохой малец, как проснётся, скажи, чтобы завтра с утра ко мне зашёл.

Поговорив немного с поварихой о своих делах, Хрустов пошёл в лавку. Никитична разбудила Родиона, позвала на кухню.

— Иди поешь, а то свалишься, — сказала она.

Родька сел в свой любимой угол, взял миску с пшённой кашей, сдобренной шкварками, и стал есть. Каша была вкусная, но аппетита не было, съев через силу всё, он отодвинул тарелку.

— Ещё положить?

— Нет, благодарствую, я наелся.

— Вот ещё молочка кружку выпей, тогда точно сильным будешь.

Родион улыбнулся её словам, взял кружку с молоком и горбушку

хлеба.

— Родя! Как хорошо, что ты здесь! — сказала Лизавета, вбежав на кухню. — Ты не знаешь, я по тебе скучала, а ты? Мы-то в гостях с матушкой были в Тинской, вот. Ты разве не знал?

— Нет, не знал.

— Ехать страсть как далеко! Едешь, едешь, а дорога не кончается, а лес большой и страшный. — Лиза говорила без умолку, не давая вставить слово.

Она рассказала, что гостила у бабушки, что у неё есть там кузина, но большая, как Родион. Что они подружились, вместе гуляли и слушали сказки, которые по вечерам рассказывала бабушка.

Родион слушал Лизу, держа в руках хлеб с молоком.

— Дай мне немного хлебца, — вдруг попросила девочка. — Ты поделишься со мной?

Родион поставил кружку, разломил кусок пополам и протянул оба куска девочке. Она выбрала себе меньший и стала с удовольствием жевать душистый мякиш.

— А можно мне немного молочка? — попросила она и виновато улыбнулась.

Они ели хлеб, по очереди запивая его молоком из одной кружки. Подошла Никитична с кринкой и подлила молока, а потом принесла ещё хлеба.

«Глянь, что творится: маленькая, а сердце имеет. Нестор-то пакостным рос, только и смотри за ним, а эта нет, — думала старая повариха. — Чисто ангел, а не девочка. Просто удивительно, как она привязалась к мальчонке».

— Лиза! — прибежала Аннушка, — пойдём, лапушка, матушка кличет.

— Ладно, я в другой раз приду, — сказала девочка. — Ты будешь меня ждать?

— Буду, — кивнул Родька.

Когда Лиза ушла, Родька поднялся и тоже направился к выходу.

— Утром зайди к хозяину, он ждёт тебя, — сказала Никитична.

— Зачем?

— Зайдёшь, узнаешь.

— Ладно.

— Иди ложись спать сегодня пораньше, сил моих нету на тебя смотреть такого.

Родион устроился на своём месте и моментально уснул.

Утром Родька, сжимая шапку в руках, вошёл в кабинет к Хру- стову. Тревожно было на душе у подростка, первый раз без брата ему приходилось разговаривать с хозяином. Зачем позвал Илья Саввич, ему никто не объяснял, разное передумал Родион, когда проснулся утром.

— Здравствуйте, — сказал Родион.

Хрустов посмотрел на мальчика, вспоминая, зачем позвал его, потом спросил:

— Тяжёлая у тебя работа? Справляешься?

— Ничего, справляюсь. Ничего, — повторил он, удивляясь вопросу.

— Не обижают? — спросил хозяин.

Ему не нужен был этот парнишка, а на его брата имелись виды, поэтому и за этим надо приглядывать. Не хватало, чтобы из-за мелочей дело встало.

— Не обижают, — пробормотал парнишка, совсем растерявшись.

Такие вопросы задавал только брат.

— Знаешь Митрича, он нам рыбу приносит?

— Знаю. — Родион вспомнил высокого худого старика, приходившего с плетёной корзиной, прикрытой травой.

— Пойдёшь к нему, скажешь, что будешь помогать ему, пока передых есть, а покосы начнутся, опять будешь по хозяйству работать, а может, и на покосе волокуши таскать. Там видно будет. Снедь станешь брать на кухне, я распоряжусь. Понял?

— Да.

— Иди.

На кухне он рассказал Никитичне разговор с лавочником.

— Ты, Родя, иди, — сказала повариха, — отдохнёшь маленько, сил наберёшься. Успеешь наработаться.

— Как же я пойду, я и рыбачить не умею, я только с удочкой, а они сеткой рыбачат.

— Там ума много не надо, это не поле пахать, будешь помогать Митричу, он добрый дядька. Он справляется один, а вдвоём подавно справитесь. Подожди его здесь, он скоро придёт, рыбу принесёт, а я тебе приготовлю котомку. По утрам будешь брать еду на весь день, а там уж сам справляйся.

Митрич пришёл со своей корзиной, которую подал кухарке, а сам присел на завалинку. Поварихи не было несколько минут, она подала старику корзинку, в которой вместо рыбы лежал свёрток.

— Митрич, возьмёшь с собой парнишку, Илья Саввич попросил.

— К чему? Я и один управляюсь.

— Возьми, сирота-парнишка, не след обижать, подкормится да отдохнёт подальше от хозяйских глаз, а то умаялся.

— Ну, раз барин просил, тогда что ж, тогда пойдём. Как кличут тебя?

— Родька, — пробормотал парнишка.

Ему совсем не нравилось, что с ним обращаются, будто с маленьким, не понравилось и то, как старик посмотрел на него, словно на дырку в заборе.

— Родион, значит. Ну-ну. Бери, Родион, корзину да пойдём отдыхать.

Они так и шли по деревне: впереди старик, за ним с котомкой за плечами и с корзинкой в руках шагал Родион.

Лодка-долблёнка с нарощенными бортами лежала на песчаной косе, привязанная верёвкой за валёжину. Митрич отвязал лодку и столкнул её на воду. Родион, привыкший к самостоятельности, быстро бросил поклажу в лодку и пристроился рядом. Старик удивлённо посмотрел на мальчишку и покачал головой.

Через четверть часа они уже пристали к небольшому островку. Здесь для лодки был вбит кол, за него привязывали верёвку, а дальше еле приметная тропинка вела к небольшому шалашу в глубине острова. Шалаш, построенный из жердей, был покрыт лапником, внутри устелено тоже лапником и сеном. Трава возле шалаша выкошена, чтобы меньше водилось комаров-кровососов. Недалеко было кострище, ещё дымившееся, рядом сложен сушняк. Вытащив из шалаша котелок, Митрич подал Родьке:

— Принеси воды, сейчас чаю сообразим. Любишь чай?

— Пью.

— То-то, что пью, чай понимать надо. От чая вся сила у человека. Я чай сам делаю.

Митрич взял котелок, положил в него разных травок и повесил на костёр.

— Это хорошо, что ты не шибко разговорчивый, а то я не люблю, когда много шуму — и всё без дела.

Когда Родька попытался отнекиваться от чая, Митрич насильно всучил ему кружку и сказал:

— Горячий. Ты, парень, смелей будь. Сказано тебя подкормить, вот и будем кормить, через неделю не только одёжка, а и щёки потрескаются, — сказал он и ухмыльнулся своей шутке.

После чая старик полез в шалаш:

— Ты, Родион, натаскай дров, тут они по всему острову, а потом тоже поспи, у нас вся работа будет ночью, уж тогда не зевай.

Родька, не привыкший к безделью, пошёл осматривать остров, заодно поискать дров. Остров был небольшой: с одной стороны весело журчала по камушкам маленькая протока, с другой стороны катила свои воды своенравная Бирюса. Вскоре Родька нашёл место, где рыбачили удочками. Здесь у самого берега раскинулась большая валёжина, наполовину засыпанная песком, перед ней виднелись рогатульки для удочек. Недалеко от воды стояли и удочки, прислонённые к черёмухе. Так делают те, кто рыбачит постоянно в одном месте. Рядом лежал грубо сделанный туесок из бересты. В сырой старой листве, в середине черемушника, нашлось много червей. Родион, не веря тому, что он всё это делает, сел на валёжину и забросил удочку. Клевать стало сразу, правда, ловилась средних размеров рыба: елец, окунь и пескари. Родион потерял счёт времени и остановился только тогда, когда длинная сниска — прутик, на который надевали пойманную рыбу, оказалась полной. Родька поставил удочку на место и, взяв рыбу, пошёл к шалашу. Митрич спал, похрапывая. Парнишка положил рыбу в котелок, натаскал сушняка и тоже прилёг у костра. Уснул он быстро и проснулся от вкусного запаха. Митрич варил уху.

— Молодец, хорошо наловил, теперь и брюхо порадовать можно.

Они ели уху из одной миски с хлебом и солёными огурцами. После ухи опять пили чай.

— Ты, что ж, совсем один? — поинтересовался старик.

— Старший брат у меня есть, Евсей.

— И где он сейчас?

— Он с мужиками ушёл в верховья Бирюсы, вернётся только зимой.

— Слыхал. Три подводы пошли на верхи. Слыхал, — Митрич пошевелил угли в костре. — Поплывём сети ставить, как сумерки придут, ранее не следует, а потом рано утречком снимем сети, соберём рыбёшку — и вся работа. Я ить тоже как бы сирота, никого нет. Ни жены, ни детей. Так получилось, никто не виноват, чего тебе рассказывать, мал ты ещё, не поймёшь. И ни к чему.

Родион сидел на вёслах и подруливал лодкой, Митрич «травил» потихоньку сеть. Справились быстро, ещё и стемнеть не успело.

Утром с полной корзинкой рыбы они шагали к дому лавочника, но уже рядом. Никитична накормила их отдельно от других работников и положила еды на двоих в один свёрток.

Через месяц Родион вернулся на работу к Хрустовым: пришла пора сенокоса, и рабочие руки были в цене. Родька на лошади таскал волокуши. К хомуту с одной стороны была привязана длинная верёвка, которую заводили вокруг небольшой копны и как бы опоясывали её. Затем копёшку срывали с места и тащили к большому стогу — зароду, который складывали на открытом солнечном месте. Мужики длинными самодельными трёхрожковыми вилами закидывали сено наверх, где его вершили специалисты. Хорошему зароду не страшен дождь, не намокнет сено и не почернеет.

В этом году впрок заготавливает сено Хрустов: зимой понадобится оно в большом количестве. Железная дорога подходит, мост через Бирюсу уже

Вечером Родька подъехал к реке с двумя охапками иван-чая.

— Митрич! — крикнул он. — Митрич, глянь, что я привёз.

Старик быстро перемахнул на лодке через протоку.

— Вот уважил, Родя, ай да уважил. Я теперь наготовлю чая, приезжай пить будем. Скоро покосы закончите?

— Косят ещё, говорят, много будут готовить, все полянки выкашивают, даже по некоей. Всё собирают.

— И понятно: ныне людно в наших местах, звону много. Наш-то свою выгоду не упустит. Ты приглядывай, может, мята где попадётся, так нарви, а то на реке её нету. Я уже разных травок припас, и ещё припасу.

— Ладно, я поеду, ещё есть заделье.

— Заезжай, не забывай.

— Заеду

7

Последние льдины унесла река, только на ручьях, куда надо было идти старателям, огромные синеватые глыбы висели на валунах. Ещё с неделю нужно было подождать. Уже кончались продукты, за мясом не сходишь, в лесу снег раскис и хлюпал, разваливая обувь. Лаврен спросил Эликана, есть ли у них сети.

— Есть тётка (сеть), только никто не хочет рыбачить, будут сидеть и ждать, пока придёт удача и какой-нибудь зверь выскочит на стойбище.

— А почему не хотят рыбачить?

— Много рыбы не поймаешь, а её нужно делить на всех, а мало — всем не хватит.

— Если много поймать, то на всех хватит.

— Много ловить никто не умеет, а мало не хотят, — буркнул старик.

— Давай сеть, попробуем рыбки наловить, сейчас как раз кстати.

Эликан принёс кусок сети, приобретённой у бурят. Буряты покупали снасти у китайцев, те славились своими сетями.

— Маркел, ты у нас рыбак, — крикнул Лаврен, — бери ребят, рыбу будем ловить!

Еремей Трухин и Кирьян Лисицин быстро соорудили деревянный крест, привязали его к краю сети и пошли на небольшой мысок, выступавший на повороте реки. К другому концу сети привязали верёвку и стали понемногу опускать сеть. Течение подхватило крест и понесло на середину реки. Взяв верёвку, Маркел медленно побрёл по мелкому галечнику вниз по течению. Удары в сеть он почувствовал сразу, потом снасть резко стала тяжелеть, и только на том месте, где она находилась, заблестела река, переливаясь на солнце. Молодые крепкие парни едва вытащили сеть на берег. Жители стойбища кинулись помогать, громко радуясь успеху. Рыбы оказалось так много, что поначалу люди даже растерялись, но быстро опомнились. И уже вскоре на кострах жарили её на рожне, варили в котлах. Хватило рыбы и оголодавшим собакам, с жадностью набросившимся на еду. Насытившись, они лежали неподалёку от костров и смотрели ещё голодными глазами на людей.

— Как вы ловко ловите рыбу, — восхитился Эликан, — мы так не можем.

Томубек, недовольный присутствием русских, тоже радовался неожиданной удаче.

Сеть больше не кидали. Карагасы рыбу впрок не заготавливали, ели свежую и то по случаю. Пировали долго. Уже когда солнце коснулось белых вершин соседних сопок, Лаврен решился на разговор, который затягивал до самого последнего дня.

— Эликан, хочу поговорить с тобой.

Старик кивнул и стал набивать ганзу, вырезанную давным-давно из кедрового корня. Он специально затягивал время, понимая, что нужно Лаврену, но не хотел открывать секреты рода. Правильно сказал Томубек, что, как только за жёлтым камнем пойдёт народ, пропадёт тайга, уйдёт зверь, тогда придётся уходить в другие места. Но и там тоже могут оказаться русские, которые не считаются с законами тайги, делают то, что им выгодно. Никакого с ними сладу нет.

И сейчас Эликан решил, что не скажет, где можно много взять жёлтого камня, хотя это место совсем рядом, всего полдня пути. Есть одна неприметная речушка, совсем невзрачная, но если по ней пройти вверх по течению пару часов, то открываются россыпи мелкого галечника с песком, там и есть то, чего желают русские.

— Эликан, я понимаю, что вы не хотите, чтобы мы искали здесь золото, но мы ведь были и в прошлом году и ничего худого не сделали, разве ты в обиде остался?

— Нет, Эликан помнит твои подарки. Но разве ты один ходишь здесь? Разве других русских здесь не бывает?

— Я всё понимаю, мы, как и договаривались, оставляем вам лошадь, а вы даёте нам лодку, это хороший размен?

— Да, это хорошо, лодка есть, и она будет ваша, когда вы соберётесь уходить.

— Хорошие в вашем роду охотники, Эликан, особенно мне понравился молодой охотник Оробак. Когда в стойбище есть такой охотник, мясо всегда будет вариться в котлах.

— Хороший охотник Оробак, ты прав, Лаврен.

— Он много раз ходил с нашими охотниками и добывал мясо.

— Но ваши охотники добывали больше мяса, у ружья рука длиннее, чем у лука, — возразил Эликан.

— Согласен, с ружьём ловчее добывать мясо. — Лаврен помолчал несколько минут. — Если ты мне покажешь место, где есть золото, я отдам ружьё Оробаку, когда мы осенью пойдём домой.

Старик не поверил своим ушам. Такое ружьё купить на суглане стоило много соболей и белок, и никто не мог позволить себе такую роскошь. А здесь предлагали отдать почти задаром, надо просто показать место, где есть жёлтый камень, совсем не нужный карагасам.

— Твоё слово верное? — спросил Эликан.

— Да, то, о чём договаривались раньше и ещё ружьё. — Лаврен понял, что попал в точку и старик не устоит перед таким соблазном.

Эликан долго сидел и смотрел на воду, думал о том, чтобы не явно выказать свою радость. Ни у кого в их округе нет ружья, а в роду Эли- кана будет, тогда навсегда забудутся дни без еды, и все оценят, какой хороший размен сделал старик.

— Я согласен.

— Вот и хорошо, вот и договорились. Когда пойдём?

— Через три дня, — сказал Эликан и пошёл к себе.

Лаврен радовался, хоть и дорого стоит берданка, может, и недоволен будет хозяин, но если принесут достаточно золота — всё простится.

Через три дня, загрузив часть снаряжения на коня и на двух оленей, искатели золота отправились вниз по реке. Сопровождали их только Эликан и Оробак. Оба лесных человека ехали на оленях верхом, и за ними на привязи шли ещё олени с поклажей.

К полудню пришли к небольшому распадку, поросшему тальником. Сразу не было видно, что среди кустов едва струится ручей, спрятавшись в траве. Поначалу пошли вверх прямо по воде, но через некоторое время показались небольшие галечные просветы, затем песчаные намывы. Лаврен уже готов был остановиться и начать копать и мыть песок, но старик всё шёл и шёл. Наконец он остановился на большой насыпи, выпиравшей прямо из берега. Осмотревшись, он взял в ладонь песок, стал сыпать меж пальцев, затем взял несколько небольших крупинок и показал их Лаврену.

— Да, это оно, — протянул тот и заулыбался.

Никто не ожидал, что вот просто так можно взять горсть песка и в ней окажется золото. Нездоровый блеск проскользнул в глазах у людей, сразу захотелось всё бросить и копать, копать, но каким-то чудом удержались. Никто не проявил слабости, хотя очень хотелось подержать в руках эти соблазнительные крупинки.

— Стойбище ставить надо на берегу, повыше от воды, это сейчас ручей, как щенок, пройдут дожди — зверь будет.

— Хорошо, так и сделаем.

К ночи уже стоял просторный шалаш, накрытый лапником. Обустроились и внутри: приготовили постели, сделали стол и напилили чурок вместо табуреток. Всё приготовили сразу, потому что потом времени не будет. Приготовили ужин, выпили немного на удачу.

— Мы договорились, Лаврен, — напомнил Эликан.

— Не сомневайся.

Утром старик и Оробак ушли и увели с собой лошадь и оленей, обещая осенью вернуться за грузом.

Золото пошло хорошее, каждый день намывали много. Поначалу вспыхнул азарт, хотелось ещё и ещё, но потом вместе с усталостью пропала страсть. Уставали страшно. Отдыхали только в слякотные дни, когда дождь лил сплошной стеной, а потом пережидали, пока речка угомонится. И опять работали, мыли и мыли песок до рези в глазах. Иногда Евсей брал берданку и уходил вверх по ручью, не столько высматривая новые участки, сколько стараясь добыть свежего мяса, без него сил работать не было никаких. Добывал глухарей, зазевавшихся косуль, всё, что могло разнообразить стол хоть как-то. Настроение у людей немного поднималось. Маркел, со своей силушкой, и то сдавал. Лаврен устраивал выходные с баней. На берегу выложили печь из камней, которую топили полдня, потом натягивали на каркас кусок дерюги, образовав подобие шалаша, лили на раскалённые камни воду и парились свежими берёзовыми вениками. В такие дни Лаврен не жадничал, наливал водки и давал выспаться.

Незаметно прошло лето. Золота намыли больше, чем в прошлый раз. Инструмент решили не таскать с собой, а спрятать здесь. На будущий год опять пригодится. Песок разделили поровну, а вот небольшие самородки каждый оставил себе те, которые сам нашёл. Окончив все дела, отправились мужики во главе с Лавреном в стойбище к Эликану.

Наступившая осень сбрызнула золотом на ветки берёз. Зажелтели, зашумели красавицы в осенних нарядах перед тем, как обнажиться и предстать перед зимними ветрами. Раскраснелись осины, испуганно дрожа листочками. Непуганые глухари, не обращая внимания на людей, тяжело падали на галечники и клевали камушки и золотые крупинки, которые изредка попадались им. Потом вдруг осознав, что они не одни на ручье, с громким хлопаньем крыльев поднимались и улетали, скрываясь в кустарниках. Выходили к ручью и лоси. Стояли, крутили головами, нюхали воздух, потом срывались и огромными прыжками поднимались на высокий берег, останавливались, оглядывали пространство и с достоинством медленно исчезали в чаще, потрескивая ветками. По ночам на сопках громко горланил дикий козёл, наводя ужас на округу.

Стойбище стояло на месте. Только людей возле чумов было мало. Путники подошли к костру, здороваясь с Эликаном и Хамышгаем, его младшим сыном, с которым он жил.

— Здравствуй, Эликан. Где люди? Спят в чумах? — пошутил Лаврен.

— Пошли искать оленей, за лето далеко ушли, уже неделю нету.

— Не пропадут?

— Нет, не пропадут, в тайге, кроме вас, никого чужих не было, не пропадут.

— Вот, я обещал. — Лаврен снял с плеча берданку и протянул старику.

Решил, что лучше сразу отдать и не испытывать карагаса. Так и дальше разговаривать проще. Наверняка старик не раз уже передумал многое, уж больно часто их обманывают.

— Вот ещё патроны, здесь десятка три, больше нету. В следующий раз привезём ещё.

Эликан бережно держал в руках ружьё.

— Улуской, найди мне Оробака, — попросил старик маленького внука.

Тот, смешно ковыляя кривыми ножками, побежал к реке. Запнулся, упал, но вскочил и побежал дальше. Все засмеялись. Вскоре они уже шли назад с Оробаком. Они двигались медленно и степенно, как два солидных старика, чем опять вызвали смех.

— Вот, Оробак, это тебе. — Старик протянул юноше берданку.

Оробак принял ружьё и прижал его к себе. О таком счастье он даже и не мечтал. Хороший лук, который у него есть, ему купили на последнем суглане за хорошую цену, а здесь — ружьё.

— Теперь ты главный добытчик в стойбище, — сказал старик. — Вот и патроны.

Пока разбирали вещи, пили чай, отдыхали, Оробак принёс мясо косули, но стрелять из ружья не стал, по привычке быстро выхватил стрелу, и только хлопнула тетива. Стрела насквозь пронзила животное.

— Почему из ружья не стрелял? — спросил Маркел. — Не сумел?

— Ружьё надо, когда длинная рука нужна, а здесь рядом было.

Эликан качнул головой, радуясь разумному ответу молодого охотника.

Длинная долблёнка с наращенными бортами была нагружена полностью, места хватило всем. На ней золотоискатели собирались плыть до Благодатской, а там уже на лошадях отправляться дальше.

Вечером у костра Эликан говорил Лаврену:

— Ты хороший русский, правильно торгуешь, слово твоё, как камень, приезжай ещё, привози ещё ружьё, я ещё покажу, где есть жёлтый камень, только плохих людей не приводи.

Старик растрогался до слёз, хотя ему, как старшему рода не положено показывать слабость. Даже Тому бек — и тот смягчился, а Оробак был просто счастлив, потому что был молод, ещё не встречался с обманом и подлостью.

Утром провожать хороших русских вышло всё стойбище. Вернулись те, кто ходил искать оленей.

— В лодке мало-мало тихо надо, лодка тяжёлая, опрокинуться может, — предупредил Эликан.

— У нас специалистов много. — Лаврен показал на Маркела и на Кирьяна Лисицина. — Они умеют управляться с лодкой и реку понимают, где и как пройти. Спасибо всем. В следующий раз ещё ружьё привезём, — пообещал Лаврен, но не сказал, что этот раз у него был последний, и если случится ехать ещё, то обойдутся без него.

Лодка отчалила от песчаного берега и беззвучно заскользила по прозрачной холодной глади. Галечное дно было как-на ладони, и казалось, что вот-вот, и лодка сядет на мель, но лодка плыла и плыла. Только всхлипывали тальники, плескаясь ветвями в струях, да шумела вода на мелких перекатах, нарушая тишину.

Путники останавливались ночевать на галечных косах, где было поменьше гнуса. Пока готовились к ночёвке, ставили балаган да таскали дрова, Евсей успевал пробежаться по лесу и подстрелить пару-другую рябчиков или глухарей. Лаврен молчал, и было видно, что для него эта поездка была очень тяжёлой. Всем хватило лиха, но Лаврен приболел уже в самом конце экспедиции, и сейчас, сидя в лодке, потерянным взглядом смотрел куда-то вдаль. Всем командовал Евсей, хотя никому ничего не надо было говорить, каждый знал своё дело.

После ночёвок на берегу Лаврену стало ещё хуже, в последние дни он уже лежал на носу лодки и тяжело вздыхал. Когда к вечеру прибыли в Благодатское, он сам слез с лодки и пошёл к дому Никодима Нестерова, присел на бревно у дома, служившее скамейкой, закашлялся.

— Да ты, брат, приболел, — засуетился Никодим. — Пойдём, пойдём, сейчас баньку сообразим, прогреем тебя, травок попить дадим, глядишь, и отпустит хворь.

— Эй, Чирей, быстро баньку приготовь! — крикнул он своему работнику, высокому медлительному парню.

Путники выгрузили всю поклажу на берег, оттащили подальше от воды и перевернули лодку. Вскоре все сидели у дома Никодима. Сил уже не осталось ни у кого, но была радость от хорошо сделанной работы. Каждый из них втайне вынашивал планы, куда и на что потратит свою долю. И осталось совсем немного до дома, каждый мечтал выспаться в первую очередь. Молодым хотелось завести семью, но при этом привести невесту не в родительский дом, а в свой.

Чем ближе был дом, тем больше одолевали тайные мысли Маркела Дронова. Никак не выходила из головы Настасья Малышева, уж больно резанула она своим насмешливым взглядом. Так и стояла перед глазами насмешка этой глазастой озорницы. Маркел представил себе, как он купит себе новые сапоги да шаровары, да косоворотку с поясом — вот тогда и посмотрим, что она скажет.

Все пятеро молодых парней сидели на бревне и молчали. Хорошее это дело — помечтать, когда вся жизнь ещё впереди.

Никодим повёл Лаврена в баню сам, захватил с собой пару берёзовых веников и пихтовый и ещё пучок каких-то трав. Прогревал Никодим больного осторожно, понемногу поливая настоем из травы каменку. По бане разносились приятные ароматы, после которых становилось легче дышать. Долго колдовал Никодим, и Лаврен почувствовал себя немного лучше.

После бани Никодим поставил перед больным кружку с заваренной травой и сказал:

— Хоть и горькая, а выпей. Не враз, потихоньку, помаленьку, тогда и встанешь завтра. Скажи своим, пусть идут мыться, а то зарастут паршой.

— Евсей, — позвал Лаврен тихим голосом, — скажи мужикам, пусть идут мыться в баню, а ты погоди, потом пойдёшь. Мне с тобой переговорить надо.

Когда все ушли, Лаврен сказал:

— Не главное — золото добыть, главное — довезти его. Балует народ здесь. Ты приглядывай за работником Никодима, недобрый взгляд у него, пусть народ моется, а ты присмотри за вещами. Потом сходишь.

Утром Лаврену полегчало. А ещё раньше, ночью, пошёл снег. Повалил сплошной стеной, заваливая всё вокруг. Морозов ещё не было, но снега насыпало так много, что он уже не таял, просто ложился тяжёлым белым покрывалом на траву, на деревья, ломая слабые, хрупкие сучья.

8

— Родя, ты сделаешь мне горку? — спросила Лиза, разглядывая снежинки у себя на рукавичках.

— Сделаю, — улыбнулся Родион.

Он давно не виделся с девочкой и сегодня, встретив её на крыльце лавки, понял, что немного соскучился по ней.

— Ты где был? — поинтересовалась девочка.

— Здесь был, — ответил мальчик.

— А я тебя не видела.

— Много спишь, наверное.

— Наверное, — согласилась Лиза.

Закончив свою работу на дворе, Родион взял лопату и спросил:

— Где будем делать горку?

Уже через некоторое время Лиза весело смеялась, скатываясь с горки на деревянных резных санках.

Илья Саввич стоял на крыльце и смотрел на дочь. Он никак не мог понять, почему его Лизавета так тянется к этому мальчику. Вроде бы ничего особенного, не сюсюкается он с ней, как некоторые из работников, держится даже независимо. Почему она с ним может сидеть за печкой и есть хлеб, когда за столом не заставить кушать пряники. К старшему брату вообще не подходит.

— Нестор, поди сюда, — позвал он сына.

За это лето сын раздобрел за прилавком. Высокомерие и хамство так и лезло из него, особенно когда он разговаривал с работниками отца. Несколько раз Илья Саввич хотел поговорить с сыном, наставить на путь истинный, да всё как-то не находилось лишней минутки, а потом забывалось.

— Да, тятя, — выскочил Нестор.

— Лизавета к тебе заходит в лавку?

— Нет, она вообще ко мне не подходит. Видишь, себе дружка выбрала голоштанного.

— Ты где таких слов набрался? — Илья Саввич пристально посмотрел на сына.

— Так это… Все так говорят, — растерялся Нестор.

— Кто это все? Не засиделся ли ты в лавке, ишь гузно отрастил, гляди, штаны лопнут. Пора тебе делом заняться, я подумаю, куда тебя пристроить.

— А в лавке кто будет? — растерялся сын.

— Не твоя забота. Никого не будет, замок повешу на дверь.

Сын совсем не понял иронии в голосе отца и, чуть не плача, проговорил:

— Пропадёт же всё.

— То-то, что пропадёт, коли сын прирос к лавке и вылазить не желает, продолжать дело некому.

— Ты только скажи, я мигом, я всё сделаю.

— А как сказать будет некому, и пропадёт всё. Я хотел спросить, а чего это наша Лизавета с этим мальцом водится? Не с няней, а с ним. Как ты думаешь?

— Гнать его надо со двора, — ответил Нестор, не раздумывая.

— Дурак! Иди уже.

Увидев недобрый взгляд в сторону Родиона, добавил:

— Ты парнишку не тронь. Работает он хорошо.

Эта непонятная ситуация с дочерью стала раздражать Хрустова. И что она прилипла к чужому мальчишке, который вольно или невольно забрал часть его дочери?

— Лиза, иди домой! — крикнул он.

Это было так неожиданно, что девочка вздрогнула. Илья Саввич сам растерялся.

— Иду, тятя, — сказала девочка и, понурив голову, пошла мимо отца.

Родион взял санки и через двор потащил их к кухне, где они хранились.

Хрустов ещё не понял, что с ним произошло, как от реки показались две повозки. Лошади ленивой трусцой направлялись к лавке. Хозяин признал лошадей и понял, кто едет. Сразу все сомнения исчезли, и непонятная радость захлестнула его.

— Нестор, — крикнул он сыну, — скажи кухарке, чтобы быстро собирала на стол!

Выгрузив в сарай вещи, молодые парни, отдохнувшие ещё в Благодатской, пока ждали погоду и пока установится дорога, посмеивались друг над другом. Только Лаврен выглядел понурым — всё ещё не отошёл от болезни. Ему то становилось легче, то снова скручивала хворь. Сейчас Лаврен сидел у окна и молча наблюдал за происходящим. Вскоре всё было готово, за столом находились только те, кто приехал. Илья Саввич осмотрел всех, улыбнулся:

— Для начала давайте по маленькой выпьем с устатку, дорога нелёгкая у вас была.

Все выпили, кроме Лаврена, тот едва пригубил и поставил.

— Ты никак приболел? — спросил Хрустов.

— Да уже после работы что-то привязалось, никак не отстанет. Всю обратную дорогу промаялся.

— Ничего, дома всё обойдётся, дома и стены лечат.

С полчаса ели и выпивали молча. Потом Илья Саввич вышел на несколько минут и вернулся уже с тетрадкой, в которой были расписаны все расходы, которые надо было вернуть. Мешочек с золотым песком появился на столе. После всех расчётов оказалось, что у старателей осталось ещё достаточно золота — его Хрустов готов был купить по своей цене. Когда весь золотой песок оказался у лавочника, каждому старателю причиталась кругленькая сумма. Часть денег поменяли они на товар прямо здесь, купив наряды для себя и своих близких, остальное завернули в тряпочки и спрятали за поясом.

— Ребятки, — сказал Илья Саввич, — сейчас Нестор развезёт вас по домам, с деньгами не шляйтесь по деревне, неспокойно здесь, а уж если пожелаете покутить, то это уже опосля.

— Парни, довольные расчётом, поспешили по домам, где их уже ждали с нетерпением.

Лаврен пошёл в свою каморку, в которой проживал один. Ему было хорошо здесь, спокойно. Шестой год жил в этом маленьком домике Лаврен Изотов, справляя должность управляющего. Привык. За хозяйством глаз да глаз нужен, вот и предложил хозяин ему место в небольшой пристройке рядом с кухней, но с отдельным входом.

Евсей поспешил к себе, прихватив подарки для Родиона, тот уже истомился, ожидая, когда брат придёт от хозяина.

— Погодите маленько, — позвал Хрустов, — разговор есть.

Лаврен рассказал, как удалось дознаться, где ближе всего золото у карагасов, обменяв сведения на берданку. Рассказал, как работали ребята, как вели себя.

Не для праздного любопытства расспрашивал Хрустов, мысли уже были на следующий год, если в этот раз вышло удачно. Знал, что золото у старателей ещё осталось, но куда оно денется, мимо его лавки не проскользнёт, а там и ему хорошо, и ребята не в обиде.

— С ружьём правильно поступил, так и дальше надо делать.

— Я пообещал в другой раз ещё привезти берданку.

— Сделаем, хоть и дорогие штуки, но всё стоит денег, пожалеешь один раз — будешь всю жизнь жалеть. А ты, Евсей, присмотрелся к делу?

— Ничего сложного, главное, с карагасами ужиться, а там и дело пойдёт.

— Ужились в этот раз, в другой легче будет, да и подарков надо больше взять для них. Любят они подарки, потому что не избалованы ими.

— Спаивать их не надо, некоторые к этому плохо относятся и взбаламутят других, — добавил Евсей.

— Это верно. Ладно, давайте идите отдыхать, там твой брат все глаза проглядел, но молодец, не хныкал.

Едва Евсей открыл дверь, как Родион бросился к нему, потом, застеснявшись минутной слабости, просто прислонился к плечу и затих. Предательские слёзы навернулись на глаза.

— Где ты так долго был? Я уже ждал, ждал тебя, едва как дождался.

— Скучал?

— Скучал, особенно поначалу.

— Я тоже скучал, всё думал, как ты здесь один справишься.

— Ничего, справился.

— Да уж говорил хозяин, что не посрамился ты.

Родион засмущался и покраснел.

— Ничего, Родя, слава богу, всё прошло хорошо, денег немного есть, сегодня я тебе вот сладостей принёс, а завтра пойдём за обновками, небось обносился уже.

— Ничего, — смутился мальчик.

— Я и сам подносился. Завтра справим себе одежду, как люди будем, ещё другие позавидуют. Не обижали тебя здесь, а то всякое бывает?

— Нет. Никитична присматривала за мной, где и стирала одежду, да и подкармливала. Нет, никто не обижал.

— Вот и хорошо. А я всякое передумал там, мал ты ещё, а маленького любой обидит. Чем занимался?

— За скотиной ходил, хлевы чистил, воду возил, а сначала лета с Митричем рыбу ловил. На речке хорошо, тихо, там отдохнул и выспался. А потом сено косили, хлеб убирали, так и лето пролетело.

— Досталось тебе.

Родион заварил чай, и братья пили душистый чёрный чай, купленный в лавке, вприкуску с конфетами и пряниками. Потом уже, лёжа в постели, Родька держал брата за руку, словно боялся, что тот опять пропадёт.

— Ты ещё пойдёшь в верха?

— Скорее всего. Надо ещё сходить, заработать денег, а потом мы построим себе дом и будем жить самостоятельно, чтобы никому не кланяться.

— Возьми меня с собой, — попросил Родька, — я не буду тебе в тягость, вот увидишь. Возьми, а?

— Ладно, там видно будет, ещё зиму пережить надо.

Родион понимал, что его ещё не берут с собой, но уже и не отказывают. А как хорошо бы вместе с братом пойти, с ним ничего не страшно, с ним хоть куда.

Лаврен на следующий день уже не вышел из своей каморки. Ночью ему стало хуже, поднялся жар, лицо почернело, осунулось. Когда Евсей зашёл к нему по просьбе Хрустова, Лаврен лежал без памяти, словно мёртвый, только тихое дыхание выдавало в нём жизнь. Евсей рассказал всё хозяину. Илья Саввич забеспокоился не на шутку и закричал:

— Нестор! Беги за Акулиной, да быстро! Евсей, запрягай коня да сена побольше подложи. Никитична, пойдём, поможешь мне одеть его.

Пока искали одежду, прибежала бабка Акулина, деревенская знахарка. Она лечила всех в деревне: и взрослых, и детвору. Готовила Акулина снадобья от любой хвори.

Она осмотрела больного, покачала головой и сказала:

— Везите ко мне домой, лечить надо долго, сюда я не набегаюсь.

— Ты уж постарайся, Акулина, — сказал Илья Саввич, протягивая ей рубль, — вылечишь — ещё столько же получишь.

— На всё Божья воля, — сердито сказала старуха, но деньги взяла.

— Если что понадобится в лавке, я распоряжусь, тебе всё дадут.

Старуха молча вышла из каморки и направилась домой, вскоре Евсей с Нестором привезли и Лаврена.

— Вечером придёшь ко мне, поможешь, — сказала она Евсею.

Бабка Акулина жила на краю деревни, прямо от её дома дорога уходила в сторону Еловки. Жила она с внучкой Варей, которой исполнилось только четырнадцать лет. Бестолковая дочь Анна принесла ребёнка, как говорится, в подоле, а потом связалась с прохожими старателями и сбежала, бросив ребёнка на мать. Уже десять лет о ней ни слуху, ни духу. Акулина была рада девочке, тяжко одной-то век вековать.

Лаврена положили на широкую лавку у окна. Акулина растопила баню, потом стала перебирать пучки с травами да мешочки с порошками. Отобрала всё, что ей нужно было, сложила в холщовую сумку. Евсей натаскал воды из колодца.

— Приходи часа через три, поможешь мне его в баню перенести, а то я не справлюсь.

В назначенное время явился Евсей, на руках отнёс Лаврена в баню, положил на полок.

Поначалу старик стеснялся своей наготы, но потом позабыл про это и подчинялся любым требованиям старухи. Она парила его вениками, то берёзовым, то пихтовым, на каменку брызгала разными настоями, от которых кружилась голова. Длинная рубаха на ней промокла и прилипла к телу, это смущало Лаврена, и он отвернулся к стене. Поворачивался только тогда, когда старуха давала ему выпить горькие отвары. Потом снова парила его, молилась, что-то шептала и всё время крестила его. После очередной дозы напитка Лаврен уснул.

Когда он открыл глаза, женщина сидела к нему спиной, без одежды, и мыла голову. Лаврен закрыл глаза, притворился спящим. Вскоре пришла внучка.

— Варя, принеси чистую одежду для него, на лавке лежит, и позови Евсея, нужно перенести его домой.

Пристроили Лаврена на русской печке. Акулина опять стала готовить свои травки и порошки. Только через две недели больной стал передвигаться по избе. Сначала придерживаясь за стены, за лавки, а потом уж и самостоятельно.

— Эко как тебя скрутила хворь, — поговаривала она. — Но, слава богу, мы с ней понемногу сладили. Раз на ноги встал, теперь уже точно поправишься.

За это время пару раз приезжал Хрустов, привозил продукты, а когда узнал, что болезнь понемногу стала отступать, подарил Акулине цветастую шаль, Варваре — кулёк со сладостями и ещё дал обещанные деньги.

— Чего это ты так печёшься за него, небось не сват или брат тебе?

— При хозяйстве человек был, доверяю ему больше чем сыну родному, так что ты уж расстарайся, мне он нужен.

— Так не сможет он работать, хоть выздоровеет.

— Ничего, не землю пахать, мне его голова нужна да глаза. Приглядит за делом да укажет правильно, а это другой раз дороже лошади.

— Ишь, как рассуждаешь. Ладно, без твоих указов знаю, что делать, только он у меня пока поживёт, пригляд нужен. А ты мог бы мне и дровишек подкинуть, раз такой добрый — зима невесёлая будет.

— И откуда тебе всё известно? Ну, раз невесёлая, значит, воза три-четыре надо.

— А хоть и четыре, не откажусь.

На следующий день Акулине привезли четыре воза дров и аккуратно сложили туда, куда указала она.

Всё последнее время Родион старался быть с братом. Евсей помогал ему по хозяйству, очень часто уходил к хозяину, и они подолгу о чём-то разговаривали. Евсей выполнял поручения Хрустова, вникал в дела, которые на него возлагались, и готовился ехать в лес на заготовку дров.

— Возьми меня с собой, — просил Родион, когда узнал об этом.

— В лес тебе ещё рано, а вот в верховье, я думаю, можно взять. Довольный таким обещанием, Родька готов был ждать сколько нужно.

9

Маркел Дронов успел уже выпить для поднятия настроения, как говаривал его покойный отец, когда мать ругала за пьянство. Не то чтобы отец был горьким пьяницей, просто, когда он выпивал, то бросал всякую работу, даже очень важную, и сидел, размышляя после каждой выпитой чарки, что же главнее: работа или водка. Рассуждал так: работа измучает человека до того, что аж вся душа трясётся, хоть падай в борозде, а водка даёт роздых. Но, опять же, после долгого возлияния бывает ещё хуже, чем после самой тяжёлой работы, не только душа трясётся, но всё тело подпрыгивает. Бывает, что после тяжёлой работы все кости ломит, сил нет подняться, а после пьянки выпил стакан на похмелье — и всего делов. Вот тут и думай, что главнее.

С такими мыслями хозяина, всё хозяйство Дроновых потихоньку и порушилось. Когда подрос Маркел, единственный сын, править уже было нечем, куда ни коснись, кругом развал, проще строить новое, но на новое нужны деньги, а где их взять? Когда после очередного «размышления» отца снесли на погост, Маркелу было шестнадцать лет. Чтобы хоть как-то содержать старенькую мать, подался Маркел в батраки на богатую сторону села, на Тарай. Пристроившись к одному староверу, Шишину, проработал у него зиму. При расчёте прижимистый старик обманул подростка, выплатил половину положенного. Маркел спорить не стал, просто на одной вечёрке отдубасил младшего Шишина, который стал посмеиваться над простотой Маркела. Хоть и был Шишин постарше, да Маркел от рождения силой и ловкостью не обижен. А подраться любил и умел, особенно с тарайскими — их недолюбливали все за их наглость.

И ходил младший Дронов от хозяина к хозяину, пока не приметил его Хрустов и не взял к себе. За работу требовал серьёзно, но и при расчёте платил то, что было обещано. Так и задержался у него Маркел.

— Маманя, ты возьми себе на обновки, не жалей денег, а остальные прибереги, может, жениться надумаю, тогда и сгодятся.

Говорил, будто шутил. Мать подивилась таким разумным речам сына, размышляя: серьёзные это слова или бахвальство одно. Маркел тщательно умылся, причесался и отправился на вечёрку, проходившую в горнице одинокой Макарихи.

Муж Макарихи, Сенька, и два сына утонули в один день на рыбалке. Поплыли поздней осенью за рыбой. Ловили на закосках (на прибрежных припайках первого осеннего льда), в темноте налетели на топляк, лодка опрокинулась. Хоть и умели все плавать, но зимняя одежда потянула ко дну. Осталась Макариха одна в большом доме, построенном для большой семьи, закрыла две комнаты и осталась жить в одной, поближе к печке. Так бы и жила тихо, да с некоторых пор облюбовала молодёжь её просторы. Молодёжи негде было собираться зимой, чтобы повеселиться, потанцевать, послушать гармошку, себя показать и на других посмотреть. А с ними бабке было веселее. Сидела она на русской печке и наблюдала за всеми, радуясь молодым, вспоминала своё время. Девчонки сами белили, чистили и мыли. Помогали старухе и по хозяйству. Приносили кто молока, кто сала кусочек. Старухе много и не требовалось. Парни дров готовили на зиму, просить не надо было никого.

Маркел вошёл в помещение в клубах пара, даже пламя в лампе мигнуло. Осмотревшись, сказал:

— Привет, мужики!

— Здравствуйте, барышни! — ещё раз отчётливо произнёс Маркел. — А чего так тихо? Ванька, давай играй чего-нибудь весёлое, а то забыл уже, как гармонь поёт.

Ванька Хохлов, лучший гармонист на селе, развернул меха голосистой трёхрядке и пробежал пальцами по кнопочкам с прищёлком. Потом, выдохнув, выдал «подгорную», потянувшую в круг несколько плясунов и плясуний. Тут же понеслись частушки, поначалу в адрес гармониста, затем перешли на милашку, на дролю, и вскоре казалось, что и сам дом отплясывает со всеми.

— Вот это дело, — сказал довольный Маркел, выискивая глазами ту, ради кого в карманах полушубка в кульках лежали конфеты. Настасья сидела недалеко от гармониста и делала вид, что совсем не замечает парня.

— И ладно, — решил Маркел.

Достал кулёк и, раскрыв его, крикнул:

— Лапушки, налетайте, сегодня бесплатно, а завтра за поцелуй!

Девчонки подскочили и, словно воробьи, растащили конфеты. Довольный Маркел расхохотался.

— Давай ещё!

— Нам не хватило!

— Не жадничай!

Маркел только громче смеялся, а сам поглядывал на Настасью, но она никак не отвечала на его взгляды.

Тогда парень сел рядом с ней и спросил:

— А ты чего, не любишь конфеты?

— Люблю.

— А чего ж тогда не взяла?

— Ждала, что отдельно принесёшь.

— Ишь ты!

— Что я? — с вызовом ответила девушка.

— А вот возьму сейчас да поцелую. — Он склонился было к девушке, но получил звонкую оплеуху сначала по одной щеке, потом по другой.

Сразу наступила тишина. Никто не пытался смеяться, знали нрав Маркела. Девушка взглянула на парня, словно ножом полоснула, накинула шубейку, шаль и, не застёгиваясь, выскочила на улицу. Растерянный парень через некоторое время вышел следом. Девушка уходила по пустынной улице.

— Настя, ты чего? — крикнул Маркел. — Ты что подумала? Погоди! Настя, постой, я пошутил.

Девушка остановилась, но не обернулась. Когда парень подошёл, она совершенно спокойным голосом сказала:

— Все ладошки отбила, огнём горят.

Вдруг она повернулась к нему и спросила:

— Поцелуешь, говоришь? Целуй! — сделала к нему шаг.

Он отшатнулся:

— Ты чего?

— Так ты только что героем был, а сейчас струсил?

— Чего это я струсил?

— Целовать, значит, боишься, а на руках можешь носить?

— Чего тебя носить, невелика тяжесть.

— Неси до дома.

— Смеёшься, что ль?

— Нисколько.

— А и снесу! — Маркел подхватил девушку на руки и пошёл по середине улицы на край деревни, где жила Настя.

Девушка сначала смотрела прямо в глаза Маркелу и понимала, что он теперь до самого дома не опустит её на снег. Она обняла его за шею, чтобы ему было полегче. Возле дома Настя спросила:

— Тяжело?

— Нет, — сказал Маркел, — носил бы да носил.

— Умаешься.

— Ничего, справлюсь. Насть, это тебе. — Парень протянул ей конфеты.

Она взяла, положила в карман и, привстав, чмокнула его прямо в губы, засмеявшись, убежала домой, хлопнув калиткой.

Маркел долго стоял и смотрел вслед, не понимая, что вот эта девчушка ещё за один вечер взяла, да и приворожила к себе крепко-накрепко. Приручила его, как добрый конюх приручает норовистого молодого коня, запрягая его в сани и гоняя по глубокому снегу, стараясь вымотать все его силы.

Несколько недель до того, как ехать на заготовку леса, Маркел ходил на вечёрки, вёл себя, как и прежде, даже успел подраться несколько раз, но только до тех пор, пока не приходило время провожать Настасью домой. Тут он менялся совсем, словно телок, шёл за девушкой и слушал весёлую девичью болтовню, радуясь её голосу, смеху и просто её присутствию. Она не выговаривала ему за драки, за другие проделки: пусть живёт как знает. Не муж ещё. И если парни не дерутся меж собой, на кого они становятся похожи, если не на стариков.

— Настя, я в лес поеду скоро, а потом весной в верховье Бирюсы, а когда вернусь, давай поженимся. Дом построим, хозяйство заведём, заживём, как люди.

— Ждать, значит?

— Ну, подожди, время скоро пролетит.

— А как обманешь? Я буду ждать, а ты возьмёшь и женишься на другой. Что тогда?

— Христом Богом клянусь!

— Это ты? Когда в церкви был последний раз?

— Был, вот.

— Когда?

— Дай вспомнить. Недавно. На Пасху.

Настя захохотала:

— Осень на дворе! Нас и венчать не будут.

— Это почему?

— Так нехристь ты.

— Обвенчают. Попу денег побольше дать, так и чёрта окрутит.

— Может, и окрутит, да только я за чёрта не пойду, вот, — сказала она и качнула головкой так сладко, что Маркелу захотелось подхватить её на руки и кружить, кружить.

Но он сдержался, боялся, что опять что-нибудь сделает невпопад.

— Будешь ждать? — спросил он.

— Подожду.

Мать Насти сразу заметила перемены в дочери, а народная молва сообщила причину тех перемен.

— Ты что же? И замуж пойдёшь за него? — спросила она дочь.

— За кого?

— Вся деревня трезвонит, как тебя Маркелка через всю деревню на руках носит.

— Что ещё трезвонит деревня? — Сдержанный тон дочери не сулил ничего доброго.

У Насти был такой характер, что с некоторых пор и отец перестал учить её уму-разуму. Как глянет она на отца, у того даже мороз по коже.

— Так беспутый он, кого хоть спроси, драчун и пьяница.

— Лучше за драчуна замуж идти, чем за рохлю какого.

— Так и будет бить, как напьётся, — не сдавалась мать.

— Мама, не выдумывай и не слушай, что народ болтает.

— Бог тебе судья. Потом не жалуйся.

Маркел работал, как проклятый, сам выматывался и другим спуску не давал. Лишь на перекурах садился в сторонке, прикрывал глаза, и глупая улыбка светилась на его лице. Он никому ничего не рассказывал, только однажды сказал Евсею, которого считал самым серьёзным в их команде:

— Через год женюсь да заживу тихо и спокойно.

Евсей удивлённо посмотрел на него, но ничего не сказал. Только все знали причину поведения своего товарища — влюбился парень. Но попробуй скажи ему, враз по шее схлопочешь, про все вопросы забудешь.

Леса наготовили много и управились до срока. Домой приехали пораньше.

— Лес весь приготовлен, как и договаривались? — спросил Илья Саввич Евсея.

— Да, больше на том участке брать нечего, на другой год надо на пару вёрст выше забираться, я там посмотрел — хороший лес стоит, вызревший, и перестоя нет.

— Все работали как следует? Лодырей не было?

— Маркел никому посидеть минуты не давал, потому и раньше закончили.

— Что это с ним?

— Жениться собрался.

— Раз такое дело, надо отметить. Пусть все знают, кто работает хорошо, тому и приварок будет. Теперь надо готовиться в поход за золотом. Маркел пойдёт или от жены не оторвётся?

— Жениться он будет осенью.

— Значит, поедут те, кто в прошлом году был, других не надо.

— Илья Саввич, я хочу взять с собой Родиона, парнишка скучает, да и к тайге пусть привыкает. Хвосты крутить скоту всегда успеет.

— Не рано ему? — спросил Хрустов, а потом вспомнил, как его дочь дружит с этим мальчишкой, и ему стало неприятно от этого.

— Ладно, бери, сам и присмотришь за ним. Месяца через полтора надо отправляться, чтобы опять на лошадях до самого места добраться. Правда, груза вести в этот раз поменьше, инструмент там есть, но продукты, и ещё много чего нести на себе тяжело.

— Как там Лаврен? — спросил Евсей. — Не болеет?

— Ничего, живёт у Акулины, прижился вроде, приходит на работу. Он мне тут нужен, на него не надейся.

— Говорено об этом.

— Условия останутся прежние, как в прошлый раз. Если все будут согласны на это, то пусть потихоньку готовятся.

— Хорошо.

Родион уже ждал брата на крыльце.

— Ты чего тут?

— Видел, как ты заходил в лавку, вот и ждал.

— Ну, пойдём.

Вечером за чаем Евсей сказал брату, что хозяин согласен, чтобы он ехал вместе с ним. Мальчишка был безмерно рад.

10

Хорошо начался в этом году охотничий сезон. Вовремя ударили морозы, снегу в лесу было немного — самая охота с собаками. Звери путают следы на снегу, собаки вынюхивают их, карагас, не слезая с оленя, распутывает замысловатые головоломки. Хитрый зверь — соболь, нарисует такие узоры, что без собаки сложно разобраться, а хорошая собака поведёт носом, пронюхает всё — и уже знает, в каком направлении исчез соболь. Другой зверёк несколько дней водит за собой охотника по буреломам, по сопкам, но конец всегда один — не бросит охотник добычу. Белка — та глупая, увидит охотника, услышит собаку и выглянет из укрытия посмотреть, кто это там. А тут стрела и ударит, а на земле собачьи зубы не выпустят, поэтому и добывают белки много. За соболем побегать надо, зато и стоит он дорого, и ясак платить надо соболем. Соболей без хороших собак много не добудешь, у каждого охотника две-три собаки, не меньше. Каждая собака стоит дорого, но приносит много соболей и белок, на которые потом карагасы меняют товары на большом суглане — ярмарке, которая обычно бывает 19 декабря и длится восемь дней.

На суглан готовятся загодя: шьют новую одежду, чтобы выглядеть не хуже других. Понаедут купцы с разным товаром, прибудет исправник, чтобы выбрать лучших соболей для императорского дома. Среднего качества товары пойдут на оплату товара купцам, а всё остальное скупают разные люди, пожелавшие принять участие в торгах. Пришлого народа появится много, желающего выхватить из общего праздника и свой кусочек. И карагасов из разных родов будет много, со всей необъятной Присаянской землицы. И всем будет место, и каждому найдётся добрый товар. Кто-то выгодно сторгуется и уедет обеспеченным до нового суглана, а кто-то останется ни с чем, если потянется за лишним стаканом.

Эликан сидел в новых одеждах, сшитых невесткой, и смотрел на огонь. Разные мысли рождались в голове старика, всё больше вспоминалось прошлое. Не то, что приносило беды да неудачи, а вспоминались хорошие моменты, когда всем было весело, когда в котлах варилось мясо для всего стойбища, когда всего было вдоволь. Немало добывалось соболей и белок, да только торговали карагасы плохо. Приходили разные купцы, немногие платили честно за товары, другие, были такие, которые старались напоить водкой охотников да обобрать. Пьяный карагас, что тебе ребёнок малый, добрый да щедрый, тем и пользовались многие торговцы.

Эликан не хотел ехать на суглан, да только кто присмотрит за сородичами, если не он. Томубек, которого однажды обманули, больше не посещает такие праздники, а если и едет, то не веселится, как другие, а быстро обменяет шкурки на нужные товары и, не дожидаясь окончания праздника, уезжает, чтобы больше не соблазниться общим весельем, которое не все будут вспоминать добрым словом.

— Хамышгай, ты всё приготовил на суглан? — спросил Эликан сына, с которым жил в последнее время, когда не стало жены.

— Да, я упаковал все в разные сумы.

— Томубек принёс свои шкурки?

— Принёс, заказал, что надо привезти. Зря сам не поехал, там весело будет.

— Правильно, что не поехал. Я тоже бы не поехал, да вас отпускать одних нельзя. Без всего приедете.

Хамышгай не стал спорить с отцом, где-то он понимал, что тот прав, знал, что произошло с Томубеком, но про себя думал, что с ним такого не может случиться. Его жена Шейгана тоже ходила и радовалась предстоящей поездке, много слышала она о таких праздниках, но никогда на них не была. Теперь вот и она сама купит себе разных украшений, какие ей понравятся, а не те, что достанутся от других. Их маленький сын Улуской ходил за матерью, не понимая, почему она такая весёлая, потом завалился у очага спать в обнимку с собакой.

Ехал ещё и Езилан с семьёй. Его сын Оробак хорошо охотился в этот раз, добыл много шкурок, приносил в стойбище достаточно мяса — котлы всегда были полные. Ружьё, доставшееся ему по осени, попало в хорошие руки. Изюбрей и лосей добывал молодой охотник, отрезал кусок мяса, приносил в стойбище и говорил, где забрать остальное. Взрослые охотники, которым не улыбалась удача, брали оленей и привозили мясо в стойбище, где оно делилось поровну между всеми. Другие охотники перестали добывать изюбрей. Говорили, что у Оробака «рука длинная», он добудет мясо, не оставит стойбище голодным. Молодому охотнику лестно было слышать такие речи. Хотя большая слава принадлежала ружью. Ружьё само по себе было редкостью, стоило оно очень больших денег, и не в каждом стойбище было такое богатство.

Оробак пользовался ружьём только для добычи мяса, а соболей и белок бил, как и остальные охотники, из лука. Стрелами били птицу и на воде, и ту, что на деревьях сидит. Стреляли карагасы во всё, что видели, так было заведено; голодные годы научили: сначала подстрели, а потом посмотри, сгодится ли это тебе. А когда зверя и птицы становилось меньше, то стойбище откочёвывало в другой район на многие вёрсты и кормилось там несколько лет, потом возвращалось на прежние места.

Женщины особенно радовались поездке на суглан. Немного радости было в их жизни. Бывает, что единственная такая поездка помнится потом всю жизнь и пересказывается детям и внукам.

В последний вечер перед отъездом все сидели в чуме у Эликана, пили чай, курили трубки, говорили о посторонних вещах, не упоминая поездку, чтобы не спугнуть удачу. Только уже в самом конце, когда стали расходиться по своим жилищам, Томубек сказал Хамышгаю:

— Возьми дочь мою Солтес, пусть посмотрит на суглан.

Хамышгай кивнул в знак согласия.

Через две ночи карагасы из рода Эликана прибыли на место. На большом, чистом месте уже много чумов стояло по кругу, посередине развели большой костёр, который будет гореть все дни, пока не закончится суглан. Хамышгай и Езилан поставили чумы рядом, как и в стойбище. Так поставить приказал Эликан, чтобы всегда все были под присмотром.

Праздник захватил всех сразу: в котлах варилось мясо, молодые охотники дымили папиросами, стоившими очень дорого, женщины и дети с удовольствием поедали сладости. Каждому хотелось выделиться перед другими, а особенно тогда, когда выпили спиртное. Сначала купцы бесплатно угощали охотников водкой, как бы в знак уважения, потом требовали шкурки за водку. И тогда охотников трудно было остановить.

Езилан пришёл в чум навеселе и крикнул жене:

— Всё, хватит, я всю зиму готовил дрова, теперь будет готовить дрова вот он, я его нанял.

Рядом стоял невысокий худенький мужичонка, услужливо склонившийся перед нанимателем. Таких услужливых была целая бригада, они заранее заготавливали дрова, а потом продавали их доверчивым карагасам втридорога, наживаясь на этом.

Вечером у костра собиралась молодёжь, пела гармошка — гармониста нанимали за большие деньги. Звучали песни, плясали все, кто хотел, а после водки веселиться хотелось многим. Карагасы, люди совсем немногословные, вдруг начинали говорить все разом, громко, стараясь переговорить другого, спорили на самые разные темы. Это продолжалось всю ночь. Утром начинались торги. За меха брали соль, сахар, ситцы, бязь, топоры, гвозди, верёвки и другие нужные в хозяйстве материалы, брали и разные украшения, и сладости для женщин.

Хамышгай закупил уже всё для себя и для Томубека. Под приглядом Эликана он не тратился попусту, хотя ему тоже хотелось покурить папирос, как это делал Езилан. Но перечить отцу он не смел. Когда всё основное было закуплено и сложено в перемётные сумы, Эликан сказал:

— Теперь идите веселитесь, потратьтесь и на себя, будет о чём вспоминать. А сам рано утром пошёл в чум Езилана.

Тот мирно спал. Рядом сидел Оробак.

— Спит? — спросил старик.

— Да.

— Всё прогулял?

— Нет, ещё есть шкурки.

— Бери, пойдём, поменяем на товар, а то останетесь без ничего.

Они вдвоём приобрели всё, что требовалось, а также взяли патроны для берданки, чем удивили многих соплеменников. С помощью сородичей покупки доставили в чум и сложили у входа. Когда проснулся Езилан, всё было сделано. С больной головой он вылез из чума, закурил папиросу и присел у костра. Там уже сидели такие же горемыки-охотники, позволившие себе выпить лишнего. Они налили ему немного самогонки. И всё началось сначала. Уже ночью Езилана принесли в чум совершенно пьяного. Старейшины суглана следили за порядком и смотрели, чтобы пьяные не замёрзли на улице. На этот раз Езилан обмывал своё крещение. Приезжий поп окрестил его и нарёк новым именем — Николай, как и всех других, кого он крестил. Уже несколько лет приезжал сюда батюшка и склонял в свою веру подвыпивших охотников, а потом брал с них свой ясак на благо церкви. А раз всё происходило «на Николу», и крестили всех Николаями.

Хамышгай тоже напился в тот день так, что утром не смог сам выйти из чума, Шейгана отпаивала его мясным бульоном. Когда в чум с самогоном пришёл Езилан, то Хамышгая стало мутить даже при виде водки.

Эликан успокоился после того, как всё было закуплено, и не обращал внимания на соплеменников: пусть пьют, раз хочется.

Больше всех на суглане нравилось молодым. Здесь многие из них знакомились друг с другом, состязались в стрельбе из лука, в ловкости и плясках. Люди веселились, говорили много, чтобы уже через пару дней уйти в безмолвную тайгу и молча взирать на все красоты необъятных сибирских лесов, завораживающих снежных вершин. И опять окружат охотников голубые и зелёные глади лесных озёр, в которые заглядывают вечно спешащие куда-то облака, гомон речных перекатов да пересвист ветров в макушках высоченных кедров и лиственниц. И развлекать их будут глухариные песни на весенних токах да драки косачей, любовные рыки медведей в прохладных ельниках посреди лета, от которых даже листья на осинах перестают трепетать, да протяжный изюбриный рёв в осенних перелесках.

А здесь, на празднике, пой, веселись, карагас, охотник из рода «Чёрного гуся», есть у тебя только один праздник в году. Празднуй его, карагас.

Суглан закончился, сразу исчезли наёмные музыканты и заготовщики дров. К тому времени многие охотники уже ушли в свои родные стойбища, только некоторые остались до самого конца. Это те, у кого ещё было на что веселиться, да те, кто сразу не мог уйти, нужно было время прийти в себя. Эликан не торопился. Торги закончились успешно, так он считал, а что охотники из его рода погуляли, так на то и суглан. Сегодня ещё проспятся, поедят мяса, попьют целебного мясного бульона, а завтра с утра в путь.

Через день пути встретился им купец — заимщик Вася. Он уже ждал карагасов, едущих домой, знал, что многих оберут на суглане, и поедут они домой пустыми. Вот здесь Вася и поджидает их, даёт в долг под будущую добычу всё, что нужно для жизни. И становится такой охотник должником на долгие годы и не знает, когда закончатся его долги. А Вася никогда никому не отказывает — только бери и помни.

— Как торговали? — спросил Вася Эликана.

— Хорошо торговали, — ответил старик, набивая трубку.

— Да, — подтвердил Езилан, закуривая последнюю папиросу, оставшуюся от праздника.

— Ну и ладно. Много народу нынче было на празднике?

— Много. Мы последние едем, другие разъехались.

— Водки хотите? — спросил Вася.

— Нет, водки было много на суглане, сейчас не нужно.

Через два дня уже в своём стойбище разбирали купленное, раскладывали, вспоминали пьянки Езилана и Хамышгая, вспоминали пляски у костра да курили трубки — папирос больше не было.

Наступало зимнее затишье, когда лютые морозы сковывали всё вокруг. Зверьё пряталось в своих норах да дуплах, лоси и изюбры хоронились в густых пихтачах. Жизнь замирала, ожидая, когда ослабнут морозы.

В это время и в чумах затихала жизнь, только горели дрова в очаге, да люди варили себе и собакам мучную болтушку. Собаки лежали у огня, изредка открывая глаза на запахи. Женщины занимались рукодельем, мужчины, как и собаки, валялись у очага, курили трубки и рассказывали разные истории, посмеивались над «пьяницами», вспоминая их глупые выходки.

— Спасибо тебе, Эликан, спас меня от позора, — говорил Езилан, — приехал бы совсем без ничего.

— От водки у человека голова уходит, только рот остаётся, — сказал старик.

— Я и не бываю больше на суглане — позору получил много, люди до сих пор смеются, как я всё прогулял, — заметил Томубек.

— Я водку пил, хорошо было, сладко, а утром голова, как бубен Шамана — бум-бум! И совсем тяжёлая, не поднять, — рассказывал Хамышгай.

Оробак сидел в сторонке и молчал, ему не понравился суглан: народу много, шумно, все громко разговаривают. Сейчас он уже всеми мыслями был в тайге, там, где тихо, только шумы и шорохи леса радуют сердце, да тепло от костра греет тело. Хороший чай, добрый табак и тишина — вот что важно для карагаса-охотника.

11

Чумы стояли немного в стороне от того места, где находились в прошлом году. Евсей почувствовал дым, тянувшийся по реке, как по трубе, и стал вглядываться вдаль. Увидев чумы, обрадовался. В этом году всё было проще: не тащили с собой лишний инструмент, который остался с прошлого года припрятанный на берегу притоки, собирались помыть золото ещё сезон на старом месте. На этот раз прибыли те же мужики, что работали и год назад, только вместо заболевшего Лаврена в команде был Родька. Лишние руки на таборе не помешают: где дров приготовить, где варево сгоношить да с ружьишком свеженького мяса добыть. Родька был просто счастлив, без устали старался делать всё, чтобы не отставать от других, чем заслужил уважение.

У Евсея была своя задача: по сговору с Хрустовым он должен был разузнать новые золотоносные места у карагасов и разведать их. Для этого в обозе лежало две берданки — за ружья карагасы расскажут всё. На следующий год планировалось послать сюда несколько партий людей, чтобы за раз взять больше золота. Нет, не из жадности так планировал Хрустов, просто железная дорога подошла совсем близко: уже строили мост, народу прибывало и прибывало. Не все хотели работать на стройке, работа тяжёлая и нудная. Многие желали иметь всё и сразу. Пока ещё не пошёл люд на поиски золота, но скоро пойдёт. Не по одному и по два, а целыми партиями, и тогда в тайге места свободного не найдёшь. А с золотом можно будет открыть новое дело в кооперации с железной дорогой. Илья Саввич уже давно, как только пошёл слух о стройке, решил обзавестись лесопилкой. На строительстве пиломатериал всегда нужен, и не только шпалы, но и доски для строительства жилья, которое уже начали понемногу сооружать.

Услышав лай собак, Евсей отвлёкся от тяжёлых мыслей.

— Здравствуй, Эликан! — крикнул Евсей, радуясь встрече со стариком.

— Евсейка, ты, однако. — Старик конечно же узнал парня. — Лаврена потеряли по дороге?

— Не будет нынче Лаврена, заболел он. Едва выходили.

— Худо.

Ребята подходили и здоровались со старыми знакомыми.

— Это сын, что ли, большой, однако, — удивился Евсей, увидев Родиона рядом с братом.

— Нет, это брат, — заулыбался Евсей.

— Ладный.

— Маркелка женился?

— Нет ещё, но женюсь осенью.

— Хорошо.

Старатели разгрузили свои вещи и расположились у костра. Евсей, помня наставления Лаврена, вытащил бутылку самогона и стал угощать хозяев. Эликан наблюдал за Евсеем настороженно, но, когда понял, что лишней выпивки не будет, даже сам немного пригубил. Повеселевшие гости и хозяева разговорились, что было событием, только Оробак сидел и с любопытством смотрел на Родиона.

— Тебя как звать?

— Родион.

— А меня Оробак.

— У тебя есть ружьё?

— У брата есть, он мне даст.

— Хорошо, на охоту пойдём. У меня есть своё ружьё, Лаврен дал.

До ледохода золотоискатели жили в стойбище, охотились, добывали

мясо, которое употребляли вместе со всеми. Карагасы, кроме Оробака, не ходили на охоту, просто ждали, когда принесут мяса, и надеялись, что Евсейка нальёт немного водки. Даже если выпивки не было, всё равно валяться у костра проще, чем бегать по сопкам в поисках дичи. Зима длинная — набегались досыта. А если у русских получается хорошо обеспечивать стойбище едой, зачем самим бегать? Даже собаки не желают шевелиться, только грызутся из-за костей да валяются на солнце.

Уже прошёл ледоход на Бирюсе, но на маленьких речках подвижек ещё не было. Ребята ловили рыбу, чем-то надо было заниматься, пытались учить этому местных мужчин, но те наотрез отказывались. Евсей всё откладывал разговор с Эликаном, хотелось поговорить напоследок перед самым уходом, но время тянулось, а лёд на речках всё не сходил. Эликан тоже ожидал этого разговора, надеялся на обещанное Лавреном ружьё, но Лаврена не было, что скажет Евсей, стоило только гадать.

— Как прошла охота? — Разговор начинался тяжело.

Евсей мучительно подбирал слова: со стариком на серьёзную тему говорить не приходилось. Разговор надо вести деликатно, любое слово могло обидеть карагаса.

— Ничего, хорошо. Хорошо помогло ружьё, которое дал Лаврен, — старик явно намекал на обещанное другое ружьё.

— Я знаю про ружьё. В хорошие руки попало оно.

— Да, Оробак — хороший охотник, хотя и молодой ещё.

— Лаврен говорил, что у вас был договор ещё на одно ружьё.

— Да, был разговор. Только Лаврена нету.

— Его обещание могу выполнить я.

— Евсей вздохнул и решился: — Эликан, ружьё стоит больших денег, если ты покажешь ещё место, где есть золото, я отдам ружьё тебе прямо сегодня, не буду ждать осени. В прошлый раз ты не обманул, и сейчас, если ты пообещаешь показать ещё место, я поверю тебе на слово.

Старик внимательно посмотрел на Евсея. Ему льстили такие слова молодого русского, боялся старик навредить своему роду, но упоминание о ружье решило всё сразу.

— Однако покажу я тебе ещё место. Когда пойдём?

— Мы уйдём на старое место, наладим работу, а через неделю ты приходи, пойдём с тобой на новое место.

— Другие не пойдут?

— Нет, работать надо, времени мало.

— Ладно. — Старик докурил трубку, медленно выбил сгоревший табак, показывая, что разговор окончен и пора идти за берданкой.

Всё стойбище рассматривало новое приобретение, даже женщины подходили, смотрели, но руками не трогали.

Новое ружьё досталось Томубеку, он и охотник был хороший, и с водкой не дружил.

Старатели прибыли на место без происшествий. Инструмент, оставленный в прошлом году, лежал нетронутый, только слегка поржавевший. Даже жилище сохранилось целым, только его немного подновили да лапника свежего нарубили. Вечер посидели у костра, вспоминая прошлый сезон, посмеиваясь друг над другом, настраиваясь на долгую тяжёлую работу. Только Родион, словно воробышек, крутил головой, стараясь разглядеть незнакомое место, где придётся жить не один день. Пока все ремонтировали шалаш, он натаскал дров, развёл костёр, сбегал за водой и поставил котелок на огонь.

— Братка, — обратился он к Евсею, — это, что ли, золото?

Родион протянул брату жёлтый камушек с неровными краями,

словно пожёванный кем-то.

— Ну-ка. — Евсей посмотрел на самородок величиной с пулю от берданки, повертел в руках, попробовал на вес и сказал:

— Слышишь, Маркел, с первого раза и сразу добрый самородок, фартовый у меня брат.

Маркел рассмотрел золото и заулыбался:

— Малой ещё, а гляди-ка. Будет в этот раз удача нам, истинный крест, будет. Вот что, Родька, кому повезёт в этом деле с первого раза, богатым будет, если ржа не сожрёт.

— Это верно, главное, чтобы не свихнулся от радости, — поддакнул Кирьян Лисицин. — Со мной так было поначалу, готов был на всё, вовремя подзатыльника получил. — Он искоса посмотрел на Маркела.

Тот весело захохотал:

— Недоволен, что ли?

— В самый раз. — Кирьян тоже рассмеялся, вспоминая срамную историю, как стал прятать от товарищей золото, вовремя заметил напарник и врезал по затылку своей огромной лапищей.

— Сделаем вид, что ничего не было, но чтобы больше не повторялось, — сказал Маркел и продолжил работу.

Кирьян промаялся остаток дня, а вечером покаялся перед друзьями, повинился. Такую тяжесть сбросил с плеч. Друзья посмеялись, а потом замолчали, видно, и у них были грешки, да только не все смогли признаться.

— Оставь его себе на память, — сказал Маркел Родиону. — Мы крупные самородки у себя храним, а песок в общий котёл, для расчёта. Если удача улыбнулась и самородок в руки пришёл, так тому и быть, тебя он выбрал. А что с ним делать, потом определишься, главное, не молись на него, не стоит он того, али не прав я, а, Евсей?

— Прав, Маркел, прав. Друг в беде руку подаст, а золото — просто тяжесть в таком деле, ещё и придавит.

— Но надо намыть нынче его много — расходы большие предвидятся, — сделал вывод Маркел.

— Небось без этого и Настасья не глянет в твою сторону, — тихонько, но, чтобы все услышали, буркнул Еремей Трухин.

— И кто там такой пронырливый? — спросил Маркел.

Все весело рассмеялись. Даже Родька заулыбался, совсем не понимая причины этого смеха, но поддаваясь хорошему настроению компании.

Через неделю пришёл Эликан с Оробаком. Как они подошли, никто не заметил, увидели только дым от костра немного в стороне от табора. Старик с молодым охотником пили чай и курили трубки. Евсей подошёл и поздоровался:

— Давно пришли? — спросил он.

— Давно, однако, чай уже готов, — сказал старый охотник, глядя в сторону солнца, опускающегося к макушкам сосен. — Пей, чай хороший.

— Пожалуй, и выпью, чего ж не выпить с хорошим человеком.

Евсей держал кружку двумя руками, согревая пальцы, за день в холодной воде настывали руки до ломоты.

— Завтра дождь будет, завтра отдыхать будем, мясо варить, чай пить, а на другой день пойдём, буду показывать, что тебе обещал.

— Мяса надо сходить поискать, у нас только крупа да лепёшки остались.

— Есть мясо, Оробак — добрый охотник, без мяса не бываем.

Оробак улыбнулся и вытащил из травы косулю, ещё не ободранную.

Взял нож, быстро снял шкуру, разделал мясо и понёс в табор.

Старатели тоже потянулись поближе к костру.

— Здоровым бывай, Эликан, удача ходит с тобой или прячется где? — У Маркела были особенные отношения со стариком.

— Мало-мало ходит.

— А как не пойдёт?

— Аркан есть.

— Вы мясо из стойбища несли?

— Зачем? Оробак рядом стрелял, зверь много ходит туда-сюда.

— И чего это он шляется здесь?

— Маркелку посмотреть приходит. Думает, чего это там Маркелка в реке копает?

— Это зверь тебе сам сказал? — поддакивал Маркел, поддерживая иронию старика.

— И говорить не надо, так понятно.

Настроение поднялось от встречи со старыми знакомыми, да и отдохнуть не мешало бы, а теперь и причина появилась.

Вскоре уже варилось мясо, запах раздражал, все вдруг почувствовали непреодолимый приступ голода, от которого мутилось в голове. Пока варево готовилось, люди уже пригрелись у костра: напала дремота, с которой бороться оказалось ещё тяжелее.

— Всё, готово! — сказал Родька, главный кашевар на таборе.

— Ещё немного, и тебя съели бы, — сказал Маркел.

По такому случаю Евсей достал немного самогона.

— Ну, это же другое дело! — обрадовался Фома Никитин.

Спиртное тёплой волной покатилось, как говорил Лаврен, по жилочкам, мясо оказалось нежным и сочным, вместо чая пили бульон.

«Если Эликан прав, то завтра пусть все отдохнут, пока дождь, ещё наработаются люди», — так думал Евсей. Ему сложно было управлять людьми. Он привык подчиняться, следовать чужой воле. Но никто не противился его командам, все понимали, что кто-то должен за всё отвечать, а работу свою каждый знал, тут указывать не надо.

Дождь начался далеко за полночь. Сначала редкие капли шлёпали по листьям, постепенно усиливаясь, вскоре уже не капли, а ровные тихие струи зашелестели вокруг. Не утихая, дождь вполз в утро. Проявился притихший, промокший лес, опустивший ветки, кусты, словно провинившиеся дети, склонились и стояли не шевелясь. И, кроме шелеста дождя, больше не слышно было никаких звуков.

Когда Евсей вылез из шалаша, у костра уже сидел Эликан, будто никуда и не уходил.

— Долго дождь будет?

— К вечеру закончится, — сказал старик.

— Значит, отдыхать будем.

Эликан промолчал.

Целый день прошёл в разговорах. Шутили друг над другом, спорили о работе, вспоминали деревню. Редко выпадали такие дни. Бывало, что и в дождь работали, не замечая сырости — всё равно целый день в воде. Главное в таком деле — не заболеть. Вечером у костра просушивали одежду, отогревались и — спать. Такая работа изматывала силы настолько, что иногда и в дни отдыха усталость не уходила, тогда кто-то шёл на охоту и приносил дикого мяса. Только после мяса становилось легче.

Утром белесый моросящий туман затянул всё вокруг. Только ближе к обеду ветерок справился с белыми лохмотьями, затолкав их на вершины сопок.

— Оробак, олени готовы? — спросил старик молодого охотника.

Тот просто кивнул головой, словно сказать слово для него было огромным трудом. Евсей не ожидал, что им придётся ехать на оленях, которых предусмотрительно захватили карагасы. Для них в тайге олень, словно для монгола лошадь в степи. Как и монгол не ходит пешком, если есть конь, так и карагас не станет зря бить ноги по тайге, если рядом олень.

Родион тоже сидел на олене и счастливо смотрел по сторонам. Первым ехал Эликан, потом Евсей, Оробак был последним. Олени на удивление ловко скользили по густому лесу, огибая разные препятствия, заставляя ездоков уклоняться от мокрых веток. Евсей запоминал, что двигаются они по левому берегу речки, где работали старатели. Особых примет не было: только склоны распадка, поросшие густыми соснами и лиственницами, и прямо у воды толпились заросли черёмух и рябин.

До вечера пересекли два левых притока. И когда сумерки стали расползаться по самому дну распадка, Эликан объявил привал. Путники быстро расположились на ночлег. Небольшой балаган поставили рядом с сухой сосной, поваленной бурей, чтобы не таскать дрова и обсушиться после дороги. Оробак отпустил оленей, отлучился на несколько минут и появился с глухарём в руках.

— Ловкий парень, — восхитился Евсей. — Зверьё прямо само на него идёт.

— В каждом роду такой охотник есть, — сказал Эликан, — без такого охотника нельзя. Совсем худо будет. Другие охотники тоже ничего, добывают белок и соболя, а когда надо мяса добыть, ходят, как слепые щенки. Оробак — хороший охотник, знает, где добыча его ждёт.

— А если нет такого охотники в роду? — поинтересовался Евсей.

— Худо будет. Брюхо совсем невесёлый будет. Баба будет много ругаться.

— Разве у вас бабы имеют слово в разговоре?

— Имеют. Даже некоторые учат своих дурных мужей, как охотиться.

— Правда?

— Да. В некоторых родах бабы наравне с мужиками охотятся, если хотят. Если не хотят, то не пойдут в лес, будут мужа ругать — и всё.

— Почему не хотят?

— Когда дети маленькие есть в чуме, не хотят бабы на охоту ходить.

— У неё и в чуме работы много.

— Мало-мало есть. Еду варить, одежду шить, дрова готовить. Мужу оленя ловить и запрягать, когда он собирается ехать, и распрягать потом. Охотник без бабы не может в чуме жить.

— У вас мужик, как барин, только и делает, что охотится да детей делает, — рассмеялся Евсей.

— Детей делать много помощников есть, — усмехнулся старик.

— Какие помощники?

— Разные. Когда охотник уезжает надолго на промысел, тогда в чум разные помощники заходят. Есть такое дело.

— Правда, что ли? — удивился Евсей.

— Когда охотник уходит надолго, он надевает специальный пояс на жену с замком, чтобы спокойно охотиться.

— Да ну? — недоверчиво посмотрел Евсей.

— Если хочешь, потом в чуме покажу. — Старик закурил трубку и стал шевелить в костре угли, показывая всем видом, что на эту тему у него нет желания разговаривать.

Небо ещё светилось светло-серой дорогой между распадками, а по реке уже потянулся туман, затягивая всё вокруг. Костёр затрещал, пламя запрыгало, заволновалось, словно ветер дохнул на него слегка, а потом всё опять затихло. Костёр горел ровно, дым едва проявлялся у макушек сосен и растворялся в тумане.

— Я тебя хотел спросить, — обратился Евсей к Эликану, — научились твои охотники рыбу ловить? В прошлый раз им так понравилось.

— Они умеют. И тогда тоже умели.

— Умели? А почему не ловили?

— У нас Оробак умеет найти зверя и добыть его, поэтому только он ходит на охоту.

— Но он же совсем молодой, а до него кто добывал?

— Был охотник, медведь заломал его, с тех пор плохо было в стойбище с мясом, приходилось оленей забивать.

Старик молча курил, смотрел в костёр, потом вдруг словно вспомнил что-то, продолжил:

— Оробак ещё совсем несмышлёныш был, когда притащил в стойбище косулю, смеялись над ним тогда. А потом ещё притащил, взрослые охотники не могли, а он мог. Выделили ему хороший лук, с ним он постоянно стал приносить добычу. Ты думаешь, почему мы дали ружьё совсем молодому охотнику, а не старшему, и никто не возразил? У нас так среди карагасов: принёс добычу, которую можно варить в котле, дели на всех, если охотник гонит соболя три дня, а на его след попал другой охотник, он пойдёт следом. Попадёт третий, пойдёт тоже, и когда соболя добудут, то делить будут на троих. Такой закон.

— Резать шкурку, что ли?

— Зачем резать? Когда продавать будут, тогда и поделятся. И не важно, что этого соболя один гнал три дня, а другой постоял немного рядом. Так же и на рыбалке. Если ты можешь поймать рыбы столько, чтобы хватило на всё стойбище, тогда лови. Никто не хочет плескаться в воде, а потом делить десяток рыбин на всех, лучше у костра поваляться.

— Но ведь в стойбище много мужчин, вышли бы все да наловили побольше, чтобы на всех хватило. Можно рыбу заготовить впрок.

— Карагасы не любят рыбу, могут поесть один раз, а готовить никто не хочет.

— Смотри-ка, как живут! — подивился Евсей.

— Ты, Евсейка, много знать хочешь, карагасом хочешь стать? — спросил Эликан, вглядываясь в лицо парня, который нравился ему, потому что молод ещё был, без хитрости и без обмана.

— Интересно же. Вдруг я сделаю что-то не так, а Эликан обидится, что тогда делать? Я не буду знать, почему ты обиделся.

— Правильно думаешь. Придёшь жить к карагасам, найдём тебе жену, поставим чум, будешь рыбу ловить на всё стойбище. Главный рыбак будешь.

— Так я не один, у меня брат малый ещё есть, — поддержал тон старика Евсей.

— Ничего, и ему девку найдём. В нашем стойбище не будет, в другое стойбище сходим. Там не найдём, на суглане найдётся. Там можешь и переспать с ней до женитьбы, если понравится, женишься.

— Как это можно?

— Когда девка ещё не жена, ей всё можно.

— Так в подоле может принести?

— Ничего, захочет жених взять с ребёнком, пусть за него платит, не захочет, ребёнок в стойбище останется.

— А ты говорил, что пояса есть специальные?

— Это у тех, у кого мужья есть, им нельзя в подоле носить.

Евсей замолчал, осмысливая то, что сейчас услышал. Для него открывался новый мир людей, живущих рядом. Получается, что никто ничего не знает о жизни карагасов, каждый норовит вырвать свою выгоду у этих необычных людей, которые ездят на оленях, как на конях, охотятся ещё с луками, не ставят никаких капканов и ловушек. Карагасы в охоте полагаются на помощь хорошей собаки, поэтому её зимой кормят, как взрослого мужчину, а летом выделяют половину нормы. В каждом чуме по две-три собаки, несколько десятков оленей да четыре-пять человек у очага. Детей помногу не имеют, обычно два-три, и то с большой разницей в возрасте. Редко, но в чуме может быть одинокий старик.

Родион, намаявшийся за день, сидел, прислонившись к дереву, смотрел на огонь — да так и уснул. Старик увидел это и сказал Евсею:

— Хороший охотник будет, как Оробак.

— Кто тебе сказал?

— Не надо говорить, надо смотреть. Родька не говорит, Родька смотрит вокруг, запоминает и не болтает языком, как мы с тобой, лес слушает. Хороший охотник будет.

Евсей разбудил брата, чтобы тот лёг на приготовленный лапник, сам пристроился рядом и ещё долго смотрел на пламя, которое сначала большим цветком плескалось над дровами, потом замирало, уменьшалось, перепрыгивало с одного места на другое, потом притихло и затаилось в большой куче раскалённых углей.

12

Прошло только полгода, а будто времена пронеслись над Конторкой. Вдруг село наполнилось людом, незнакомым, озабоченным и любопытным. Люди проходили между дворов, заглядывали через заплоты, чего-то выискивая, и, ничего не найдя, двигались дальше. На дверях домов быстро появились замки, ими раньше не пользовались. Тревога поселилась в селе, хотя происшествий пока ещё не было. Железная дорога подошла к Бирюсе, заканчивалось строительство моста, а народ всё шёл дальше, желая найти себе место. Ходили слухи, будто работа есть в Тайшете, где строится станция — там требуются строители и просто рабочие руки. И они, эти «руки», прибывали поездами, ехали на повозках, шли пешком по одному и семьями. Шли по договору и наудачу. Дорога оказалась длинная, поизносились, оголодали путники, искали любые заработки, чтобы дойти до места.

Бригада старателей прибыла уже по снегу на двух санях, запряжённых сытыми лошадьми. Сезон удался, золота добыли больше, чем годом раньше, и у каждого работника уже были свои планы. Хрустов рассчитался со всеми строго по договору, никого не обидел. Даже более того, он выделил каждому работнику сапоги, от этого подарка парни даже растерялись, не знали, что делать, но сапоги приняли. Все были довольны, особенно Маркел Дронов. Он даже не стал обмывать заработок, а набрал подарков матери и Настасье и быстрым шагом направился домой.

— Маманя! — крикнул он, распахивая дверь. — Встречай, сын явился!

Худенькая старушка вышла из другой половины дома и всплеснула руками.

— Маркеша, едва дождалась, сейчас я поесть соберу. — Она засуетилась у печки.

— Разбирай подарки. — Сын сложил свёртки и кульки на лавку, часть из них убрал в сторону.

Мать поняла и заулыбалась. Она помнила обещание сына жениться, ей очень хотелось, чтобы сын за ум взялся. А там, глядишь, и внуки пойдут, радость-то какая.

— Чего нового на деревне слышно?

— Вроде ничего, только народу стало много, хозяева боятся дома бросать без присмотра. Слава богу, воровства пока не было, но лиха беда начало.

Старушка стала разбирать свёртки. Подарки в доме — дело нечастое, непривычное, событие особое, ему радуется каждый сельчанин.

— Зачем тратился? У меня есть ещё неношенные шали и платки.

— Вот и носи, чего по сундукам прятать да моль раскармливать?

— А куда я одевать буду? Вот жениться будешь, и надену. — Мать осторожно проверяла настроение сына, не раздумал ли он.

— На свадьбу ещё купим, в церкву одень. Или уже не ходишь?

— Как у тебя такие слова то находятся? Разве можно в церковь не ходить?

— Так много кто не ходит.

— Потому и живут так — ни себе, ни людям. Без Бога жить, сынок, нельзя, с грехом долго не проживёшь, а где грехи отмолить можно? Только в церкви. И ты сходил бы, причастился.

— Зайду как-нибудь. Про Настасью ничего не слышала?

— Не слыхала, недавно видела её, ничего, приветливая.

— Ладно, мать, я пойду, ты не жди, спать ложись, завтра поговорим. На-ка вот, прибери куда, скоро пригодятся. — Он протянул ей деньги.

— На себе не экономь, хватит денег, а не хватит, ещё заработаем.

— Да сколько мне там надо? — Слёзы навернулись у матери на глазах.

Как только ни называли Маркела в селе: и драчун, и разбойник, а матери уважение оказывает. На старости лет любое доброе слово душу греет, как здесь не радоваться?

— Ничего, маманя, всё будет хорошо. — Сын обнял мать и выскользнул за дверь.

У дома Малышевых он вдруг опять заволновался так, что сразу не мог зайти. Постоял, отдышался, а уж потом решительно направился к калитке. Он вошёл в дом и поздоровался:

— Доброго здоровья, хозяева!

В ответ — молчание. Маркел увидел, что у окна сидит Настасья и смотрит на него удивлёнными глазами. Больше дома никого не оказалось.

Настя знала, что парни приехали с приисков, и загадала, вот если придёт домой, значит, любит, а если не придёт, тогда и разговор с ним будет короткий.

— Пришёл? — спросила она и медленно встала из-за стола.

— Пришёл. — Маркел опять растерялся, не понимая такое её поведение.

Настя видела состояние парня и специально вела себя так, чтобы больше смутить гостя. Ей было интересно, что же такого в ней, что первый парень на деревне, как телок на верёвочке, стоит и мнётся.

— Вот, подарки. — Он протянул ей свёртки.

— Она молча взяла подарки, положила их на стол, взяла парня за руку и подвела его к зеркалу в простенке между окнами.

— Смотри, — сказала она и весело расхохоталась.

Жалкое зрелище рассмешило его самого, и он тоже улыбнулся.

— Раз пришёл, говори, зачем? — Настя встала прямо перед ним и посмотрела в глаза.

Маркел растерялся ещё сильнее и выдавил через силу:

— Выходи за меня.

— Чего? Я не поняла, что ты сказал?

— Настя, я и так дурак дураком сижу, не рви душу.

— За дурака замуж?

— Так ты пойдёшь?

— Да, — просто ответила она.

Маркел подхватил девушку на руки и стал кружить её по комнате.

— Вот так чтобы всю жизнь.

— Как скажешь.

— Ну, хоть пообещал, и то хорошо.

Через некоторое время они, взявшись за руки, шли на посиделки, где вовсю заливалась гармонь.

А через месяц тройки лошадей, украшенные лентами и бубенцами, носились по селу, распугивая неосторожных прохожих и спящих около домов собак. А ещё через месяц неожиданно с разницей в две недели случились новые две свадьбы. Поженились Еремей Трухин с Натальей Листьевой и Кирьян с Дарьей Петрушовой. Наталья была первой певуньей на селе, сочиняла частушки моментально, да такие, которые доводили до смеха всех. Дарья же наоборот — тихоня. Сидела в уголочке да посматривала, как веселились другие. Зато о ней говорили по всей деревне, что она завидная рукодельница, любое дело в её руках прямо горело. У неё и мать такая же и младшие сёстры. Судачили бабы на завалинках, что достанется кому-то такое сокровище, повезёт мужику. И вот повезло Кирьяну. Сам Кирьян тоже не из последних на селе: и статью, и ростом вышел, вот только не очень боевой, не такой, как его друг Маркел, но в работе с ним не всякий мог потягаться.

Свадьбы порадовали деревню, долго ещё ходили похмеляться гости от одного двора к другому.

Когда парни после расчёта поспешили по домам, Илья Саввич оставил Евсея в своей конторе для разговора. За лето была сделана пристройка к магазину, где разместил свой кабинет Хрустов. Здесь было просторно, стояла новая мебель, а не просто лавки по углам, здесь уже можно было принимать людей и разговаривать о деле.

— Ну, рассказывай, как всё прошло? — сказал Илья Саввич, усаживаясь за стол.

— Всё было обычно: работали на старом участке, немного поднялись по ручью, метров на двести, да и то уже к концу. Там поменьше золота, но можно мыть.

— Старик показал другое место?

— Да, я ему сразу открылся, и ружьё отдал, и тогда он пообещал. По его виду было понятно потом, что пожалел старик о своём решении, но место показал.

— Почему пожалел, насколько я знаю, они золото не берут.

— Не за золото испугался старик, а за то, что в скором времени народу там будет, как в Конторке в последнее время.

— Ничего не поделаешь. Народ прёт валом, кое-кто мимоходом идёт дальше, кое-кто здесь остаётся. Оказывается, что люди на поселение сюда прибыли с деньгами — держава платит, лишь бы заполнить сибирские земли. А то что получается: железная дорога есть, только людей вокруг нет, а просторы необъятные осваивать надо. Место хоть хорошее показал старик?

— Это лучшее, что я видел, попадаются и самородки, Родион нашёл с пяток, как кедровые орехи, попробовали промыть пару лотков — много песка. Место хорошее. Я не стал никому говорить, нечего с толку людей сбивать.

— Правильно. Теперь у меня к тебе вопрос есть: как ты думаешь жить дальше? Может, жениться хочешь или уходить решил? Учти, ты не один, а брат ещё мал, может, ещё заход сделаете на следующее лето? Лаврену нездоровится, сам знаешь, а на тебя у меня есть надёжа.

Евсей не думал о будущем, единственно, чего он не хотел — оставаться жить в Конторке. Слишком шумно здесь, бестолково как-то, а ему хотелось тишины и простора. Денег уже хватит на постройку дома где-нибудь подальше от людей, но раз есть возможность ещё заработать, чего ж отказываться.

— Пожалуй, я согласен ещё сходить в верха. Правильно ты говоришь, ещё рановато садиться на землю. И место это только мне и Родиону известное.

— Вот и хорошо! Вот и хорошо! — обрадовался Хрустов. — Давай это дело обмоем.

Он достал из стола диковинную бутылку с красноватой жидкостью и наполнил стаканы.

— Коньяк пил когда-нибудь? Чего я спрашиваю, я сам то недавно испробовал. Дорогбй, собака, мне и то не по карману каждый день «причащаться».

Коньяк Евсею не понравился. Не потому, что вкус плохой или что ещё, просто Евсей не любитель спиртного, даже после небольших доз у него болела голова. Он сделал пару глотков и больше пить не стал.

— Раз такое дело, давай обговорим то, что я надумал. Прав твой карагас: скоро в тайгу попрут толпами, слух о золоте идёт, а люди, сам понимаешь, думают, что это просто — пришёл, взял и разбогател. Не понимают, что туда попасть — это целое дело. Придёт время, найдутся сорвиголовы, проторят дорожку, а по готовому пути пойдут многие другие. На следующий год надо собрать человек пятнадцать, чтобы взять золота, сколько получится, и больше не ходить туда. А добытое золото выгодно вложить в дело уже здесь. Суетиха строится на берегу Бирюсы, лесопилка делается, и в Тайшете людей много, там тоже лесозавод возводят. Нам не тягаться с теми купцами, они капиталы имеют немеряные, но и мы можем зацепиться. Там видно будет, может, что другое надумаю. Твоё дело такое: собрать парней на сезон, кто будет работать и не сорвёт дело. Условия те же. Обнадёжь всех, что никакого обмана не будет, не в первый раз. Новых людей, кого захочешь бери, а тех, кто уже ходил, в первую очередь.

Проговорили ещё долго. Хрустов пообещал найти место, где со временем может обосноваться Евсей с братом.

— Знаю я место, вёрст сорок будет отсюда, давно присмотрел, хотел там заимку сделать, да только руки не дошли. Только боюсь — не присмотрел бы кто ещё тот райский уголок, а то будет пустой разговор. Я летом ещё на разведку пошлю туда людей и зимовьюшку поставлю, чтобы первое время не на холоде жить.

Родион сидел на кухне в своём привычном углу и вместе с Лизаветой ел пряники, запивая молоком. Большой кулёк сладостей лежал на столе, Родион угощал всех. И всех-то была Лизавета, которая, как только прознала, что её друг приехал, сразу прибежала на кухню, да Никитична, пожилая стряпуха.

— Родя, а ты где так долго был? В Тинскую ездил или в Шиткино? — Это всё, что знала девочка.

— Нет, мы в другой стороне были.

— Совсем в другой? Зачем вы туда ездили?

— Камушки искали жёлтые.

— Нашли?

— Да.

— Ты мне покажешь?

Родион достал небольшой гладкий самородок, похожий на орешек, только жёлтый. Девочка долго разглядывала его, вертела в руках и потом протянула его назад другу.

— Возьми его в подарок, — сказал мальчик.

— Правда? А что с ним делать?

— Пусть останется у тебя, как только посмотришь на него, сразу меня вспомнишь.

Детям неведомы торговые отношения, стоимость, цены, им важнее дружба и неожиданная радость от подарка.

— А у тебя ещё есть такой? — спросила девочка.

— Есть.

— Тогда возьму, а то если у тебя больше нет такого красивого камушка, я не возьму.

— Бери, бери.

— Вот вы где, — сказал Евсей, заходя на кухню. — Никитична, а мне молока найдётся кружка?

— А как же, садись, повечеряй с нами. Нас Родион угощает пряниками.

— Ну, раз угощает, то и я сяду с вами, правда, у меня тоже есть кое-что.

На столе появились конфеты и изюм.

— А мне Родя подарил вот что. — Лизавета раскрыла ладонь, где лежал самородок.

— Молодец, Родя, хороший подарок сделал.

Девочка заулыбалась, закачала головой и ногами одновременно.

Родион рассказал, как в первый раз сел на оленя и, зацепившись ногой за ветку, свалился, и покатился впереди животного. Рассказывал о своём новом друге Оробаке — хорошем охотнике, показывал, как он подкрадывался к глухарю и уже почти выстрелил, но в это время Родион случайно наступил на ветку — она хрустнула, и глухарь улетел. Смешно было, как Оробак скорчил Родиону рожицу, все покатывались со смеху. Рассказывали другие смешные истории, но не говорили о работе, которой переделали за лето много — ничего весёлого в ней нет.

Такая разная компания сидела за столом, а со стороны посмотришь, будто одна дружная семья, которая собралась после долгой разлуки.

На другой день к обеду в домик, где проживали братья Цыганковы, пришёл Хрустов.

— Ты давал Лизавете самородок? — спросил он Родиона.

— Да, вчера подарил.

— Раз так, то попрошу кузнеца, пусть отверстие сделает, Лиза на шею оденет, как украшение, золото всё ж. А не жалко? — вдруг спросил он Родиона, пристально всматриваясь в глаза мальчику.

— Чего жалеть? Не украл, сам нашёл.

— Правильно. Евсей где?

— Пошёл Лаврена навестить, передать привет от Эликана.

— Придёт, скажешь, чтобы ко мне зашёл.

Вечером Евсей рассказал, как самородок у сестры увидел сын Хрустова, Нестор, захотел присвоить его, но Лизавета устроила такой скандал, что собрались все домашние. Илья Саввич отдал подарок девочке, сына отвёл от посторонних глаз и отвесил подзатыльник, пообещав отправить на лесозаготовки, чтобы ума набрался.

Вскоре девочка ходила с самородком на шее, который висел рядом с крестиком.

— Тятя пообещал, что отдаст это мастеру, и он сделает мне золотой крестик, можно, Родя, а?

— Конечно, можно, это уже твоё.

— Родя, а когда ты в другой раз поедешь, ты мне оленя привези, я никогда не видела оленя. Он мне так нужен.

— Олень большой, его в карман не положишь.

— Ну, тогда не надо. Когда я вырасту, сама поеду посмотреть оленя, ты меня возьмёшь с собой?

— Конечно, возьму.

— А у меня сушечки есть, вот. — Девочка достала из карманчика две маленькие гладкие баранки. — Это тебе.

Дети сели на крылечко и стали с удовольствием жевать сушки. Мимо прошёл Евсей, направляясь к Лаврену.

Старик ходил на работу только тогда, когда Хрустов присылал за ним. Отправляясь куда-нибудь по делам, Илья Саввич хозяйство оставлял только на старого управляющего, а без надобности не тревожил. Болезнь совсем не ушла, но, благодаря стараниям Акулины, нечасто являлась и не донимала уже так. Благо, что помогал Илья Саввич: платил полное довольствие да иногда присылал гостинцы — всё ж помощь. Акулина женщиной оказалась нешумной, самостоятельной, столько лет жила без мужика — и ничего, а с мужиком, что не жить. Зря не скандалила и вообще голос повышала только на беспутых соседей, доводивших своих детишек до болезней. Старуха забирала больных ребятишек к себе домой и наказывала родителям прийти за ними через неделю, раньше ни ногой, а то лечение не пойдёт на пользу. Неделю отмывала, откармливала больного ребёнка, отстирывала одежонку, а за лечение ничего не брала.

— Доброго здоровья, честной компании, — сказал Евсей, входя в дом.

— Кто там ещё? — спросила старуха из кухни.

— Я это, Евсей, я к Лаврену.

— Как же, помню тебя, проходи, разувайся у двери.

Лаврен отложил валенок, поднялся навстречу.

— Здорово тебе, приехал, значится.

— Вот решил навестить, можно? Я тут с подарками. — Он положил на стол кулёк с пряниками и связку баранок.

— Акулина, давай нам чаю, видишь, товарищ пришёл навестить. А я уже давно не был в лавке.

Акулина поставила большой медный чайник, стоящий в русской печке, высыпала пряники и конфеты в большую миску, поставила колотый большими кусками сахар да баранки.

— С чаем всегда рада, а вот гостей с водкой не люблю, — на всякий случай сказала старуха, чтобы потом не надумали вытащить бутылку.

— Я и сам не любитель, — сказал Евсей, присаживаясь к столу.

— Ну, рассказывай, как съездили? Понимаю, что здоровья нет, а как вы уехали, так я заскучал, как собака, которую не взяли на охоту, чуть было не взвыл. Слышал, на следующую весну большой компанией едете?

Евсей удивлённо посмотрел на Лаврена.

— Ничего, у хозяина от меня утайки нет, вместе мороковали. Не зря же тебя готовили в тот год, надёжа была. Маркел тоже мужик дельный, но без укороту, его в узде надо держать. Он, конечно, мужик разумный, не смотри, что по деревне ославлен шалопутом.

— Собираемся пока на словах, вот мужики поженились, решатся ли они поехать да молодиц оставить?

— А ты поговори с их жёнками, приходи, садись и уговаривай: без этих мужиков тяжело будет. Бузотёров не бери, другой и работник хороший, а как сбрендит, никак не остановить, кроме как дрыном вдоль хребта. Другой поймёт, спасибо скажет, а иной затаится и будет случай выжидать. Эликан здоров?

— Здоров, вот я принёс подарок от него. Он просил передать, как узнал, что ты заболел. — Евсей вытащил несколько самородков разной формы. — Сказал, чтобы ты лечился на них.

— Спасибо, надо тоже отправить ему что-нибудь, я потом передам вместе с тобой. Не сразу поладили мы с ним, только потом, когда без обмана стали всё делать, тогда старик начал разговаривать, а то молчал, будто глухой. А с тобой говорит?

— Я ему сразу сказал, что, если покажет место, отдам ружьё заранее. Он согласился, а я ему ружьё тут же в руки, а ему куда деваться — хорошее место показал, недалеко от старого. Мы инструмент опять спрятали там же, чтобы не таскаться.

— Погода хорошая была?

— Разная: моросило неделями, сначала пережидали, а потом привыкли, работали под дождём. Вечером высушишься — и спать.

— Охотиться ты ходил?

— Родион, брат мой, малой ещё, смотрю, что устал, тогда отправлю его мяса добыть и отдохнуть. Хорошо выручал, сам и кашеварил на таборе.

— Помощник.

— Учиться надо, потому и брал с собой.

— И то. У хозяина сын — паскудный малец, мало, что лодырь, ещё и нечист на руку. Не дай бог с таким дело иметь — наплачешься.

— Грозился хозяин отправить его на заготовку леса.

— Не в первый раз, супружница поплачется — оставит дома. Знает подлец, где надо давить на жалость.

— Девочка-то ничего, приветливая.

— Хорошая дочка, ничего не скажу, главное, не испортили бы, а то знаешь, когда достаток есть, так и гонор появляется.

— Да уж, это так, — согласился Евсей.

— А кому Эликан отдал второе ружьё, сыну? — сменил тему Лаврен.

— Нет, Томубеку отдал, тот не пьёт.

— Видишь, вроде сын есть, а не доверяет ему Эликан.

— Толковый старик, ничего не скажешь.

— Ты уж не забудь взять подарок для него: добро надо помнить, однова живём. Эх, самому податься, что ли, в последний раз? — сказал Лаврен, когда Евсей засобирался домой.

— А чего, давай с нами.

— Собрался, иди, — сказала Акулина Евсею, — а то пошутишь здесь, а он всю ночь спать не будет.

И, провожая его, у калитки сказала:

— Ты приходи к нему, одному плохо, к нему никто не приходит, а то и с братом приходи. Только водки не приноси, ему совсем нельзя, а отказаться он постесняется.

— Приду, — пообещал Евсей и направился домой.

Лаврен ещё долго сидел у окна и смотрел в чёрный проём, вспоминал свой поход в верховье и улыбался.

Белесые дымы из труб завязывались узлами, крутились, спутывали звёзды в одну упряжку и уносились на ней за макушки сонных елей. Звали за собой в далёкие неведомые дали, туда, где до боли в глазах сверкают макушки дальних гор, ровной грядой уходяшие за горизонт в огромные туманные распадки с шумными ручьями, в долины рек, окружённые непроходимыми лесами.

— Эх, ещё б разок сбегать да посмотреть волюшку вольную, — вздохнул Лаврен и принялся подшивать валенки.

13

Молодожёны на лесозаготовку не поехали. Хрустов и не настаивал, ему эти люди для другого дела требовались, раз решили отдохнуть, пусть отдыхают. Евсею придётся ещё постараться уговорить их на поездку. Молодайки не враз решатся отпустить своих мужей на такой долгий срок, да и сами парни не захотят бросать своих жён без пригляда. Люди разное болтают, наговорят гадостей, потом разбирайся. Илья Саввич надеялся на Евсея: его уважают и ему поверят, а если есть вера в человека, то и пойти с ним можно куда хочешь. Хрустов и сам удивлялся, как это пришлый человек, да ещё такой молодой, расположил к себе так, что ему все доверяют. Видно, дадена ему свыше такая сила.

— Ты приглядывай там себе помощников, — говорил Хрустов Евсею. — Лучше из своих, из деревенских, набрать, с ними сладу больше. А чужаков кто знает, что у них на уме?

— Я пригляжусь. Кого попало не возьму.

Заработки намечались хорошие, и желающих на заготовку леса было много, особенно среди пришлого люда. Каждый хотел заработать денег да показать себя, на что он способен. Понравишься на работе, глядишь, и ещё позовут куда. Пока сам не прислонишься к жизни, не найдёшь свой проулок к достатку. Кто ж тебе поможет?

Как бы там ни было, а брали только здоровых, жилистых ребят, лес не любит хлюпиков — там некогда будет нянчиться, да и некому. Хрустов позвал выбирать людей ещё и Лаврена, у того глаз острый, лодырь да хитрован не проскочат. Набрали два десятка человек, в этот раз заготовки надумали делать нешуточные: железная дорога требовала лес. А раз есть потребность, можно и постараться — в таком деле выгода явная. Главное, чтобы погода не подкачала, да не навалило раньше срока снега. А то бывает так, что снег пройдёт недельку, другую, не переставая, навалит по брюхо коню — вот и попробуй таскать лес к реке, где плоты вяжут. Хоть и недалеко, а всё ж. Копеечку кладут за лесину, а не за то, сколько ты снега протоптал, чтобы доставить её.

Работа пошла без раскачки. Запели пилы, застучали топоры, задымились костры на делянах. То тут, то там с громким хрустом падали деревья, поднимая столбы снежной пыли. Сучкорубы быстро делали своё дело: распиливали дерево по размеру и на лошадях таскали готовые брёвна на берег. Люди световой день работали на воздухе, греясь у костров, а вечером собирались в большом зимовье, срубленном ещё летом. Большая железная печка, обложенная камнями, топилась круглосуточно: на ней готовили еду, постоянно стоял ведёрный чайник с кипятком. В зимовье было тепло и сухо, на полу часто меняли пихтовый лапник, от которого стоял приятный запах. Мягкие иголочки приятно щекотали ступни, когда приходилось пройти босиком, чтобы поставить валенки на просушку.

Нестор Хрустов, которого отец всё же послал на лесозаготовки, пару дней проболтался на деляне, изхныкался, и его посадили в зимовье вести учёт заготовленному лесу, а также поддерживать тепло в помещении. Евсей, помня наказ Ильи Саввича, сказал, что если он, Нестор, и здесь не справится, то отправит его Евсей пешком домой, в Конторку. А на дворе стоял декабрь, и у волков начинался гон, так что идти пешком через лес было опасно. Нестор испугался, стал стараться, понукаемый крепкими матерками кашевара.

Родион с ружьём ходил по округе, добывал птицу и коз к общему столу. Евсей не ставил его на работу с лесом потому, что мал ещё брат. А без мяса и мужики быстро ослабнут, выходит, что Родька здесь оказался незаменимым человеком. Однажды Родька добыл лося, за которым снарядили повозку, чтобы вывести мясо. От строганины силы прибавлялось заметно, видно, сырое мясо даёт больше пользы, чем варёное.

Евсей ходил по делянам, приглядывался к работникам. К удивлению, отметил, что местные ребята, прослывшие бездельниками, тут были самостоятельные и работящие. Просто по характеру такие: прикажи — сделают, промолчи — сами не догадаются, что надо делать. Таким людям нужен поводырь. Присмотрел Евсей несколько человек из чужих, кто хорошо показал себя в работе и в зимовье вёл себя как должно: не канючил и не ныл.

Не дожидаясь окончания работ, Евсей с Родионом поехали в Конторку — Хрустов их срочно вызвал. Пришлось взять с собой и Нестора, тот со слезами на глазах просился домой. Потом он с гордым видом стоял за прилавком и рассказывал всем любопытным, как он совершил подвиг и наготовил леса на три года вперёд.

Хрустов поторапливал Евсея со сбором группы, которую вскоре следовало отправлять в верховья Бирюсы.

Евсей попросил молодожёнов собраться у Маркела, у него дом был просторнее. Принёс несколько пакетов с продуктами, пару бутылок сладкого вина для женщин, водки, разных конфет и печенья. Разговор намечался, как понимал Евсей, в основном с женщинами: их надо было упросить, чтобы отпустили мужей на полгода в тайгу. Как это сделат. ь парень не знал. С ребятами разговаривать — это одно, а как женщин убеждать — сразу и не сообразишь.

— Что, мужиков наших забрать хочешь? — сразу спросила Настасья. — А не отдадим, правда, Наташа? Повадились, как лето, так в тайгу. Вам там мёдом намазали, что ли?

— Так они же к карагасам ходят, а там молодые девки очень русских любят, по какой причине, я точно не знаю, но догадываюсь.

— И по какой же? — спросила Настя.

— Потом расскажу, что мне старухи поведали.

— Вы старух побольше слушали бы, подольше бы в девках сидели, — ответил Евсей.

— А ты никак нашим мужикам завидуешь? А хочешь, и тебя сосватаем, у нас девок на селе много свободных. Даша, есть у нас девки незамужние?

— Есть, — сказала Дарья и покраснела.

— Ладно, садись за стол, потом поговорим, — скомандовала Настасья.

Гости стали присаживаться к столу парами, только Евсей один сидел за торцом стола в переднем углу:

— Ты у нас за святошу будешь, — хохотнул Маркел.

— Ну, давайте выпьем за женщин, — сразу пошёл в атаку Евсей. — Давайте, девоньки, винца сладкого пригубите, авось и подобрее станете.

— Может быть. — Наталья отпила немного и сморщилась. — А сладко.

— Чего тогда морщишься? — спросил муж.

— По привычке, — ответила она и засмеялась.

— Даша, а ты чего не пригубишь даже? Так не годится! — сказала хозяйка.

— Я не пью, не могу.

Дарья помочила губы, сморщилась и вытерла их платочком.

— Ничего, нам больше достанется, — махнула рукой Наталья.

— Пейте, хватит всем.

Мужики пили водку. Хоть Евсей и не любитель выпивать был, но положение требовало. Вскоре за столом стало свободней, напряжение спало.

— Вы правы, девоньки, мне с вашими мужиками поговорить надо, но раз теперь они ваши, значит, без вас разговора не получится, — начал Евсей.

Такое начало понравилось всем, особенно женщинам. Поняв свою значимость, они немного расслабились, понимали, что и их слово берётся во внимание.

— Мужики, перво-наперво хочу получить ваше согласие, а то я буду договариваться, к примеру, с Настасьей, а Маркел вдруг не захочет идти, придётся тогда ей взашей мужа выгонять.

— Он у меня в доме голова, так что ему и решать, — отрезала Настя.

— Но последнее слово всегда за ней, — в тон ей добавил Маркел.

— А как же, грозился всю жизнь на руках носить, теперь и слушайся.

— Лично я согласен ехать, — сказал Маркел, зная, что жену не переговоришь.

— Я тоже не против, — согласился Еремей.

— А ты меня спросил? — Наталья показала кулачок.

— И я со всеми, — кивнул Кирьян.

Дарья вылезла из-за стола и села на лавку у окна, достала пряжу и стала вязать носки.

— Даша, а ты как же? Чего это ты молчишь?

— Ничего, я здесь посижу, вас послушаю. Интересно вы разговариваете.

— Ты отпускаешь мужа, что-то мы не поняли? — Наталье не понравилось такое отступничество.

— Киря сам решит, как лучше, он плохого не сделает.

— Киря сам решит, — передразнила Настя, — а как не решит, что тогда?

Дарья улыбнулась доброй искренней улыбкой сытого ребёнка и распустила клубок с нитками. Откуда ни возьмись, выскочил котёнок и стал играть с клубком.

— Так и уведут мужа, а ты всё с вязаньем будешь сидеть.

— Как не пойдёт, так и не уведут?

— А как пойдёт? — заинтересовалась Наталья

— Если пойдёт, то не удержишь.

Наталья с Настей переглянулись и развели руками.

— Вот это подруга! Всё время рядом сидела на вечёрках, кивала мне, а выходит, что зря её учила.

Мужики рассмеялись, Кирьян сидел гордый, явно довольный женой.

— Посмотрите на него, — показала пальцем Настя. — Сидит, как кот, только не мурлычет.

— Ладно, раз мужики согласны, обскажу дело. Этот раз будет последний, поедем большой бригадой, место есть богатое. Как говорится, можно подзаработать денег, на дом хватит да на хозяйство, да чтобы жизнь полегче была.

— Кого ещё будешь брать? — спросил Маркел. — И много ли?

— Брать желательно своих, деревенских, с ними сладу больше, а вы знаете, как там можно свихнуться.

— Это верно. — Еремей почесал голову. — Всем думается, что деньги валяются под ногами, только бери их. Да мало кто знает, сколько песка перелопатить надо да промыть.

— Как платить будет Хрустов? — спросил Кирьян.

— Как и раньше.

— Верно, пока не обманывал.

— Пока обдумываете, давайте ещё выпьем, — сказал Евсей.

— Эх, Наталья, давай наливай, а то у меня прямо ладошки горят.

— Деньги считать, что ли? — спросил Маркел.

За столом засмеялись. Пока закусывали, наступила тишина.

— Я так думаю: Кирьян один поедет из нашей компании, а Кирьян? Справимся мы без них ай нет? — спросил Евсей.

— Как это без них? А ты чего молчишь? — Настасья ткнула Маркела под бок. — За бабью юбку спрятался? Ишь ты, справятся они. Если последний раз, то пусть уже поедут, не на гулянку всё ж. Отпустим, Наташа?

— Нет, ты посмотри на него. — Наталья указала пальцем на Евсея. — Обвёл всех вокруг пальца, увёл мужиков-то.

— Я согласна, только с условием, ты нам слово дай, Евсеюшка, что после этого ты тоже оженишься, чтобы было с кем собираться посидеть как следует. Мы тебе и невесту присмотрим, и дом.

— Хитрющая ты, Настасья, только я жить в селе не собираюсь, шумно здесь стало в последнее время, каждый за забор заглядывает.

— Твоя правда, другой раз аж зло берёт, — сказал Еремей, — хоть бери дрын да разгоняй.

— И куда ты пойдёшь? — подозрительно посмотрел Маркел. — Уж не там ли хочешь остаться?

— Нет, там уж шибко безлюдно. Обещали показать место хорошее, вёрст сорок — пятьдесят отсюда. Говорят: хорошо там, тихо, только дом построить нужно и живи себе да радуйся. Землю корчевать не надо, только распахать, скотине выпас есть, речушка небольшая имеется. Так мне рассказали, потом сам посмотрю.

— А не позовёшь нас туда жить вместе, вроде как сдружились? — вдруг сказал Кирьян. — Поедешь, Даша, на новое место или заупрямишься?

— Я венчанная жена, куда муж, туда и мне дорога, — безропотно промолвила Дарья.

— Даша! А ногой топнуть? — Наталью выводила из себя такая покорность.

— Так, пока не за что, а потом жизнь покажет, — улыбалась Дарья и продолжала вязать.

— Вот такую тихоню тебе, Евсей, мы искать не будем, надо, чтобы дым коромыслом да дом ходуном.

— На том и порешим: сначала поработаем как следует, а потом место подыщем потише.

— Главное, чтобы до церкви добраться можно было, хоть на праздник святой, — сказала Даша.

— Сорок вёрст не так и много, мы уезжаем куда дальше, — сказал Евсей. — Там и места другие: сопки высокие со снегом на макушках, небо голубее, деревья выше. Олени пасутся, далеко видно. На гору заберёшься — такие просторы, будто нет конца и края земле, а только синяя дымка переходит в небо — и тишина.

— Правда, что ли? — спросила Настасья мужа.

Тот утвердительно кивнул.

— А чего не рассказывал?

— Так ить и не спрашивала, — хохотнул Маркел.

— А спрошу, расскажешь?

— Там поглядим.

14

— Сговорился с мужиками, поедут? — спросил Хрустов при встрече.

— Сговорился.

— Это хорошо. А то я, было, стал сомневаться — с чужаками-то не хочется связываться. Присмотрел ещё кого?

— Присмотрел, только пока не разговаривал, но думаю, что отказа не будет.

— Хорошо. Теперь надо решить, сколько и чего надо взять с собой.

Пришло время трогаться в путь. Провожающих собралось много:

родственники и просто зеваки стояли с самого утра у лавки, несмотря на морозец. Семь подвод отправились уже к полудню.

На этот раз на обычной стоянке чумов не оказалось. Евсей обошёл всё вокруг, осмотрел каждый метр земли, но следов пребывания карагасов не нашёл. Разбили лагерь и стали ждать погоды, когда освободится ото льда река. Родион занялся промыслом, чтобы сохранить привезённые продукты. На следующий день подстрелил лося, мясо доставили в лагерь. Устроили праздник, но спиртное не трогали, решили, что только в особых случаях доставать будут водку. Мало ли кто как себя поведёт: люди не все бывалые, хотя и деревенские. Из тех, кого давно знал Евсей, было трое: Васенька Петрушин, Федя Кадимов да Ванька Хомутов — гармонист. Он хотел было и гармонь с собой взять, но Евсей запретил: не до неё будет. Других назвал Маркел, сказал, что на них управу найдёт, если что. Из пришлых Евсей взял братьев Никитиных, Ивана и Семёна. Пришли они из Томска. Ещё был Саша Поляков, тихий, работящий мужичок, лет тридцати, молчаливый и нетребовательный.

На таборе никто не сидел без дела: одни готовили дрова, проверяли снаряжение, другие пытались ловить рыбу в промоинах, правда, толку было мало. Но это было хоть какое-то занятие. От безделья и мысли дурные в голову лезут, от безделья и беды все.

Через неделю прибыли карагасы. Первыми прибежали собаки, облаяли присутствующих, потом повертели хвостами и скрылись, а через полчаса показались олени, нагруженные поклажей. Десятка полтора оленей было при деле, свободные уже паслись на мелкоснежье в дальних распадках, где снег быстрее тает под набирающим силу солнцем.

— Здравствуй, Эликан. — Евсей первым подошёл к старику. — А мы уже неделю здесь сидим, думали, что не придёте.

— Почему не придём? Придём. Маленько стояли в распадке — там мясо было. Спешить не надо — вот и жили мало-мало.

— У нас тоже мясо есть, Родион лося добыл.

— Хороший охотник Родька, я говорил.

Подошли Хамышгай, Томубек, Езилан, поздоровались за руки.

— Как, Томубек, ружьё? — спросил Евсей. — Длинная у него рука?

— Шибко длинная, шибко хорошее ружьё. Ленивый совсем стал, бегать не надо, стрелил — и всё, — сказал довольный карагас.

Вскоре уже стояли чумы, дымили костры, в котлах варилось мясо, женщины делали всё быстро, без суеты и незаметно. Вот уже вкусный запах варева понёсся по лагерю, навострили уши собаки, люди потянулись поближе к огню.

— Я тебе подарок привёз, от Лаврена, — сказал Евсей старику.

— Лавренка ничего, не болеет?

— Ничего, просил тебе передать. — Евсей подал Эликану свёрток.

Старый карагас не торопясь развернул тряпку, и в руках оказались

красивые ножны, сшитые из камуса оленя. Старик потянул за рукоять, нож оказался большой, с широким сверкающим лезвием. Эликан, как завороженный, смотрел на это диво и не мог налюбоваться. Такого ножа ни у кого из карагасов не было, за такое сокровище на суглане просят много соболей.

— Это подарок? — переспросил карагас, ещё не веря своему счастью.

— Ещё вот. — Евсей подал бутылку водки. — Просил, чтобы ты выпил за его здоровье.

— Хорошо.

Вечером подвыпивший Эликан хвалился подарком, которому радовалось всё стойбище.

На другой день Евсей со стариком сидели на берегу реки и разговаривали.

— Говорят, что в наши края пришёл железный конь, у которого огонь из головы так и плещет. Правда, или выдумали люди?

— Правда. Это такая большая телега на железных колёсах и ездит по железным полоскам. Ездит сама и ещё тянет с собой домики с грузом и людьми.

— И огонь есть? — недоверчиво посмотрел старик.

— И огонь, и дым, и грохоту много, — усмехнулся Евсей, вспоминая, что ещё совсем недавно ездили они смотреть на первый паровоз, прибывший по новой ветке. Сколько было разговоров да удивлений, а сейчас сам Евсей рассказывает, будто эта потеха у них была всё время.

— Ты не бойся, эта штука к вам не придёт, она ездит только по проложенным рельсам, без них не поедет. Вот другое дело, что народу много пришло, гляди, чтобы сюда не добрались — тогда тесно будет в тайге.

— Уже идут люди со всех сторон, — сказал Эликан. — Много плохих людей. Забирают землю у карагасов, не дают охотиться, показывают бумажки и говорят, что теперь это их земля. Карагасы много зим охотились здесь, а теперь уходят на другие земли. Худые времена наступают.

— Да, шумное время. Много людей идёт в Сибирь, каждому хочется свою краюху счастья иметь, да только коврига небезразмерная.

— Плохие вести принёс Евсейка. — Старик раскурил трубку. — В этот раз много народу привёл ты, много камней жёлтых понадобилось.

— Понадобилось. Только это в последний раз, больше, наверное, не придем, не надо хозяину золото, хочет открыть новое дело: решил лес пилить, много денег за него дают.

— Ты тоже лес пилить будешь? — спросил старик и хитро посмотрел на парня.

— Не знаю ещё, что буду делать. Построю дом себе подальше от шума и буду жить.

— Правильные слова, будешь мало-мало камни собирать, зимой спать, как медведь, а потом опять сюда придёшь.

Евсей посмотрел на карагаса и рассмеялся, а тот, счастливый тем, что разгадал планы парня, потягивал трубку и едва улыбался.

— Ничего, Евсейка, ты хороший русский, не обижаешь карагасов, честно поступаешь, я тебе покажу ещё богатое место, будешь помнить Эликана. Только не води туда много людей. Хорошее место, тебе надолго хватит и Родьке хватит. Оробак хвалит его, подружились они. А то давай, женим тебя на нашей девке, и останешься ты у нас, станешь карагасом. Будешь хитрый карагас, не обманут тебя купцы, люди будут радоваться. Родьку женим, вон у Оробака сестра есть, хорошая девка, промышляет белку и соболя, хотя молодая ещё.

Старик понимал, что это просто бесполезный разговор, но ему был приятен этот молодой русский с открытой душой. И ему хотелось заручиться дружбой именно с такими людьми, с кем можно открыто говорить и торговать. Он видел, сколько разных людей появляется на суглане, а с кем хотелось бы посидеть и перекинуться словами — не было. Был Лаврен, хоть и хитрый, но без обмана, только он старый уже, а связи надо налаживать с молодыми. Эликан один такой старый в роду, другие молодые и думают по-другому. Хоть и живут в его роду каждый сам по себе, но должен быть человек, который мог стать примером для других, кто в трудную минуту найдёт правильные слова.

— Не останешься? — спросил Эликан.

— Нет, я пойду другой дорогой. Хорошо, если наши тропы будут пересекаться, можно будет посидеть у костра, попить чаю и разойтись добрыми друзьями.

— Смотрю на тебя, молод ты ещё, а говоришь, как старик, — сказал карагас, — хорошо говоришь. Я покажу тебе богатое место.

Когда настало время отправляться в дорогу, Эликан предложил оленей, чтобы отвезти груз до места. Олень не лошадь, много груза не повезёт, но зато олень ловко идёт по тайге. По пути забрали прошлогодний инструмент, и через день пути были уже на месте. Евсей сказал Маркелу, чтобы они обустраивали лагерь не как попало, а основательно, лучше день-два потратить сейчас, чем отвлекаться потом во время работы. Сам же Евсей вместе с Эликаном и Оробаком на оленях поехали дальше. Родион тоже не отстал от брата, правда, Евсей и не хотел оставлять его здесь, ему важно было, чтобы и брат знал нужное место. Мало ли что может случиться.

Ехали молча, в полдень попили чаю на скорую руку, вечером остановились на ночлег. Евсей рассчитывал, что уже пришли, но утром опять сели на оленей и двинулись в путь. Только далеко за полдень остановились на длинной песчаной косе, нелепо расположившейся среди густого кустарника, выглядевшей огромной плешиной среди тайги. Костёр развели на берегу, и пока молодёжь готовила еду и чай, старик повёл Евсея на косу. Там он взял песок в горсть, пересыпал с ладони на ладонь и высыпал в ручей, на руке остались блестящие песчинки золота. Евсей сделал то же самое и посмотрел на ладони, прошёл вдоль кромки воды, поднял небольшой, со спичечную головку, самородок, желтевший сквозь воду.

Эликан смотрел за поведением парня, ему нравилось, что он не бросился искать ещё самородки, а почти равнодушно бросил крупинку в ручей.

— Не давай богатству захватить голову, беда будет, — сказал старик и пошёл к костру.

Весь вечер промолчали, только Эликан с Оробаком покуривали трубки, щурились от дыма и думали о чём-то своём. Евсей тоже размышлял, как поступить с неожиданной удачей, долго прикидывал и решил, что пусть это место останется на будущее. Никто не ведает, что будет завтра, может, ещё и придётся вернуться сюда.

Когда вернулись к лагерю, всё было готово к работе: шалаши стояли в порядке, навес над столом накрыт, сделаны стол, скамейки из жердей, над костром висел большой медный котёл с кашей. Евсей достал немного самогона, чтобы отметить начало работы. После ужина люди разошлись по своим местам, находясь в томительном ожидании завтрашнего дня.

Евсей подсел к Эликану и сказал:

— Спасибо тебе за всё. Вот и я приготовил тебе подарок, хотел попозже отдать, но думаю, что самое время. — Он подал мешочек с патронами к ружью и другой мешочек с хорошим табаком и трубкой, которую по его просьбе вырезал и украсил сельский кузнец — большой мастер по этому делу.

Эликан подал патроны Оробаку, а сам вытащил трубку и стал рассматривать. У старика навернулись слёзы на глазах, которые он незаметно смахнул. Набил трубку табаком и стал раскуривать, потом долго крутил её в руке и цокал языком.

— Хороший подарок, Евсейка, буду курить, буду тебя помнить.

Растроганный старик всю ночь просидел у костра, а когда утром

старатели поднялись на работу, карагасов уже не было.

Лето пролетело незаметно и с птичьими стаями направилось подальше от этих суровых мест. Трава пожухла, посерела от постоянных утренних туманов. Резко похолодела вода в реках, став прозрачной и тихой. Жёлтая листва ещё висела на берёзах, развеваясь на ветру рваными лохмотьями, черёмухи бурыми копнами вперемешку с красными рябинами склонились к самой воде. Всё затаилось, затихло.

Старатели отработали лето на износ. И чтобы начать строительство плотов, на которых собирались плыть вниз по Бирюсе, пришлось день выделить на отдых. Даже Маркел, мужик недюжинной силы, ослабел. Выручил всех Родион — подстрелил на галечниках несколько глухарей. Птиц решили варить сразу всех. Дикое мясо возвращает силы быстро. Когда опустели котлы, народ заулыбался, заговорил. Выспавшись, утром стали вязать плоты. Опыт был — немало леса сплавили по реке. За день управились, сделали шесты и стали грузиться. Утром два плота отправились вниз по реке, к дому. Только до Благодатской, где были лошади, плыть около недели, если всё будет хорошо. Там до дома за пару дней можно управиться по реке, а если начнётся шуга, тогда придётся пережидать непогоду в Благодатской, у знакомого — Никодима Нестерова. У Никодима свой интерес — обменивает золото на продукты и вещи у обносившихся и оголодавших старателей-одиночек. Берёт и пушнину за бесценок. Когда товар накапливается, Никодим отправляет подводы в Конторку и Шиткино, там у него свои люди. Невелик барыш, а голодом не сидит, и семья в достатке. А ещё возле него крутятся и лихие людишки, коим дорога в людные места заказана, а здесь можно сбыть товар по дешёвке и без вопросов. И никто тех разбойников не достанет в этих таёжных местах, кроме Никодима. Он здесь власть. По справедливости сказать, сам Никодим никого не обманывает и силой не забирает товар, он называет условия, а твоё дело — соглашаться или нет.

На ночь старатели останавливались в удобных местах, привязывали плоты, разжигали костры и готовили еду. Варили рыбу, выловленную прямо с плотов, глухарей, которых в это время множество на галечных берегах — только стреляй.

Через пять дней достигли Благодатской, остановились на полдня и решили плыть дальше, пока погода позволяет.

— Ты, Евсей, не беспокойся, дорога встанет, я с обозом приду в Конторку, лошадей приведу, так и передай Хрустову. А вам, и вправду, лучше идти на плотах, погода ещё постоит, дойдёте.

Отчалили после обеда. По пути увидели недавно построенные домики в Тальской заимке, в Шелехово и других деревнях. Знать, появляются новые люди.

На берегу у Догадаевки решили заночевать. Развели костры, расположились. Вскоре на свет костров из деревни пришёл Васька Воробьёв, посмотреть, кто это здесь причалил.

— Кто ж будете? — спросил он, не узнав сразу бородатую компанию.

— Ты чего, дармоед, благодетелей своих не признаёшь? — сказал Маркел.

— Маркел, ты, что ли?

— А кто ж?

— Вот не узнал, богатые будете.

— А как же, вот сейчас и разбогатеем, — бубнил Маркел, он недолюбливал Ваську.

Когда приходилось ночевать у него, Васька всё хитрил и обманывал по мелочам.

— Может, самогоночки принести, я мигом, — предложил он.

— Можно немного, да мяса жареного неси на закуску.

— Есть мясо, я мигом, — обрадовался Васька, почуяв добычу.

Вскоре повеселевшие работники выпивали самогонку и закусывали холодным отварным мясом, пытаясь греть его над костром.

Васька ещё предложил выпивки, но Евсей запретил:

— Ребятки, потерпите ещё денёк, получите расчёт, а там воля ваша, что хотите, то пляшите.

Все согласились. Каждый спешил домой — не до гулянок.

— Ну, давайте по стаканчику вмажем для веселья, а то я забыл, как водка пахнет, — сказал Ванька.

— Вань, ты меня не зли, а то я встану и налажу тебе веселье, обхохочешься, — пробормотал Маркел.

— Нудные вы все стали, с вами в церкви от тоски свечки гаснут сами.

— Потом проверим насчёт свечек, Ваня, давай спать.

15

Утром, едва рассвело, плоты отправились дальше. До дома оставалось немного. Главное, не наскочить на мели: вода осенью маленькая, препятствие выскочит там, где его не ждёшь. Еремей с Кирьяном внимательно смотрели вперёд. Остальные путники сидели наготове, держа в руках шесты. Уже в сумерках показались знакомые с детства берега. Быстро работая шестами, ловко причалили к берегу. Настроение поднялось, люди разом заговорили. Евсей послал Родиона за лошадьми, на себе тяжести не хотелось тащить, натаскались за лето. Мужики сидели на вещах и балагурили, ожидая подводы.

Встречать приехал сам Хрустов. Он резво соскочил с подводы и крикнул:

— Доброго здоровья, работнички!

— Слава богу, все здоровы, — сказал Евсей.

— Славно вы добрались, успели по теплу. А я и не ждал так рано. — Илья Саввич, радостный, похлопывал людей по плечам, рассаживая на подводы.

Сам сел с Евсеем и спросил:

— Хорошо ли прошло всё? А то весточки доброй не слышно, только страхи рассказывают.

— Какие страхи? — спросил Евсей.

— Говорят, что будто появились в лесу отчаянные людишки, постреливают старателей и забирают добычу. Кто слухи пустил — неведомо, только разговоров много. Переживают родные: ко мне приходили, спрашивали, а я и сам ничего толком не знаю.

— Ничего не слыхали, да у нас народу много, не решились бы злодеи. И хорошо, что мы ничего не знали, так спокойней. А мы никого и не видели, кроме карагасов, да и то в начале лета.

— Слава богу, что всё хорошо закончилось. Больше не стоит и ехать, раз такое дело, зря говорить не станут. Значит, кто-то промышляет злодейством. Злодейство — оно затягивает, только испробуй.

Попросив подождать, Хрустов закрылся с Евсеем у себя в кабинете и стал производить расчёты. Сумма, что была потрачена на поход, была известна, после взвешивания золота её сразу погасили. Осталось ещё много песка, который нужно было оплачивать. Получалось, что в этом году заработок оказался такой, что денег хватало на дом, пару лошадей, пару коров, и ещё оставалось достаточно. Записав за каждым расчётную опись, Илья Саввич предложил всем отовариваться по желанию, кто чего хотел: любую одежду, обувь, мануфактуру.

— Ребятки, чтобы деньги зря не перекладывать, отоваривайтесь, кто чего хочет, — кто не желает ничего покупать, подходи сразу.

Каждый старатель купил подарки близким, угощение, потом подходил за расчётом. Получив деньги, заторопились домой — родные, поди, у ворот ждут.

— Больше не поедешь! — крикнула Настасья, завидев мужа, и бросилась на шею.

— А чего так? — пытался было пошутить Маркел.

— А того! Думала, что не дождусь и рожать без тебя буду.

Маркел уставился на жену.

— И не смотри так, скоро тятькой будешь.

Только сейчас Маркел увидел живот у жены. От радости он не мог выговорить ни слова.

— Тебе ещё повезло, у Кирьяна Дарья уже родила дочку месяц назад. Крестить надо, а папаша пропадает в тайге.

— А ты когда рожать будешь?

— Мне через месяц, успеешь меня ещё на руках поносить, как обещал. Не меня, а нас с малышом.

Ошалевший от известия, Маркел позабыл поздороваться с матерью. Просто прошёл в горницу, положил подарки на кровать, сел на скамейку и восторженно смотрел на жену.

— Маркел, ты, никак, не в себе? — спросила мать, подсев поближе.

— Нет, ничего, всё нормально. У меня сын будет, ты знаешь об этом? — спросил он мать.

— Да знаю, только, по всем приметам, девка родится, а не сын.

— Нет, сын будет, — твёрдо заявил Маркел.

— Сын так сын, — не стала спорить старуха.

Кирьяну кто-то шепнул в лавке, что у него родилась дочка. Он не стал дожидаться подводы, едва не бегом направился домой. Рванул дверь и застыл в проёме. Даша сидела на кровати и грудью кормила ребёнка. Она, увидев мужа, улыбнулась, а Кирьян аккуратно прошёл к жене, заглянул через плечо. Нежные маленькие черты ребёнка поразили его, он стоял и не шевелился. Девочка уснула на руках у матери.

— Сядь, — сказала Даша мужу.

Тот послушно присел рядом. Даша протянула девочку ему, но Кирьян не знал, что делать, как себя вести.

— Не бойся, она спит, подержи немного, я приготовлю ей люльку.

Отец держал ребёнка на руках и боялся пошевелиться, смотрел на

маленькое личико, припухшие губки и не мог оторваться. Даша поправила бельё в люльке.

Люлька состояла из деревянной рамки, на которую была натянута мешковина, за углы рамки привязаны верёвки, они крепились за потолочное кольцо. Такое сооружение находилось рядом с кроватью и было всегда под рукой. Особенно это важно ночью, когда приходилось качать ребёнка.

Даша положила ребёнка на своё место и обняла мужа.

— Я сейчас поесть соберу, — сказала она и пошла на кухню.

Кирьян сидел до тех пор, пока его не позвали ужинать. Евсею Илья Саввич сказал, когда все разошлись:

— Место, о котором мы говорили, готовится, строится дом, если понравится, то сговоримся о цене, если не понравится место, то у меня там будет заимка — давно хотел поставить, да руки не доходили. Погоди с месяц, приедут работники, а там и поедешь смотреть, к тому времени и дороги установятся.

— Хорошо.

— А пока поживите здесь, отдыхайте, потолкуем потом, у меня ещё есть интерес, может, и сладим.

Утром Евсей пошёл к Лаврену, хотелось проведать старого приятеля, тем более и повод был. Эликан, впечатлённый подарком Лаврена, передал ему ещё самородок, в знак особой признательности. Не избалован подарками был карагас, радовался, ровно ребёнок, вместе с ним радовалось

— Пусть Лаврен приходит в гости, я ему ещё покажу хорошее место, там есть много таких камней, только ехать надо пять дней, — на прощанье сказал Эликан.

Лаврен возился во дворе, чинил обветшалую крышу на стайке, пока стояли погожие осенние деньки.

— Бог в помощь, — сказал Евсей, поглядывая через калитку.

— Я и сам ничего, справляюсь, — сказал старик, оборачиваясь.

— Ну, в гости пустишь?

— Как же, как же, заходи, — обрадовался Лаврен. — Вчера ещё слышал, что вы прибыли, гадал всё: придёшь аль нет?

Евсей вошёл во двор. Небольшая лохматая собачонка забрехала с перепугу, но потом укрылась в конуре и только высовывала свой нос, разглядывая посетителя.

— Погоди немного, сейчас соберу заделье, а то вдруг ночью снег пойдёт да засыплет всё — ищи тогда.

Лаврен занёс ящик с инструментом в сенцы, взял охапку дров, сложенных прямо у крыльца, и пошёл в дом.

— Раздевайся, садись, Акулина должна подойти, тогда и чаю сладит, а пока поговорим.

Евсей сел на скамейку у стола и огляделся. Ничего не изменилось в доме за последнее время, пока его не было. Лаврен пошумел на кухне рукомойником, вытер руки и подсел напротив.

— В этот раз вы рано сподобились, подвезло с погодой.

— Это так. Поначалу собирались ждать дороги в Благодатской, но Никодим посоветовал плыть, пока погода стоит. Заночевали в Догадаевке и к вечеру вышли здесь на берегу.

— Как сходили? — спросил Лаврен.

— Не думали, что гладко выйдет, новые люди были, но, слава богу, обошлось. И погода выручила, мало дождила. Место хорошее показал Эликан, намыли прилично, при расчёте все остались довольны.

— Как старик, дюжит?

— Крепкий ещё. Обрадовался твоему подарку, как ребёнок, носился с ним, и не только он, всё стойбище глазами сверкало, разглядывая нож. Он тебе передал свой подарок. — Евсей протянул самородок. — Сказал, что если ты ещё приедешь, то покажет тебе такое место, где эти самородки под ногами валяются кучами. Угодил ты ему.

— Спасибо, — произнёс Лаврен, разглядывая золото, — только отходил я своё. Ноги будто путами связаны: походишь полдня на дворе, и тянет посидеть. Спасибо, Акулина приняла, что б я делал, не знаю.

Евсей рассказал о походе подробно. Знал, что старика интересует всё. Сообщил Евсей и то, что услышал от Хрустова о разбойниках.

— Слышал и я такие разговоры, — кивнул Лаврен. — Это всё пришло с новыми людьми. Работать не желают, а жить красиво хочется — вот и открыли злодейский промысел.

— Кто-то скупает и у них золото, а ведь грех пользоваться награбленным.

— Само собой. Только ты не думай, Хрустов с ними не связан, я точно знаю.

Пришла Акулина, хлопнула дверью и заглянула в горницу.

— Никак у нас гости? Евсеюшка, что ли?

— Здравствуйте вам, мы, вот, разговариваем.

— А ты чего же гос~я словами потчуешь? — спросила она Лаврена.

— Так тебя поджидаем, куда же мы без хозяйки?

— И то верно, я сейчас мигом.

Вскоре уже топилась печь, весело потрескивая, пока хозяйка собирала на стол, закипел и чайник.

Проговорили допоздна. Уже затемно Евсей шёл к себе, раздумывая, что делать в ближайшее время. Надо было ехать смотреть новое место, приготовленное ему Хрустовым, но не было дороги, и люди, которые должны были приехать, задерживались. Ждать, пока замёрзнет река, долго. Евсей шёл, думая о своём, и не заметил, как кто-то крадётся за ним. Услышав шорох, хотел оглянуться — и не успел. Тяжёлый удар по голове свалил его с ног. На время Евсей потерял сознание, глухо застонал.

Человек, склонившийся над Евсеем, метнулся наутёк. Залаяли собаки. Маркел, вышедший за дровами, услышал шум и выглянул за калитку. Прямо на него бежал человек. Маркел схватил его за одежду и швырнул на заплот. Человек с разгону ударился о столбик и упал на колени.

— Стой, гад!

Маркел признал голос Лаврена.

— Лаврен, ты чего кричишь? — спросил Маркел.

— Евсея убили!

— Чего? — Маркел схватил лежавшего незнакомца за руку и, как мешок картошки, поволок на голос Лаврена.

Тот склонился над Евсеем и пытался привести его в чувство.

— Живой, давай его к нам, Акулина поможет.

— А с этим что делать? Чего-то я не признаю его.

— Давай и его тащи — там разберёмся.

Пока Акулина осматривала Евсея, очухался и злодей. Он сидел на полу в кухне у двери и смотрел шальными глазами на людей.

— Удар прошёл по голове скользом, попало по плечу, гляди, что ключица сломана, или ещё хуже.

— Чего хуже? — спросил Лаврен, не понимая.

— Гляди, что б спину не повредил, будет делов тогда.

Евсей пришёл в себя и посмотрел на всех непонимающим взглядом, ещё не осознавая, что с ним случилось.

— Пошевели рукой, — попросила бабка Акулина.

— Евсей попытался, но застонал и опять потерял сознание.

— Ты чего натворил, гад?! — замахнулся на бандита Маркел, но тот только съёжился и прикрыл голову руками. — Молись Богу, чтобы он поправился, а то я и тебя искалечу.

Молодой парнишка, коим оказался разбойник, расплакался навзрыд:

— Дяденька, не бейте, я не хотел его убивать, просто есть очень хотелось. — Парнишка плакал, как ребёнок, всхлипывая.

Лаврен подал ему кусок хлеба:

— Не реви, возьми поешь лучше.

Парнишка жадно стал жевать хлеб, глотая и давясь. Лаврен посмотрел и подал ковшик воды.

Евсей снова очнулся. Его раздели и положили на лавку, а бабка Акулина стала прощупывать место ушиба. Удовлетворённая осмотром, она сказала, что повезло Евсею: переломов нет, хотя ушиб сильный.

— Дай-ка я убивца тоже посмотрю, — сказала она и склонилась над парнишкой. — Ты что ж делаешь, а? Руку на человека поднял, грех-то какой. И как только земля вас таких носит? Худющий-то.

Евсея напарили в бане, и бабка Акулина стала снова ощупывать его кости, тот постанывал, но терпел.

— Хорошо, ладненько, бог миловал, — бормотала она, затем намазала какой-то вонючей снадобью и сказала:

— Лежи и грейся, будет жечь немного — терпи. Слышишь, Лаврен, повезло парню, косточки целые, ушибло маленько — до свадьбы заживёт. С часок ещё погрей его, потом приведёшь домой, а я пойду. — Она накинула на плечи шубейку и удалилась.

— Повезло тебе, парень, Акулина понимает толк в лекарстве, раз сказала заживёт, значит, надейся.

— С пацаном чего порешили?

— Маркел увёл его к приставу, пусть разбираются.

— Родька знает?

— Сообщили, прибегал уже. Ты пока поживи у нас, а потом пойдёшь к себе. Акулина присмотрит ещё, полечит чем-нибудь.

Евсей промолчал. Никогда не приходилось ему быть таким беспомощным: рука плохо слушалась, появилась слабость, с которой справляться не было сил. Сказали, что это пройдёт, всё станет как прежде.

В горнице Лаврена его уже ждал не только Родион, но и Хрустов. Плохие новости быстро летают по селу. Увидев, что Евсей пришёл из бани на своих ногах, Илья Саввич повеселел. Сильно преувеличили трагедию слухи. Родион тоже обрадовался брату, единственному родному человеку на всём белом свете.

— Живой, — говорил Хрустов, — а говорили, что уже хоронить пора. Раз хоронить собрались, значит, жить долго будешь.

— Повезло парню, дрогнула рука у злодея, — сказала бабка.

После бани Евсею стало полегче, его посадили на кровати, подложили подушки для удобства.

— Может, я уже к себе поеду? — спросил он.

— Недельку поживи здесь, посмотрим, как поправишься, лучше будет — и поедешь. Держать никто не будет.

— Хозяйка, скажи, чего надо, я завтра пришлю, вот хотя бы и Родион принесёт, — предложил Хрустов.

— Вроде ничего не надо.

— Ладно, я сам посмотрю, чего требуется.

Весь вечер проговорили, пили чай, вспоминали разные истории. Это было самым хорошим лекарством не только для Евсея, но и для Лаврена.

Утром боль усилилась, рука плохо слушалась. Акулина забеспокоилась. Она знала, что вчерашнее облегчение было временным, нужно подождать хотя бы с неделю.

— Ты бы в церковь сходил, помолишься, свечку поставишь, глядишь — и быстрей на поправку пойдёшь.

Евсей редко посещал церковь, на этот раз у него появилось острое желание побывать в храме. В воскресенье вместе с бабкой Акулиной он пошёл на службу.

— У нас церква хорошая, ты не думай. У нас даже сам царь-батюшка, что ныне на троне, бывал на службе. Денег — аж сто рублёв подал да посуду церковную с гербами подарил. Хорошая церква, молитва благодатная здесь, помогает сразу, — ворковала Акулина.

Евсей слушал её, не перебивая, хотя не верил. Царю более и делать нечего, как в Конторке в церковь по сто рублёв носить. Где царь, а где

К храму со всех сторон тянулся народ. Люди шли наряженные, семьями с детьми, шли и по одному, словно малые ручейки в большое озеро текли. Евсей и ранее видел воскресные походы в церковь, да только не приходило на ум самому присоединиться. А сейчас он с полным достоинства видом проследовал до церковных ворот, перекрестился трижды, благо правая рука была здоровая, и вошёл внутрь. Евсей купил свечей и поставил туда, куда указала бабка. Затем прошёл в сторонку и стал смотреть и слушать. Пока не началась служба, люди ходили, ставили свечки, занимали места получше. Вскоре церковь была полна, и началась служба. Монотонно звучала молитва, подпевали дивные голоса, люди в едином порыве крестились. Стоя с краю, Евсей стал смотреть, как ведут себя прихожане, большая часть которых относилась к службе совершенно серьёзно. Старушки смотрели по сторонам и шикали на нерадивых, ребятишки успевали толкнуть рядом стоящих подростков, получить сдачи, подзатыльник от родителя и заработать недовольство старух.

Постепенно служба захватила Евсея, и он ничего не видел, слышал только голос батюшки, вспоминая слова молитв, знакомые с детства. После причастия он вышел на крыльцо, повернулся к дверям, перекрестился и отошёл, чтобы не мешать другим. Бабка Акулина вышла следом.

— Легче стало? — спросила она.

Евсей стал прислушиваться к себе, приподнял больную руку: действительно, стало легче. То ли из-за молитвы, то ли само проходило, но результат чувствовался.

— Да, — сказал Евсей.

— Вот видишь, не забывай ходить в храм, а то все беды от грехов наших.

— Вроде не грешил особо.

— Это гордыня в тебе говорит, не ты. Самый тяжкий грех — это гордыня. Человек грешит всегда: вот покаешься в храме, и легче становится.

Евсей не стал спорить, просто решил, что нужно почаще заходить в храм.

Через неделю Конторку посреди ночи разбудила пальба. В тишине особенно звонко раздались выстрелы. Соседи, сначала остерегаясь, выглядывали за ворота, потом, разглядев человека, который стрелял в небо и орал благим матом, признали в нём местного дебошира Маркела. Собрались было расходиться по домам, да только расслышали, что Маркел орал:

— У меня сын родился! Ура! — Бабах с ружья и снова: — Ура!

Неделю праздновал Маркел рождение сына, накупил подарков жене

и маленькому сыну, поил друзей и соседей, пока Настасья не прекратила его восторги:

— Сейчас заберу сына и уйду к родителям: покоя нету, праздник у тебя, всё остановиться не можешь.

— Не пущу, не дам сына, — заявил Маркел, но не очень уверенно.

— А ты спробуй, — сказала Настасья решительно и стала пеленать ребёнка.

— Не пущу, — сказал Маркел и встал в дверях, распахнув руки, — Настя, ну не уходи, хочешь, я на колени встану?

— Ну-ка, встань, штаны мне стирать! — прикрикнула она. — Давай печь растапливай да воды натаскай — дитё купать надо.

— Я сейчас. — Маркел подскочил к жене, подхватил её на руки, поцеловал и прижал к себе.

— Иди уж, раздавишь.

Зиму Евсей прожил в деревне, по воскресеньям посещал службу, ходил вместе с братом. Рука приходила в норму, немного побаливала, но уже работать можно было. Приехали с заимки работники, сказали, что дом готов.

— Поживёшь на заимке, приглядишься, — говорил Хрустов, — посмотришь, чем лучше заняться. Мне бы хотелось, чтобы ты там поселился и по возможности осмотрелся: с Туманшета спускаются охотники, им иногда срочно нужно продать пушнину, возможно, и золотишко. Правда, там хозяйничают канские купцы, но и они не всех охотников контролируют. Будешь ласков с ними — будет и результат. И сам сможешь охотиться, коль пожелаешь, — тайга под боком. Там и Родиону раздолье будет — погуляет с ружьём.

— Можно и посмотреть, — решил Евсей. — Пора самому себе хозяином быть. Если пожелают рядом поселиться друзья, буду только рад.

16

— Ах ты, гад ползучий! — орал Хрустов и колотил сына куда попало. — Злыдень! Без ножа режешь! Сволочь!

Сын извивался и визжал. Около стенки стояла, сжавшись в комочек, молоденькая девушка и плакала.

Хрустов обходил двор, вдруг услышал сдавленные крики и шум из сеновала. Открыв дверь, увидел, как его сын пытается раздеть девчонку, работавшую по хозяйству. Схватив насильника за шиворот, Илья Саввич стал его бить со всей яростью, с каждым мгновением осознавая всю мерзость сыновнего поступка.

— Тебе гулящих девок мало, на молоденьких потянуло! Тебя же, гад, и всю нашу семью проклянут старухи, если узнают про это!

Сын уже не выл, только повизгивал после каждого удара.

— Вы его убьёте, — вдруг услышал он и остановился.

Хрустов присел на чурку и понял, как он сильно устал.

— Снасильничал? — спросил Илья Саввич.

— Не успел, — прошептала девушка.

— Ты чья?

— Панина я, Ульяна.

— Откуда?

— Из Еловки, там у меня бабушка.

— Родители где?

— Померли, когда я маленькая совсем была. С бабушкой живу.

— Плохо живётся?

— Да.

— Давно работаешь здесь?

— Две недели.

— Тебе сколько лет?

— Шестнадцать. Скоро семнадцать будет, — несмело добавила она.

— Я тебя попрошу: ты никому не говори, что здесь случилось, а я тебя сосватаю за любого, на кого пальцем покажешь. Попробую сосватать, — уже спокойно говорил Хрустов. — Его не бойся, больше не сунется.

— Ты замуж-то хочешь? — спросил лавочник.

— Не знаю.

— Значит, хочешь.

Когда они вышли во двор, увидели идущего навстречу Евсея. Девушка прошептала чуть слышно:

— За него замуж хочу.

— А что? Может, так и лучше будет, — сказал Хрустов. — Почему за него?

— Он в обиду не даст.

— Это точно. Хорошо, иди пока, я скажу потом. Только не говори никому о том, что здесь произошло.

Через неделю Хрустов завёл разговор с Евсеем:

— Евсей, у тебя есть зазноба?

Евсей удивлённо посмотрел на хозяина.

— Я к тому, что там, на заимке, с женщиной жить половчей будет, сам знаешь, женщина в доме — порядок везде.

— Нет, нету у меня никого.

— У меня есть на примете хорошая девушка, давай посватаем?

— Случилось чего? — подозрительно спросил Евсей.

Хрустов помялся какое-то время, но решил рассказать всё начистоту, тем более что девка не порченная, никакого греха не будет.

Евсей молча выслушал и посмотрел в окно.

— Ты не думай, что я тебе пытаюсь навязать её, просто она сама указала на тебя, говорит, мол, его желаю. А ты уж сам решай.

— Чем это я ей глянулся?

— Сам и спроси. Если сговоримся, я за неё приданое дам, сам понимаешь: есть вина — надо искупать.

— Чья вина?

— Моего сына, значит, и моя тоже.

— Точно сама указала?

— Истинный крест. Сказала, что в обиду не дашь никому.

— Посмотрим.

— Вот и сговорились, — обрадовался лавочник.

— Э-э, нет, я её пока и в глаза не видел: давай приглядимся сначала. А потом сговор будет.

Вечером, когда легли спать, Евсей спросил брата:

— Что ты скажешь, если я женюсь?

До разговора с хозяином не было в голове Евсея никаких дум о женитьбе, а теперь эта мысль, как заноза, свербит и мучит. Вроде только для этого и жил, чтобы вот так враз решиться на женитьбу.

Евсею уже было двадцать пять. Его друзьям, Маркелу и Кирьяну, и того меньше, а уже женатые и детей имеют. Родьке уже пятнадцать, невелики года, но и немаленькие, самостоятельный.

— Смеёшься или как?

— Чего смеюсь? Пора бы уже и жениться.

— Ну, раз пора, так женись, или я помеха?

Евсей даже обиделся из-за таких слов.

— Чего болтаешь? Какая помеха? Ты мой брат, вот и хочу узнать твоё мнение.

— Ты что, присмотрел кого, что ли? — поинтересовался Родион.

— Ладно, давай спать — потом поговорим.

Родион хотел было поспрашивать ещё, но не стал: брат сам расскажет, если захочет.

На следующий день Евсей спросил брата:

— Ты Ульяну Панину знаешь, батрачит здесь?

— Ульку, что ли? Конечно, знаю. Смешная она какая-то: то молчит, то поет, не остановится. Она немного постарше меня.

— Покажешь мне её?

— Зачем?

— Много будешь знать, старым будешь, и бородавки на лбу вырастут.

— Конечно, покажу, жалко, что ли. И бородавки мне ни к чему.

В воскресенье утром, когда братья пошли в церковь, Родька указал на молоденькую худенькую девчонку в поношенной шубейке. Худенькие ножки в стареньких валенках выглядели, как спички. Девчонка была совсем молоденькой.

Во время службы Евсей подошел поближе, чтобы лучше разглядеть ту, которую ему предлагали в жёны. Ничего примечательного он в ней не нашёл, но любопытство брало верх: почему она выбрала именно его. После службы он подождал её на улице и сказал:

— Погоди маленько, сказать чего хочу.

— Говори. — Девушка смущённо посмотрела на Евсея и опустила глаза.

— Правда, что ты говорила про меня Хрустову?

— Правда, — ещё больше смутилась она.

— И замуж согласна за меня?

— Согласна. — Девушка повернулась и быстро пошла к дому Хрустовых, где проживала, как и многие батраки.

Евсей был поражён таким откровением. Хоть и понимал, что Илья Саввич не станет обманывать его всякими выдумками, но правда ещё больше озадачила его. Никаких особых чувств у парня не было, но мысли о женитьбе уже захватили его и постоянно вертелись в голове. Вроде бы и пора жениться, но как-то всё неожиданно. А девчонка неплохая, жалко, если замордуют её здесь.

А девушка, действительно, была привлекательная и небалованная. Ближе к весне, когда надо было уже ехать на новое место, Евсей всё же решился на женитьбу.

— Ладно, Илья Саввич, я согласен жениться на Ульяне. Что ты скажешь?

— А то и скажу: правильно решил. А я, со своей стороны, обещаю свадьбу сыграть и в приданое отдам заимку, куда вы и поедете после свадьбы. Вот моё слово.

— Сватать кто пойдёт?

— Я и пойду.

Сговорились быстро, назначили день свадьбы. Друзья, кого Евсей пригласил на торжество, были удивлены, но довольны: наконец-то дело сдвинется с места.

Свадьба оказалась не очень весёлым занятием. Гостям приятно погулять на чужом празднике, а вот самому выполнять всё, что положено — не очень весело. Единственное желание было: скорей бы всё закончилось. Но свадьба продолжалась и на другой день, и на третий, постепенно затихая.

Через неделю начали собираться в дорогу.

Ульяна Панина была родом из Еловки, соседней деревни. Жизнь не баловала девочку: мать умерла рано, а отец шлялся по деревне. Иногда он уезжал в Половино-Черемхово, прирабатывал денег, а потом шумно прогуливал их вместе с дружками. Бабушка Пелагея, занимавшаяся воспитанием внучки, любила её. Ульяна быстро усваивала всё, чему учила бабушка:

— Учись, девонька, жизня, она долгая, дай бог, сгодится любое ремесло.

Два года назад отец ушёл на заработки и сгинул. Бабушка тоже стала сдавать, всё чаще садилась у окошка и потихоньку плакала в платочек. Здоровье пошло на убыль. Тогда и решила Ульяна идти на свои хлеба да бабушку поддержать. В своей деревне податься было некуда, вот и посоветовали добрые люди пойти в соседнее село — там работу легче найти. Так попала она к лавочнику на хозяйство приглядывать за скотиной. Ульяна с работой справлялась, всё делала расторопно. И хорошо пошло дело, да только стал приставать к ней хозяйский сын. Поначалу слова разные постыдные говорил, а потом подкарауливать стал. Как ни сторонилась девушка, а попалась в сарае Нестору. Если бы не хозяин, случилась бы беда — тогда хоть в омут головой.

Когда хозяин спросил: за кого бы хотела замуж, она указала на Евсея. Нет, не то чтобы приглянулся он ей, просто видела, что Нестор побаивался своего же работника. Тогда и подумалось, что такой-то защитит хоть от кого. А слово — не канарейка, в клетку не засадишь. Опомниться не успела Ульяна, как стала замужней женщиной без гулянок и вечёрок, о которых мечтала, без поцелуев у реки на берегу. Почему-то вся молодёжь бегала туда целоваться. Без девичьих слёз в подушку по ночам. Конечно, праздник состоялся, были наряды — не поскупился хозяин. Говорили, что и приданое дал неплохое, только мужу ведомо это приданое, но кое-какие деньги удалось переправить бабушке в Еловку. Своего названого мужа боялась, особенно в первую ночь. Натерпелась таких страхов, что даже голос потерялся, но обошлось: муж приласкал, улыбнулся ей, и всё получилось не так боязно. Отвращения к нему не появилось, даже наоборот, когда под утро он захрапел, она приподнялась на локте, посмотрела на него, улыбнулась и шёпотом сказала:

— Привыкай, это теперь твой муж.

И стала привыкать понемногу. Не особо ласков был Евсей, но и не ругался. Не приходил домой пьяным. Ульяна подстраивалась под его привычки, старалась угодить во всём.

Вот и указала пальцем свою судьбу. Угадала ли? Единственно, что радовало: муж сказал, что когда устроятся, то можно будет бабушку забрать к себе — ради этого всё можно перетерпеть.

17

После расчёта за работу, братья Никитины хорошо гульнули с новыми друзьями, но вовремя опомнились. Спустить всё — ума много не надо, а вот прицепиться к жизни, пока есть возможность — это дело. И тут пошёл слух, будто собирается уезжать из деревни Евсей Цыганков. Мужик стоящий. Вместе отработали лето, пролили много поту, но и получили за это хороший прибыток. Понимали братья — такой не обманет, стоит за него зацепиться.

— Как бы нам с ним пристроиться, — сказал Семён брату, — человек вроде бы надёжный.

— Здесь толку не будет, только деньги прогуляем, а другого раза может и не быть, — согласился Иван. — И слух идёт, будто не на пустое место он едет, а присмотренное уже, даже зимовьё есть какое-то. Пойдём поговорим, авось и возьмёт в компанию — попытка не пытка.

Братья Никитины родом были из-под Томска. Ещё с детства брал их с собой отец на промысел. Умели Никитины ладить с топором: ходили по деревням, рубили избы. С малолетства помогали отцу во всём и присматривались к работе, улавливали тонкости ремесла. Порой получали подзатыльники — для пользы дела, чтобы в следующий раз не зевали, а подавали вовремя нужную вещь и понимали дело. Когда пришло время взять в руки топор, братья уже знали, как приспособить его к руке, наточить и, самое главное, как работать с деревом. Не просто так махать, куда не попадя да крушить щепу, а ударить именно там, где лишний кусок не отскочит. Ровно раскручиваясь, отойдёт щепа от бревна, переворачиваясь и шипя, словно змеюка. Другой раз не надо прикладывать топор к месту, всё сделано разом. Научились рубить любой сруб, складывали брёвнышко к брёвнышку, мшили самую малость, не требовалось им прятать свои огрехи.

И по столярной работе наловчились на зависть многим: где раму сплести, где косяки сделать да вставить, а то и мебель соорудить: комоды там, буфеты с резными стойками да дверками. Это не табуретки собрать или стол, в этом деле кроме умения ещё и понятие нужно, чтобы на работу было любо-дорого посмотреть.

Всё шло гладко. И заказы имели, и заработок был — да сгубила отца водка. Постоянные пьянки, драки до добра не доведут. Отец вскоре замёрз по пьяному делу в своём же дворе — дверь найти не смог. Оплакали братья отца и пошли по свету искать свою долю. Так попали в Конторку. А теперь, встретив доброго человека, не хотели разлучаться с ним. Отправились они со своей просьбой к Евсею. Евсей выслушал братьев и сказал:

— Я не против, ребята вы работящие, да только на этот раз за всё платить надо самим, никто ничего не подаст. Если согласны, то собирайте пожитки — и в путь. Значит, вы плотники хорошие?

— Есть такое дело, — сказал Иван, который был на год старше и побойчее в разговоре. — Знаем такое ремесло.

— Это хорошо, это сгодится, потому как строиться придётся самим, — добавил Евсей.

— Что? Пойдём за ним? Не сомневаешься? — спросил Семён у брата.

— Тут хоть так, хоть этак, а выходит, что надо подаваться с Евсеем. Мужик он правильный, хоть и нестарый ещё. Не зря же лавочник с ним, как с равным говорит. Пойдём прикинем, что и как, да начнём собираться.

Лошадей купили в соседней Еловке, сговорились выгодно. Собрали все свои пожитки, инструмент погрузили в сани и стали поджидать, когда их позовут в дорогу.

Вечером к братьям заглянул Саша Поляков, который работал с ними на Бирюсе. Саша был постарше Никитиных, но человек бесхарактерный, хотя и работящий. Было ему уже за тридцать, а душой — дитя. И ничего у него, кроме поношенной одёжки да желания прислониться к кому-нибудь, кто не оттолкнёт, не было. Ростом невысокий, худой, но жилистый, если возьмётся за дело, переработает и рослых, и сильных.

— Здорово живёшь, Иван, здорово живёшь, Семён, — поприветствовал братьев Саша.

— И тебе доброго здоровья, проходи, присаживайся.

Саша прошёл к окну, сел на скамейку и вздохнул.

— Чего вздыхаешь, дело какое, что ли?

— Ходил к Евсею Цыганкову, он сказал обратиться к вам, сказал, как вы решите, так и быть.

— Теперь какое дело, мы на днях уезжаем отсюда, — сказал Иван.

— Это и есть дело. Ребятки, возьмите с собой, не пожалеете. — Саша встал на колени и взмолился.

— Э-э, ты встань-ка, не в церкви, а говори по делу.

Саша поднялся на ноги, но садиться не стал:

— Такое дело, ребятки, обчистили меня. Связался по пьяному делу с ребятами, утром проснулся — а денег нет. Остался только припрятанный самородок, я его вам отдам за пропитание, если сговоримся. Возьмите меня с собой, я не объем вас, а пользу принесу, вам помощник понадобится, а я вот, рядом. Не дайте пропасть, век Бога буду молить за вас.

Саша опустил глаза в пол и тихо присел на лавку.

— И чего сказал Евсей? — спросил Иван.

— Он сказал, что если вы возьмёте с собой на повозку, то он не будет противиться, у него нет лишнего места.

— Ну что, Семён, возьмём его? — спросил Иван брата.

— Чего ж? Сколько раз нам добрые люди помогали, может, и наш черёд настаёт?

— Раз так, то берём, — сказал Иван. — А не говорил Евсей, когда тронемся в дорогу?

Вместо ответа Саша закрыл шапкой лицо и заплакал. Тихо, беззвучно.

— Ты это тут, — растрогался Иван, — ты сырость не разводи.

Страшно, когда ты стоишь на самом краю и нет никакой надежды на

спасение. А скольким людям так и не протянули спасительную ладонь. Спроси у них, каково стоять одному перед пропастью, смотреть в неё открытыми глазами. Всё понимать и не иметь сил отступить, сделать шаг назад. Те же, кому повезло, знают цену помощи.

— Вы не думайте, вот тот самородок. — Саша протянул жёлтый кусочек металла. — Берите, прямо сейчас берите, а то потеряю ещё.

Только когда Иван взял самородок, Саша присел на лавку и отвернулся к окну, стараясь успокоиться.

А в это время Илья Саввич сидел в своей конторе и тоже смотрел в окно. Напротив него на стуле устроился Евсей, прислонившись к стене.

— Я всё тебя спросить хотел, Евсей, а по батюшке ты кто?

— Митрофаном звали родителя нашего, — ответил парень, удивившись вопросу.

— Митрофаном, — повторил Хрустов, — значит, ты будешь Митрофанович.

— Выходит, так, — не понимал Евсей.

— Вот что, Евсей Митрофанович, давай с тобой договоримся о том, как дальше будем жить. Ты думаешь, что ошалел Хрустов, мелет чепуху, в друзья набивается, а у самого добра — куры не клюют. Думаешь так? — Он посмотрел в глаза Евсею.

Тот просто пожал плечами, не отрицая.

— Вот и правильно, что не врёшь, — кивнул Илья Саввич. — Я бы именно так и подумал. Не чепуха это. Да, у меня есть капиталы, хотя, по нынешним временам, невеликие, но всё ж. Вот эти капиталы надо приставить к делу: иначе пыль всё это. Бумажки — они есть сегодня, а завтра дунул ветер — и только дымок от них пошёл. А вот когда у тебя своё дело есть, тогда только бурей разметать капиталы можно. Я тебе откроюсь: у нас хоть и большое село, волость, но двигаться надо в Суетиху — там посёлок растёт, а лучше в Тайшет. Ещё недавно там тайга шумела, а ныне приехал, посмотрел, а там жизнь уже бурлит. Поспрашивал у людей знающих, как такое может быть, так мне разъяснили, что капиталы вместе с дорогой движутся к нам. Теперь самое главное — не упустить время, мне, конечно, не тягаться с купцами, которые и деньги не считают, но своё местечко я найду и обогрею. А рядом со мной и тебе теплее будет, и будем друг дружку выручать. Ты промыслишь чего, так я у тебя возьму: хоть пушнину, хоть золотишко. В лавке, сам видишь, много чего продать можно. У меня есть такие компаньоны по округе, за счёт них и стою крепко, но и они не в обиде, сам небось видел, как люди относятся, когда узнают, что от меня пришёл человек. И тебе такую дружбу предлагаю.

Евсей знал, что много людей в округе связано с Хрустовым, но не надеялся, что тот предложит ему руку. Отказывать было глупо, но и торопиться с ответом не стоило. В конце концов Евсей сказал отчётливо и твёрдо:

— Я согласен.

— Хорошо, хоть такие люди не переводятся, как ты, а то вон у меня наследник, доверь ему капиталы — промотает в момент. Есть надёжа на дочку, только мала она ещё, но с разумом растёт. Хотя девки — это отрезанный ломоть. А зачем всё это, если оставить некому?

Хрустов вышел из-за стола, обнял Евсея:

— Ты теперь же поезжай, не тяни: снег сойдёт, намаешься, хотя здесь езды-то день. Обустраивайся, а осенью наведайся сюда, привози, если будет чего, тогда и договоримся обо всём. Если меня не будет здесь, у Лаврена узнаешь, где меня сыскать. Думаю, до осени я в Тайшет переберусь и лавку открою, надо поспешать — время дорого. Вот тебе ещё от меня на свадьбу подарок. — Илья Саввич достал из шкафа новенькую берданку. — Бери, пользуйся.

У Евсея перехватило дыхание от такого подарка. Знал он, что такое ружьё стоит двух хороших коров.

— У меня есть ружьё, — пробормотал он.

— Ничего, то отдашь брату, лишнее не будет, и брата порадуешь. Хороший парень растёт.

— Спасибо, Илья Саввич.

Лизавета в белой шубке из заячьих шкур, в такой же шапке сидела на крылечке лавки и щурилась на яркое весеннее солнышко. Мимо проходили посетители, здоровались с ней, она удивлённо смотрела на незнакомых людей и кивала головой. Она ждала Родиона — он шёл домой всегда мимо этого крылечка. И в этот раз он вышел со двора Хрустовых и направился в домик, где они жили с братом.

— Привет, — сказала Лиза.

— Привет, ты чего здесь сидишь?

— Тебя жду.

— Зачем?

— Просто так. Ты сам не приходишь больше на кухню.

— Некогда, готовим вещи, собираемся уезжать.

— Я знаю, — ответила девочка грустно. — А куда вы уезжаете?

— Сам ещё не знаю, я там не был.

— Хочешь пряник? — спросила она и протянула ему зажатый в руке гостинец.

Родион взял и, присев рядом с ней на крыльцо, откусил кусочек.

— Когда приедете? — спросила она.

— Не знаю, мы туда жить поедем.

— Значит, нескоро. А меня в Канск отправляют, говорят, что пора учиться. Ты умеешь читать и писать?

— Немного умею.

— А я не умею. Ещё обещали научить вышивать и танцевать. А ещё бабушка будет читать мне по вечерам сказки. Ты любишь сказки?

— Не знаю.

— А я про разные чудовища не люблю, а только про царевну Несмеяну. Тебе разве не читали сказок?

— Нет, не читали.

— Почему?

— Не знаю.

— Я, когда научусь читать, буду тебе рассказывать, хочешь?

— Хочу, — ответил Родион, улыбаясь.

За эти несколько лет Лиза подросла, но не изменилась внешне, просто из маленькой стала больше; длинные волосы, выбивавшиеся из-под шапки, кудрявились на воротнике шубки, придавая девочке ещё более трогательный вид. Родиону нравилось разговаривать с ней, слушать, как она рассуждает о разных вещах. Конечно, в её разговорах звучало и мнение взрослых людей, подслушанное девочкой, но она взрослое суждение переводила на детский лад, и это было интересно. Друзей Родион в селе не приобрёл, не было времени играть с местными сверстниками, и эта дружба с хозяйской дочерью, девочкой, которая только доросла до первого класса, поначалу тяготила его. Он сам был ещё, в общем-то, ребёнком, немного постарше, но ребёнком. Он и при родителях был тихим и спокойным, а потом и вовсе замкнулся в себе, стараясь не разговаривать ни с кем и находиться в сторонке от других. Чем он привлёк Лизу, никто не знал. Дружба была странная: дети могли каждый день встречаться, разговаривать, а потом по разным причинам не видеться подолгу, но при встрече говорили так, будто расстались только вчера.

— Ты, когда вырастешь, кем будешь? — спросила девочка.

— Не знаю.

— Я тоже не знаю. Мне хотелось сначала стать принцессой на балу, а потом царевной Лебедь, мне такую сказку читали, а сейчас я не хочу быть царевной. Может, мне научиться кружева плести, как бабушка? Ещё мне нравится сидеть в лавке, когда люди приходят, они все со мной здороваются, а Нестор ругается с ними зачем-то.

Вдруг она посмотрела на Родиона и спросила:

— Ты когда уезжаешь?

— Завтра.

— Когда приедешь, приходи. Ладно?

— Приду.

18

К вечеру обоз подходил к реке Туманшет. Недалеко от устья реки стоял свежесрубленный дом, сверкающий желтизной дерева, а рядом два небольших строения: одно похоже было на небольшое зимовьё, а другое должно было служить хлевом для скота. По двору разбросано сено и солома, под навесом стояла пара лошадей. Хозяин, заслышав приближение обоза, вышел на крыльцо в одной душегрейке, к вечеру уже немного пригревало, и мороз совсем слабел. Хозяин спустился с крыльца и подошёл к остановившемуся обозу.

— Здоров бывай, хозяин, — сказал Евсей, разминая ноги.

— И вам здравствовать, — ответил хозяин, — не припомню я вас, новые будете в этих местах.

— А что, всех здешних знаешь?

— Тут люди наперечёт, чего же не знать.

— Тогда подскажи, как нам лучше добраться до Хрустовской заимки?

— Э-э, мил человек, сегодня ты не доберёшься до неё, оставайся ночевать. У меня и ночлежка есть, и для коней соломы найду, а вечерком за чаем и поговорим, согласен?

Выбора особого всё равно не было, и Евсей решил переночевать лучше здесь, чем в лесу под открытым небом.

— Согласен, — ответил Евсей, — знакомство надо заводить, может, и жить здесь пристроюсь — так встречаться будем. Ты ведь на дороге дом построил, не объедешь.

— Верно, на дороге, а летом паром запущу, так и вовсе мимо не пройдёшь, — заулыбался хозяин. — Вы располагайтесь вот в этом домике, дрова — рядом, коней распрягай да накорми, вода в проруби есть — натаскаете, соломки я дам, а вот за овёс не обессудь, лишнего не имею.

— И на том спасибо, — сказал Евсей.

— Как управитесь, заходи ко мне, и потолкуем, — сказал хозяин. — Сейчас сына отправлю, он сйломы натаскает.

Братья Никитины вместе с Сашей Поляковым стали распрягать и кормить коней, Родион принёс дрова в ночлежку и растопил печь.

— Ульяна, поди сюда, — позвал Евсей жену, — вот в этом мешке продукты, навари каши какой да чаю поставь, хлеб тоже здесь. Надо перекусить хорошенько, а то когда ещё приедем, кто знает. Наутро чего- нибудь изготовь.

— Справлюсь, не впервой, — ответила Ульяна и принялась перебирать мешочки с крупой.

Мужики ещё не закончили с лошадьми, а уже по двору разносился запах жареного сала. Когда все собрались за столом, Ульяна поставила на стол чугунок с пшённой кашей, сверху политой свиным жиром со шкварками. Ели все из одного чугуна, постукивая деревянными ложками. Каша удалась, настроение у людей поднялось. Когда все принялись за чай, Евсей поднялся и пошёл к хозяину поговорить:

— Вы меня не ждите, ложитесь, отдыхайте, — сказал Евсей, выходя за дверь.

Хозяин усадил Евсея за добротный стол, стоявший в углу горницы, окружённый такими же добротными лавками.

— Мать, дай-ка нам чайку, у нас с гостем разговор есть.

Щупленькая женщина в сером одеянии, словно мышка, молча поставила небольшой самовар и кружки. Через некоторое время она принесла миску с колотым крупными кусками сахаром.

— Ну, давай знакомиться, меня зовут Тимофей, Тимофей Ожёгов. — Хозяин, довольно крупный мужик, протянул могучую руку.

Евсей встал и представился:

— Евсей Цыганков, еду смотреть новое место жительства, сам родом из Алзамая.

— Глянь-ка ты, откель занесло!

— Нет, последние несколько лет я проживал вместе с братом в Конторке, работал у Хрустова.

— Погодь-ка, это ты за золотом промышлять уходил прошлым летом? — спросил Тимофей.

— Я, — ответил Евсей. — А тебе откуда известно?

— Слухом земля полнится, — усмехнулся хозяин. — Знаю я про тебя заушно — вот и познакомиться пришлось. Глянь, и вправду, молодой ещё мужик, мне так и говорили.

— Кто? — удивлялся гость.

— Тут я был в Конторке, жену в церковь возил, пристала, как банный лист, причаститься ей приспичило, она в церковь пошла, а я заглянул к товарищу своему давешнему, Лаврену, знаешь такого? Вот он и рассказывал про тебя, хвалил. Интересно мне тогда стало, захотелось посмотреть на тебя, сколь знаю Лаврена, ни про кого доброго слова не сказал, а тебя хвалил.

— Теперь понятно, — обрадовался Евсей.

— Значит, в наши края подался, шумно в Конторке?

— Да, особенно сейчас.

— Тишины здесь хватает, особливо зимой: поначалу трудновато будет, а потом ничего, втянешься. Ты не один едешь, вижу?

— Жена, брат со мной, другие мужики тоже с нами, но сами по себе, просто напросились в одном месте жить, как говорится, соседей себе везу.

— Если мужики надёжные, тогда ничего, тогда полегче будет, да и перекинуться словом будет с кем. А теперь по делу: повезло тебе, паря, сказочно повезло — дорогу прорубили по осени через ельник напрямую камышлеевские и туманшетские мужики, теперь здесь самая короткая дорога до Камышлеевки. В Камышлеевке спросишь у кого, подскажут. Правда, там все новосёлы, могут и не знать, но спросишь Камышлеева Егора, он растолкует, куда дальше подаваться. Если дороги нету там, то самому придётся пробивать, пригодится. Вас компания ладная, недолго расчистить. Раньше ездили через Туманшет или через Догадаевку — круг большой, а так версты на две-три короче.

К полудню обоз поднялся на вершину холма, где заканчивались ельники, там росли огромные лиственницы вперемешку с соснами. Дорога покатила под уклон, кони сами побежали рысцой. Неожиданно появилась небольшая деревушка, в ней стояло с десяток новых домов, дружно дымивших трубами, на улице у домов валялись собаки. Завидев чужаков, они дружно, но беззлобно забрехали. Людей видно не было. Обоз проехал по деревне не спеша, но никто так и не вышел.

«Это и есть Камышлеевка, — подумал Евсей. — Какая-то нелюдимая. И спросить не у кого, хоть стучись к кому-нибудь».

Потом он увидел человека, завернувшего за последний дом. Решив спросить у него, Евсей подстегнул лошадь, но оказалось, что дорога уходит вдоль горы вниз, а человек уже находился посреди горы.

— Доброго здоровья вам, не подскажите, как нам попасть на Хрустовскую заимку?

— Здорово, коли так, а дорога на заимку известна, через пару вёрст будет отворот налево, вам и надо на него, а там мимо не проедете — дальше некуда. Часа два назад работник с той заимки был здесь да уехал домой, дорога свежая, не ошибётесь.

— Спасибо на добром слове, может, подвезти?

— Нет, мне недалеко, сразу за речкой мой дом, если что, можете заехать, милости прошу.

— Спасибо, нам надо до темна добраться на место.

— Доберётесь, через час-другой будете на заимке. А вы на жительство туда? — спросил незнакомец.

— Вроде бы.

— Давай тогда знакомиться, раз соседями будем. Я Камышлеев Егор.

Евсей тоже представился, пожал руку новому знакомому.

Дальше путь лежал вдоль густого высокого ельника с одной стороны, а с другой красовались голые берёзы да редкие осины. Фыркали кони, шлёпали железные полозья о накатанную дорогу, ёжились путники на санях, хоть и не особо холодно было, но посиди на одном месте — враз замёрзнешь. Когда кони шли медленно, мужики спрыгивали с саней и бежали рядом, чтобы согреться и размяться. А потом снова запрыгивали на сани и устраивались поудобней — дорога дальняя.

Вот и поворот налево, и свежий след. Начался небольшой подъём: обоз пошёл медленнее. Часа через полтора унылой дороги, пролегавшей по сосновому бору, перед путниками открылась чистина, огромная поляна совершенно свободная от леса. Словно кто-то специально приготовил это место для деревни. По одному краю поляны угадывалась небольшая речушка, судя по мелкому тальнику, словно ниточкой протянувшемуся по поляне и исчезнувшему в подступившем с другого края лесу. Посреди поляны стоял достаточно большой дом, окружённый маленькими пристройками.

В ограде стояла лошадь, запряжённая в сани, возле неё возился человек. Обоз медленно втянулся в ограду. Человек оказался сторожем и работником одновременно, поставленный сюда самим Ильёй Саввичем дожидаться новых хозяев.

Прошка, так звали работника, ещё с осени ждал смену, но время шло, а никого не было, благо, что имелись запасы продуктов да ружьишко, с которым добыть мясо не составляло труда. Так и провёл зиму он здесь один, едва не завывая на пару с огромным кобелём непонятной породы.

— Ну, здрасте вам, — улыбался работник, — едва дождался.

— Здорово, здорово, как поживаешь?

— Ничего, всё исправно, только одному тоскливо, хоть волком вой.

— Вот и приехали мы, так что веселей будет.

— А мне что велено делать? Здесь жить или вертаться?

— Как пожелаешь, хочешь — оставайся, хочешь — вертайся. Сам-то что думаешь?

— Я поеду домой, одичал уже — людей полгода не видел. Сегодня уж ладно, а завтра расскажу, где здесь что и потом поеду, пока дорога стоит.

— Дорога крепкая ещё.

— Весна уже, неделю постоит тепло, и развалится дорога. Значит, вам всё передать? — переспросил он.

— Мне, мне, — кивнул Евсей. — А банька есть здесь?

— А как же? И банька есть, и зимовьюшка маленькая человека на три, я там и жил, дом большеват одному, топить затратно.

— Сообрази-ка баньку, Прошка, страсть захотелось попариться, да в доме печь затопи — народу много нынче здесь.

— Это я вмиг, — сказал Прошка и бросился исполнять просьбу, словно именно этого ему и не хватало.

Напарившись от души, Евсей лежал на кровати, прикрыв глаза. Что-то сегодня на него напала слабость, словно весь день он пахал землю, не останавливаясь ни на минуту. В доме было уже тепло, Прошка, хоть и говорил, что не топил печь, но всё ж протапливал её изредка, не давая дому совсем выстывать. Уже пришла из бани Ульяна, хозяйничала на кухне. Родион прилёг на лавку.

— Испей чаю, я травы заварила, с баньки хорошо будет. — Ульяна поднесла мужу кружку с горячим напитком.

Евсей с трудом сел на кровать и посмотрел на жену; молча принял кружку и отпил глоток. Запах каких-то трав и вкус мёда были в напитке.

— Из чего чай? — спросил он.

— Травки разные, бабушка дала мне сбор, велела заваривать тебе для здоровья, — щебетала Ульяна. — Тебе понравилось? Родька, тебе налить чаю?

Родион не ответил, он спал прямо на лавке, подложив под голову руку.

— Пойдём, я там постелила тебе в другой комнате, — сказала она ему, разбудив.

Родион, сонный, прошёл и завалился на приготовленную постель.

Евсей посидел немного и снова лёг, накрывшись тёплым одеялом, сшитым из разноцветных лоскутков. Ульяна убрала посуду и легла рядом с мужем, стесняясь его общества — не привыкла ещё.

Утром, когда рассвело, Евсей вышел за ограду и стал разглядывать место, предназначенное ему и всем, кто прибыл с ними, стать домом. Место было необычное, будто специально приготовленное для пашни, — вдоль небольшой речки по обеим сторонам не было ни одного дерева. А дальше, за этими полянами, на небольших возвышенностях лес стоял сплошной стеной, высоким тёмно-зелёным забором, безо всякого просвета. Место, что предназначалось для селения, было словно в неглубокой тарелке.

Недалеко от дома, куда вела укатанная санями дорога, виднелась прорубь, где брали воду. Евсей пошёл посмотреть, что там за речка. Прорубь оказалась небольшой, сверху её прикрыли деревянной крышкой, чтобы она меньше замерзала.

Хотелось побыть ещё здесь, походить, посмотреть, сродниться. Но надо было возвращаться домой. Там его уже ждали братья Никитины и Саша Поляков.

— Ну что? Как вам место? — спросил он.

— Тихо, — ответил Иван Никитин, — судя по всему, место пригожее.

— Раз так, то надо прирастать к этому месту. Вот сегодня и пойдём смотреть, где можно поближе взять дерево на постройки. Чего время терять? Пока по снегу, может, и успеем притащить сколько-нибудь леса — пусть здесь сохнет.

Прошка задержался ещё на пару дней, показал, откуда ловчей доставлять лес, приготовил инструмент, санки, на которых таскали брёвна. На третий день поутру он отправился в Конторку, захватив с собой мешок с пушниной, добытой им прямо рядом с домом. Немного пушнины, но, добытая своим трудом, она казалась особенно ценной. Оставил Прошка новым хозяевам пару лосиных шкур, лосиного мяса, замороженного в лёд, чтобы не заветривало, две кадушки квашеной капусты да картошку в подполье. Рядом с домом в поленницах были сложены дрова, расколотые на крупные поленья. В сарае Евсей обнаружил пару топоров, косы и грабли, прилаженные под крышей, лопаты, вилы — всё, что нужно для жизни в деревне.

«Доброе приданое дал Хрустов за Ульяну, не обманул, — подумал Евсей. — Вроде бы и не обманывал лавочник никогда, но всё ж разные разговоры вокруг зарождают сомнения, а они и точат, как червь дерево. Так и живём: на деле одно, а в душе другое — вот поди и разберись».

Приезд отметили нешумно, но вечером посидели, выпили по маленькой — так полагается, чтобы жизнь заладилась на новом месте. А наутро взяли пилы, топоры и пошли готовить лес. Родиона отправили с ружьём осмотреться, может, ещё мяса добудет. Только Ульяна осталась хозяйничать в доме.

Строевого леса оказалось в достатке, и годилось почти каждое дерево, хоть косой коси. Работа пошла. За месяц, пока лежал снег, наготовили и натаскали леса на дом, да ещё немного, настроение у людей улучшилось. Стали готовиться к посевной. К середине июня, когда всё было посеяно и посажено, Евсей собрался в Конторку. Требовалось кое-что прикупить для хозяйства, а также он решил сделать сюрприз жене. Одной женщине среди мужиков несладко, пока не обосновались, приходилось терпеть, варить на всю ораву. Это сколько трудов надо. Ульяна упросила Родиона отгородить кусочек земли от огорода, где посадили картошку, сделала несколько грядок, насадила огурцов, капусты, моркови да других овощей. Семена ей при прощании дала бабушка, сказала:

— Приложишь руки, вот и будет на стол что поставить.

Картошки Евсей привёз из Туманшета, прикупил на семена, своей не хватило, да ещё взял свёклы и чеснока. Вот так обзавелись и малым огородом. Только хлев пустовал: ни коровы не было, ни свиней, ни овечек, а ведь и куры не помешали бы. Хотелось Ульяне спросить у мужа про живность, да стеснялась. Она боялась, что муж рассердится. Он всё делал молчком. Порой задень слова не произнесёт. Но Ульяна сметливая, ей много говорить не надо.

Братья Никитины затеяли строительство своего дома, решили строить один на двоих. Пока неженатые, можно и в одном пожить, а потом, если придётся привести молодуху, тогда и построят ещё дом. Саша Поляков помогал изо всех сил, когда работу твою ценят, то труд не в тягость, а с братьями работалось хорошо — понимали друг друга с полуслова.

Родион помогал по хозяйству. Там работу никогда не переделаешь: каждый день всё новая и новая появляется — только шевелись. За весну Родион настрелял глухарей и косачей столько, что хватило бы на несколько месяцев. Рядом оказался глухариный ток. Глухарь — птица азартная, как защёлкает, так и не слышит ничего. Вот и настрелял парень про запас птицы. Тушки общипали, распотрошили и в подвал опустили. Летом любое мясо в радость, особенно когда работа тяжёлая, — без мяса ноги не потянешь. За месяц мальчишка осмотрел всю тайгу рядом с заимкой: белка есть, птица есть, видел следы оленей и лосей. Ещё нашёл Родион хорошие кедрачи, паданки набрал пару мешков. Вечерами можно побаловаться орехами.

19

Дорога до Еловки была так разбита в весеннюю распутицу, что по ней и в сухую погоду невозможно было проехать. Расположилась деревня прямо на тракте, который шёл на другой край великой державы, о которой жители только слыхали и не понимали, как это далеко. Знали Нижнеудинск, Иркутск, знали даже Читу, это казалось на краю земли, но тракт уходил ещё дальше к океану. Что за такое диво этот океан? Поговаривали, что это такая большая озерина, словно разливается Бирюса по весне, когда буйно тают снега в тёмных распадках саянских гор и заливает все прибрежные луга. Только говорят, что океан ещё больше, а куда больше то? Разве ж бывает ещё больше? Врут, поди, людям только дай поболтать, никакого укороту не будет.

Евсей ехал в Еловку по делу: задумал забрать бабку Пелагею с собой на заимку. Жене ничего не сказал — пусть порадуется, вдвоём им веселей будет и по хозяйству легче справляться, и мысли разные не будут съедать, как ржавчина пожирает любую железку. Железо, не в пример человеку, крепче, а источит его ржа — только время дай.

Старушка сидела на брёвнышке около дома, поджидая соседок, чтобы скоротать время в разных разговорах, погоревать о том, чего уже нет и не будет никогда. Евсей подъехал прямо к покосившимся воротам, привязал коня к столбу и повернулся к бабке:

— Ну, желаю здравствовать, бабка Пелагея, — сказал он и слегка поклонился.

— Здоров будь и ты, чтой-то не признала я, чей ты будешь? — спросила старушка, приглядываясь.

— Зятя не признала, бабушка Пелагея? — улыбнулся Евсей, понимая, что бабка и видела его только раз на свадьбе, да и то недолго.

— Батюшка, Евсей Митрофаныч, как же я не угадала сразу, — заволновалась старушка, стесняясь своей промашке.

— Зови меня просто Евсей, молод я ещё для Митрофаныча.

— Да, да, Евсей Митрофаныч, проходите в дом.

Бабка Пелагея с уважением посмотрела на Евсея. Она благодарна была ему, что он полюбил и взял в жёны её внучку-бесприданницу. Да и людская молва, доходившая до неё, уж очень возвышала парня.

За столом, попивая чай вприкуску с сахаром и сушками, Евсей сказал:

— Вот что, бабка Пелагея, приехал я за тобой. Поедем со мной на заимку, Ульяне будет с тобой веселей, вижу, как она переживает. Собирайся и не спорь, я как решил, так и будет. — Евсей специально сказал так строго, чтобы старушка даже и не думала противиться.

— Ой, лихо моё, — всплеснула руками бабка. — Как же это так? Боже ж ты мой, что ж это? К Улечке меня забираешь?

— Что, не хочешь?

— Да согласная я, согласная. — Старушка разволновалась и заплакала.

Тихонько сидела, прикрыв лицо платочком, и вздрагивала худенькими плечами.

— Дом есть кому продать? — спросил Евсей.

— Есть, батюшка, есть, вот и сосед спрашивал. У него сын женился, хочет рядом поселиться.

— Вот завтра и решим все дела, а вечером доберёмся до Конторки, там переночуем и поедем на новое место. Ты собирай свои вещи в узлы. Нам ещё прикупить кое-что надо.

— Какие там вещи: на похороны кой-что собрала себе да постельное какое — и все вещи.

Сосед обрадовался предложению купить дом, помог погрузиться, расплатился с бабкой Пелагеей. Поначалу хотел отдать деньги Евсею, но тот отправил его к хозяйке. Провожать старушку вышли полдеревни, не каждый день такое событие, чтобы бабушку внучка забирала. Когда тронулась телега в путь, все соседки-подружки стали вытирать глаза платочками. Близко женские слёзы и в радости, и в горести.

В Конторке Евсей остановился у Лаврена. С бабкой Акулиной Пелагея была знакома, старушки обрадовались встрече. Пусть и не были они подружками, но в старости каждый знакомый человек — друг. Пока старики разговаривали, Евсей пошёл к Хрустову.

— Рассказывай, как устроился: место понравилось или нет?

— Устроился хорошо, даже лучше, чем ожидал. Всё есть. Леса на дом заготовили, братья Никитины рубить себе дом зачали — к холодам и зайдут.

— Значит, обид на меня нет?

— Какие обиды?

— С женой как, ладите?

— Ладим. Вот приехал забрал её бабку с собой.

— Упросила всё-таки?

— Нет, она и не знает, я сам надумал.

— Это хорошо. Когда вокруг тебя будет спокойно да дружно, и тебе работать проще будет.

— Верно.

— Присмотрел чего в округе?

— Особо хвалиться нечем. Побывал в Туманшете, там в основном охотники живут, промышляют по реке, по Туманшету. Пушнину у них забирает купец из Канска, обиды имеют на него, но делать нечего — он сам приезжает за товаром. Пытались мужики самостоятельно возить в Тинскую, да встретили их какие-то злодеи на полдороге, хотели обобрать, да только и у мужиков берданки с собой были, дело дошло до стрельбы. Поговаривают, что и кровь пролили. Мужики вернулись назад с добром, а купец прибыл и цены снизил ещё: делать нечего, пришлось продавать себе в убыток. Спрашивал я про золото. Говорят, что попадается немного, но специально за ним ходить не стоит. Есть в Туманшете летний промысел. Если сделать заказ, можно и выгадать — там выпаривают соль. Нашли охотники в тайге солёное озеро. Попробовали соль варить — получается неплохо.

— А ты говоришь — ничего не узнал, — усмехнулся Илья Саввич. — Самое главное и выяснил. Пока приглядись, потом будут дела, я ещё вот чего скажу: зимой можно и мясо возить, только не сюда, не в Конторку, а в Суетиху или Тайшет. Народу там много, и ещё прибывает, а работают в основном на железной дороге и лесозаводе. Многие крестьяне подались на заработки. Вот рабочие будут скупать продукты, но это не сейчас. Я уже прикупил дом в Тайшете, заканчиваю строить лавку, скоро открою торговлю, тогда всё сгодится, что покупать будут. По осени, когда дорога станет, приезжай ко мне в Тайшет, присмотрись.

— Там видно будет, — сказал Евсей. — Я вот что ещё хотел, Илья Саввич, самородков возьмёшь немного? Мужики просили — стройка денег требует.

— Возьму, о цене тебе известно. Согласен?

— Известно, с тем и пришёл, — сказал Евсей.

Хрустов подержал самородки в руках, подбросил несколько раз, потом вытащил специальные весы, взвесил и назвал цену.

— Согласен, — сказал Евсей. — Я завтра с утра зайду, прикуплю товаров ещё, у меня список составлен, а остальное деньгами возьму. Нужно скотину взять — жене занятие. Пустой двор без скотины.

— Хочешь, я тебе выделю, сколько пожелаешь, — засмеялся Хрустов.

— Отсюда гнать далековато, я сговорился в деревне поблизости.

— Правильно, чего животных мучить.

Когда Евсей вернулся к Лаврену, там его поджидали друзья: Маркел с Настасьей, Кирьян с Дарьей, Еремей Трухин с Натальей. Стол был накрыт — ждали только его.

— А наследники где ваши? — спросил Евсей.

— Дома наследники, поговорить не дадут, — ответила Настасья.

— Ну, здравствуйте, что ли? — сказал Евсей и поздоровался с друзьями за руку.

Засиделись до полуночи. Евсей рассказал о новом месте, что успели сделать за эти несколько месяцев. Друзья слушали внимательно, впитывая каждое слово, — ведь и им хотелось сменить место жительства. Особенно понравилось то, что там тишина, народу нет, только шум ветра да звон комаров по вечерам. Но траву выкосишь возле дома — и гнуса нет, никто не мешает заниматься делами.

— Я думаю, что сразу семьи не стоит везти, нужно построиться, а потом уже и заселяться. Зимой можно заготовить лес, а придёт время поставить дом, то компанией недолго. Иван Никитин говорил, что в Туманшете есть мужики, которые нанимаются дома ставить — можно обратиться. Затраты, конечно, зато быстро и дом будет готов, а одному возиться ещё дороже выйдет.

— Вот и приедем зимой: лесу наготовим да вывезем, а летом и строиться начнём, так, Кирьян? — сказал Маркел.

— Так и надо, а уж семьи приедут в готовый дом, а то с детишками таскаться по углам не стоит.

— Пожелаете, и стариков перевезёте, не так и далеко здесь. Летом, конечно, дорога неважная, зато зимой — хоть боком катись. Через Туманшет паром запустил Тимофей Ожёгов. Лаврен, он тебе поклон передавал.

— Спасибо. Знаю, Тимофей — сурьёзный мужик, — заулыбался Лаврен.

— Так и сговоримся: как дороги станут, заготовим леса, можете помощников взять, место, где жить, есть.

Пока друзья разговаривали, бабка Акулина рассказала об Евсее столько хорошего, что Пелагея зауважала его ещё больше. Вечером она подала узелок с деньгами ему и сказала:

— Евсей Митрофанович, возьмите деньги, может, сгодятся для чего.

— Бабка Пелагея, я просил, зови меня просто Евсей, а деньги давай, я Ульяне отдам. — Понимал, что так будет лучше.

— Вот и хорошо, а то потеряю ещё, будет делов.

Утром Евсей нагрузил полную телегу тем, что приготовил и для мужиков, и для своей семьи. Купил материи, как наказывала Ульяна, а потом подумал-подумал и купил ручную швейную машинку. Хоть и дорогая, но уж очень нужная в доме вещь. Бабка Пелагея, завидев такую дорогую покупку, поначалу даже онемела, а потом подумала: раз покупает такое, значит, всё хорошо в доме у внучки, и успокоилась. К вечеру добрались только до Перевоза — дорога неважная, да и бабка устала. Остановились на ночёвку у Тимофея Ожёгова.

Тимофей не стал докучать вопросами, спросил только о Лаврене.

— Ничего Лаврен, живут они с Акулиной дружно.

— Ишь ты, и прислонился к старости, а то всё один да один. Старость, она, брат, тётка ещё та: всё норовит по загривку да по загривку, а силы нету окоротить её. Такие вот дела, — сказал Тимофей.

— А тебе откуда ведомо это? Нестарый вроде?

— Ведомо, не вчера родился. Другой и жизню осилит всю, годочков поднаберёт, а так и не поймёт её, а другой и нестар ещё, а хлебнул столько, что и захлебнуться не грех. С того понимает и молодость, и старость, и глупость, и мудрость. Ты-то вон совсем молод ещё, а слух про тебя идёт от разных людей, каков ты есть.

— И что говорят?

— Худое говорили бы, стал бы я на тебя слова тратить, — улыбнулся Тимофей. — Ладно, пошли спать — ночь уже.

— Тимофей, ты не знаешь, где можно корову хорошую прикупить да овец с десяток? Хозяйство заводить надо, — спросил Евсей.

— С овцами не подскажу, а вот корову я тебе могу продать, молодая, правда, но доится и стельная уже вторым разом. После Покрова растелиться должна. Мать у неё — ведёрница, а ты как холить будешь, так и молочка возьмёшь.

— Годится, а с овцами, может, в Камышлеевке с кем-нибудь сговорюсь.

— Там нету: деревня молодая, туда сами скупают по округе, недавно гнали своим ходом десятка два овец, но я буду знать, поспрашиваю. Лучше в Туманшете поговорить — там народу поболее, может, и есть излишек. А ведь ещё деревни есть к югу от вас: Бланка, Светлая, Тропа — можно поспрошать.

— Хотя бы корову на первое время.

— Курей с десяток дам с петухом, знаешь, какой горластый? Хозяйство без петуха, что баня без пару. Пока спозаранку петух не заорёт, так вроде бы и сам неживой.

Наутро Евсей двинулся дальше. Позади телеги пристроили ящик из дранья с курами, следом на привязи шла корова. Хоть и молодая, но вымя было крупное, видно, что корова молочная. Бабка посмотрела на неё и сразу определила, что скотина стоящая. О цене сговорились полюбовно, ударили по рукам, выпили по рюмке за доброе дело.

Только к вечеру добрались Евсей с Пелагеей до заимки. Радости не было предела: бабушка с внучкой со слезами на глазах обнимались, искренне радуясь. И корова к сердцу пришлась, быстро нашлось ей место, да и доить время подошло. До швейной машинки не дошли ещё руки, столько радости за раз не переваришь. Родион радовался новой одежде и сапогам, а ещё больше радовался патронам, которые привёз брат.

Сашка и братья Никитины тоже бросили своё занятие и подошли поздороваться.

— Сбыл, что вы просили, вот деньги, — протянул свёрток Евсей. — Цену я вам обсказывал, так и сбыл. Будет ещё, возьмут и ещё.

— Спасибо, Евсей, а что заказывали мы, привёз? — спросил Иван.

— Там, на телеге, всё по списку.

— За товары платить надо или ты высчитал уже?

— Всё высчитал, то, что подал, это уже ваше.

— Вот и хорошо, вот и доброе дело.

— Как у вас дела идут? Издалека смотрел — поднимается сруб.

— Идёт понемногу, быстрей бы надо, да погода подвела: поддождило немного. Поднатужимся — соберём к холодам.

— Надо бы, — сказал Евсей. — Как снег выпадет, мужики приедут лес готовить себе, им тоже жить надо будет где-то.

— Понимаем, — кивнул Иван, — сейчас деньги есть, наймём мужиков из Туманшета, после покоса быстро дело пойдёт. Там и косяки на окна и на двери сразу делают дома, привезти только — и поставить на место. Под косяки готовят рамы и двери.

— Договорились.

Женщины разбирали подарки, Родион топил баню, знал, что брат любил после поездки попариться. Растроганная Ульяна, увидев ещё и машинку, на радостях бросилась мужу на шею и давай целовать его. Евсей не знал, как поступить, к таким нежностям он не привык и просто обнял жецу.

— Хватит, люди же смотрят, — проговорил он.

После Евсея с Родионом в баню пошли женщины.

— Ты что, не ходишь с мужем в баню? — спросила бабушка.

— Нет, ещё не ходила, — смутилась внучка.

— Дура-девка, с мужем нужно ходить в баню; так испокон веков идёт, тогда и в семье ладу больше. Учить тебя, не переучить.

— Стесняюсь я.

— Чего стесняться? Мужняя жена ты или просто девка? Стесняется она, видите ли, раз сходишь, и всё стеснение пройдёт. Ты, девка, это брось, мужик твой видный, смотри, найдётся такая, что не постесняется, тогда поплачешь в подушку, польёшь слезоньки-то.

— Ладно, бабуля, в другой раз и пойду, раз такое дело. Не нарадуюсь, что ты приехала.

— Как же тут не приедешь, попробуй ослушаться, собирайся, говорит, и никаких разговоров, — засмеялась бабка. — Я и не признала его поначалу. Думаю, кто ж это такой остановился у наших ворот? А он мне говорит, мол, зятя не узнала — вот стыдобушка какая! Когда продали дом соседу Кольке, так я ему деньги отдаю, а он не берёт. А каких слов про него мне Акулина наговорила хороших, ты Акулину помнишь, которая знахарит в Конторке? Так я прямо и не знаю, я уж ему опять деньги дала — тут уж он взял. И правильно, видишь — всё к делу.

— Твои деньги он мне отдал, — сказала внучка. — Попросил сохранить, сказал, что твои и пусть до дела лежат. Авось сгодятся и тебе, мало ли что.

Вот какой хозяин, ты, девка, клещом вцепись в него да держись, с хорошим мужиком и век как месяц будет. Нет, Улька, что ни говори, может, тебе доля выпала лучше, чем другим, так не упусти счастье своё.

— Сама указала пальцем на это счастье, — сказала внучка и поняла, что сболтнула лишнее. Стала старательно намыливать голову.

— Ну-ка, ну-ка, чего это я не знаю?

— Потом расскажу как-нибудь.

20

Эликан сидел на берегу реки и курил трубку, подаренную Евсеем. Знал, что в этот раз не приедут старатели, а всё равно ждал. Понравились ему эти люди, с ними было просто: не надо было хитрить да выдумывать разные истории. Как здорово было, если бы сидел сейчас рядом Евсей, смотрел бы на искрящуюся воду и молчал. Много слов — мало правды, а у него что ни слово, то истина. В этот сезон всё пошло неправильно. Сначала охота не задалась: рано выпал снег, завалило всё, олени не шли по глубокому снегу, сами кормились с трудом, пропало несколько важенок. Мало добыли белок и соболей; хватило бы на муку и крупу, но захотелось Хамышгаю на суглане показать себя — не успел Эликан присмотреть за ним. Пока со знакомым пил чай, Хамышгай отдал всю добычу за бесценок нижнеудинским купцам и уже валялся пьяный в чуме. Когда пришёл Эликан домой, было поздно. Спасибо, Оробак дал белок, чтобы купить немного муки. Вот и вся радость. Теперь сидит, глаза не кажет людям: смеются над ним, а у него ведь сын маленький растёт — Улуской. Эх, старость, такой позор на голову! Молодец, Оробак, кормит стойбище: добывает мясо, только и он в последнее время всё больше пустой приходит. Люди стали понемногу зимние припасы муки брать — есть хочется. Рыбачить никто не желает, каждый указывает на соседа, и сидят, друг на друга надеются. Собаки проходу не дают, голодные под ногами трутся, обленились, даже мышковать не хотят. Люди уже поглядывают на своих оленей как на еду, не понимают, что без них совсем худо будет. Надо что-то решать, думал старик. Кроме него, никого слушать не будут в стойбище, а его слово нужное, должно всех поднять от костра. Старик докурил трубку, постучал по ноге, выбивая остатки табака, и встал.

— Собери-ка всех сюда, — попросил он внука.

— Люди собирались нехотя, зная, что кормить там точно не будут.

— Я говорю так: сейчас все собираемся и идём ловить рыбу, хватит муку потихоньку таскать — зима длинная, а муки и так немного. Сейчас собирайте все сетки — и на реку. Никто не будет, кроме вас самих, кормить ваших детей. А на оленей даже и не смотрите.

Старик сделал несколько шагов в сторону реки, вдруг остановился, осмотрел стоящих людей, и не собиравшихся слушаться его, и сказал:

— Кто не пойдёт ловить рыбу — еды не получит.

— Так не положено, по закону рыбу делят поровну, — сказал сын.

— А где в законе сказано, что надо пропивать всю пушнину? Кто так решил, чтобы один ловил рыбу, а остальные валялись у костра? Кто не пойдёт рыбачить, пусть покинет стойбище и живёт сам по себе.

Люди не ожидали такого разговора, заворчали, но все пошли к реке. Через два часа рыба варилась в котлах, жарилась на рожне. Оробак, промышлявший на охоте, пришёл и удивился.

— Кто рыбу ловил? — спросил он отца.

— Все ловили, — ответил Езилан.

После ужина Оробак подсел к Эликану, сидевшему в одиночестве у самой воды, раскурил трубку и тихо сказал:

— Эликан, чужие люди в тайге.

— Карагасы?

— Русские.

— Много?

— Видел троих: пошли по Шумному ручью вверх.

— Жёлтые камни ищут?

— Похоже. У них ружья есть.

— Могут и сюда зайти — водки принесут, а наши за водку всё расскажут. Тогда всю тайгу разгонят, где потом будем охотиться?

— Что делать?

— Уходить надо по распадку на оленьи пастбища; там озеро есть, можно рыбу ловить, там и гнуса сейчас поменьше. Русские туда не пойдут — жёлтые камни в горах не ищут.

— Что случилось, почему все пошли на рыбалку?

— Теперь будут все ловить рыбу. Кто не хочет, пусть из стойбища уходит, теперь только так выживем. Ты будешь на охоту ходить, как и ходил.

Оробак не ответил. Молод ещё, чтобы рассуждать о законах стойбища, а Эликан — старейшина, ему можно и приказывать. Юноша понимал, что неправильно — сидеть у костра и ждать, пока тебе еду принесут.

— Когда уходить будем? — спросил он старика.

— Дня через два-три, пока русские поймут, что там ничего нет, пока вернутся, пройдёт не меньше трёх дней.

— Тогда я завтра ещё схожу на охоту — вдруг повезёт?

— Сходи, — кивнул старик.

Он жалел, что Оробак не его сын, но и на своего отца он не похож. Езилан с ветром в голове, а сын — парень другого рода. Уж не пригрела ли кого Сотикана? Даже если и так, за такого сына можно и спасибо сказать.

На следующий день карагасы сами пошли к реке, стали готовить снасти. Получилось дружно и удачно; опять дымились костры, варилась и жарилась рыба. Люди повеселели, стали улыбаться. Собаки тоже наелись голов и потрохов, валялись на солнце подальше от людей, чтобы не угодить под ноги.

Вечером пришёл Оробак и принёс косулю. Тут праздник продолжился: в котлах варили мясо, собаки снова стали подтягиваться на запах. Вечером у костра Эликан сказал, что стойбище завтра собирается, а послезавтра утром уходит на другое место. Узнав причину такой спешки, некоторые охотники опять заворчали, понимали: где русские, там и водка есть; а выпить хотелось многим. Но Эликан опять сказал, что, если кто не будет его слушать, пусть уходит из стойбиша и выживает один. Никто не решился перечить старику.

Чумы собрали утром в последнюю очередь, погрузились на оленей и направились к реке. Перешли Бирюсу по мелководью и пошагали прямо по ручью вверх к большому распадку. Густой лес по краям распадка поднимался от ручья в стороны, мельчал, а потом и совсем исчезал. Лишь высокие травы на фоне синего неба зеленели и под ветром волнами плескались в разные стороны. Там далеко-далеко горы подпирали небо и становились белыми, сверкая на солнце самоцветами. Только туда род Эликана не пойдёт, они остановятся раньше, где среди трав прячется озеро. У этого озера и останутся они до конца лета.

Вскоре пришли на место. Быстро по кругу поставили чумы, развели костры и стали печь лепёшки. Ели их с остатками мяса и рыбы. Завтра будет день, и все мужчины пойдут ловить рыбу в озере, только Оробак отправится промышлять мясо.

Рыбы поймали много, но годной оказалось мало. В озере водились только щуки и караси. Если щук карагасы ели, то карасей выбрасывали собакам, для которых наступило раздолье. На новом месте пришла удача и на охоте: Оробак подстрелил сохатого. Раненый зверь добежал почти до стойбища, лишь там вторым выстрелом молодой охотник добил животное. Лось — это не косуля, мяса хватило на несколько дней для всех. Карагасы сидели у костров, обгладывали кости и щурились от удовольствия.

«Умный старик Эликан, в хорошее место привёл: много мяса есть у людей, не надо купаться в озере и ловить рыбу, которая провоняла тиной. Если так будет и дальше, то и до зимы можно тут просидеть. Мошкара и пауты остались внизу у реки. Здесь тихо, спокойно, олени мирно пасутся на склоне распадка, за озером кончается лес, а дальше в горы идёт разнотравье — рай для оленей».

Старик сидел у озера и смотрел вдаль, куда неспешно уходили олени, поднимаясь в горы. Сколько раз он смотрел на пасущихся животных и удивлялся им. Никто из карагасов не знает, когда были приручены олени. Многие и многие годы они находились рядом с карагасом, служили ему верой и правдой. Без оленей карагасы — ничто. Кочуют на оленях, охотятся на оленях, перевозят грузы тоже на оленях. Даже у самого бедного карагаса есть около пятнадцати оленей, только у немногих их по сотне голов. Случится так, что карагас потеряет оленей — это равносильно потерять свободу. Идёт карагас к родственнику и просит оленей для переезда, да только едет и живёт рядом с родственником. Про

Эликан набил новую трубку, раскурил:

Здесь в предгорьях — самое хорошее место для выпаса оленей. В этих местах много разных трав и мха, который очень любят эти животные. За оленями особо не присматривают: выбирают место, где достаточно корма, и следят, чтобы они не разбрелись далеко по сторонам. Олени неприхотливы, хорошо переносят холод, только во время отёла им нужно тепло, иначе молодняк может погибнуть. Отёл происходит обычно в мае, когда уже сходит снег, ночи становятся тёплыми, телятам хорошо, уютно. Но бывало, что весна запаздывала, или возвращались холода, тогда молодое поголовье гибло. С рождения телята находились рядом с матерью, только когда оленуху доили, оленёнка привязывали, но всё молоко не выдаивали, оставляли и ему. Когда телёнок подрастал и мог питаться самостоятельно травами и мхом, тогда на телят надевали специальные намордники, которые кололи матку, и она не подпускала к себе оленёнка. Редко, но бывало, что резали оленей и на свои нужды: мясо съедалось, камусы шли на шитьё обуви, из шкур молодых телят шили детские шубки — больше оленьи шкуры нигде не использовались. Правда, ещё брали сухожилья, которые использовали вместо ниток для шитья шкур. Чумы покрывали лосиными шкурами, одеяла из овчины покупали у бурят.

«Эх, рушатся устои, — горевал старик. — Даже на суглане не стало порядка: раньше за порядком следили специальные люди, теперь никому ничего не нужно, кроме шкурок да жёлтых камней — их спрашивают всё чаще. Да и как порядок навести, когда в стойбище никто не хочет работать. Только олени и спасают, а если сейчас забрать оленей у карага- сов — всё, смерть. Олень — это не лошадь, конь и копытом может ударить и укусить, а оленю люльку с ребёнком доверяют, пронесёт — не уронит. На хозяина рога не поднимет, терпит всё тихо и смиренно. Бывало, что карагас загуляет где-нибудь у русских: день-два пьёт, а олень стоит привязанный и ждёт, есть не просит, пить не просит, только льются по морде тонкие ручейки слёз. Безропотно ждёт, когда хозяин появится. Бывали случаи, что забивали до смерти молчаливое животное. Вот и выходит — карагас всю свою жизнь рядом с оленем, а олени рядом с карагасами».

Пришёл Оробак, он оставался внизу, недалеко от стойбища.

— Пришли русские? — спросил старик.

— Пришли. Встали на ночёвку в стойбище, уйдут завтра дальше.

— Знали, что мы стояли там, или сказал кто-то. Плохие люди появились в тайге, не подходи к ним близко, Оробак.

— Я знаю.

— Завтра сходи туда ещё, посмотри, куда пойдут они.

— Схожу.

— Не пришёл Евсейка нынче, — сказал Эликан. — Чум себе строит.

— Евсей — хороший русский.

— Мало таких. Когда они придут, а они точно придут, я знаю, ты не убегай от них, если спросят, расскажи им про жёлтые камни. Другим не говори.

— А ты?

— Меня может и не быть, а ты будешь знать, что делать. Ещё я тебе скажу, Оробак: наши предки много раз уходили от власти Белого Шамана, уходили на восход солнца, а теперь больше некуда уходить — везде они, русские. Теперь придётся жить рядом. Теперь ты сам должен уживаться с ними. Шуленга — верховный вождь карагасов, послушен Белому Шаману — русскому царю. Шуленгой выбирают человека, обязательно говорящего на русском языке, чтобы он защищал интересы карагасов, но слабый стал Шуленга, не может защитить свой народ. Теперь каждый род сам за себя отвечает, только все должны исправно сдавать Шуленге шкурки для царя. Самые лучшие шкурки идут Белому Шаману.

— Почему Шуленга слабый стал? — спросил Оробак.

— Старики говорили, что в давние времена, когда русскими правила царица, ходил Шуленга к ней с подарками, просил для своего народа защиты. Только напуганы были карагасы грозным голосом придворных да роскошью замков, побоялся Шуленга подойти к царице — подали подарки на длинной палке. Но царица не разгневалась, поговорила с ним и дала силу Шуленге над своим народом. После этой поездки Шуленга ещё больше стал покорным Белому Шаману и во всём слушался русского исправника. Раньше обязательно каждая семья должна была приезжать на суглан, тратить большие деньги. Сейчас кто желает, тот едет, кто не хочет, сидит в стойбище, старейшина рода отдаст ясак Шуленге — и всё. Рушатся устои, скоро не будет порядка. Русские захватывают карагасские земли, где предки охотились, покажут бумажку и скажут, чтобы уходили. Теперь мы стоим на самой границе нашей земли. На заход солнца, где охотились наши деды — хода нет, там канские купцы охотятся, нас вытесняют всё дальше в горы, а там какая охота, только летние пастбища для оленей. Не сближайся с русскими, Оробак, особенно с теми, кого не знаешь. Обманут. Не верь их словам: напоят водкой и обманут.

Молодой охотник согласно кивнул. Многое, что он сейчас услышал от старика, было ему неведомо, много ночей будет думать Оробак о наказе старика.

21

Весна 1906 года взбунтовалась и долго не хотела вступать в свои права. Пашня едва проглядывала из сугробов, медленно проседавших под ленивыми солнечными лучами. Потом подули тёплые ветры, и снег сошёл, быстрее просыхала на пригорках почва. Пахоту крестьяне начали позже обычного, когда земля была готова, и ничего не мешало поднять её да дать ей вздохнуть весенней свежести. Большой компанией за один день новосёлы посеяли и заборонили поля, а там принялись и за огороды. До Троицы все хозяева отсеялись и отсажались, осталось только ждать, когда благодатная земля даст силу семенам.

Жители новой деревушки Тальники потихоньку строились, обживались. Вот уже семь домов выстроились в ряд. Решил Евсей Цыганков построить отдельный дом Родиону. Парень взрослеет, не успеешь оглянуться, как он надумает жениться. А жену надо будет приводить в свой дом.

Дома братьев Никитиных, словно дети-близнецы у хорошей матери, уже были украшены диковинными ставенками с резьбой на наличниках и выделялись среди остальных. Братья женились в прошлом году в один день. Свадьбу гуляли одну, чтобы не тратиться зря. Невест нашли в соседнем Туманшете, две сродные сестры: Мария, что пошла за Ивана, да Степанида, Семёна жена, были непоследними невестами в деревне. В приданое молодые получили нетелей да овец, кур да гусей, ещё и поросят. Невелико приданое, но за ним никто и не гнался. Жёны взялись за хозяйство всерьёз, и зажили братья, потихоньку радуясь своей удаче, а по весне сёстры с разницей в полмесяца родили братьям сыновей. Тут уж у Ивана с Семёном глаза засветились от счастья: отмечали братья сыновей усердно, гуляли целую неделю. Перед посевной съездили в Туманшет и окрестили новорождённых, Иван назвал своего сына Захаром, а Семён — Василием. Обмывали вместе со сватами, да так, что чуть было весну не прогуляли — жёны остановили.

У Дроновых зимой тоже было прибавление — Настасья родила дочку. Сын Ваня, которому шёл третий год, с сестрой сидеть не хотел, а ходил по двору, помогал отцу или просто гонял живность по ограде. За свои проказы получал подзатыльники и от отца, и от матери, но сносил наказание стойко, не плакал. Бросив одно своё дело, принимался за другое, которое чаще всего тоже оканчивалось подзатыльником. Мало того, он ещё и захаживал к соседям и там успевал навести порядок. Сам Маркел работал по хозяйству усердно: много чего было сделано, а сколько надо ещё поделать… Мужикам было не до гулянок. Каждая гулянка оканчивалась для Маркела семейным скандалом с рукоприкладством, после которого он ходил, почёсывался и говорил:

— Полегчало на время.

В последний раз гулянка была как раз после Пасхи. Поехал Маркел в Туманшет рыбки прикупить мороженой, пока ещё туманшетские мужики ловили сетями из-подо льда. Приторговал рыбки у Кешки Морозова, хорошо купил, загрузил в сани и собрался было ехать домой. А тут Кешка предложил «обмыть» рыбу, чтобы другая хорошо ловилась. Маркел и сам бы предложил, да с Кешкой они были не очень знакомы. Выпили — мало, ещё выпили, а потом ещё. Тут Кешка и давай Маркела разными словами обзывать — привычка у него такая: как подольёт, так и обзывается. И хотел было в драку лезть, а Маркел и слов-то терпеть не стал, а уж как увидел, что на него замахнулись, так сразу вспомнил весёлые молодые годы в Конторке. Недолго Кешка поносил Маркела разными словами, вскорости барахтался в сугробе за заплотом. А у Кешки родни в деревне домов пять будет, и изо всех побежали мужики спасать родственника. Маркелу и убежать было некуда, да и не бросишь же коня и рыбу, чёрт бы её побрал. Выдернул он жердь из заплота, где копошился Кешка, повертел в руках да разбросал всех по сторонам — хлипкие мужики оказались. Вот уже не только Кешка в сугробе барахтался, даже и кровь на снегу появилась. На помощь бежали не только родственники, но и другие мужики с кольями наперевес. И не сдобровать бы Маркелу, и быть бы ему биту, да только выручил его Игнат Комов, самый главный в деревне человек.

— Стоять! — крикнул он и выстрелил вверх из карабина.

Толпа остановилась, будто упёрлась в стену. Игнат подошёл к Маркелу и спросил:

— Будто я тебя встречал где-то?

— В Тальниках живу, — ответил Маркел, приопустив жердь.

— Чего здесь делаешь?

— Рыбки приехал прикупить.

— Это что, нынче так рыбу покупают?

— Купил я, как полагается, «обмыли» немного — вот так вышло.

— Это ты с кем «обмыл»?

— Вот у него купил, у Кешки. Он предложил «обмыть», а потом давай меня поносить разными словами. Я и не стерпел. — Маркел указал пальцем на Кешку, стоявшего уже на ногах, прислонившись к заплоту.

— Тогда понятно, — сказал Игнат.

— Тебя сколько раз учили, что ругаться нельзя? — спросил он Кешку. — Теперь что?

— Ну виноват, сам виноват, — пробубнил тот.

— Мужики, расходитесь, ничего интересного больше не будет.

Люди неохотно побрели по домам.

Кончилось тем, что они втроём с Игнатом и Кешкой выпили мировую, и Маркел благополучно направился домой.

А когда в начале мая Никитины повезли крестить своих детей, Настя тоже поехала как крёстная мать одного из них. Там-то ей и нашептали добрые люди о подвигах его муженька да, как бывает, приукрасили. Дома она пару дней ходила сама не своя, а когда Маркел спросил её:

— Чего ты квёлая ходишь, приболела, что ли?

Тут Настасья выдала всё, что копилось и переваривалось в ней все эти дни.

— Ты что же это меня позоришь? Мне теперь хоть из дома не выходи! Что ты в Туманшете вытворял? Ты за кем с жердью гонялся?

— Я? В Туманшете? Когда? — сделал удивлённый вид муж.

Настасья схватила заготовку для навильников, сушившуюся под навесом, и стала охаживать ею мужа, приговаривая:

— Не позорь меня! Не позорь!

Маркел только поворачивался под ударами осиновой палки, пряча голову. Попробуй прошиби полушубок черенком.

— Настасья, ты что делаешь? — крикнул Евсей, увидев, как она дубасит палкой мужа.

— Она любовь свою показывает, — спокойно сказал Маркел.

— Что? — растерялась Настя.

— Раз бьёт, значит, любит, так говорят в народе.

— Что?! Это ты полдеревни жердиной гонял тоже от любви! Ах ты, гад, как перевернул! — И стала дубасить его обломком палки.

— Не устала? А то я подожду, передохни.

Настасья бросила палку и с кулаками кинулась на мужа, он быстро подхватил её на руки и обнял так, что она не могла и пошевелиться.

— Ты ещё зашибешься, пойдём домой, — нежно сказал он и понёс её в дом.

— Ну-ка, пусти, гад такой! Пусти!

— Я тебя тоже люблю, пойдём пить чай, а то Ванька в окно пялится.

— Ну в кого ты такой? — устало спросила она и обняла его за шею.

— Точно дети, — усмехнулся Евсей.

Дома Лисицыных и Трухиных стояли по соседству. Жили они не в пример Дроновым — тихо. У Лисицыных подрастала дочка Иринка, тихая и стеснительная, к осени ещё должен появиться ребёночек в их доме. У Трухиных пока детей не было, но жили они дружно.

У Евсея в доме уже топала ножками дочка Нюша. Девочка росла живенькая, звонкая, уж если устроит скандал, то держитесь все. Её пытались наказывать, но становилось хуже, справлялись с ней только добрым словом. В основном она находилась с прабабушкой Пелагеей: у матери дел по хозяйству хватало. Бабка особо не церемонилась с уговорами, чтобы не избаловать ребёнка, а Нюша была настырная и всё, что нужно было ей, брала звонкими криками. Как ни странно, но уговорить её мог дядя Родион, словно у него был свой ключик к детям.

— И чего орёшь, глянь-ка, у кота уши отвалились от твоего крика, — усмехнётся он племяннице.

И пойдёт Нюша искать кота, посмотреть, как кот смотрится без ушей, а тот от неё прячется в подполье. Пока ищет кота и забывает, из-за чего крик был. Или достанет Родион из кармана какого-нибудь медвежонка, сделанного из еловых шишек, и подсунет ей. Бывало, что станут они смотреть в окно, как лошадка солому есть или как собака с жеребёнком наперегонки по двору носятся — вот и счастье ребёнку.

Евсей тоже быстро успокаивал дочку: возьмёт на руки, вытрет слёзы, спросит:

— И чего шумим?

Девочка пальцем укажет, что ей надо, и тут же получит, что ей хотелось — слаб отец перед детским криком. Ульяна просила не баловать дочку, но… Скоро ещё родится малыш, вот тогда и видно будет, кого и как воспитывать. Бабка Пелагея сказала, что по всем приметам будет сын, а она, наверное, понимает. Все роды в деревне принимала она, потому как по возрасту старше всех и кое-что в этом деле понимала. Ещё её бабка рассказывала ей, что и как делать, а потом и самой приходилось помогать роженицам, так и приноровилась. Говорили, что у неё рука лёгкая, если Пелагея принимает роды, то всё будет хорошо.

Каждый в деревне жил своим домом. И уже в каждом доме шумели дети. Только Саша Поляков не построил свой дом — всё помогал другим, а на свой и времени не хватало, и денег не было. Но мужики решили, что в этом году в складчину соберут Саше дом: лес-то лежит — руби и только. Тогда и Саша станет жить своим домом, а не обитаться по деревушке да жить в сараюшках. Никто его не прогонял, но сам стеснительный, не хочется в чужой рот лишний раз заглядывать, хотя на любую помощь шёл сам, звать не надо было.

К концу июня Евсей решил съездить в Конторку и встретиться с Хрустовым. Было у него желание сходить за золотом в верха Бирюсы, места знакомые, не раз хоженые, да и друзья-товарищи среди карагасов есть, которые помогут. Идти он надумал только с Родионом, нужно было разведать, что и как теперь в этом промысле. Вот и хотел посоветоваться с Хрустовым, как быть. Кое-какие запасы еще были у Евсея, но совсем несерьёзные, а расходов предвиделось немало. Надо было дом достроить брату да оженить его. Ещё ожидалось прибавление в семье — тоже расходы. А в деревне что можно заработать? Жить можно, но в узких рамках, правда, Евсей и не жил широко, но всё ж хотелось обезопасить завтрашний день. Пробовали добывать пушнину, но не получилось — рядом с деревней зверя нет, а всё что дальше по реке Туманшет, уже поделено между деревенскими охотниками из Туманшета, да там ещё и с Тинской наведывались изворотливые людишки, промышлявшие на чужих участках. Участились случаи смертоубийства в тайге — лихой народишко пришёл вместе с железной дорогой. Из-за белки убивают, а что тогда говорить о золоте. Правда, золото на реке встречается редко, мало его на Туманшете.

Поговорил Евсей с туманшетскими охотниками да решил, что не стоит овчинка выделки — больше проблем для себя да скандалы с соседями. И вспомнил он место, что ему показал Эликан в последний раз. Не давало покоя это место, для себя достаточно будет взять жёлтого металла, а с компанией надо место искать посерьёзней.

Ещё хотел узнать Евсей про цены на золото, а то, может, и не стоит трудов такие походы совершать за тридевять земель. Такая была причина ехать в Конторку и поговорить с глазу на глаз с Хрустовым. Давно не наведывался туда Евсей, дел дома было невпроворот.

Провожать Евсея вышли все. Передали подарки для родных в Конторку, женщины утёрли слёзы.

К вечеру въехали в село. Солнце, прокатившись по чёрным от времени крышам, упало за сопку, сумерки с небольшим туманом медленно надвигались от реки. Ничего не изменилось в Конторке: всё та же грязь посреди улицы — уголочек рая для огромных свиней, почерневшие и покосившиеся заборы. Только у зажиточных хозяев всё выглядело по-другому: где надо, покрашено, подделано, отгорожено, любо-дорого посмотреть постороннему человеку, а местные жители попривыкли, не замечают ни разрухи, ни роскоши.

У лавки Хрустова приделано новое большое крыльцо, смещённое вдоль здания, на нём выставлены столы и скамейки, для желающих посидеть и пропустить чарку-другую водки. В окнах лавки горел свет, две лампы исправно освещали пространство не только в помещении, но и на крыльце. Керосина не жалели.

Евсей подъехал к крыльцу и стал привязывать лошадь к перилам. Родион, высокий ростом, набирающий стать, спрыгнул с телеги и потянулся, отгоняя остатки сна. Долгая дорога, половину которой Родион прошёл пешком, придерживаясь за телегу или просто по обочине разбитой дороги, утомила. Уже перед деревней он сел позади брата и немного прикорнул.

На крыльцо выскочил Нестор с широкой улыбкой на блестящем лице. Как и положено лавочнику, его волосы прилизаны на пробор посередине и смазаны маслом. Чёрная безрукавка надета на яркую цветастую рубаху, на шее повязан платок.

— Здравствуйте вам, заходите на огонёк, — пригласил Нестор, сделав вид, что не узнал братьев. — Проходите, водочки пожелаете-с?

— Ты чего, не узнал? — спросил Евсей.

— Как же не узнал? Узнал, ещё как узнал, — смутился Нестор. — Проходить будете, или я тут зря расшаркиваюсь перед вами?

Родион с удивлением смотрел на молодого хозяина и не понимал, играет он или на самом деле такой.

— Отец дома? — спросил Евсей.

— Отец живёт в Тайшете, у него там открыта торговля, давно вы не бывали здесь, раз не знаете. Он уже полтора года как в Тайшете, здесь я веду дела, — с большим достоинством сказал Нестор.

— Мне нужно с ним по делу свидеться, подскажи, как его найти.

— Недели через две он сам сюда заявится, бывает здесь раз в месяц.

— Столько ждать я не могу, где его там можно найти?

— У него на базарной площади две лавки стоят, а сам он живёт по Первой Зелёной улице, недалеко от церкви, — довольный своей значимостью, заявил Нестор. — Скоро её будут освящать, уже и гости собираются в Тайшет.

— Тебе откуда ведомо?

— Среди людей живём, не то что некоторые, — подколол лавочник.

— А про нас откуда знаешь? — усмехнулся Евсей напыщенности собеседника.

— Так, среди людей живём, — повторился он и рассмеялся.

— И что говорят?

— Да, говорят… А если вы хотите ехать в Тайшет, завтра поедет обоз с товаром для отцовской лавки — вот с ними и отправляйтесь, две подводы пойдёт.

— Когда поедут?

— Прямо с утра и поедут, подводы гружёные, не поторопишься.

Ночевать Евсей поехал к старому приятелю Лаврену, которого давно не видел. Передавал привет с оказией — и только, а теперь привёз ему горшочек с мёдом. Братья Никитины пытаются развести пчёл, вот и угостили.

Лаврен вышел сам встречать гостя: уже прослышал, что приехал Евсей, а значит, мимо не пройдёт.

— Ну, здравствуй, отшельник, — сказал он и крепко обнял друга.

— Доброго здоровья и тебе, крепок ещё.

— А это Родион, что ли? Глянь-ка, паря, как вымахал за это время!

Родион засмущался от такого внимания к себе.

— У тебя и прибавка в доме уже есть? — спросил Лаврен.

— Есть. Дочка, бегает уже, никому покоя не даёт, — ответил Евсей и заулыбался.

— Вот оно времечко, давно ли по реке сопли морозили, а поди ж ты, уже и дочка в доме бегает. Ну, проходите, а то так и будем посреди улицы говорить.

Долго просидели Лаврен с Евсеем. Старик узнал, как устроились его земляки на новом месте, как приняла их землица.

— Оно и так бывает: глядишь, место доброе, а прижиться никак нельзя, не принимает земля. То неурожай, то сгорело, то ещё чего. Помается человек и съедет на другое место. А другому всё как по маслу — любое дело с прибытком.

— Прибыток есть, зимой соберутся вечерком бабы посидеть да поболтать, так ребятишки такой хай поднимут, хоть из дома убегай.

— Ишь, ты? Ничего, ребятишки — дело доброе, без них никак нельзя. А живёте ладом, без скандалов?

— Скандалит у нас только Настасья Дронова, — усмехнулся Евсей.

— Чего так? Вроде ничего была девка, спокойная.

— Так она Маркела палкой охаживает. — Евсей рассказал Лаврену недавнюю историю, смеялись долго.

— Значит, полюбовно полдеревни гонял, — сказал Лаврен. — Он и здесь любитель был помериться силами.

— Было дело, только против своей жены ни слова, ни полслова. Она его ругает, а он ей говорит:

— Я с самого первого взгляда на тебя так и сомлел. Ты на меня хоть добрым словом, хоть колом по хребту, а я смотрю на тебя и любуюсь.

— Так и говорит ей? — спросил Лаврен.

— Маркел ещё и подначит, мол, когда ты злишься, из тебя дым идёт. Тогда совсем держись. Но Маркел поймает её, подержит несколько минуток, пока она успокоится, потом гладит по голове да приговаривает какие-то слова. Нет, ничего, хорошо живут, Маркел её никому в обиду не даёт и сам пылинки сдувает. Она баба невредная. Но характер такой. Я спросил как-то Маркела, что, мол, успокоить нельзя, а он мне выдал:

— Мне такая тихая и спокойная, как у Кирьяна Дарья, баба не нужна, я ж закисну и скукожусь, как огурец в бочке. А Настя меня понимает, не даёт закиснуть, да и свой характер заодно потешит. Вот так и живём.

— Хотелось бы мне пожить с вами немного, только не отлучишься сейчас отсюда. Илья Саввич в Тайшете живёт, делов у него там много, да и по-семейному получилось так. Жена у него полтора года назад померла, помнишь же, больная была, так он сразу и уехал отсюда. Оставил Нестора на хозяйстве, а меня в пригляд определил. С собой дочку малолетнюю забрал было, но пришлось вернуть сюда. Илья Саввич стал девиц водить, погуливать, а дочка хоть и мала ещё, но характером в батюшку, такие концерты устраивала там, чуть было дом не спалила, вот и привёз он её сюда, от греха подальше.

— Так она малая совсем, — удивился Евсей.

— Десять годочков минуло. Так-то девочка неплохая, не в пример братцу, с головой, но маловата ещё, чтобы к делу приставить. Учили её немного в Канске, два года обучению предавали, читать, писать умеет, только этого маловато, а жизнь когда ещё свои уроки начнёт давать! Здесь только и слушается Аннушку, свою воспитательницу да Никитичну — повариху, другие ей не закон. Нестора, брата, будто и не видит совсем: сядет где-нибудь в уголок и смотрит в точку — всё по матери убивается. Завтра повезут её в Тайшет, там церковь освящать будут, вот и захотела она побывать на таком празднике, даже Илья Саввич не посмел отказать ей.

— Мы тоже едем завтра с ними, мне надо поговорить с Хрустовым.

— Так и поедете вместе, чего по одному болтаться. А дело серьёзное, может, и я тут смогу решить?

Евсей рассказал старому другу, что собирается ещё сходить за золотом, а если получится, то и попробовать завести торговые отношения с карагасами. Снарядить пару подвод с товаром да обменять их на пушнину, а если повезёт, то и на золото.

— Это я не могу решить, езжай к самому, а тебе скажу так — тянет золото. Только не приближайся к нему, держись на расстоянии. Недавно приезжал мужик с Благодатской, рассказывал, что часто стали люди пропадать в тайге. Пойдут золото мыть — и ни слуху, ни духу. Если решишься, то один не ходи и боронись чужого человека в тайге, не зря люди пропадают. А так, конечно, дело стоящее, если с умом подойти, да и карагасов не обижать.

Утром к лавке поехали вместе с Лавреном, он должен был передать с обозом ещё какие-то бумаги. Возле крыльца стояли две подводы, груженные доверху, рядом — коляска на рессорах.

Родион только подошёл посмотреть диковинный экипаж, как с крыльца к нему бросилась нарядно одетая девочка.

— Родя, это ты? Какой ты стал большой! Здравствуй, Родя.

— Лизавета?

— Да, я это, не узнал, что ли?

— Не узнал.

— А ты чаще приезжай! Где ты был?

— Я?

— Знаю, живёте вы на заимке в лесу!

— Откуда знаешь?

— Тятя говорил, а я подслушала. Только не говори мне, что подслушивать нельзя, мне про это Аннушка говорит постоянно.

— А ты её не слушаешь?

— Почему не слушаю? Слушаю, но делаю по-своему. А мы в Тайшет едем, там церковь открывать будут, я хочу посмотреть, говорят, что народу будет страсть как много.

— Мы тоже в Тайшет.

— Правда? Поедем вместе, хочешь, со мной поедем на этой коляске. Хочешь?

— Здесь места маловато, мне не достанется.

— А ты умеешь лошадью управлять? Умеешь, чего я спрашиваю, вот и будешь управлять, а возница на другой телеге поедет.

Лизавете даже и не попытались возразить. С ними в коляске была только Аннушка — воспитательница Лизаветы.

22

Тайшет приготовился к торжеству: подмели улицы, убрали от дворов мусор и дрова, обильную грязь, оставшуюся от недавних дождей, застелили лапником. Лавки на Базарной площади вымыли, вычистили окна, настелили тротуары. В город приехали гости из губернии вместе с архиепископом Тихоном из Иркутской епархии. Приехали купцы и промышленники, а также состоятельные горожане, пожертвовавшие немалые деньги на храм.

Урядник Иван Савельев, с самого утра заглянувший в питейную и принявший стаканчик анисовой, стоял немного в стороне, заложив руки за спину, и зорко наблюдал за публикой. Двое десятских время от времени подходили к нему и докладывали обстановку, он еле заметно кивал головой и продолжал смотреть вокруг. Дожидался времени, когда начнут освящать церковь.

Хрустов Илья Саввич вместе с гостями и дочерью находились немного поодаль, чтобы не попасть в толпу, когда народ, влекомый крестным ходом, пойдёт по кругу. Едва народ двинулся, Хрустов сказал:

— Пойдём в лавку от греха, а то затопчут. Оттуда тоже будет видно.

Торжество продолжалось весь день. Только под вечер люди разошлись группами и устроили гулянья: по улицам носились пролётки с гармошками, у домов устраивали пляски. В питейных заведениях только успевали открывать бутылки.

Вечером в новом просторном доме Хрустова собрались гости, местные торговцы уровня Ильи Саввича. Шампанское лилось щедро, музыка гремела, народ веселился.

Евсей сидел с краю стола, стараясь не примыкать к шумным компаниям, особо не пил — не любил. Родион с Лизаветой находились в просторной комнате, где было довольное количество книг, многие были с картинками.

— Расскажи мне, что ты делал на новом месте? — спросила девочка. — Я скучала по тебе. Когда не стало матушки, я осталась совсем одна. Приходила на кухню, забиралась в уголок, где мы с тобой сидели, и грызла пряники или плакала.

— В деревне, где мы живём, тихо, чужих людей нет, только наши, кто приехал из Конторки. Зимой снегом заносило так, что ворота и калитки не закрывали — не успевали очищать, а летом поначалу было много комаров и мошки, потом траву около домов повытоптали, так стало меньше. Бывает, и сейчас спасаемся дёгтем. Ребятишки потешные выросли, гуляют сами уже по двору, у меня племяшка растёт, Нюша, такая крикунья.

— Почему она кричит?

— Маленькая ещё. Всё ей надо, вот и требует рёвом, что видит. Вырастит — не будет кричать.

— Ты её любишь? — спросила девочка.

— Да, она же моя племянница.

— А меня никто не любит, — сказала Лиза и стала смотреть в окно.

— Почему?

— Матушки нету, Нестор — дурак, тяте некогда, он только работает.

— Почему Нестор дурак?

— Одевается как барышня, маслом мажется, а потом улыбается всем в лавке, разве не дурак?

— А почему ты не живёшь здесь, в Тайшете, наверное, интересней, чем в Конторке. Здесь и народу больше. Мне говорили, что тут синематограф есть, хотелось бы посмотреть.

— Я видела уже.

— Интересно?

— Нет. Там только целуются да из пистолей палят, и музыка громко играет.

— Хотелось бы посмотреть.

— Завтра и сходим. А Нюша какая? — вдруг спросила Лизавета.

— Вот такая, — показал рукой Родион.

— Такая маленькая?

— Да. Она недавно стала ходить ножками, кроха ещё.

— Батюшка говорил Аннушке, а я подслушала, что осенью наймёт мне учителя, будет он меня наукам учить.

— Ты же училась?

— Только две зимы ходила в класс, а потом всё и закончилось. Читать и писать научилась — и только.

— А что ещё надо?

— Разные науки есть, в них много интересного рассказывается. Они сидели и разговаривали, как два приятеля. Когда шум стих, они вышли в зал. Там никого не было: вся компания пошла праздновать на улицу.

— Есть хочешь? — спросила Лизавета. — Пойдём поедим, пока никого нету.

Они нашли нетронутый уголок стола, присели и стали есть уже холодные блюда.

— А где Аннушка? — спросил Родион. — Я её не видел.

— У неё в Тайшете живёт знакомая, она пошла к ней в гости. Ночевать Лизавета уложила Родиона в смежную маленькую комнату воспитательницы.

— Поместишься здесь?

— Хорошо, как раз места хватает, — сказал Родька.

На другой день гулянья продолжились. Люди бродили по улицам, посещали питейные, заходили в лавки, словно других дел не было. Только на другой стороне железной дороги, где проживали рабочие, было тихо и спокойно. Кто хотел отметить, тот это сделал вчера, а кому нужен был повод напиться, успели сделать это с самого утра и теперь мирно почивали под кустами в тенёчке. На «железке» весело посвистывали паровозы, постукивали колёса проходивших поездов, возле вокзала в кустиках сидели и закусывали простенькой снедью пассажиры, в буфете цены «кусались». Жизнь текла своим чередом, словно и не произошло ничего. А событие было важное: поселение Тайшет получило статус села Алзамайской волости Нижнеудинского уезда Иркутской губернии.

Утром третьего дня Илья Саввич вместе с Евсем сидели за столом и пили чай.

— Слаб здоровьем стал я для таких потрясений, годы не те, — пожаловался Хрустов. — Ты, смотрю, ничего, не болеешь.

— Я и не употреблял много, самую малость, для виду. Не люблю.

— Помню я, молодец, что не увлекаешься: в пьяных руках ни одно дело не удержится. Так что ты хотел мне рассказать?

Евсей рассказал то, о чём подумывал в последнее время:

— Надо снарядить небольшой обоз с товаром да самим попробовать торговать с карагасами. Их повсюду обманывают, а если им оказать честь и торговать по совести, то добрый слух о нас пойдёт, и люди будут приезжать торговать с нами. Дороги есть, по реке можно подниматься далеко, на две-три сотни вёрст вверх.

— Откуда такая надёжа на торговлю?

— Разговаривал я с ними, рассказывали они, как их спаивали да обирали.

— Это не новость, отчего думаешь, что тебе вера будет?

— Дружба у меня сложилась с ними.

— Так и дружба? Ты не был там три года и не знаешь, что они больше не останавливаются на старом стойбище, уходят в горы — там спокойней. Народу повалило в последнее время в тайгу несметно, шумно стало. Ведут себя не как подобает — вот такие дела.

— Для начала надо сходить налегке, найти карагасов и поговорить с ними, я думаю, что у меня получится. А там можно и порядок немного навести, посторонних приструнить, чтобы не обижали инородцев — вот и будет вера и всё остальное.

— Раздумывать особо нечего, пойду я к тебе в долю, риски небольшие: подумаешь, обоз с товаром собрать, а вот если срастётся всё, то польза будет. Тогда лучше меня компаньона тебе не найти: тебе нужен будет оптовый покупатель на пушнину, ну, надеюсь, и золото, а я вот он, под рукой. Не ахти какой барыш, но я и не гонюсь за большими капиталами, у меня, как ты видишь, понемногу там и сям, а в итоге и ничего — радуется душа. Честно скажу, и ты меня порадовал: чужую волю исполнять — это, конечно, хорошо, а ты и сам дело предлагаешь. Я ещё согласен и потому, что скажу тебе честно, я это дело присматривал. По Бирюсе «карагасников» нет, это люди, что ведут торговлю с инородцами, всё больше из Нижнеудинска, из Тулуна буряты приходят. Из Канска купцы прибирают торговлю к рукам, мне известно, что они по Туманшету всё захватили, только там уже и русские охотники есть, а с ними не поговоришь, как с карагасами, можно и пулю поймать. С теми охотниками тоже можно договариваться о продаже товара. Сам я не могу этим заниматься, а если ты возьмёшься, я помогу всем, что пожелаешь. Хочешь финансами, а хочешь, и власть словечко скажет, есть у меня нужные люди. А вот помощников набирай себе сам.

Хрустов подлил себе чаю, махнул рукой и наполнил свою рюмку водкой.

— За хорошее дело, может, и ты?

— Нет, я не буду.

— Когда на разведку пойдёшь?

— А вот до дома доберусь и поеду, пока до карагасов доберёшься да найдёшь их — сколько времени пройдёт, а уже середина лета. Хорошо бы сговориться с ними на весну, чтобы они всё на суглан не возили, а оставили и для нас. Пока река будет стоять, мы за полтора месяца и объедем их стойбища, а лучше сговориться, чтобы они сами собирались для этого дела в одно место. У них расстояния огромные, не зря они пешком не ходят, только на оленях.

— На подарки надобно раскошелиться, что будешь брать?

— Табак, чай да патроны, много на себе не унесёшь по тайге. Летом — не зимой, дорог нету.

— Домой завтра поедешь?

— Да.

— Вечерком сходим в лавку, подарков отправлю молодёжи вашей, по сколько им лет?

— Самому старшему три, а другие младше.

— Уже на новом месте родились, коренные жители. Надо приехать как-нибудь, посмотреть, чего вы там наделали.

— Милости просим.

— Не смейся, возьму, да и заеду.

— Я и не смеюсь, завсегда рады.

К вечеру приехали Родион с Лизаветой. Они целый день катались по селу, рассматривая новые постройки. Когда кругом идёт стройка, то красивого мало: кругом мусор, грязь и пиломатериалы. Где ещё совсем недавно стеной стоял непроходимый лес, прилепились неказистые избёнки, привлекавшие только своей новизной.

Родион впервые посетил синематограф. Впечатление осталось странное. Поначалу было интересно, как это движутся люди на стене. Потом стал улавливать сюжет, как и что делается на экране. Слушал музыку, но в конце концов вышел, ошеломлённый представлением и уставший. Пытался осмыслить, как это всё можно сделать.

Тайшет не понравился Родиону — слишком много народу, толкучка кругом. Люди спешат куда-то или, наоборот, бессмысленно смотрят по сторонам, ожидая непонятно чего. Жить в таких условиях Родион не захотел бы. Единственно, что пришлось по душе — это церковь. Большая, нарядная и снаружи, и внутри, она притягивала всем своим видом. Люди, кому не довелось побывать в ней в день открытия, пришли на заутреню и простояли всю службу до обеда. Отец Василий, настоятель нового храма, торжественно проводил первую свою службу в новой церкви, в новом приходе. Люди до самого вечера ходили вокруг храма, тихо разговаривали, обсуждая достоинства и недостатки сооружения. Не понравилось, что церковь поставили на площади, где после каждого дождя была сплошная грязь. Правда, уже шли разговоры, что прямо к дверям со всех сторон проведут деревянные тротуары. Сделают подъезды для колясок и экипажей. И будет стоять церковь на Базарной площади немым укором для торговцев, пробуждая их к совести да призывая нести пожертвования в храм.

Вечером Хрустов, разговаривая с Евсеем, заметил, что его дочь только с Родионом ведёт себя спокойно, а с другими, словно напуганный зверёк, скалит зубки и не хочет разговаривать, любое предложение принимает в штыки. Своего брата совсем не признаёт — одно спасение Аннушка, только она может ещё уговорить её.

— А твой брат прямо как волшебник, я улыбку у дочери давно не видел, сейчас посмотри, целый день прямо цветёт. Может, Родион какой секрет знает?

— Это мне не ведомо. Он и с моей дочкой управляется лучше мамки, слово скажет, а она уже слушает.

— И ведь парень, не нянька какая-нибудь. Да я и не видел, чтобы он и уговаривал её, просто перебрасываются словами. Эх, не знаем мы своих детей, не знаем. А ему, видно, дано понимать детскую душу. Учить надо дочку, а я не знаю, как к ней подобраться, каким словом уговорить. Может, спросишь у брата, пусть он убедит её учиться.

— Дак, спрошу, чего не спросить? — улыбнулся Евсей.

Не знал ещё Илья Саввич, что Лизавета и сама решила познать много нового, когда однажды подслушала разговор о том, что отец решил нанять ей учителя. Надеялась своим детским чутьём, что новые знания отвлекут её от бед и разных неурядиц. И было ей любопытно узнать о неведомых доселе разных разностях.

Илья Саввич уже договорился с учителем, одним из политссыльных, приписанных к Тайшету. О нём говорили, что он большого ума человек. В цене сошлись, не торгуясь, не такие великие деньги запросил учитель, теперь только стоило договориться с дочерью.

Через два дня Евсей с братом рано утром выехали домой из Конторки, куда прибыли накануне вечером. Илья Саввич написал записку Лаврену, по которой тот выделил всё для подарков карагасам, детишкам Хрустов выбрал сам в своей лавке в Тайшете. Кроме разной одежды, были ещё игрушки да сладости, которые дети из Тальников видели нечасто.

— Пойдём с тобой в верховье Бирюсы, не забыл? — спросил Евсей брата.

Тот удивлённо посмотрел на него:

— Когда пойдём? — Родион хоть и ходил с братом за золотом, но это было рано по весне, ещё по снегу.

— Вот дня через два-три и пойдём, дома дела поделаем, приготовимся и пойдём.

— Пешком?

— А хоть и так, не пойдёшь?

— Пойду, мне лишь бы дома не сидеть, в лесу хорошо.

— До Благодатской на коне в телеге, а там пешком по берегу.

— Золото мыть?

— Золото — это не главное, хотя хотелось бы и принести немного — всё приработок. Нужно карагасов найти, разговор к ним имеется.

— Чего их искать, они небось стоят на берегу реки да смотрят в небо.

— Нету их там. Третий год не приходят, кто-то их прогнал. Далеко они не должны уйти, их места там, возможно, в горы подались. Видел, какие там распадки огромные.

— Места красивые.

— Вот и пойдём искать. Если всё получится, то к весне ещё поедем с обозом.

— Оббирать их? — спросил Родион и с иронией посмотрел на брата.

— Почему оббирать? Торговать с ними, честно торговать.

— Хорошо, я пойду, куда скажешь.

— Чего это ты хмурый такой, слова не вырвешь?

— Я и раньше не особо говорил.

— Видел я, как ты с хрустовой дочкой болтал, ушам своим не поверил. Будто и не ты это. Чего у тебя с ней общего, сам Илья Саввич заприметил, что она с тобой говорит, а больше ни с кем. Особо после того, как мать у неё умерла.

— Ничего такого. Просто мы давно знакомы — вот и разговаривали.

— Ты-то вон парень уже взрослый, а она ребёнок ещё, какие-такие могут быть дела?

— Какие дела? Нет никаких дел, просто когда ты с человеком без хитрости, и он с тобой запросто. А Лизавета, несмотря что и маленькая ещё, а рассуждает не по годам. Брата не любит, потому что он слизень, а отцу не стоило бы на виду у ребёнка девиц приводить — вот и все дела.

— И верно, ничего секретного. Хотел было Хрустов, чтобы ты уговорил её дальше учиться, нанял он ей учителя.

— Она знает, сама хочет учиться, говорила мне.

— Вот ведь как, а он не ведает, как её уговорить. — Евсей замолчал, переключившись на свои дела.

Вечером в доме собрались все друзья вместе с семьями. Евсей раздал подарки детям. Они вначале чуть не передрались из-за кукол, но потом увидели сладости и успокоились.

Евсей рассказал о поездке, как открывали новую церковь, как гуляли. Всем было интересно — никто ещё не был в этом новом Тайшете, хотя о нём слышали. Верилось с трудом, что это село гораздо больше Конторки. Ещё недавно и про место такое мало кто знал. Родион рассказал о синематографе. Что это такое, вообще мало кто понял. Никто не примечал за Родионом вранья, поэтому сельчане решили, что это если не выдумки, то «бесовское» дело, чтобы только смущать народ.

После чаепития, когда дети стали «клевать носами», Евсей решил поговорить с мужиками о деле.

— Маркел, мы с Родионом пойдём к карагасам, к тебе есть просьба.

— Я не могу сейчас пойти с тобой, — сразу ответил Маркел. — Ты же знаешь Настю — такую бойню устроит.

— Ты дослушай, а потом доложишь про жену. Мы пойдём с Родионом вдвоём, завтра день на сборы и послезавтра утром отправимся. Ты в деревне останешься за главного, или Настя твоя будет за главную?

— Будет тебе, — усмехнулся Маркел.

— Когда мы вернёмся? Ты сам знаешь, как это бывает — загадывать не стоит. Время придёт, ты мужиков собери, пусть моим помогут по осени управиться с уборкой. Я рассчитаюсь, когда приду, никого не обижу.

— Вот это я тебе обещаю, это сделаем. А идти снова, я думаю, никто не пожелает. Только стали приживаться, сам видишь, детишки ещё малые — их не бросишь.

— Сейчас и не надо никого, мне нужно сходить больше для разговоров к карагасам.

— Я и спрашивать не буду про дела, правду сказать, хотелось бы и мне повидать их. Интересные люди: ни хитрости тебе, ни обмана.

— Если всё пройдёт хорошо, то, может, весной вместе сходим, чтобы по холоду ещё вернуться.

— Загад не богат, чего зря рассуждать, — сказал Маркел. — Ты не сомневайся, всё сделаем в лучшем виде.

— Вот и договорились.

23

— Ты их не найдёшь, они там пару лет совсем не появлялись, — сказал Никодим Нестеров Евсею. — Мне люди говорили, что три года назад видели их, когда они уходили в горы. После этого в стойбище, где они обычно находились всё лето, никто не появлялся.

— Попробуем поискать их в горах, вдруг повезёт, — ответил Евсей. — Я коня оставлю у тебя до осени, пока вернусь.

— Оставляй, не в первой. Если желаете, лодку вам дам. Есть у меня небольшая, лёгкая, можно как сани таскать за собой, — предложил Никодим. — У меня часто пользуют лодки, удобно.

— Я подумаю, завтра скажу.

— Значит, понадобился Эликан Хрустову? Понимаю. Сейчас многие пытаются завязать торговлю с карагасами, выгодно, обманывать легко. Только в толк не берут, что обмануть можно раз, ну два, а потом с тобой никто и говорить не станет.

— Только торговые люди идут в верха, или и другие есть?

— Торговых пока нету, есть другие. Этих намного больше. Чтобы торговать, надо начальные деньги иметь, а где их взять? Вот и идут все, кому не лень, надеясь на удачу. Опасно стало в тайге, постреливают.

— Мне говорили.

— Говорят много, но еще ни одного супостата не поймали. Вы тоже по сторонам поглядывайте, мало ли что.

— Благодарствую, будем смотреть.

— Если что ещё надумаешь, завтра скажешь, если смогу — подсоблю.

Братья сидели на брёвнах у забора и наблюдали, как заходящее солнце расцвечивает гору за рекой. Яркие лучи сначала раскрасили алым цветом зелёные макушки сосен, стоящих по самому гребню сопки. Опускаясь всё ниже, солнце словно переодевало деревья в радужный наряд. Внизу алый цвет остановился и, перекрасившись в чёрный бархат, пополз вверх к вершинам сосен. Постепенно чернота рассеялась, и деревья опять стояли в тёмно-зелёных своих одеяниях, потихоньку прячась в наползающих сумерках.

— Красиво, — сказал Родион. — Сколько раз видел, а всё одно — красиво.

— Да.

— Завтра идём?

— Утром и пойдём. Никодим предлагает лодку маленькую вместо волокуши взять, как ты думаешь?

— Не стоит, — немного подумав, ответил Родька. — По распадкам её не станешь таскать. А если на берегу прятать, тогда и возвращаться придётся к этому месту, а мы можем и напрямую где-то пройти.

— Я так же думаю. Груз у нас невелик, донесём и на себе.

— Евсей, я примечаю, что вон тот работник Никодима всё вертится да прислушивается к нам, — Родион кивнул в сторону работника, который делал вид, что складывает дрова, а сам нет-нет да поглядывал в их сторону.

— Может, показалось?

— Может, и показалось, — согласился Родька.

Этого работника Евсей знал с самого первого своего появления здесь. Ещё тогда он не понравился ему, слишком пронырливый и любопытный.

— Пошли спать, завтра раненько пойдём.

Через две недели братья пришли к стойбищу. Здесь, и верно, давно никого не было. Даже на месте кострищ проросла трава, только ободранная кора у близстоящих деревьев указывала, что здесь подолгу останавливались люди — и олени оставили свой волос в коре.

— Нечего и рассматривать здесь, прав был Никодим, давно ушли карагасы и вряд ли вернутся. — Евсей посмотрел на распадок, растянувшийся от самой реки до снежных шапок далёкого Саяна, надеясь увидеть хоть какие-то признаки людей: дымок от костра или оленей.

— Я уже смотрел туда, ничего не заметил, — сказал Родька и стал собирать дрова для костра.

— Пару дней побудем здесь, посмотрим, а потом и решим, куда дальше пойти. За золотом зайдём на обратном пути, если там никого не было, то намоем быстро, а если побывал кто-нибудь, то и оставаться не стоит. Главное, нам найти стойбище.

Косуля выскочила неожиданно, Родион моментально среагировал и выстрелил. Животное привыкло, что здесь никого нет и поплатилось за свою беспечность, зато у братьев было свежее мясо. Сварив в котле несколько кусков, Евсей достал их и бросил ещё, варёное мясо хранилось дольше. Не столь и много мясо от косули, за вечер переварили всё и повесили на сучья остудить, будет чем перекусить в дороге.

Пока варилось мясо, братья сделали шалаш, положив на сучья между двух небольших лиственниц жердь, на неё с одного края под углом наложили жердей и закрыли всё лапником, сверху закрепили небольшой кусок брезента, чтобы не протекало. На землю тоже настелили лапника, устроив настоящие лежанки. Костёр горел как раз напротив шалаша, согревая всё внутри него. Вечеряли уже под крышей.

— Ты куда ходил с Оробаком, когда мы были в прошлый раз? — спросил Евсей.

— Через реку ходили по этому самому распадку, только потом уходили вправо, по кромке леса. Там лес имеет чёткую границу, вот мы, не доходя до границы, сворачивали и шли дальше. Там река всё равно расходится с лесом, но мы недалеко были — полдня пути всего.

— Могли они туда уйти?

— Не знаю.

— Пару дней посмотрим, подымим костром, а потом пойдём туда, где вы были, другого пути нам не остаётся.

— Ты думаешь, что кто-нибудь увидит?

— Надеюсь. Попытаем счастья.

Под утро пошёл дождь. Сначала тихий, липкий, а потом усилился и стал тарабанить вокруг так сильно, что было слышно, как хлюпает от капель вода в реке. Теперь уж точно ничего не оставалось, как пережидать дождь и палить костёр. Родион натаскал валёжин и сложил их на огонь так, чтобы дождь не заливал середину, где был самый жар, тогда и мокрые дрова успевали сохнуть и хорошо гореть. Дым в такую погоду высоко не поднимался, зато запах костра распространялся быстро. Тучи опустились почти к самой земле, словно шапкой прикрыли всё вокруг, оставив небольшое чистое пространство.

Дождь продолжался три дня и прекратился, как и начался, ночью. Подул небольшой ветерок, разогнал тучи, обдул прибрежные камни. Солнце выплыло из-за сопки особенно яркое, заискрилось в речных струях, в прибрежной траве — везде, куда попадали лучи. Через некоторое время всё стало подсыхать, и блеск пропал, река притихла, и обыденный дневной шум заполнил всё вокруг.

Евсей с Родионом пили чай, когда раздался выстрел на другой стороне реки, но недалеко. Братья невольно потянулись к оружию. Долго никто не появлялся, затем из-за поворота показался человек. Издалека не было видно лица, но одежда была нерусская, Евсей поднялся и сделал несколько шагов навстречу.

Оробак улыбался своей открытой детской улыбкой, радуясь встрече с друзьями.

— Оробак, вот удача, — сказал Евсей и обнял карагаса.

— Родька, какой стал большой. — Друзья тоже обнялись.

Оробак бросил к костру глухаря:

— Вот петуха подстрелил, давай варить.

— Оробак, ты нас давно приметил? — спросил Евсей.

— Я видел, как вы шли сюда, как шалаш делали.

— Чего же не подошёл?

— Лица не видел, много разных людей ходит, много спрашивают — не хотел разговаривать.

— А теперь как узнал? Дождь шёл.

— На другой стороне мой шалаш был, я и смотрел, думал, почему долго не уходите.

— Дождь же был, вот и не уходили.

— Вы шалаш делали не на один день, вот я сегодня и подошёл утром, посмотрел, а тут Евсейка и Родька. Пошёл мяса стрелять, вот пришёл.

— Мы рады тебя видеть. Нам сказали, что вы здесь больше не стоите, а где искать мы не знали. Думали осмотреться немного здесь, а потом уже решать — куда пойти. Мы вас искали.

— Эликан ждал сильно, говорил, что придёте.

— А сейчас что?

— Сейчас мало ждёт, говорит, что забыли Эликана.

— Дома работы много, у нас сейчас стойбище тоже в другом месте, — сказал Евсей, улыбаясь.

— Вы тоже кочевать стали? — спросил Оробак.

— Нет, просто укочевали на другое место, пока свои чумы ставил, столько времени прошло.

— Столько зим надо, чтобы чумы в другом месте поставить?

— Да. Наши чумы не разбираются, ты разве не видел?

— Нет, не видел, Эликан говорил, что большие чумы, как лабазы, только больше.

— Верно, как лабазы. А сейчас стойбище далеко?

— Завтра утром пойдём, вечером чай пить будем с Эликаном.

— Всё хорошо в стойбище? Как охота была зимой, на суглане торговали удачно?

Молодой охотник повзрослел за эти годы внешне, но, как и был мальчиком в душе, так и остался. Рассказывал, что сезон был неплохой, соболей добыли немного, а зато белок промыслили порядком. Зимой мясо было всегда, снег в тайге долго лежал небольшой, охотились легко. После суглана снега стало много в лесу, тогда похуже охота пошла, но всё равно без добычи не сидели. Ружьё — хороший помощник, с луком столько не возьмёшь.

— А другие охотники как же? — спросил Евсей, подливая чая.

— Все хорошо охотились. На суглане Хамышгай напился, но продать всё не успел, Эликан увидел, забрал. Езилан тоже погулял, но продал удачно, гордый до сих пор ходит, говорит, что русская водка не забрала его голову. Только он не знает, что это я продал удачно всё ещё до того, как он напился.

— Он же твой отец?

— Отец.

— Вот и присматривай. Водка радости даёт только на минуту, а потом целый год жалеешь. Если умеешь пить немного, тогда можно и выпить.

— Я не люблю водку, — сказал Оробак.

Родион сидел и ждал, пока Евсей расспросил гостя обо всём, что его интересует, а потом, когда тот закончил, они с Оробаком стали рассказывать друг другу свои истории; как друзья, которым дела нет до взрослой жизни с её заботами. Родион рассказал о новом месте, где они теперь живут, какой зверь водится, рассказал, как ездил в Тайшет. Оробак многое не понял, но слушал, кивал головой и просто радовался русскому другу. Мало разговаривает карагас, всё больше слушает, но с таким другом можно и поговорить.

Стойбище расположилось на берегу небольшого озера, окружённого со всех сторон скалами и густым лесом, только с южной стороны была большая поляна, на которой стояли пять чумов. Возле них спали вечно голодные собаки. Люди заняты своими заботами, не болтаются зря без дела. На берегу озера у самой воды на валёжине сидел Эликан, покуривая свою трубку. Разные мысли суетились в голове у старика, некоторые пролетали мимо, не задерживаясь, другие тревожили, третьи радовали. Всё, как в жизни, в ней каждый день разный: один радует, другой печалит. Последнее время беспокоят чужие люди в тайге, а их становится всё больше. Плохие люди пришли в тайгу, выгнали кара- гасов с реки, теперь приходится половину лета таиться здесь, а потом подниматься за оленями в горы. Зверя здесь больше, мяса больше, чем у реки, только простора нет, словно из чума не выходишь, перед глазами только лес и вода да кусочек неба над головой. Даже снежных сопок не видно — загородило всё лесом. Второе лето уже здесь. В первый год, когда ушли с реки, поднялись к горам, но там видны были костры, дым можно в лесу спрятать, а в чистом поле не спрячешь. И с дровами плохо было, женщины стали ворчать. Зато здесь дров много.

— Доброго здоровья, Эликан, — вдруг услышал он знакомый голос.

Сначала он подумал, что ему показалось, потихоньку повернулся и увидел улыбающегося Евсея и Родиона.

— Евсейка, пришёл? Я знал, что ты придёшь. Как нашёл?

— Оробак привёл. Вас тут и не сыщешь.

Евсей обнял старика и присел рядом. Как бы там ни было, а скучал он по ним. За прошлые годы привык к этим странным людям гордого рода карагасов.

— Ждал тебя, — сказал старик, — шибко ждал.

— Много дел было, мы тоже стойбище сменили, — сказал Евсей. — Теперь тоже нас не сразу найдёшь.

— Построил себе дом? — Эликан назвал именно так. — Жену привёл?

— Привёл, уже дочка есть.

— Быстро идёт время. Родька совсем большой стал, скоро тоже женить надо.

— Придёт время, оженим, за этим дело не станет.

— Охотишься, Родька? — спросил Эликан.

— Понемногу бегаю.

— Почему немного? Много надо охотиться.

— У нас тайга поделена, охотников много, а далеко ходить пока рано.

— Верно, далеко ходить — олени надо. Зимой ходить плохо — снега много.

— Слышал, у вас тоже тайгу делят?

— Плохие люди пришли, бумажку показывают, говорят, что теперь это их тайга, говорят — надо уходить.

— Где теперь кочуете?

— Кочуем. Олени есть, много кочуем. Куда след соболя поведёт, туда и кочуем. На суглане сказали, что всё верно: бумажка есть — из тайги уходи в другое место, а там тоже другие промышляют. Из Урянхая через хребет тоже идут чужие, те без бумажки. Пока никого нет, выбьют зверя, потом уходят.

— Как торговали на суглане?

— Мало-мало торговали. Мука есть, табак и чай есть. Оробак мясо добывает, других палкой гоняю рыбу ловить, ничего, живём помаленьку. Зимой лучше, зимой все охотятся.

Вечером Евсей достал подарки. Дарил трубки, табак, несколько ножей, довольные обитатели стойбища отходили от костра, разглядывая вещи. Появилась и бутылка водки к ужину. Никто отказываться не стал, выпили быстро.

— Ты тоже торговать приехал? Так купцы начинают разговор, — сказал Эликан.

— Тебя не обманешь, да я и не обманывать пришёл, завтра поговорим.

— Правильно. С водкой какой разговор?

Утром старик и Евсей пошли на озеро, чтобы поговорить о деле.

— Я предлагаю вам не продавать все шкурки на суглане. Часть продайте, чтобы купить товаров до весны, а когда охота закончится, вы придёте сюда, и мы придём с обозом, привезём всё, что нужно. И вам не надо будет лишний груз с собой таскать, и нам, надеюсь, будет выгодно торговать с вами.

— Кто приедет торговать? — спросил старик.

— Я и приеду, и ещё несколько человек, которые тебе известны.

— Если без обмана, то можно. Обманывают много.

— Ты меня знаешь, я тебя знаю, будем торговать честно.

— Это хорошо, если правильно торговать.

— Значит, согласен? — спросил Евсей.

— Согласен, — ответил старик.

Евсей заметил, что Эликан не сильно удивился его предложению и согласился быстро.

«Неужели старик всё понял сразу или догадался, что такое предложение поступит?» Полдня Евсей всё думал об этом, потом решил спросить:

— Эликан, как ты узнал, что я тебе предлагать торговлю буду?

— В последнее время на суглан приходят много посторонних людей, каждый пытается взять себе побольше и подешевле. Все люди идут по Уде с востока, с других мест, а с Бирюсы никого нет. Стали появляться здесь совсем чужие. Я знал, что всё равно придёт кто-нибудь торговать сюда, а когда увидел вас с Родькой, понял, что это вы и будете. Если бы вы пришли за золотом, которое я вам показывал, то зачем надо было нас искать да подарки тащить? Правильно я говорю? — улыбался старик.

— Всё так просто, — даже разочаровался Евсей, — мудрый ты, с тобой будет хорошо торговать.

— Только ты не от себя будешь товары возить, говори, от кого?

— От кого приходили за золотом, от того и торговать будем, от Хрустова.

— Лаврен приедет?

— Не знаю. Я его видел недавно, он тебе передал вот что. — Евсей передал старику расшитый бисером замшевый кисет, наполненный табаком.

— Я рад, что ты, а не другие люди пришли. — Эликан стал набивать трубку табаком. — Я ходил туда, где показывал золото, хотел посмотреть, были вы там или нет. Золото лежит — никто не взял.

— Мы зайдём с Родионом, возьмём немного, сколько намоем, пока погода стоит.

— Оробак вас проводит, на оленях быстрей доберётесь.

— Спасибо, Эликан. Если захотите, можете собирать золото тоже, летом есть время, мы его будем брать по хорошей цене.

— Как получится. Оробак покажет вам ещё ручей с жёлтыми камнями — там недалеко.

Утром Евсей записал всё, что требовалось привезти весной, хотя и без записок знал, что нужно, но для пущей важности отметил всё. Эликан смотрел на записку и крутил головой, его это впечатлило. На прощание Евсей дал старику бутылку водки и сказал:

— Придёт к тебе друг, будет чем угостить.

Золотоносный ручей, о котором говорил Эликан, находился через сопку в другом распадке. До него было пару часов ходу пешком, в тайге это не расстояние. Золото мыли до первых признаков осени, как только берёзы стали желтеть, Евсей стал собираться домой. Намыли песка достаточно, и самородки тоже попадались.

— Не зря сходили, — сказал Евсей брату, — пора и честь знать.

— Может, ещё помоем? — спросил брат.

— Ты чего это?

— Хорошо подаётся, чего бросать?

— Пошли домой — путь неблизкий.

Родион спорить не стал. Инструмент спрятали на вершине сопки, под корнями старого кедра. Решили, что здесь никто искать не станет.

До Благодатской спустились на плоту. Погода стояла пригожая, путь одолели без злоключений.

— Нашёл карагасов? — спросил Никодим.

— Нашёл.

— Повезло тебе, многие хотели найти — не получилось.

— Никодим, а почему здесь канские купцы хозяйничают?

— Приходят, бумаги в нос суют, мол, у них всё законно, а там поди проверь.

— Скоро и тебя из Благодатской выживут, тоже в нос бумагу сунут и скажут — выметайся.

— Не посмеют, здесь не Канск, да и мы — не карагасы, и пулю поймать можно, — уверенно сказал Никодим.

— Тайгу захапали, теперь никому нельзя сунуться в лес. Карагасы, как дети, их обидеть может любой, ты же с ними приторговывал, мог бы и защитить, для своей выгоды. У тебя, я смотрю, ребята по двору шастают крепкие.

— Разберёмся, — сказал Никодим и пошёл в дом.

Евсей внимательней стал приглядываться к дворовым людям Никодима. Каждый делал вид, что занимается делами, а на самом деле следили за всеми гостями. Стало понятно, что не всё так просто, теперь вспомнилось, что будто кто-то сопровождал их всё время в лесу до некоторых пор, словно на поводке вёл.

«Пожалуй, тут ещё то осиное гнездо, — решил Евсей. — Пора домой отправляться».

Но и по пути домой не покидало чувство, что кто-то идёт следом. На одном из поворотов Евсей незаметно спрыгнул с телеги и притаился. И ждать пришлось недолго: поодаль от прорубленной под телегу дороги тихо крался человек: останавливался, прислушивался и снова шёл. Провожал их с Родионом, а может, и не провожал, а ещё чего надумал. Евсеи выстрелил из берданки вверх, потом ещё раз. Провожатый затаился, а потом повернулся назад. Евсей ещё пальнул и пошёл догонять Родьку.

— Чего палил? — спросил брат.

— Провожали нас, отпугнул, пусть знают, что обнаружены.

— Это Никодима работа, знать, он и пошаливает со старателями, он и купцов канских караулит, — сказал Родька.

— Ты уже совсем всех собак на него повесил.

— Без него здесь ничего не происходит. Он и нас не трогает, пока мы с Хрустовым работаем. — Младший брат говорил, как взрослый мужик.

— Кто тебе наговорил такого?

— И говорить не надо. Я в тайге встречал одного из дворовых Никодима. Когда с Оробаком ходили на охоту, он стоял на сопке и следил за кем-то, мы не стали проверять, ушли.

— А кто такой, не знаешь?

— Ты его видел у Никодима, постоянно свой нос суёт везде.

— Точно он?

— Точно, его ни с кем не спутаешь. Оробак говорил, что встречал его и раньше. Как вор, по тайге ходит.

— Надо поглядывать теперь в оба. Вот так они промышляют золото: убьют старателя, оберут — и готово. Только ты об этом никому не говори, не надо жути нагонять, сами знаем — и ладно.

24

Осень выдалась хорошая: долго стояли погожие дни, утром всходило по-летнему тёплое солнышко, сушило обильную росу, а с обеда пригревало так — хоть раздевайся. В Тальниках управились с полевыми работами быстро. Помогая друг другу, усталости не чувствуешь. Дружно — не грузно, а врозь никто и не делал, потому и отмечали «отжинки» все вместе. На улице поставили стол, наварили самогона, наготовили закусок. Детишкам тоже припасли разных вкусностей.

Два дня гуляли, день опохмелялись, кому требовалось, — и снова за работу. У каждого дома своё заделье. Дружно жила деревня, никто никому не мешал и не завидовал.

Евсей стал собираться в Тайшет. Надо было встретиться с Хрустовым и поговорить о подготовке обоза для карагасов. Получилось всё так, как и задумывалось, даже лучше — карагасов не надо было уговаривать. Теперь нужно сделать всё должным образом, а там дело пойдёт как надо, стоит только проторить хорошую дорожку. Ещё была думка у Евсея, с которой он хотел поделиться с Ильёй Саввичем. Как бы её решать — о лучшем и мечтать не стоило. Теперь же Евсей поедет не с пустыми руками: удалось собрать золотишка (хороший урожай случился), теперь можно с Хрустовым в доле быть. Пусть в малой доле, но своё иметь — это не приказчиком бегать. Самородки оставили на «чёрный» день, а остальное решили вложить в дело. Здесь прогадать сложно, нужно совсем безголовым быть.

Пока ждали морозов, чтобы река встала, Родион бегал на охоту. Белок да соболей добывать рано — не выходная шкурка ещё, а глухарей пострелять самое время, пока они разгуливают на галечниках. Приносил по десятку за раз — больше не унести, а зачем портить птицу, если забрать нельзя? Успел попасть на лосиный гон, подстрелил здоровенного быка. Хорошо, что случилось недалеко от деревни, сбегал за лошадью, привезли вместе с Маркелом.

— Я уже привык лосей возить, — откровенничал Маркел Родьке. — Сначала твой братец бил их, а мне возить приходилось. Теперь и ты сподобился, а вывозить опять мне.

— Тогда давай оставим, — сказал Родька и посмотрел на соседа.

— Сдурел, что ли? — Потом, поняв свою оплошность, добавил: — Евсей хоть помалкивал, а ты прямо на рожон лезешь.

Родион только улыбнулся, но ничего не ответил.

— Правильно, Родька, а чего сидеть глухонемым сиднем, подшутить тоже надо суметь, чтобы по загривку не получить. Скучно живём, а, Родька?

— Жена твоя устраивает иногда тебе веселье, — сказал Родька и отодвинулся подальше от соседа, зная его характер.

Маркел увидел и захохотал.

— Я ж её за то и люблю, что нам с ней нескучно. А характер у неё покрепче многих мужиков будет, спробуй подломи, вмиг ухватом перекрестит, а мне это что мёд — так сладко. Эх, Родька, хороша Настасья, а ещё лучше то, что она моя жена! Повезло мне в жизни, как тебе на охоте везёт. И брат твой — везунчик, молчун, а глядишь ты, чтобы ни задумал — всё сделает.

— А чего зря шуметь, от шума суета одна.

— Это верно. Ты думаешь, чего я сюда подался? Мне и там места хватало, а не люблю, когда каждый тебе в окна заглядывает. А здесь тихо, спокойно, никто тебе в рот не смотрит, никто перед окнами не шарится. Что ни говори, а здесь воля. Вон и тебе дом поставили. Когда хозяйку приведёшь?

— Не знаю, — засмущался Родька.

— Ты только пальцем укажи, мы вмиг сосватаем, — настаивал Маркел. — Но смотри, склочную бабу сюда не приводи — все беды от склочных баб, на них никакой управы нету. Такой хоть язык отрежь, всё одно покою не даст, по ночам в окна стучать станет.

— Ладно, такую не приведу, — согласился Родька.

— Вот и договорились.

Мяса поделили на всех. Пока морозов нет, свою скотину не бьют, а здесь прибавка ко времени. Но если потребуется ещё дикое мясо, тогда попозже можно и добыть, когда заморозить можно и сохранит!.. Строганина из сохатого — это деликатес, да если ещё под стаканчик, тут уж не один мужик себе пальцы пообкусывал.

Евсей ходил по двору, правил, что требовало ремонт; как снегом всё засыплет, тогда ничего не сделаешь.

К середине ноября пришли морозы. К этому времени снегу подвалило достаточно, чтобы холодами не порвало землю. Люди перешли на зимние одежды. Бывало и так, что мороз уже прижимает, а валенки не наденешь: без снега по земле не побегаешь — враз спустишь до дыр. Самокатаные валенки мягкие, лёгкие, тёплые, но нежные, требуют хорошего ухода, своевременной подшивки. Но уж если проследил да укрепил вовремя, такой обуви цены нет — долго прослужит верой и правдой.

Евсей стал собираться в Тайшет.

— Родька, ты будешь менять самородки на деньги? — спросил он брата. — Приготовь сколько надо да пушнину возьми, что у тебя есть, авось и сгодится. Надо тебе одежду справить, да так, может, чего-нибудь в дом увидим стоящее. Приведёшь невесту, так в пустой дом и не захочет идти.

— Чего он пустой? — спросил Родион. — Стол, скамейки есть, кровать крепкая, что ещё надо?

— Это нам с тобой ничего не надо, а бабам надо столько, что и подумать страшно. Чего не спроси — всё им надо: занавески разные да накидки, материи одной не напасёшься.

— Сейчас чего брать, ведь нету невесты?

— Впрок. Придёт, а у тебя всё есть, — усмехнулся Евсей.

— Маркел недавно говорил о женитьбе, теперь и ты. Нашёл кого?

— Я бы и приглядел, да только тебе разве угодишь?

— Сам справлюсь, придёт время.

— Скорей бы уже, — вздохнул Евсей.

Любил он брата, да и как не любить, один родной человек остался. Сколько лет вдвоём мыкаются, а теперь вот и просвет виден. Молодец, Родька, все эти годы не ныл, тянулся рядом, помогал. Теперь, можно сказать, и дом свой сам заработал, да и есть с чем молодуху привести сюда, только где сыскать достойную. А с другой стороны, молод ещё Родька, пусть походит холостым, успеет и семьёй нажиться.

— В Конторке будем останавливаться? — спросил Родион.

— Посмотрим, может, и дальше не придётся ехать, нам Хрустов нужен, а если он в Конторке, то и дальше не будет надобности ехать. А ты чего-то хотел в Конторке?

— Бабка Акулина чаги просила привезти.

— А что, там чаги нет?

— Она просила с верховьев привезти, говорила, что там особенная.

— Нарезал, что ли?

— Есть маленько.

— Заедем, Лаврена повидать надо.

В лавке горел свет, несмотря на позднее время. Евсей решил зайти и узнать, где сейчас Хрустов. Илья Саввич находился здесь вместе с Лавреном. Перед ними лежали бумаги, с которыми они разбирались.

— Доброго здоровья всем, — сказал Евсей, входя.

— Вот, на ловца и зверь бежит, — обрадовался Хрустов. — Только о тебе вспоминали.

Лаврен вышел из-за прилавка и обнял Евсея.

— Раздевайся, сейчас сообразим перекусить и согреться, — засуетился хозяин. — Нестор, собери-ка нам на стол. Родион с тобой? Зови его тоже, чего на морозе сидеть. Я сам. — Илья Саввич открыл дверь и позвал Родьку в лавку.

— Раздевайся, повечеряем, замёрз небось?

Когда попили чаю, Хрустов сказал:

— Ну, не томи уже, рассказывай, как сходили?

Евсей обстоятельно рассказал, как прошла поездка, о чём удалось договориться.

— Славно, славно, — радовался Илья Саввич. — Всё более чем достойно. Теперь нам с тобой не осрамиться бы. Я слышу разговоры разные, что, мол, инородцев обмануть — дело плёвое, и греха в этом нет. А я считаю так: если в мелочах попуститься словом, потом и в других делах ложь полезет. А купеческое слово должно быть нерушимым. Пусть купцы мы неважнецкие, судя по капиталу, но всё ж люди торговые, а значит, слово должны иметь нерушимое. Так ли, Лаврен?

— Верно, — согласился старик. — Детей обманывать — грех непростительный, а карагасы — что дети.

— Всё хорошо, только есть закавыка одна, — сказал Евсей. — Илья Саввич, ты бы в Канске узнал, кто и кому выдаёт бумаги на владение карагасскими землями. Приезжают купцы, суют в нос бумагу на владение землями, а потом выгоняют людей с охотничьих угодий. Думается мне, что здесь не всё чисто.

— А что? Я знаю, как такие дела делаются, можно и проверить, а ещё бы лучше тоже бумажку заиметь и гнать всех посторонних с земли взашей. Я еду на неделю в Канск, попытаю счастья в этом деле.

— Было бы хорошо, тогда доверия станет больше. Сам знаешь: с ка- рагасами доверие — самое главное.

— У тебя ещё есть дела ко мне? — спросил Хрустов.

— Есть.

— Давай выкладывай, — заинтересовался лавочник.

— Вот. — Евсей достал свёрток. — Здесь немного золота есть, мы хотим с Родионом, чтобы ты нас взял в долю. Пусть не вполовину, но всё ж, мы будем иметь с этого пирога свой кусок, а не ждать, пока подадут.

— Смотри, Лаврен, в кого вырос наш недоросль? Умные слова говорит, сам хотел предложить, а он опередил. Ну, давай посмотрим, что там у тебя?

Хрустов развернул тряпицу и развёл руками:

— Да это как раз на половину обоза потянет! Молодец! И правильно делаешь, что брата держишь рядом, пусть ума набирается.

Хрустов довольно часто бывал в Канске. Здесь жили родственники жены, тут были торговые связи. Но бывать в селе было приятно только зимой, когда снегом прятало всю грязь, которой в Канске с избытком. Даже в сухую погоду грязь не успевала высыхать, и стойкое зловоние стояло повсюду. По улицам ходила скотина, бегали стаи бездомных собак, мусор выбрасывался прямо на середину улицы, где он быстро превращался в навоз. Никому не было дела до этого. Даже перед зданием, где заседало уездное начальство, постоянно была непросыхающая лужа. Рядом располагался трактир, куда челядь бегала перекусить и выпить. Зимой же было достаточно чисто, только «конские яблоки» валялись по улицам, но их быстро засыпало снегом, и опять всё было чисто и свежо.

Хрустов решил не лезть сразу к уездному руководству, а поискать другие пути. Пусть дело дороже обойдётся, но гораздо быстрее по времени.

— Эй, человек, — крикнул он полового, — поди сюда!

— Слушаю-с, — согнулся в поклоне тот.

— На тебе несколько монет, скажи-ка мне вот что. Сюда приходят дармоеды из уездной конторы на обед?

— Как же-с, приходят-с.

— А писари бывают?

— Да, Симка Милкин приходит стаканчик пропустить.

— Когда он придёт, кивни мне, в накладе не будешь.

— Слушаюсь.

Вскоре половой подошёл и указал взглядом на худенького, неряшливого мужичка средних лет.

— Принеси-ка мне водки и позови его за мой стол, сдачу возьмёшь себе.

Симка подошёл и сел рядом с Хрустовым, не спрашивая разрешения. Видно, такие процедуры у него были частыми. Илья Саввич, ни слова не говоря, налил половину стакана, решив, что с полного у писаря ничего не добьёшься. Писарь выпил водку и стал похрустывать солёным огурцом.

— Скажи мне вот такое дело, сможешь ли ты мне разъяснить ситуацию с продажей земли?

— Смотря где земля.

— В верховьях Кана, Бирюсы, Туманшета.

— Это стоить будет рубль, а захочешь сделать бумагу, то червонец, не меньше.

Хрустов понял, что угадал с писарем.

— И документ можешь мне сделать?

— К вечеру и сочиню.

— Теперь обскажи делом, что и как?

— Если всё сделать по закону, то и денег надо тыщи, и времени за месяц не управишься, но я так понимаю, вам землица особо и не нужна, вам нужна бумага, чтобы хозяйничать там какое-то время да иноверцев пугать?

— Верно, — поддакнул лавочник.

— Проще простого, я сам напишу бумагу, подпись подделаю и печать поставлю абы какую, кто там разбираться будет?

— Ты мне не абы какую, а штуки три печати можешь поставить? Так. чтобы посолидней было, чтобы не только инородца, а и иного купчишку напугать можно было.

— Три так три, придётся ещё рубль добавить, по полтине за печать.

— Договорились. — Хрустов вытащил бумажник. — Вот два рубля сейчас, а вечером всё остальное — прямо здесь и буду ожидать.

— После шести ждите, всё будет сделано, а имя и фамилию мы запишем прямо здесь, подальше от лишних глаз.

— Я буду ждать, — сказал Илья Саввич.

В половине седьмого, когда Хрустов уж было стал сомневаться, явился писарь.

— Извиняюсь, срочные дела немного задержали. У меня всё готово.

— Давай заполняй недостающее, а я приготовлю деньги.

Писарь аккуратно вписал фамилию Цыганкова Евсея.

Рассчитавшись с ярыжкой, Хрустов и выпил с ним немного за знакомство. А вдруг ещё сгодится?

«Вот так и делаются дела здесь, а я всё про купеческое слово говорю, — думал лавочник. — Правда, здесь и дел на копейки, только начальство и не знает, что у одного куска земли по десятку хозяев. Как дознаются, высекут ярыжку, как “Сидорову козу”. Да что толку? Ну, теперь, Евсей, тебя карагасы на руках носить станут, если ты разгонишь воров с их угодий. Эх, срослось бы всё».

25

Вооружившись заветной бумагой, Евсей отправился к карагасам.

Обоз подтягивался к последнему повороту. Через несколько минут откроется пространство, на котором должны стоять чумы стойбища. Евсей поглядывал с нетерпением, стараясь первым увидеть знакомую каптину, но его опередил Родька:

— Дымом потягивает, значит, они уже там.

Только сейчас Евсей понял, что его смущало в этом ожидании. Действительно, по реке струился запах костра. В любое другое время он почувствовал бы его сразу, но ожидание и волнение сделали своё дело, Евсей опростоволосился. Он смущённо улыбнулся, радуясь, что всё складывалось удачно.

Обоз уже две недели как вышел из Конторки. Пять саней, нагруженных товарами, пять возниц, да ещё Лаврен с ними. Очень уж захотелось Лаврену побывать у карагасов, встретиться и поговорить со своим другом Эликаном. Лаврен весь путь вёл себя бодро, часто шёл пешком. рядом с санями, давая лошадям немного отдохнуть.

Вместе с ними были ещё Маркел Дронов, Кирьян Лисицин, Еремей Трухин. Их жёнки поначалу взвыли, не желая отпускать мужей, но потом согласились, узнав, что к посевной все будут дома, да и копейку лишнюю заработать не всегда есть возможность.

Хрустов весь товар для торговли приготовил в Конторке, отсюда было проще отправляться в путь, да и глаз посторонних поменьше. Всё произошло обыденно: загрузились и поутру отправились в путь. Первые две ночёвки в Догадаевке и в Благодатской провели в тепле, потом же приходилось готовить ночлег основательно, по ночам стояли нешуточные морозы, а по реке холод чувствуется особенно. Но обошлось, никто не заболел, настроение было бодрое.

Вот и показались чумы. Их было около десятка, и стояли они кругом, словно отгораживаясь от всех. Собаки возле чумов навострили уши и подняли лай, появились люди.

Эликан стоял впереди всех и выглядывал знакомые лица. Евсея он разглядел самым первым, затем Маркела, внушительный вид которого тяжело спутать, и, наконец, узнал того, кого уже и не надеялся увидеть. Лаврен улыбался, подходя к старому другу. Они обнялись и долго ещё пожимали руки друг другу.

— Как поживаешь, Эликан?

— Шибко хорошо поживаю, Лаврена встретил, — ответил он. — Хотел уже сам ходить в гости.

— Почему не пришёл? У меня в чуме места хватит.

— В другой раз приду, — ответил Эликан, и они рассмеялись.

— У тебя в стойбище больше стало чумов, женил кого-нибудь?

— Оробак свой чум поставил, жену молодую привёл, да ещё люди из нашего рода остановились с нами на лето. Вас ждём, Евсейка сказал, что привезёте товар, вот и остались люди.

— Здоровье не подводит? — спросил Лаврен.

— Мало-мало худо, но ничего, олешка есть, ноги не надо.

— На охоту бегаешь?

— Рядом с чумом, как дети.

— Хороший год был?

— Хороший. Шибко хороший. Много соболей добыли, много белок. На суглане мало товаров давали за шкурки, шибко много промышляли все. Белому Шаману оброк отдали на три года вперёд. Мы не стали все шкурки показывать, Евсейка говорил, что хорошую цену даст.

— Верно, мы привезли всё, будете довольны.

— Ладно, однако, будет.

— Здравствуй, Эликан, — сказал Евсей, подходя к старикам.

— Здравствуй, Евсейка, Родька с тобой?

— Да.

— Мы ждали вас, ты обещал.

— Раз обещал, значит, приехал, — ответил Евсей. — Всё хорошо в стойбище?

— Хорошо.

— Чужие люди не приходили?

— Оробак видел, что идут сюда какие-то люди, завтра придут, в лесу снега много, не могут быстро бежать.

— Вот и хорошо, что мы успели вперёд, встретить их нужно достойно.

Евсей пошёл к мужикам и сказал, что делать дальше. Сказал, чтобы были настороже, но не ввязывались в разговор.

— Эликан, — сказал он. — Торговать будем завтра с утра, а сегодня будем отдыхать немного и готовиться.

— Это верно, время есть, река ещё постоит, — кивнул старик.

— Скажи всем, пусть готовят всё, что припасли.

— Лаврен, Евсей у вас главный? — спросил Эликан.

— У него голова молодая, толковая. Молодец, хороший мужик.

— Да, — сказал Эликан, набивая трубку, — не обманывает. А ты?

— А я попросился только сходить сюда. Так захотелось, что мочи нет. Аж по ночам подвывать стал, как волк. Попросил Евсея взять с собой, хотя какой из меня работник? Скучаю я по этим местам, будто прирос. Душа рвётся сюда. Как поедут без меня, так мне плакать хочется, как малому ребёнку. Вот и с тобой повидаюсь, а то сколько нам ещё осталось?

— Евсей говорил, что у тебя жёнка есть?

— Живём помаленьку. Выходила она меня, считай, на ноги поставила, хорошая женщина, доброй души человек.

Вскоре и хозяева, и гости дружно работали зубами, поедая горячее мясо молодого изюбря, добытого Оробаком. Евсей выставил немного водки, только немного отметить встречу с друзьями. За разговорами засиделись допоздна, спать разошлись по чумам — места хватило для всех.

Утром, едва только разложили товар, как из-за поворота показался ещё обоз. Не доходя немного до стойбища, обоз остановился, от него отделился человек и пошёл к чумам. Евсей вышел навстречу, мужики встали позади стенкой, берданки лежали под рукой.

— Кто такие будете? Почему на чужих землях торгуете? — крикнул мужик, подходя.

Низкий, коренастый, уверенный в себе, он шёл напропалую, пытаясь смутить Евсея. Но тот, когда мужик попытался пройти мимо, сказал:

— Куда путь держишь?

— Я по закону здесь, а вот вы кто такие? — остановился мужик, понимая, что нахрапом взять не получилось.

— По какому закону ты здесь?

— У меня бумага есть с печатями, где говорится, что только я имею здесь право торговать и даже охотиться. Мои это земли.

— Покажи бумагу, — сказал Евсей и улыбнулся, вспоминая рассказ Хрустова про эти бумажки, как за десять рублей можно приобрести половину Сибири.

— Читать-то умеешь или толмача позовёшь, — съязвил мужик.

— Разберусь. — Евсей развернул бумагу и вслух прочитал: — «Протасов Иван Никитич имеет право на владение…» Вот что я тебе скажу, Протасов Иван, шёл бы ты отсюда по-тихому, да скажи Симке Милкину, что если он продаёт такие цидульки, то пусть ставит печатей столько, сколько нужно. А нужно три печати — глянь. — Евсей развернул свою бумагу перед лицом изумлённого Ивана.

— Ай да Симка, сукин сын, ну ты у меня ответишь за всё, — только и выдохнул он.

— А теперь давай поворачивайся и иди туда, откуда пришёл, да накажи там своим дружкам, что здесь просто так не пролезет. Ты напугать можешь карагасов, но не меня.

— Вот ярыжка, ну ты у меня умоешься ещё кровью, — бормотал Иван и махнул рукой своим обозникам: — Давай разворачивай!

Торговали весело: цену давали хорошую, люди брали много. Когда товар чуть подешевле, то и безделушки оказываются очень нужными. Были проданы и три берданки, но за них запросили дорого. Ружьё — это такой товар, за который не торгуются. Евсей тоже добавил патронов побольше обычного. Все были просто в восторге — давно так удачно не проводились торги. Золота, на которое рассчитывал Евсей, оказалось немного, и то все самородки. Решив привлечь внимание к этому промыслу, он на жёлтые камушки давал хорошие ножи, они были в особой цене. К вечеоу все было распродано. То немногое, что осталось, пришлось раздарить и отдать в счёт будущего года. Даже и так было очень выгодно.

Когда Евсей с Хрустовым прикидывали, во что обойдётся эта экспедиция, они не рассчитывали на такую удачу. Теперь дело было сделано. Нынче повезло потому, что сезон у карагасов был удачным. Но на следующий год, кроме всего прочего, и слухи пойдут, как Евсей выгодно торгует, значит, можно будет рассчитывать на большее количество покупателей.

Вечером Евсей выставил водки, чтобы отметить доброе дело.

— Это просто угощение, — сказал он Эликану. — Покупать никто ничего не будет, значит, можно праздновать.

— Теперь можно, — согласился старик.

— Мы завтра будем собираться, а потом и пойдём с утра.

— На следующую весну ждать? — спросил Эликан.

— Делайте также: на суглане возьмите ровно столько, сколь нужно, чтобы нас дождаться. А потом и мы придём так же, как и в этот раз. Только если придут другие люди, с ними торг не заводи, скажи, что всё оставил на суглане.

— Не только я, но и другие знают, как остаться без ничего.

— Эликан, может, что-то ещё хочешь заказать на следующий раз, говори, если будет возможно, то привезём.

— Нет, ничего не надо, — ответил старик.

— Эликан, давай выпьем, — подошёл Маркел.

— Маркелка, Евсейка говорил, что у тебя жёнка, как маленькая косуля, а сердитая, что росомаха, верно?

— Врёт он всё, твой Евсейка, куда там росомаха, целая медведица, — хохотнул Маркел. — Нет, Эликан, жена у меня хорошая, веселая.

— Это хорошо, когда весёлая. А детишки есть?

— Есть и детишки, давай выпьем за вас, — сказал Маркел и опрокинул кружку, выдохнул и добавил: — Хорошие вы люди и живёте тихо, мы так не умеем.

Лаврен уединился с Эликаном. Два старика разговаривали, улыбались, Лаврен при этом подливал себе совсем понемногу водки, а Эликан только покуривал трубку. О чём они говорили, Евсей не слышал, только смотрел на них и радовался тому, что согласился взять Лаврена с собой.

Оробак сидел у костра на улице вместе с Родионом. У этих друзей была своя тема — охота. Об этом они могли говорить долго, тем более что у Оробака получился очень хороший сезон. Он рассказывал, сколько добыл соболей, как гонялся за ними, как работали собаки, рассказал, что завёл себе ещё маленького щенка — будет учить охоте.

— Ты когда женился? — спросил Родион.

— Зимой, на суглане, она тоже из нашего рода, только из другого стойбища. Я её и раньше знал, сейчас время пришло — вот и женился.

— Своим чумом зимой кочевали?

— Да, уже своим.

Эликан рассказывал Маркелу, как на суглане платил русскому, чтобы он готовил дрова для чума, хотел пожить, как барин. Курил только папиросы, раздавал направо и налево.

— Много за дрова платил? — спросил Маркел.

— Много платил, можно муки купить на ползимы.

— Ого, а сейчас тебе дрова не надо, а то я пойду на заготовку?

— Нет, сейчас жена готовит, платить не надо, — сказал Эликан.

Все дружно захохотали. Эликан вместе со всеми смеялся над своими пьяными выходками.

Сидел Евсей и думал о том, что говорят о карагасах, будто молчуны — слова не выбьешь, будто и не слышат собеседника. А собеседника ли? Вот посмотришь, а тут в любой стороне разговаривают, смеются, словно и не могут без этого совсем. Видно, собеседники не те у карагасов были. Конечно, их обмануть просто, словно дитя малое, но ведь и мудрости у них достаточно и знаний разных. И ценности у них другие: они деньги до сих пор в руки не берут: меняют товар на товар, если удаётся немного выгадать, так они рады этому безмерно, пересказывают много лет, как они хорошо торговали. Теперь и этот случай пойдёт добрым слухом по земле карагасской, и захотят посмотреть на такое чудо другие жители этой сказочной страны — Карагасии.

«У нас только и есть время любоваться красотами, когда выжидаем время, когда белое величие простирается от могучих гольцов Саяна до вечной зелени притихшей тайги. Когда всё вокруг начнёт оживать и принимать другие краски, — думал Евсей, — мы только и делаем, что моем песок, уткнувшись носом в лоток, да спим, усталые, по ночам. Лишь когда всё в тайге отцветёт, созреет, мы поднимаем голову к небу, пытаясь припомнить мимолётные летние видения, промелькнувшие, будто бы во сне. А в памяти только шум ручья, белесые туманы по распадкам да полоска синего неба между макушек сосен и кедров, гордо раскинувшихся на вершинах этих самых распадков. Остановиться бы, полюбоваться, да всё некогда: торопимся, спешим да боимся показаться перед другими спутниками слюнтяями, для которых какая-то таёжная красота является чем-то важным. Пусть не каждый, пусть половина сотоварищей так думают, но хоть кто-нибудь сказал об этом? Нет, и никогда не скажет. А карагасы тоже не произносят свои мысли вслух, но они могут сесть вечером всем стойбищем и смотреть, как солнце катится по макушкам сосен и заливает всё вокруг алым маревом, меняя и перепутывая все краски. Затаиться на берегу и наблюдать, как непуганые, наглые хайрюза разгоняются по самой быстрой водной струе. И выскакивают из своей стихии, пытаясь на лету схватить зазевавшегося слепня или муху. Никто из карагасов не побежит за ружьём, если вдруг увидит, как матуха-оленуха выведет на хрустящий речной галечник маленького телёнка-стригунка и будет смотреть по сторонам, пока тот не напьётся чистой, прохладной воды. Карагасы ничему этому не удивляются, потому что они сами — часть всего этого. И когда их прогоняют со своих мест, они теряются, не могут быстро устроиться, приспособиться к новым условиям, многого не понимают. Даже такие вещи, как золото, для них непонятны. Когда дают хорошую цену за самородок, карагас не понимает, за что. Он не бегал за ним, не искал — поднял с земли и положил в карман. Вот соболь — это другое дело, за ним надо походить не один день, и чем больше бегаешь, тем дороже шкурка для охотника, остаётся какая-то история, её потом можно рассказать другим, а жёлтый камень? Ну, увидел, ну, поднял, за что платить? Сколько камней вокруг, ну и пусть у них цвет другой, цена та же для карагаса».

Чем больше размышлял Евсей, тем теплее становилось на душе. Он благодарил Господа за то, что Всевышний дал возможность познакомиться поближе с этими людьми. Теперь Евсей понимал, почему его так тянуло сюда. Золото — это, конечно, заработок. Теперь вот торговля — тоже причина чаще бывать здесь. Но больше не хватало Евсею общения с этими добродушными и доверчивыми людьми, с ними так хорошо просто посидеть и помолчать. И это большое счастье. Нет, счастье не для карагасов, счастье для Евсея. Рядом с этими людьми взгляд на вещи становится совсем другим, и любой, у кого хоть немного осталось совести, становится чище и человечней. Это такое счастье — увидеть мир другими глазами. Вот почему и Лаврен так хотел побывать здесь, ему тоже не хватало этого общения, а напрямую сказать об этом он никогда не решался.

— Евсейка, давай выпьем мало-мало, — позвал повеселевший Эликан.

— Наливай, — сказал Евсей и подсел к счастливым старикам.

— Завтра мы тоже уходим, — заявил Эликан.

— Куда? — удивился Лаврен.

— Уйдём на озеро, где в прошлый раз были, вот Евсей знает.

— Здесь плохо стало?

— Да, много людей ходит, много спрашивают — плохие люди. В чум лезут, в котёл смотрят. Нехорошие люди.

— На озеро никто не приходил?

— Нет, там только Евсей и Родька приходили. — Эликан заулыбался.

— Следующей весной ты нас здесь жди, потом уйдёшь, — сказал Евсей. — А то у нас не олени, мы к озеру не доберёмся.

— Придётся ждать, — согласился Эликан.

С утра до обеда собирали чумы, паковали товар, готовили повозки, а потом попрощались и двинулись в разные стороны: обоз Евсея вниз по Бирюсе, карагасы — вдоль Саян, на заход солнца.

26

Хрустов поджидал обоз в Конторке. Хотя и в Тайшете дел хватало, но там работа была поставлена: сбоев не было, только изредка приходилось вмешиваться в дела, а в этом походе всё впервые. Можно сказать, первопроходцы со стороны Бирюсы. Дело неновое, давно освоенное у нижнеудинских купцов, у канских, а вот из Тайшета ещё не было своих карагасников. Теперь, если всё пройдёт хорошо, то можно будет и расширить торговлю. Торговать — это не лес валить: затрат меньше, а доход больше, если, конечно, дело с умом поставить. Поэтому Илья Саввич просто изнывал от ожидания. Он верил в Цыганкова, знал, что в накладе не останется, но хотелось, чтобы прибыль была весомой, не копейки жалкие — рубли. Когда к вечеру прибежали мальчишки, им были обещаны пряники за добрую весть и рассказали, что обоз идёт, Хрустов заволновался. Пряников отсыпал ребятишкам, сколько обещал, а сам выпил коньяку, чтобы унять дрожь в пальцах. Через полчаса обоз остановился у крыльца лавки. Хозяин вышел встретить прибывших работников сам.

— Нестор, неси угощение! — крикнул он сыну.

Тот, словно ждал сигнала, вышел на крыльцо с подносом, на котором в большом графине была водка и лежали нарезанный хлеб на тарелке с кусками сала и солёными огурцами. Илья Саввич сам поднёс каждому по стаканчику и тоже выпил за компанию.

— Здравствуйте, здравствуйте, заждался я, уже дня три как покоя не нахожу. Подобру ли управились?

— Всё хорошо, даже самим не верится. Всё получилось так, что лучше и не надо. А самое главное, что мы вовремя успели, — сказал Евсей. — Пригодилась бумажка ярыжкина, много печатей — сила большая.

— Гости были?

— Канские торговцы приходили, но мы с ними сладили. Они вна- глую, а мы ещё наглее, как вы учили. Наглость — сила пробивная. Они нам одну печать, а мы им три, на том и разошлись.

Хрустов хохотал от души. Именно такую ситуацию он предвидел и рассказал, как лучше реагировать — вот и пригодилось.

Тюки с пушниной перенесли на склад.

— Расчёт завтра, мы посмотрим товар, оценим и вечером сделаем расчёт, а пока можете отдыхать. Нестор, отвези людей, куда скажут! Ты, Евсей, останься у меня, мы с тобой поработаем ещё. Если у кого негде переночевать, пусть остаётся.

Разъехались все, только Родион направился на кухню к Никитичне.

— Гляньте на него, как вымахал! Родион, ты никак на опаре растёшь? — Никитична рада была юноше.

Сама бездетная, она любила всех детей, а сироток особенно.

— Давай, я тебя накормлю, голодный небось? Голодный, кто ж тебя кормил. Тут у меня котлетки есть, капуста есть горяченькая, давай подсаживайся. Лизавета неделю назад была, тоже котлетки пришла покушать, кто ей там приготовит, сиротинушке?

— Чего она приезжала?

— Мне сказала, что котлеток покушать, а я ж вижу — скучает там.

— Осталась бы здесь, раз скучает.

— Никак нельзя, учится она. Учитель домой ходит, дюже умный какой-то, из-за ума своего и пострадал. Прислали его к нам в Сибирь, чтобы умом поостыл.

— Слышал я о таких, неужто Илья Саввич нормального не сыскал?

— Про то не ведаю, но Лизавета довольная, сказала, что многое уже знает. Я думаю: не искалечили бы дитя, да ты ешь котлетки, ешь, я ещё подложу.

Хрустов распаковывал тюки, рассматривал шкурки, вертел в руках, дул на мех, встряхивал.

— Хороши собольки, ой хороши. Похоже, ты всё распродал — товара хватило?

— Немного осталось продуктов: крупы, муки — так я отдал в счёт будущего года, кое-что подарил просто так.

— Это верно, жадничать в нашем деле нельзя. Пожалеешь на копейку, потеряешь рубли. Ружья тоже ушли? Вот видишь, ты оказался прав.

— Просидели допоздна, прикинули стоимость, определились с выплатами за работу и прибыль на вложенный рубль. Результат оказался свыше ожидаемой выгоды вполовину.

— Договорились на следующий год, — сказал Евсей, — я думаю, что покупателей прибавится: слух пойдёт про выгодную торговлю, люди придержат товар для нас.

— Хотелось бы. Ты не знаешь, как у них там официально устроены торги на суглане? Они же должны платить налог какой-то, или как там у них называется?

— Налог они платят на суглане не только государству, но и церкви тоже, а остальное распродают, кто как сумеет. Самое главное, что от карагасов требуется присутствовать на суглане, хотя в последние годы, как говорил Эликан, некоторые и не ездят туда. Далеко и недёшево. Расходов много на переезд, а если бы они сразу всё везли нам, хотя бы те, кто в верховье Бирюсы кочуют, тогда бы совсем неплохо получилось. Но на суглане они всё же должны бывать.

— Налоги понятно, а остальное обязательно продавать там?

— Нет, необязательно. Просто к тому времени у них кончаются продукты, значит, надо приобретать что-то, а там есть ловкие ребята, которые успевают напоить карагасов и выманить всё. Обманутые охотники, быстро собираются и уезжают, чтобы не стать посмешищем.

— Там, выходит, вся торговля построена на обмане?

— Выходит.

— Ну, дела.

— Нам не стоит заниматься тем же. Можно обмануть раз-два, а что потом? Илья Саввич, если мы захотим торговать так же, я откажусь. Мне дороги эти люди, вы посмотрели бы, как они нас ждут, как встречали Лаврена, они же как дети. Я долго думал, почему же меня так тянет туда, и понял, что тянет не только к красивым местам, но и к людям с чистым сердцем и доброй душой. Я их не могу обманывать.

— Эй, эй, ты чего разошёлся? Разве я обманывать подрядился? — взмахнул руками Хрустов. — Мне, наоборот, нравится, что ты такой щепетильный в этом вопросе. У нас и так прибыль достаточная.

— Но в следующем году сезон может стать не такой удачный. А значит, может не быть такой прибыли, — возразил Евсей.

— Правильно, надо это учитывать, но ты ведь сам сказал, что людей должно быть больше, верно?

— Говорил.

— За счёт этого мы выручим те же деньги, так что у нас пока задача не грабить инородцев, а взаимовыгодно торговать. Позволь тебя спросить: карагасы довольны торгами?

— Довольны, очень довольны, — сказал Евсей.

— Я как твой сокомпаньон и идейный вдохновитель скажу, что и я доволен, на сегодняшний день очень доволен.

— Теперь вопрос по золоту. Здесь пока никак: несколько самородков погоды не делают, так что в этот раз всё плохо — не хотят охотники золото мыть, потому что просто не понимают, почему за камни дают деньги. Я сказал, что в следующий раз только на золото будем менять ножи, которые им так нравятся, может это поможет расшевелить их. Для себя пойду ещё и летом с Родионом, постараюсь добраться до них и ещё раз поговорить, может, что и получится.

— Ты особо и не налегай на это дело. Не только на Бирюсе, но и по всем Саянам карагасы к золоту равнодушны. Ну, наберут несколько самородков на нож, а больше не станут, здесь надо искать старателей, кто только за этим и идёт, но не экспедиции, а одиночек.

— Карагасы от них прячутся и не называют мест, где золото близко.

— Я согласен скупать золото по определённой цене у старателей, но специально отправлять людей не хочу. Одиночек достаточно, у них покупать золото — дешевле обходится. Если желаешь для себя сходить, я возьму у тебя в любом количестве. Можешь даже посредником быть, свой процент будешь иметь.

— Я посмотрю, как всё получится, но ещё разок-другой сбегаем. Хотя опасно становится.

— И я про это же. Так что на золото ставку можешь не делать. Мне думается, сейчас проще с пушниной: железная дорога уменьшила расстояние, до столицы добраться стало гораздо быстрее; модницы там визжат от восторга, увидев сибирских соболей; кавалеры платят любые деньги — выгода большая. У тебя есть возможность скупать шкурки у охотников с Туманшета. Туманшет — река немалая, соболь там тоже водится, как и везде, только охотники продают всё канским купцам, а ты попробуй перекупить у них. Деревня Туманшет у тебя под боком, а там треть мужиков — охотники, у них можно скупать, дай цену чуть большую — и забери всё. Я деньгами помогу, если сговоришься. А решить можно через Комова Игната — главный он там, мужик серьёзный.

— Видел его, когда в церковь ездил. С ним хорошо знаком Маркел, надо с Маркелом порешать.

— Как он знаком? — удивился Хрустов.

— Оглоблей гонял мужиков по деревне — Игнат и спас своих страдальцев.

Евсей рассказал историю, приключившуюся год назад.

Насмеявшись вволю, Хрустов сказал:

— Народу у вас в деревне немного — привлекай их к делу. Заработок будет и свои, надёжные люди под рукой, которые не продадут за грош. Хочу сказать: весело вы живёте, молодцы!

— Не трогал, пока строились, а теперь будем помаленьку работать; народ подобрался достойный, чужих в деревню никто не хочет. Приходили, просились незнакомые прохожие, но не приглянулись нам, и мы их отправили дальше.

— Меня-то возьмёшь? — спросил Илья Саввич, улыбаясь.

— Как мужики решат, — в тон ему ответил Евсей.

Они весело засмеялись.

Домой обозники подоспели ко времени. Можно было пару дней отдохнуть и приниматься за свои дела — пришла пора пахать. Но прежде надо было приготовить плуги да бороны, отремонтировать кое-что. Своей кузницы в деревне не было, приходилось ездить в Камышлеевку — там и кузня хорошая, и мастера добрые: уж если взялись за работу, то сделают на совесть. Из всей округи люди ехали туда, если по серьёзному делу.

Маркел собрал всё, что требовало ремонт, и свёз в Камышлеевку. В кузнице вовсю шла работа: в одной стороне лежал инструмент, которому требовался ремонт, с другой — готовый.

— Здорово, хозяин, — сказал Маркел, стоя в проёме.

— Свет не засти, — сказал кузнец, не оборачиваясь, продолжая постукивать.

Потом осмотрел свою работу, сунул в ведро с водой и обернулся:

— Здоров будешь. Откель такой богатырь, не признаю? Да ты проходи, вон там место почище будет, присаживайся.

— С Тальников я, — сказал Маркел, чувствуя, что щёки стали гореть.

Он прошёл мимо кузнеца и сел на чурку.

— Про Тальники слыхивал, правда, бывать ещё не доводилось, соседи, значит.

— Да, ближе вас нету никого, Камышлеевка и Туманшет — самые близкие соседи.

— Мы издалёка прибыли сюда, из Рассей, а вы тоже, стало быть, переселенцы. Откуда приехали?

— Да мы, можно сказать, местные, из Конторки мы, почитай все, правда, у нас есть братья Никитины, так они из Сибири, правда, из далёкой Сибири.

— Вот тебе на! А что? В Конторке места не хватило?

— Простору захотелось. В Конторке в последнее время народу много — день и ночь покою нету: шныряют то туда, то сюда. Вот и решили мы искать место, где поспокойней. А здесь хорошо, тихо.

— Верно, покою здесь хватает, — сказал Антип. — А меж собой мирно живёте?

— Нет меж нами скандалов, — рассмеялся Маркел. — Мы ж вроде как компанией переехали, ещё в Конторке дружили, здесь тоже не мешаем друг дружке, наоборот, помогаем при случае. Вон я сейчас набрал у всех, что ремонту требует да поехал. Народу-то у нас десятка домов не наберётся.

— Мы тоже начинали с малого, а сейчас деревня растёт с каждым годом.

— К нам тоже заходили люди, просились, только не приняли мы их — не по душе пришлись.

— И мы, слава богу, тоже ладим про меж собой, — ответил Антип, — хорошее это дело — в мире жить. Ну, показывай, что у тебя там?

Антип посмотрел работу, назвал цену. Сговорились, не торгуясь, цена устроила обоих.

— Приезжай дня через три, к тому времени справлюсь, — сказал Антип. — Тогда и ещё поговорим.

Через три дня Маркел приехал, как и было сказано. Осмотрел работу, сложил всё в телегу и рассчитался.

— Давай немного выпьем за знакомство да за работу, — сказал Маркел и вытащил бутылку водки.

— А что, можно немного и выпить, пока есть перерыв. Никита, замени меня! — крикнул он сыну.

В кузню вошёл молоденький парень, рослый, крепкий, с румянцем на щеках.

— Сын, что ли? — спросил Маркел.

— Сын, — кивнул Антип. — Да ты не бойся: мастер он хороший, ничего не испортит. Когда меня не будет здесь, он всё сделает как надо.

Антип с гордостью говорил о сыне.

— Буду знать.

Через час Маркел отправился домой — время жаркое, не до гулянок. Работа в поле проволочки не любит. Но почёт и уважение мастеру надо было выказать. А хороший кузнец — везде на вес золота. Народная молва не собачий брёх, зря не ославит, а про Антипа Кузнецова говорили только хорошее.

27

Хлёсткий выстрел разорвал тишину осеннего притихшего леса. Пожелтевшие берёзы вдруг заволновались, зашелестели, зашумели, размахивая космами. На раскрасневшейся от испуга осине мелко задрожали листочки. Гомонила небольшая речушка, выныривая из-за крупных валунов и опираясь на небольшую песчаную косу, а потом пряталась в камнях и весело ворчала. На другом берегу речки высокая перезрелая трава склонила голову к воде. Речные струи цепляли за макушки, тянули в воду и отпускали. Трава сердито дёргалась, но опять скрывалась под водой.

На песчаной косе лицом вниз лежал без движения человек. Ветерок слегка шевелил его разлохмаченные волосы и ветхую одежонку. Рядом едва дымился небольшой костерок, на котором стоял закопченный котелок, валялись лопата и лоток для промывки песка. Недалеко лежала тощая котомка.

Через некоторое время на речную косу, озираясь, вышел рослый мужик, одетый в самошитые одежды местной народности — карагасов. Суконный халат с вышитым по верху и низу орнаментом запахнут и перехвачен широким поясом, на котором висели небольшие мешочки. Голова покрыта платком, завязанным на затылке, в руках приготовленное к выстрелу ружьё. Внешне человек был похож на карагаса, только любой опытный таёжник определил бы в нём не слишком умелого в тайге человека, а значит и не карагас это. И карагасы не ходят с ружьями, они охотятся с луками. И походка не та: широкая, тяжёлая, хотя и крадущаяся, шаг длинный, неосторожный. А самое главное, не станет карагас стрелять в людей, не приучены к такому. Всё отдаст: оленей отдаст, собак отдаст, но стрелять не станет.

Человек, озираясь, подошёл к лежавшему на песке, тронул его дулом ружья, а потом перевернул ногой. Ещё раз оглядевшись, стал вытряхивать из котомки вещи, потом обшаривать убитого. Достал какую-то тряпочку, разложил на ладони содержимое, улыбнулся, спрятал добычу в мешочек на поясе и быстро скрылся в лесу.

— Недоброе дело сделал он, ох, недоброе, — сказал Евсей Цыганков брату Родиону.

— Может, догнать его и того? — спросил брат.

— Ай нехристь ты? Кому чужая кровь добро приносила? А догнать его стоит и присмотреться, кто это, а то ещё и доведётся встренуться.

Ты давай его догони, разгляди издалека, но сам не показывайся. Может, узнаешь кого. Людей здесь немного, чужие не шляются.

— Я спехом.

— Родька, я сказал, не показывайся на глаза.

Родион кивнул и растворился в лесу, словно его и не было, тенью скользнул за разбойником по другой стороне распадка. Там, где место было почище и видимость получше, Родьке удалось разглядеть лицо того, за кем он шёл уже с полчаса. Парень узнал лиходея, видел его в Благодатской, где они с братом оставляли лошадей у Никодима Нестерова. Да, именно в деревне и видел Родион этого мужика, служившего у Никодима Нестерова батраком. Чирей, так прозывали его, шёл, часто останавливаясь, оглядываясь. Однажды даже поднял ружьё и стал целиться, правда, мимо Родиона. Затем долго смотрел куда-то в сторону и, махнув рукой, пошёл дальше. Родька решил возвращаться — своё дело он сделал.

Когда брат вернулся, Евсей уже наполовину выкопал могилу. Место выбрал на берегу, куда не доставала вода, рядом с небольшим кедром.

— Я узнал его, того душегубца, — сказал Родька, — это Чирей, мы его в Благодатской видели.

Родька подменил брата, быстро докопал яму, помог дотащить мертвеца до места. Аккуратно положили тело на еловый лапник, туда же расположили все вещи убитого, прикрыли ещё лапником.

— Будешь читать молитву? — спросил Родька.

— Конечно, буду, чай, крещёный был человек, крестик имеется.

Евсей медленно стал читать молитву. Затем Родька закопал покойника и прикатил с реки большой валун, положив его вместо креста.

К вечеру они спустились к Бирюсе, где и устроились на ночлег. Костёр разожгли под крутым берегом и напротив высокой скалы, чтобы не быть на виду. Раз народ пошаливает, то не стоит сидеть в отсветах костра. Поужинали ещё засветло, попили чаю, настоянного на травах, приготовили лапника для постели. От земли даже летом в тёплую погоду натягивает холод, а уж осенью — тем более, но на толстой постели из еловых лап и ещё у костра можно спокойно спать, не боясь простудиться.

Евсей долго смотрел в темноту и наконец произнёс:

— Гляди-ка, чем промышляет? Бога совсем не боится. Надо держаться от него подальше.

— И чего? Вот он и будет ходить да злодействовать? Может, как-то остановить его? — спросил Родион.

— Он своё найдёт, бог знает, как наказать убивца, а ты не смей, не бери греха на душу. — Евсей строго посмотрел на брата.

— Да я ничего, мне какое дело?

— Другое дело, если борониться от него будешь, дак и то не нужно до смерти убивать. Разве что при нужде большой. О чём мы говорим, прости меня, Господи. Страшные это люди, которым человека сгубить, словно курёнку голову отсечь. Нет, Родька, обходи такой грех подальше, потом всё спросится.

— Я и обхожу подальше, — пробормотал Родион, укладываясь на лапник.

Костёр ещё потрескивал углями, успокаиваясь и покрываясь белесым пеплом, вздыхала, всхлипывая река, а Родька уже мирно посапывал. Евсей ещё долго ворочался с боку на бок, прислушиваясь к ночным шорохам, пытаясь уловить что-то необычное. Туман прохладной, влажной простынёй сполз с верхов речушки и, прикрыв путников, скатился в Бирюсу. Воздух стал плотнее и звонче, каждый шум усиливался. Но, ничего постороннего не расслышав, Евсей расслабился, и сон сморил его.

Через два дня Евсей с братом дошли до озера, где всё лето проводили карагасы. Собаки даже и лаять поленились на чужаков, просто встали, посмотрели, повиляли хвостами и снова улеглись у чумов. Оробак чинил перемётные сумы. Готовился к сезону: не заметишь, как холодные ветры принесут снежные заряды, покружит пурга день-другой, и покроется всё кругом снегом, тогда без оленей никуда не пройдёшь. Без оленей вообще не проживёшь. Без оленя и без хороших собак. У каждого охотника не меньше двух хороших рабочих собак, способных гнать соболя днями, разгадывая все его утайки и хитрости, собак, способных выручить хозяина при встрече со зверем, дать хозяину время на выстрел. Это сейчас почти у многих охотников берданки, а совсем недавно были только луки и копья.

Оробак увидел беспокойство собак и оглянулся: к стойбищу подходили братья Цыганковы.

— Здравствуй, Оробак, — сказал Евсей, протягивая руки.

— Здравствуй, Евсей! Здравствуй, Родька! Проходите, гостями будете. — Радость карагаса была искренняя.

Это были те люди, кому охотник доверял, как самому себе, как старику Эликану, как отцу. Каждое появление их в стойбище было праздником для всех.

— Где Эликан? — спросил Евсей.

— Пошёл за озеро, скоро будет, садись, чай пить будем. — Оробак присел рядом с костром на валёжину.

Женщины засуетились у костра, вмиг полетело яркое облако искр, пламя, выскочившее из-под котла, стало жадно облизывать его. Вскоре в котле зашипело, забулькало.

Не успели гости выпить по кружке чая, как из-за озера раздался выстрел, потом второй. Евсей встал и стал всматриваться в ту сторону, где стреляли.

— Это Эликан, его берданка так стреляет, — спокойно ответил Оробак.

— Ты знаешь, как «разговаривает» берданка Эликана? — спросил Евсей, улыбаясь.

— Я не глухой, у каждого ружья свой голос, это говорила берданка Эликана.

— Кого он там стреляет?

— Глухарей. Там есть мелкий галечник, глухари клюют камни — вот там мы и добываем немного птиц.

Вскоре из кустов показался Эликан. Старик шёл ровным, твёрдым шагом, стараясь не показывать боль в ногах, которая мучила его всё лето.

Эликан издалека узнал гостей и с достоинством шёл к стойбищу.

— Рад видеть тебя, Эликан, — сказал Евсей и обнял старика.

— Я тоже рад видеть тебя, Евсейка, и тебя, Родька. Ты совсем вырос — скоро женить тебя будем.

Женщины быстро выпотрошили птиц и поставили варить.

— Давно в лесу ходите? — спросил старик.

— Месяц уже прошёл. Мы приходили ещё камней жёлтых поискать, надо будет товар готовить на весну.

— Нашли камни?

— Нашли немного.

— Почему мало нашли?

— Хватит, времени много не было, пора домой подаваться.

— Мы тоже мало-мало готовимся. Скоро зима придёт — охотиться надо.

— Эликан, к вам русский не приходил, одежду не брал?

— Почему спросил? Был один, раньше с Никодимкой приходил. Недавно появился один, у него одежда сгорела, принёс водки, просил одежду, ему Хамышгай давал.

— Стреляют в тайге, плохие люди в тайге, Эликан, — сказал Евсей.

— Я летом ходил смотреть жёлтые камни, далеко ходил, камней нашёл много. Нашёл человека, дохлый совсем, стреляли в него. Звери погрызли много, однако в голове дырку от пули видел.

— Три дня назад мы видели, как в человека стреляли, убили насмерть.

— Зачем человека стрелять, его кушать нельзя? — удивился старик.

— Золото ищут. Убьют, золото заберут и уходят.

— За жёлтый камень убивают? — ещё больше удивился Эликан.

— Убивают, ещё как убивают. Теперь в тайге ходи и смотри.

— Ты видел, кто стрелял?

— Родион шёл по следу, узнал его. Это тот самый человек, который был в вашей одежде. Я-то знаю, что карагасы в людей стрелять никогда не будут, а другие могут и не знать этого.

Охотники переглянулись между собой, не понимая ничего. Им было совсем непонятно, как можно стрелять в человека, но ещё больше непонятно, что человек в одежде карагаса стреляет в людей.

— Родька молодой, может, ошибался, — с надеждой проговорил Эликан.

— Не ошибался. Человека в суконном халате, перевязанном поясом, и я видел, но лица не признал, далеко было, а Родька проследил его, пока не узнал. Времена настали плохие, с незнакомыми людьми старайтесь не связываться.

— Теперь в тайге бояться надо людей? — спросил Езилан.

— Зимой такие люди в тайгу не пойдут, сам знаешь, зимой в тайге сгинуть можно быстро, да и золото зимой не добывают. Они подкарауливают одиноких старателей на выходе к большой реке уже по осени, когда те идут с золотом.

— В тайгу совсем не ходить? — спросил Эликан.

— Почему не ходить? Тайга — твой дом, ты из дома бежать хочешь?

— Я не могу стрелять в людей, ты сам подумай, — обиделся старик.

— И не надо стрелять, напугать ты можешь, чтобы они сюда больше совсем не совались. Надо, чтобы они и другим передали, что здесь нечего делать.

— Испугать можно, испугать хорошо можно.

— А ты испугаешься и не придёшь весной с товаром, тогда Эликан совсем пропадай, — уже улыбался старик.

— Я не один приду, а когда много народу, тогда не страшно.

— Ты, Евсейка, возьми у меня жёлтые камни — беда от них, я больше брать их не буду, лучше тебе покажу — сам бери.

— Делай как знаешь, Эликан, а за золото потом рассчитаемся.

— Зачем считаться, бери подарок, Лаврену дашь, шибко хороший друг Лаврен.

— Хорошо. Скажи мне, Эликан, погода долго ещё будет стоять, снег далеко?

— Полмесяца ещё постоит, потом снег будет приходить, много снегу.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Глаза есть у тебя, посмотри: небо говорит, лес говорит, трава говорит — все говорят, только смотри и слушай.

— Может, тебе духи говорят?

— Может, и духи, — хитро улыбнулся старик.

Утром провожать братьев вышло всё стойбище. Эликан и Оробак пошли вместе с ними до реки, чтобы помочь связать небольшой плот. Когда плот был готов, старик обнял братьев по очереди и сказал:

— Евсейка, приходи весной, будем ждать, будем торговать, осторожно ходи, смотри на сопки, плохой люди смотри.

— Посмотрим. Удачи вам.

Плот, медленно покачиваясь на воде, пополз к середине реки, где было глубже. Евсей шестом направил плот на струю воды и стал смотреть по сторонам. Только при необходимости приходилось вставать и направлять плот, когда его течением несло к берегу, но такое случалось нечасто.

Через неделю Цыганковы причалили к Благодатской. Разгрузили плот, привязали его к большой валёжине — пригодится кому-нибудь. У Никодима, где они оставляли свою лошадь, их встретил Чирей, совершенно спокойный и уверенный в себе. Евсей сделал вид, будто ничего не произошло.

— Никодим дома? — спросил он.

— Вечером будет, сейчас на Тагул пошёл.

— Подождём, куда притулиться можно?

— Где и всегда — место свободное. Кухарка накормит на кухне.

Когда братья сидели, дожидаясь хозяина, Евсей сказал:

— Делай вид, будто ничего не случилось. Ни к чему разговоры.

— Может, Никодим и сам промышляет этим делом? — вдруг проговорил Родион.

— Вот и помалкивай, раз додумался.

— Я и помалкиваю.

Никодим приехал уже затемно. С Тагула привезли много хариуса, вся челядь и батраки взялись за засолку. Хариус — рыба вкусная, но очень нежная, немного упустишь время — и может появиться запах, а тухлой рыбой только собак кормить, куда её сбудешь.

— Бог в помощь, — сказал Евсей, подходя к Нестерову.

— Спасибо на добром слове, давно прибыли?

— К обеду, маленько отдохнули.

— За рыбой на конях ездили, здесь напрямую поближе будет. Теперь прибрать надо, не то протухнет.

— Себе или продавать повезёшь?

— Поглядим. Конечно, сбывать надо, куда её столько, только сейчас нужно сохранить до морозов, потом и везти можно. А ты чего спросил, взять хочешь?

— Взял бы немного, угостить своих.

— Завтра поедешь?

— Да.

— Лошадь твоя во дворе, когда поедешь, я тебе и отсыплю, сколь захочешь; только мы после обеда поедем снова; пока рыба скатывается, надо успевать. Спать будем зимой.

Утром, когда Евсей запряг коня и собрался было уезжать, на крыльцо вышел Никодим.

— Евсей, собрался, что ли?

— Собрался, чего ждать?

— Погодь. — Никодим спустился с крыльца и подошёл к телеге. — Ты к Хрустову когда поедешь?

— Река только встанет, и поеду.

— Передай ему, что я исполнил его просьбу — он знает, про что разговор.

— Передам, отчего ж не передать.

— Чирей, неси-ка ящик! — крикнул хозяин.

Работник вынес небольшой ящик, сколоченный из дранья, и поставил на телегу. Там, прикрытая травой, лежала уже посоленная рыба.

— Сколько с меня? — спросил Евсей.

— А, пустое. — Никодим направился в дом, оглянувшись, крикнул: — Так ты не забудь передать!

— Не забуду. Спасибо за рыбу.

Хозяин, не оборачиваясь, махнул рукой и скрылся за дверью.

28

Хрустов большую часть лета прожил в Тайшете: дела с торговлей шли хорошо, но была возможность ещё больше расшириться и окрепнуть. А дело без доброго помощника оставлять нельзя было. Такого помощника, как Лаврен, в Тайшете он не нашёл. Были разные: послушные, работящие, но исполнительные только по приказу. Даже видимую выгоду самостоятельно использовать не могут — только с указки. Привыкли «шапку ломать» перед хозяином, а чтобы головой поработать, так это, мол, не моё дело. Но хоть такие, да в меру вороватые. Илья Саввич видит, кто и сколько прибирает себе, но пока терпит, понимает, что честных приказчиков не бывает. Разные мелочи, конечно, огорчают лавочника, но, в общем, дела идут прибыльно. Дочка радует: проявила усердие к учёбе; учитель доволен, хвалит.

Иван Иванович Свешников, учитель из политических ссыльных. Наводнили они Сибирь-матушку после января 1905 года. И в Тайшете их много. Среди них разные люди: есть мастеровые, которые работают на лесозаводе, на железной дороге, есть учёные, они пробиваются уроками для недорослей, как Свешников. Эти люди руками заработать себе кусок хлеба не могут, но знания имеют и языки разные понимают — этим и пользуются местные граждане, кто способен оплатить учёбу своих чад.

Свешникова посоветовал Хрустову урядник, с кем у лавочника сложились добрые отношения.

— Приглядись к нему, он ранее где-то в самой Москве учительствовал, да вот попал под влияние. Конечно, дурак, что вовремя не разглядел яму, да только что теперь? Они у меня под приглядом, этот самый тихий, гляди, что и сгинет от голода. Один живёт, кабы чего не удумал, а мне потом отвечай.

— Плохо кормит политика.

— Ты присмотрись, ему же не политике учить, а другие знания давать.

Илья Саввич поговорил с Иваном Ивановичем, сошлись в цене. Плату назначил такую же, какую получали и другие учителя, но лавочник предложил ещё и место для жилья, небольшую каморку и столование. Довольный Свешников готов был приступить к работе сразу, но пришлось ждать, пока Илья Саввич уговорит дочь. К его удивлению, дочь согласилась сразу, и занятия начались. Лизавета относилась к учителю уважительно, как к любому взрослому человеку, усердие проявила необыкновенное.

— Удивительная девочка, — говорил Свешников отцу. — Столько вопросов, столько желания к познанию, всё впитывает с первого раза.

— Это не вредно для неё? — спросил Хрустов.

— Не понял?

— Для головы не вредно, не свихнётся от учёбы?

— Что вы! Знания делают человека выше, чище, благороднее.

— Это от чистых помыслов вы против царя пошли?

Свешников сначала немного растерялся, но потом сказал:

— От чистых. Если вы хотите, мы поговорим об этом, но, разумеется, без ребёнка, чтобы не смущать её.

— Что ж, давай поговорим.

Свешников рассказал много интересного, о чём Илья Саввич и не догадывался.

— Интересные сказки.

— И страшные. Это не песочные часы перевернуть. Чем больше размышляю об этом, тем больше сомнений. Вы не думайте, вашей дочери об этом я рассказывать не стану.

— Будь любезен.

Отношения к учителю у Хрустова не изменились. Он понимал, что во всём сказанном учителем есть рациональное зерно, но, как в любой сказке, попробуй разобрать, где ложь, а где намёк. Но в основном Хрустов остался доволен обучением дочери.

Однажды Илью Саввича снова потревожил урядник, пришёл в лавку и сказал Хрустову:

— Пойдём в участок, дело есть.

— На-ка, горло промочи, — лавочник налил уряднику водки.

— Всё к одному, давай.

Крякнув от удовольствия, вытер усы рукавом и кивнул:

— Пойдём, узнаешь кое-что интересное.

В участке он подвёл Хрустова к двери и стал слушать.

— Расскажите, господин Дамкин, ещё раз, всё по порядку, о чём вы хвалились в торговых рядах в присутствии сельчан.

— Это истинная правда! — воскликнул визгливый голос. — Ничего я не выдумывал.

И этот противно-визгливый голос стал подробно рассказывать про распутные действа с гражданкой Хрустовой Лизаветой, дочерью лавочника Хрустова. Он называл такие подробности, что даже урядник сначала покраснел, потом покрылся испариной.

— Хватит, — тихо сказал он и медленно открыл дверь.

За столом сидел сотский и допрашивал Дамкина, серую мышку улицы, которую, даже если и увидишь, не запомнишь никогда.

— Говоришь, распутничает Лизавета Хрустова, это в её-то годы?

— Она ничего выглядит, лет на двадцать пять, вся в соку, — говорил довольный Дамкин.

— Илья Саввич, сколько лет твоей дочке? — спросил урядник. — Скажи этому ловеласу, обрадуй.

Хрустов стоял онемевший от такой беспардонной лжи.

— Одиннадцать лет ей, — выдавил он.

— Слышал, Дамкин, девице только одиннадцать лет. За растление малолетних — тюрьма.

Дамкин сразу понял, что пощады не будет.

— Они, эти словоблуды, что придумали — ославлять порядочных девиц перед народом. Наговорят гадостей, а потом — отмывайся. Я сначала не поверил, что такие гадости творятся, думал, ну один случай — ладно, а тут жалобы пошли от достойных родителей. Никак не могли словить, а этот попался прямо в руки сотскому.

Дамкин сжался на табуретке, зыркая глазами по сторонам.

— Кто ещё обливает грязью честных граждан? — спросил урядник тихим голосом, но таким холодным, что Хрустову стало не по себе.

— Н-не, не знаю, — пробормотал провинившийся.

— Пороть! — рявкнул урядник. — Пока не вспомнит! Пять горячих, нет десять! Нет, пороть, пока всех не выдаст, а потом всем рассказать, пусть неповадно другим будет. Которых назовёт, изымать и допрашивать. Виноватых пороть, не смотреть на заслуги родителей, если таковые имеются!

Хрустов вышел из участка и, пошатываясь, пошёл домой — такая дикая подлость подкосила его. Дома он поставил перед собой коньяк и стал смотреть в окно и пить рюмку за рюмкой.

Вечером зашёл урядник.

— Всё хорошо, Илья Саввич, злодеи пойманы и наказаны. Каждый получил по десять плетей в присутствии оболганных ими людей. Повадилась холёная молодёжь на пакости разные, теперь знать будут. До того додумались — прохожих плетьми хлестать. Едут на пролётке да кричат, чтобы уходили с дороги. Кто замешкается, получает плетью по спине — никого не щадили. Однажды полоснули плетью молодого мужика, а тот, недолго думая, вынул наган и пальнул в ответ. Кучер с козлов прямо мордой в грязь. Молодые балбесы сперва посмеялись, а кучер не поднимается, когда подошли к нему, а у того дырка в затылке. Пока сообразили, а убивца и след простыл. Свернул в Супруновский переулок, а там через «железку» перешёл — и концы в воду. Так и не нашли душегуба, но эти недоросли притихли, а теперь новое занятие нашли. Теперь, я думаю, что тоже притихнут.

— А где эти?

— Выпороли да отпустили по домам. Что им ещё сделаешь?

— Спасибо и на том. Про меня наговорят, да бог с ними, а дитя-то за что?

— Всё обошлось, ты не переживай так, — урядник ушёл домой, едва удерживаясь на ногах.

Через неделю Дамкина прямо около дома встретили два крепких мужика, били долго и молча: выбили зубы, изувечили всё лицо. Бедняга едва смог сам заползти к себе во двор. Другие злословы перепугались, из домов по одному не выходили.

Через месяц, когда пришли холода и встала река, приехали к Хрустову братья Цыганковы.

— Как успехи? Удачно сходили в верховье?

— Сходили, кое-что нашли, времени немного было, — сказал Евсей.

— А карагасы не промышляют?

— Нет, я, было, уговорил в прошлый раз, да только спугнули их. Постреливают старателей, а карагасы натыкаются на трупы, понимают, из-за чего убивают людей. Боятся. Говорят, что поиски золота не стоят того, чтобы из-за этого убивали.

— Понятно.

— Никодим Нестеров просил передать, что просьбу твою выполнил, говорит, что ты знаешь, о чём разговор.

— Спасибо, не говорил, когда приедет?

— Говорил, что, когда морозы установятся, тогда и придёт с обозом рыбы.

— Понятно. На весну будем обоз собирать?

— Карагасы ждут, Эликан сказал, что больше шкурок оставит для торговли.

— Вот и здесь дело зачинается. Дай-то бог.

Евсею хотелось сказать о том, что и они с братом видели злодейство в тайге, что узнали душегуба. Но, увидев радость на лице Хрустова от известия Никодима, не стал Евсей говорить, подозревая, что здесь, возможно, замешан и Хрустов, раз у них с Нестеровым дела.

Дальше разговор шёл обыденный: Хрустов рассказал о недавней истории с Дамкиным. Всё равно кто-нибудь расскажет — уж лучше самому.

— Хорошо, хоть до Лизаветы эти слухи не дошли. Что было бы? У неё и так характер не сахар. Могла бы и вытворить чего-нибудь.

— За такие дела в деревне зашибли бы, забыл бы, как оговаривать людей, а то и выгнали бы, — сказал Евсей.

— Там народ давно живёт, устои есть какие-то, порядок есть, а здесь народишко пришлый — ничего святого нет. И ещё от безделья маются. Кабы день повкалывал, так не до этого было бы, хотя кто знает? На той стороне дороги, где в основном рабочий люд ютится, процветают пьянство и драки, хоть не появляйся там, как стемнеет. Тоже порядка нету.

— Когда народу много — всегда сыщется тот, кто воду начнёт баламутить, а в большой компании люди, что овцы: куда повели, туда и идут.

— Верно, если вожака нету путного, то дело добром не кончится. Когда толпа попрёт, ей никакого дела до устоев и до порядка нет, друг перед другом — кто больше натворит. Правильно урядник говорит — пороть за такие дела надо прилюдно, чтобы другие видели. Глядишь, кого-то и остановит наказание.

— Весело проживаете, — сказал Евсей.

— Куда с добром, можно и веселее, но…

— Лизавета учится?

— Слава богу, радуюсь за неё, боюсь похвалить, чтоб не сглазить. Как-то подслушивал урок ихний под дверью, так она только и спрашивает: — Где, какой, сколько? Учитель не успевает отвечать.

— Ишь ты, скоро и тебе указывать будет.

— Будет ай нет — не знаю, но хотелось бы дело оставить в надёжных руках, боюсь только, что торговое дело ей не по душе.

Едва завидев Родиона во дворе, Лизавета оставила занятие и бросилась встречать друга.

— Лизавета Ильинична, так нельзя, урок не закончен, — сказал Свешников.

— Потом продолжим, Родька приехал, пойду встречать! — крикнула девочка.

Они вдвоём сидели в комнате Лизы и грызли сухие баранки, словно ничего вкуснее не было. Лиза рассказывала, как ей легко даётся учёба, как много она уже знает; Родион сидел, слушал её и улыбался.

— Родя, у тебя уже борода растёт, ты уже стареешь, что ли? — вдруг сказала девочка. — Почему ты не подстригаешься?

— Да какая там борода, — улыбнулся Родька. — Смех и только.

— Скоро ты станешь совсем старенький, обрастёшь усами и бородой, я тогда и не признаю тебя.

— Захочешь и признаешь.

— Вы опять к карагасам ходили?

— Ходили, там красиво, хорошо, особенно осенью, когда комаров и мошки нету.

— Мне хочется посмотреть, ты возьмёшь меня туда?

— Ты подрасти немного, туда далеко идти, устанешь.

— Нет, не сейчас, потом, когда вырасту, когда не надо будет спрашиваться. Возьмёшь?

— Конечно, возьму, раз ты хочешь.

— Мне хочется посмотреть оленей, они большие?

— Нет, они маленькие.

— Ну, как лошадки?

— Меньше.

— Но у них рога есть?

— Есть.

— Родя, люди про меня разные гадости говорят, ты не верь им.

— Какие гадости?

— Какие взрослые делают, кухарка рассказывала Аннушке на кухне, а я случайно подслушала.

— Конечно, я не поверю ни про какие гадости, пусть хоть что говорят. Я знаю, что ты не можешь делать гадости.

Лизавета замолчала, задумавшись.

— Я раньше не знала, что мир такой большой; учитель много мне рассказывал, как люди жили раньше, давным-давно. Есть много разных стран, где люди живут совсем не так, как мы. Ты знаешь, оказывается, дураков и раньше было много, которые делали гадости. Один спалил город просто так, многие убивали друг друга мечами на радость другим. Разве это весело, когда умирают люди? Ты бы стал смотреть такое?

— Нет, не стал бы, это невесело.

— Ты видел, как умирают люди?

— Да, видел.

— Расскажи.

— Потом как-нибудь.

Затем они поехали кататься по селу на коне. Сидя в кошёвке, Родион правил лошадью, а Лизавета смотрела по сторонам, отмечая новые постройки, появившиеся недавно, на лице у неё была грустная улыбка. Какие-то мысли тревожили девочку, не давали покоя.

Когда они подъехали к дому, их уже ждали.

— Где же вы катаетесь, мы уже переживаем, — сказал Илья Саввич.

— Много настроили новых домов, Тайшет уже больше Конторки стал, — сказала Лиза, покидая кошёвку.

— Всё нормально? — спросил Илья Саввич. — А то тут шалят в последнее время.

— Среди белого дня шалят? — удивился Родион. — Нешто так бывает?

— Бывает ещё и похлеще, подумать жутко.

— Ладно, тятя, не пугай Родиона, он в лесу не боится, а здесь и подавно, — сказала дочь и направилась домой.

— В лесу проще будет: от зверя пакости знаешь какой ждать, а у людей — поди отгадай.

Утром, когда братья Цыганковы уезжали домой, Родион увидел, как из окна своей спальни Лиза помахала ему рукой.

Вот и пришли морозы. Над Тальниками с утра висел туман, воздух, словно пирог, можно ножом резать. Скотина стоит в хлевах, не желая выходить, даже когда приходится чистить помещения. Всё вокруг покрылось инеем, словно белой бахромой, ровные синие столбы дымов поднимаются высоко, скручиваясь в одну толстую верёвку, которая в вышине сгибается и исчезает за дальним сосновым бором. Собаки, все в инее, едва выглядывают из своих схронов, чтобы не прокараулить еду, а то всё моментально замерзает в корытах. Даже крепкие собачьи зубы едва справляются с такой едой.

После обеда, когда немного расползётся туман, мужики запрягают лошадей и едут на речку за водой. Хочешь не хочешь, а бочку-другую нужно привезти: скотину кормить, поить надо даже и в мороз. Лошади покрыты попонами, чтобы не застыли, пока хозяин набирает воду в проруби. Обдерёт возница сосульки с лошадиной морды, чтобы не мешали дышать, освободит ресницы от инея — да скорей домой.

В такие дни ребятишки сидят по домам, балуются, получают подзатыльники от родителей, потом забираются на русскую печь и спят там на шубах, постеленных специально, чтобы горячие кирпичи не припекали бока. Это время и есть глухозимье. Бывают годы, что пригрозит зима морозами неделю-другую да отпустит, но бывают и такие, что прихватит мороз в ноябре и до марта не отпускает. Вот тогда радуется тот хозяин, у которого и скотину есть чем кормить, и дровишек приготовлено с лихвой, да не абы какие, а сосна и лиственница. С хворостом такую зиму не обманешь, поэтому к заготовке дров здесь относятся серьёзно. Выбирают место, желательно недалеко от дома да валят несколько лесин, потом пилят на чурки, колют на три-четыре части и складывают в поленницы. Так дрова сохнут и ждут своего времени, когда выпадет снег. Потом на санях вывозят сухие дрова домой, и тут успевай, чтобы не попасть под большой снег, а то намаешься. Сено тоже вывозят с покосов уже по снегу. Иначе никак. Тут-то и сказывается дружба в деревне. Выедут мужики и с шутками, прибаутками за неделю-другую доставят всё домой, справятся со всем, потом ещё и отметят, как водится. Пару дней гуляют законно, даже хозяйки помалкивают.

29

Обычно все грозы и беды приходили на землю Бирюсинскую с запада: летняя сумасшедшая гроза, зимняя пурга, да и вести разные тоже приходят с той стороны. Попривыкли люди к невзгодам, но беда, прилетевшая в середине лета 1914 года, растревожила, напугала жителей. Шутка ли — война. Заголосили бабы на подворьях, заиграли гармошки, провожая на войну тех, кому пришлось нести сей крест.

Родион Цыганков, ещё весной вместе с братом ходивший с обозом к карагасам, божьей волей оказался одним из тех, кого призвали на войну. В середине августа его забрали, а уже в сентябре он был в составе 41-й дивизии Сибирского стрелкового полка, 1-го Туркестанского армейского корпуса 10-й армии.

Словно осенний лист ветром, занесло Родиона через всю державу на другой конец страны. Много чего нового, невиданного ранее, проплыло за окном вагона. Поначалу Родион дивился всему, что видел, особенно поразили его большие города, размеров которых он даже не представлял, а потом просто отмечал себе в памяти, что-то новое — и только. А к концу пути даже и не смотрел по сторонам — устал.

Определили Родиона в пешую разведку как охотника и таёжника. Его навыки должны были пригодиться в особых заданиях командования. Разведке надлежало, кроме всего прочего, ещё и наводить панику среди немцев во время наступления, поэтому туда брали только отменных стрелков, каким назвался Родион, а также два его новых товарища из Канска: Васька Конев да Петруха Мамаев. Ещё в пути они сговорились помогать друг дружке и быть всегда вместе. Компанией даже батьку бить проще, а уж по войне идти тем более.

Свой первый бой друзья вместе с полком приняли уже в сентябре у русской крепости Осовец. В крепости были российские солдаты, нужно было разорвать кольцо немецких войск, блокировавших эту крепость. Разведчиков определили немного в стороне в небольшой рощице, где они обосновались и приготовились к выполнению своей задачи. Они должны были при наступлении наших войск выискивать во вражеских рядах офицеров и выбивать их. Солдаты без офицерского пригляда превращаются в стадо коров и при первой же опасности убегают с поля боя. Для начала получилось неплохо. Как только русские стрелковые роты пошли в атаку, немцы поднялись и строем двинулись на русских. Тут-то и показались офицеры: они ходили по окопам, что-то кричали или стояли и смотрели в подзорные трубы. Здесь и пригодились навыки охотников. Парни били без промаха, жалея каждый попусту истраченный патрон. Когда офицеры стали замертво падать, началась паника в немецких рядах. А тут ещё русское ура. Не каждый выдержит. И противник дрогнул: стройные вражеские ряды превратились в бессмысленную толпу насмерть перепуганных людей. Враг побежал, да так побежал, что оставил после себя кроме винтовокещё и пару пушек.

Были потери и у сибиряков, но на фоне общей победы потери переносились не так тяжело. Только горевали по погибшим друзья-товарищи, с кем уже сдружились и ели из одного котелка. У разведчиков никто не пострадал — немцы не сразу сообразили, откуда ликвидировали офицеров, потому и не ответили.

Родион с горечью поглядывал на убитых, кого собирались хоронить, и разные мысли вертелись у него в голове.

На построении командир полка полковник Вставский поблагодарил солдат за успешно выполненный ратный труд, особо отметив разведчиков, сделавших своё дело отменно.

Через месяц полк участвовал в Лодзинской операции, длившейся целый месяц. Вот здесь по-настоящему хлебнули горького опыта сибирские стрелки. Но самое страшное для полка, как и для всей 11-й Сибирской дивизии, было Праснышское сражение, где у немцев был численный двукратный перевес, а по числу орудий превосходство было трёхкратное. Тем более, что обеспечение русской армии было неважным: кормили плохо, не хватало снарядов. Было странное распоряжение — производить не более пяти выстрелов на орудие. Вот и воюй тут. А главный удар принимала на себя 11-я дивизия.

Батальон, в котором воевал Родион, занял боевые позиции в районе Ольшевец, где разведчики опять оборудовали себе место немного в стороне от основных сил. Родион выкопал себе окопчик, приготовил обоймы с патронами. Васька с Петрухой расположились немного пониже и левее, но так, чтобы видно было друг друга.

За прошедшие полгода ребята так сдружились, будто всю жизнь прожили по соседству. Делились последним, что было, и если приходилось получать что-либо, то брали сразу на троих. За неделю до боя, о котором говорили, что битва будет очень тяжёлая, Петруха Мамаев умудрился достать новое нижнее бельё для себя и друзей. Предстать перед Всевышним, по православной вере, требовалось достойно. Перед боем сообразили баньку: на краю небольшого оврага выкопали яму, накрыли её железными прутьями, а потом сверху наложили камней, а в яме разожгли костёр. Полдня жгли дрова и грели камни, а потом огонь залили водой и на месте костра поставили палатку — вот и баня готова. Воду грели в деревянной кадке, бросая в неё горячие камни, хватило и пару, и воды. Порадовали солдаты тело веничком.

Жару хватило всем разведчикам. После баньки переоделись в чистое бельё и приготовились встретить врага по всем правилам. Для настроения нашлось и немного водки, кое-кто успел и поспать. Теперь можно было и стоять насмерть — ведь нельзя русскому солдату, тем более сибиряку, бросать позиции и убегать.

Первый выстрел раздался в 4 часа 45 минут — и начался ад. Более 800 орудий били по русским позициям. Сплошной шквал огня крушил всё подряд. Отдельных выстрелов не было слышно. Стоял сплошной рёв. Над позициями висела земля, не успевая падать от очередных разрывов. Мало спасали окопы и убежища, которые, разрушаясь, заживо погребали солдат. Брустверы сметало, и вместо них оставались огромные воронки. Кое-кто не выдерживал такого натиска, выскакивал из укрытий и бежал, не понимая куда. И тут же попадал под очередной снаряд.

На позицию, где был Родион, тоже прилетали снаряды, но не так много, как на основное место, где ожидалось сражение. Попривыкнув к взрывам, Родион посмотрел, что творится там, где в окопах был его полк, казалось, что никто не мог выжить в этом аду.

Когда 1-я германская дивизия атаковала русские позиции, самый страшный удар принял на себя 41-й полк. Стрелки ещё не пришли в себя от обстрела, как пошла в атаку немецкая пехота. Поначалу слабый отпор только подстёгивал немцев на успех, но постепенно бойцы приходили в себя и от унижения страхом, от обстрела, вылили всю злость на нападавших. То тут, то там вспыхивали рукопашные бои, люди бились молча, оттого и было особенно жутко. Противники сходились и отступали, потом снова сходились, ожесточаясь и тупея от крови. Разведчики поначалу отстреливали офицеров, но потом, когда всё смешалось и было непонятно, где свои, а где чужие, стали бить по тылам, стараясь посеять панику в стане врага. Силы были неравные. Упорная оборона окопов дала немцам возможность окружить разведчиков и первый батальон полка. Остальные уже отступили.

— Родька! Кажись, немцы со всех сторон, что делать будем? — крикнул Васька.

— Дай оглядеться, мы здесь не одни. Вон там, чуть пониже, ещё наши бьются, пробивайся к ним.

Родька кубарем покатился по склону вниз, останавливался, стрелял и снова скатывался вниз. Друзья пробирались следом. Так они и скатились на голову немцам, поджидавшим в засаде отступающих бойцов 1-го батальона. Родька ударил одного штыком, другого прикладом, вкладывая в удар всю силушку. Петруха Мамаев бросил винтовку и выхватил нож, он крутился между немцами и бил их ножом, пока они разворачивались с винтовками. При этом он орал благим матом, подавляя свой страх, отчего становилось жутковато. Немцы не выдержали неожиданного удара и побежали вниз, прямо на остатки первого батальона. Некоторые, скошенные выстрелами, падали. Друзья короткими перебежками рванули к своим. Пули свистели над головой, но никакая сила не могла остановить разведчиков.

Лишь к ночи остатки батальона выбрались из окружения. Их вышло только тридцать пять человек, ровно столько осталось от всего батальона. Люди были истощены морально и физически, шли с потухшими глазами, совершенно безразличные ко всему.

Родька по очереди с Васькой несли на себе раненого Петруху. В самый последний момент пуля догнала друга и пробила ногу. Петруха поначалу стонал, но потом потерял сознание, по-видимому, из-за сильного кровотечения, его срочно переправили в госпиталь, а других бойцов отправили в обоз — приходить в себя.

В обозе друзья узнали, что потери полка были очень большие. Много солдат попало в плен, значительная часть офицеров погибла.

— Подвезло малость, вырвались. Только Петрухе досталось, авось выживет, — пробормотал Васька, засыпая от усталости.

Полк, отступая, геройски бился за каждый окоп, неся огромные потери от превосходящих сил врага. Когда от полка осталось не более пятисот штыков, его пополнили седьмым и восьмым батальонами Туркестанского полка. Сводный полк упорно оборонялся, теряя силы. 11-я Сибирская дивизия, куда входил данный полк, потеряла две трети своего состава.

Родион вместе с полком переносил все тяготы и лишения. Когда было нужно, он стойко сражался в окопах, был приказ отходить, покидал окопы вместе со всеми, вместе с ним неотлучно был и Васька Конев.

Однажды на привале после очередного похода на врага Родион сказал другу:

— Надо было научиться ножом крутить, как Петруха, в окопах — знатное оружие.

— Он у одного черкеса научился ещё дома, часто на улице в драках крутил так.

— Что? И людей резал в драке?

— Про людей не слыхивал, но страху нагонял будь здоров.

Судьба хранила их, как и тех немногих, кого пощадила пуля, до

кого не дотянулся штык. А на сборном пункте их, оставшихся в живых, оказалось чуть более пятисот человек из четырёх тысяч. Усталые, осунувшиеся, голодные, они уснули прямо на сборном пункте.

Но на этом война для них не закончилась. Остатки полка передали в пополнение 43-го Сибирского полка, и всё началось сначала, потому что немцы опять свой удар обрушили на 11-ю Сибирскую дивизию.

В результате Праснышского сражения первоначальный состав 41-го полка был практически уничтожен, кроме нескольких солдат, которым повезло пройти эту «мясорубку», среди них был и Родион Цыганков.

За эти бои Родион был награждён Георгиевским крестом четвёртой степени.

После таких кровопролитных боёв 41-й полк потерял всех бойцов, хотя было ещё много сражений. Родион Цыганков заработал второго Георгия третьей степени, участвуя в вылазке разведчиков у деревни Боровая, где по собственной инициативе дерзкой атакой выбили они немцев за реку Неман и освободили деревню. Непосредственно в самой атаке он не участвовал, поддерживал точным огнём из схрона, пристрелив несколько офицеров. Оставшиеся без руководства солдаты с испугу отступили: форсировали реку, на чём пришлось. Из деревни, которую они освободили, Васька принёс несколько кружков домашней колбасы и сыру.

— Ловко ты щёлкал их, где так насобачился? Вот бы мне так, — сказал Васька. — Без офицеров немцы — не вояки.

— Зачем тебе стрелять, когда ты по-ихнему брешешь складно, крикнул чего — и готово.

Потом война превратилась в редкое постреливание с обеих сторон, в окопах стали появляться агитаторы, которых Родион никогда не слушал, каждую свободную минуту он думал о родных. Никогда так надолго он не оставался без брата. Вспоминал тайгу, походы к карагасам, и на душе становилось теплее. Нестерпимо хотелось домой, в деревню.

Для всех солдат пребывание на передовой стало утомительным, вот люди и стали прислушиваться к «говорунам». Некоторые принимали эти речи близко к сердцу, другие матерились, третьи, совсем бесшабашные, ходили в окопы к немцам покурить и выпить шнапса. Поначалу это показалось дикостью, но потом всё больше бойцов желали испытать себя и принимали в этом участие. Дисциплина в армии стала разваливаться на глазах. Родион смотрел на всё это со стороны, он словно его друг Оробак, когда не хотел говорить, замыкался в себе и словно никого не слышал. Ему что-то говорили, о чём-то спрашивали, а он словно не слышал ничего и делал вид, словно первый раз видит собеседника.

После Февральской революции полк превратился в базарную толпу, половина которой сочувствовала революционерам, другая категорически была против. А в середине лета полк и вовсе расформировали.

Родион сразу направился домой, стараясь нигде зря не задерживаться, однако везде были толпы народа, уехать на поезде не было никакой возможности. Они с Васькой Коневым кое-как пристроились к воинскому эшелону, следовавшему в Новониколаевск, а там было уже попроще. Через неделю Родион прощался с другом Васькой в Канске. А на другой день утром Родион сошёл на перрон в Тайшете. Одноэтажный вокзал с резными наличниками и шпилем на крыше, был таким родным и желанным, что у Родиона навернулись слёзы. Он присел на скамеечку и какое-то время смотрел, как снуют люди по перрону, посвистывают паровозы в депо, покрикивают извозчики. Не слышно ни стрельбы, ни криков. На душе стало спокойно и тепло. Родион встал и огляделся: нужно было ещё добираться до деревни, а это более полусотни вёрст. Постояв ещё немного на перроне, Родион направился на Первую Зелёную улицу, надеясь найти Хрустова — он-то поможет доехать до дома. Лавка Ильи Саввича выделялась среди других размером, она была больше других, и крыльцо у лавки было резное — работа братьев Никитиных. Приказчик в лавке был незнакомым, и сказать, где находится хозяин, отказался категорически. Родион уговаривать не стал, а направился прямо домой к Хрустову. Возле церкви сел на скамейку и решил немного отдохнуть и посмотреть, что же переменилось здесь за три года, которые он был на фронте.

Возле церкви толстым слоем лежала пыль, превращающаяся после дождей в жидкую грязь, по которой невозможно было пройти. Тротуары, сделанные одновременно с храмом, были наполовину разломаны колёсами от телег. По периметру площади поднимались молоденькие тополя, набирая силу и стремясь вверх. Несмотря на будний день, возле храма толкались люди, по улице носились пролётки, покрикивали кучера.

«Словно и не уезжал, — подумал Родион и улыбнулся, — теперь-то всё наладится».

Он встал и решительно направился через площадь к знакомому дому на Первой Зелёной улице, что была сразу за церковью, к дому, где жили Хрустовы.

30

Через три месяца после проводов Родиона Евсей затосковал. Он даже и не представлял, что так привязан к брату, о котором столько лет заботился вместо отца и матери. Поначалу отвлекали домашние заботы, но когда всё понемногу сделалось и появилось много свободного времени, Евсей всё чаще садился и вспоминал Родьку. «Как он там? Война — это не прогулка по тайге, сколько народу положат головы». И начинал изводить себя разными мыслями, а хорошие-то не лезли в голову, рисовались только самые страшные картины. Бывало, что Евсей ловил себя на том, что просто сидел и плакал, доведя себя до такого состояния чёрными думами. В таких случаях старался, чтобы никто не видел его слёз, уходил куда-нибудь на двор, прислонялся к забору и долго смотрел на занесённые снегом поля, а сам мыслями был где-то далеко. Вспоминал, как брат рос рядом с ним, старался равняться на старшего, Евсея, рано стал самостоятельным, а самое главное, думал Евсей, был человечным. За ним никогда никто не примечал какие-либо шалости и проделки, всё он делал по-доброму, по-взрослому. На память приходили нечастые случаи, когда была возможность порадовать брата подарками, тогда глаза у Родиона загорались радостным огоньком, и весь он светился от счастья. Будучи уже взрослым, брат был любимцем всей деревенской детворы, а уж племянники с рук его не слазили. И в деревне Родион старался быть незаметным, но в нужный момент всегда был рядом, во всех поездках Евсея был главной опорой.

Вот такие думы изводили Евсея. Он старался прогонять горькие мысли, да только получалось это не всегда. Будто кто-то выключал запрет помимо воли, и опять воспоминания бередили душу и рвали сердце.

Прошла зима. Вместе с деревенскими мужиками Евсей снова ушёл с обозом к карагасам, которые уже стали почти родными. Эти люди были очень ранимыми, потому что были доверчивыми, верили любому данному слову, считали, что слово — это не просто звук, а кусочек человека, сказавшего его. Раз человек сказал слово, значит, исполнит его, не будет же он собой разбрасываться.

На этот раз они немножко припозднились.

Их уже ждали не только Эликан со своим родом, но и другие карагасы, кому было проще обменять свои товары здесь, кому надоели постоянные обманы на суглане. Евсей взял за правило: водку доставать только тогда, когда торги окончатся. Хотя и сам торговал, но потом попробуй объяснить протрезвевшему человеку, что всё было сделано по совести. Лучше уж не доводить человека до невменяемого состояния. Такому правилу хозяева были даже и рады. Не каждый был уверен в себе, что не напьётся и не накуролесит, а потом будет ходить с поникшей головой, или, что ещё хуже, потихоньку снимется и уедет, оставшись без ничего, как бывало на суглане.

— Родька охотится? — спросил Эликан, обнимая Евсея.

— Нету нынче Родьки, без Родьки в этот раз, — расстроился Евсей.

Старик удивлённо посмотрел на Евсея.

— На войну забрали Родьку ещё в конце лета, с тех пор ни весточки о нём, ничего нету.

— Слышал я о войне, только не совсем понял, почему война, что не поделили?

— Честно сказать, и я не совсем понимаю, из-за чего скандал, знаю одно — погнали русского мужика на убой.

Старик раскурил трубку и долго молчал. Прошло около часу, когда Эликан вдруг сказал:

— Когда закончатся торги, останьтесь на два дня, мы с тобой сходим к шаману, он всё расскажет тебе. Шаман добрый — плохого зря не скажет. Я заранее пошлю к нему Оробака, он подготовит всё, что требуется. В этом году шаман кочует недалеко от нас.

— Разве шаманы кочуют, как охотники? — спросил Евсей.

— У карагасов шаманы не ждут, когда им принесут подаяние, они сами охотятся наравне со всеми. Когда его просят шаманить, то дают и шкурки, и мясо. Но шаман живёт не этим, потому и говорит всегда то, что ему скажут духи, а не то, что хочет услышать тот, кто дал хорошую плату. Это другие шаманы так делают, но не карагасы.

— Далеко придётся идти?

— На оленях за день дойдём, немного отдохнём, а там и камланье будет. Шаман камлает только ночью.

Торги закончились за один день, каждый остался доволен и собой, и продавцами. Под вечер Евсей вынес немного водки, чтобы отметили хорошие торги да повеселились немного. Выпивка была бесплатной. Желающих выпить было много, почитай все. За разливом следил Маркел, которого знали все в стойбище и кого слушались. Он наливал всем одинаково, чтобы никого не обидеть, добродушно матерился при этом и посмеивался, не забывая плеснуть и себе.

Евсей с Эликаном выпивали в чуме, в стороне от других, чтобы им не мешали разговаривать.

— Утром Оробак ушёл. Шаман приготовит всё, а завтра мы с тобой поедем вдвоём. Пусть Маркелка поживёт в стойбище — шибко он девкам нравится.

— Я им сказал, они подождут. Погода тоже терпит — лёд на реке ещё хороший.

— Река нескоро пойдёт, через месяц, — подтвердил Эликан.

— Скорей бы уже узнать хоть что-нибудь, совсем душа изболелась, ведь нас только двое, других братьев и сестёр — нету.

Рано утром, когда женщины ещё не разжигали костры, Эликан с Евсеем тронулись в путь. Олени были сытые и шли хорошо, не отвлекаясь ни на что, ныряя под огромные ветки вековых елей, обходя частые заросли молодых сосняков, вскарабкиваясь на крутые склоны распадков. В полдень Эликан остановился у ручья, где на наледи можно было набрать воды, оленей пустил на поляну, где виднелись лохматые куски мха, висевшего на старых кедрах. Увидев удивлённый взгляд Евсея, сказал:

— Не уйдут, пусть тоже отдохнут. Ну а мы чаю попьем. Разжигай костёр.

Евсей быстро сладил костерок, достал котелок и пошёл за водой. Вскоре вода в котелке весело шипела, собирая кусочки угольков, отлетавших от костра, в середине котелка. Эликан подождал, пока вода закипит и поднимется пеной, выплеснул эту пену из котелка вместе с угольками, сыпнул чаю и снял котелок с костра, прикрыв его крышкой из бересты.

Путники пили чай молча, щурясь от пара из кружки и от дыма костра, который ветром швыряло из стороны в сторону.

— Скоро поедём дальше, — сказал Эликан. — Ты собирай котелок, я пойду за оленями.

До самого вечера больше не останавливались, да и ручьёв не встречали. Когда солнце коснулось макушек старых кедров, путники неожиданно выехали на поляну возле небольшого озерка, где стояло три чума. Залаяли собаки, из чумов вышли люди. Среди них был и Оробак. Он что-то сказал старику с небольшой седой бородкой, в хорошем, расшитом орнаментами халате. Старик вышел немного вперёд, поджидая путников.

Поприветствовав друг друга, карагасы обнялись, было видно, что они давние друзья.

— Это Улубек, — представил Эликан шамана, — а это Евсей.

Улубек кивнул и улыбнулся. Редко увидишь улыбающихся карагасов, значит, здесь им были рады.

— Отдохните немного, потом пойдём в чум и будем камлать, надеюсь, духи расскажут всё, что вас ожидает.

— Это самый сильный шаман в нашем роду, он на самой верхней ступеньке стоит среди шаманов, на двенадцатой, — шепнул Эликан, давая Евсею ещё большую надежду на то, что шаману доступно узнать будущее любого человека.

Только тут Евсей стал побаиваться откровений шамана: а вдруг он скажет то, о чём старший Цыганков и думать боится — он не готов был услышать плохую весть. Но теперь уже не воротишься назад: раз пришли, значит, надо до конца пройти весь этот путь.

Когда совсем стемнело, мужчины поднялись и пошли в другой чум, стоявший в стороне на небольшом пригорке. К нему вела плохо протоптанная в снегу тропка, петлявшая вокруг деревьев.

Эликан с Евсеем прошли в помещение, сели в стороне, подальше от огня, горевшего ровным пламенем прямо посредине чума. На ближней стенке висели различные фигурки, где, как сказал Эликан, жили духи. Фигурки были сделаны из ткани, вырезаны из дерева, здесь же находились чучела соболя и филина.

Шаман вошёл неожиданно, не замечая присутствующих. Подошёл к костру, умыл в пламени руки, потом протянул их к фигуркам и стал читать молитву. Затем он стал распевать медленные, протяжные песни, громко стуча в бубен. Время от времени пение прерывалось пронзительными криками, затем снова громко звучал бубен. Всё это чередовалось и завораживало. Огонь в костре то угасал, то снова вспыхивал. Длилось это настолько долго, что, казалось, никогда не закончится. Евсею чудилось, что он уже сходит с ума, не понимая, что с ним творится. Со звуками бубна он словно улетал куда-то, потом снова обретал нормальное сознание, пытался осмыслить происходящее, но вновь мысли уносили его в странный другой мир. Когда кончилось камланье, Евсей не понял, его будто и не было здесь, хотя тело его находилось рядом с Эликаном и никуда не пропадало. С трудом приходя в себя, он осмотрелся: шамана в чуме уже не было, только Эликан сидел рядом и с тревогой смотрел на друга.

— Давай пойдём, пора уже, — сказал он Евсею.

— Что-то узнали? — растерянно спросил Евсей.

— Всё узнали, пойдём, шаман сам расскажет тебе, что ему сказали духи, шаман ждёт нас внизу в другом чуме.

— Давно закончилось камланье? — Евсей вдруг осознал, что прошло уже много времени, раз шамана здесь нет.

— Пошли.

Шаман сидел у костра и пил чай, покуривая трубку.

Когда все уселись у костра, шаман сказал:

— Духи сказали мне, что у тебя хороший брат, Евсей, ваш Бог хранит его. Ему сейчас тяжело, но он всё выдержит и вернётся живым и здоровым, ваш Бог позаботится об этом. Могу ещё сказать, что сейчас у него самое тяжёлое время, которое продлится ещё целый год, но он всё пройдёт достойно. Вот это мне сказали духи. А ещё духи сказали, что они знают его, что он тоже бывал в этих местах и никого не обижал.

— Спасибо, Улубек, спасибо на добром слове, а то я уже и места не нахожу от тяжёлых дум. Прими от меня подарки за доброе слово.

Евсей подал шаману большой пакет с чаем, такой же — с табаком, а также подал свёрток, который предложил развернуть самому. Улубек развернул его и увидел нож в ножнах с металлическими набойками, обшитый замшей, ручка у ножа набрана из бересты, что очень ценилось охотниками. Когда лезвие сверкнуло в свете костра, Улубек едва не привстал от восторга. Каждый охотник знал цену ножу, тем более таёжный человек, у которого вся жизнь проходит рядом с ножом и боевым луком. Теперь многие меняют лук на ружьё.

— За чай и табак спасибо, а нож принять в подарок не могу, ножи не дарят — удачи не будет, — сказал Улубек и положил нож.

— А ты купи его у меня, тогда будет удача, — предложил Евсей, видя, как нож пришёлся по душе шаману.

— Сколько шкурок ты хочешь за него? — обрадовался шаман, видя в этом выход. Уж больно хорош был нож.

— А вот за туесок, пожалуй, продам, — сказал Евсей и показал пальцем на несколько туесков из бересты, сделанных на обмен.

— Ох, и хитрый ты человек, Евсей, ладно, я согласен, — сказал Улубек и подал туесок.

— Теперь будет удача? — спросил он шамана.

— Теперь будет, — кивнул он.

Возвратившись домой, Евсей немного успокоился, потом затянули весенние заботы, жизнь покатилась побыстрей, но к осени опять стали приходить недобрые мысли.

Так и шло время в неведении и тревоге. Евсей, бывая в Конторке и Тайшете, ходил по знакомым в надежде узнать хоть какие новости, так как с фронта приходили списанные по ранению солдаты, рассказывали разные страсти, матерились и пили водку в больших количествах. Одни заливали ею свои беды, другие приспособились к такой жизни и с каждым разом рассказывали небылицы всё страшнее, вызывая всё большую жалость, а значит, и возможность приобрести выпивку. Но никто из них не знал о Родионе ничего. Один из конторских мужиков только и сказал, что виделись они в Новониколаевске, когда отправлялись на фронт, а потом слышал от сослуживцев, будто полк, где был Родион, весь погиб в боях. Других новостей не было. С этого дня Евсей каждый раз, когда обходил злачные места, прислушивался к рассказам, но уже не спрашивал о Родионе, потому что не надеялся на добрые вести. Рассуждал, что, если бы Родион был жив, нашёл бы, как послать весточку.

Прошло более двух лет, война продолжалась. Мало того, и в стране стало тревожно — народ стал колобродить. Даже в Тайшете частенько собирались толпы, где разные ораторы говорили про что-то такое, что простому обывателю было не совсем понятно, но интересно. Говорили такие странные вещи, будто можно жить всем в добре и богатстве, как в сказке. Хотя многие понимали, что это только говорильня и не более, каждый понимал, что «без труда не выловишь и рыбку из пруда». Но уж очень хотелось посмотреть эту новую жизнь, где нет ни господ, ни батраков, одни только счастливые люди гуляют под ручку по Базарной площади и по улицам.

Евсей приезжал в Тайшет только по крайней необходимости, решал свои дела с Хрустовым и отбывал домой, иногда забывая купить подарки детям, в таких случаях Илья Саввич сам посылал приказчика в лавку и вручал подарки от себя. Иногда Евсей видел и Лизавету, которая из подростка превратилась в девушку, настоящую красавицу. Она ловила взгляд Евсея и ничего не спрашивала, понимая, что ему ничего не известно.

Евсей больше времени стал уделять семье, о Родионе думал постоянно. Но ни с кем не хотел говорить о нём. Никого не посвящал в свои сердечные боли и научился гнать из души чёрные думы. Чаще занимался с детьми, которые уже подросли и стали настоящими помощниками, да больше начал уделять внимание жене. Она, привыкшая к его скупым ласкам, поначалу удивлялась, когда Евсей вдруг спрашивал, что нужно купить или не нужно ли ей самой чего, а то вдруг сядет напротив и сидит, смотрит на неё.

— Не заболел ли? — спросит она, хотя понимает, что всё оттого, что нету вестей от брата.

Бабка Пелагея в последнее время приболела, не могла помогать по дому, теперь уже внуки заботились о ней: где воды принесут, где чего подадут. Она вдруг начала чувствовать себя лишней, часто плакала, сидя у окошка. Однажды, увидев плохое настроение Евсея, сказала ему:

— Евсей Митрофаныч, вы уж потерпите, скоро Бог приберёт меня, не буду я обузой вам.

Евсей сначала не понял ничего, даже переспросил, а когда бабка повторила, он взорвался:

— Ульяна! — крикнул он. — Ты слышишь, что она говорит! Это ж надо такое придумать! Где только слова такие нашла!

Ульяна прибежала на крики мужа.

— Посмотри на неё, — немного успокоившись, сказал он, — говорит, что мешает мне и собралась помирать! И чтобы я никогда не слышал больше такого, здесь нахлебников нету, здесь одна семья. Это понятно?

Старушка растерялась от такой реакции, губы у неё задрожали и неожиданные слёзы потекли из глаз.

— Простите меня, глупую, — пробормотала она и закрыла лицо руками.

Евсей махнул рукой и вышел во двор, а Ульяна обняла бабушку и спросила:

— И чего ты надумала?

— Я смотрю, в последнее время Евсей ходит сам не свой, вот и подумалось, что это он из-за меня такой, — пробормотала старушка сквозь слёзы.

— Да это он из-за Родиона, вестей от брата с войны нету, вот и хмурый такой.

— Боже мой, а я-то подумала о человеке недоброе, грех-то какой.

Евсей вышел на улицу, прислонившись, постоял у калитки и вдруг расхохотался: вспомнил, что сейчас говорила ему бабка Пелагея.

— Истинно, что старый, что малый, — вслух сказал он и ещё сильнее рассмеялся.

Посмотрев на улицу, Евсей увидел братьев Никитиных, прекратил веселье, успокаиваясь.

— Бывай здоров, Евсей, — сказал Иван. — Покурить вышел?

— Не сподобился курить, просто подышать вышел, женщины повеселили.

— Евсей, мы тут с Семёном сделали наличники резные, давай приладим к дому Родиона — придёт домой, а дом-то веселёхонек.

— Когда придёт, кто ведает? Никаких весточек нету.

— И что? А вот Саша Поляков недавно сон видел, что вскорости заявится Родион, и не один, а у Саши что ни сон, то вещий.

— Сейчас придумали эту байку али давно? — спросил Евсей, понимая, что все стараются подбодрить его, дать надежду.

— Правду говорю, вот тебе крест, — перекрестился Семён. — Если Саша соврал, тогда и я брешу, но такой разговор был.

— Ладно, давай и прилепим. А что Саша говорил, с кем придёт Родион-то, с другом али ещё с кем?

— Нет, будто с невестой придёт.

— Вот бы так и было. Какую бы свадьбу закатили. Раз с невестой, значит, давай и прилепим вашу красоту — пусть знают, что в добром месте проживает жених.

Братья заранее сняли все размеры и наделали резьбы на наличники на калитку и ворота. Засиял дом, засветились окна, вышли все женщины посмотреть на такую красоту.

— Ульяна, — сказала Настя, — а давай и мы порядок в доме наведём — долго ли компанией?

— И вправду, — поддержала Дарья Лисицина.

Женщины быстро принесли воды и стали мыть окна, подбелили печь, отскоблили полы. А потом и растопили печь, чтобы пустить жилой дух в комнаты. И случился небольшой праздник в деревушке. Мужики тут же предложили «обмыть» это дело. Согласны были все.

— А чего? Давненько мы не собирались и не веселились, постарели, что ли? — сказала Настасья. — Маркел, я постарела или нет?

— Ты? — Маркел удивлённо посмотрел на жену.

— Я, а то кто ж?

— Ну, ты это, — стал растягивать слова Дронов.

— Говори быстро! Не тяни кота за хвост — орёт больно громко.

— Нет, ты такая же молодая, как и под венцом.

— Все слышали? — спросила Настасья. — Теперь ты меня по деревне на руках носить будешь, раз такая же молодая.

Маркел было разинул рот, но жена добавила:

— А ты как хотел? Обещал на руках носить — вот и носи!

— А я истинно говорю, приедет наш герой на днях, сон видел, — твердил подвыпивший Саша Поляков, но ему не особо верили.

Да это было и не важно, видел он чего или нет, главное, что люди верили, что не может не вернуться Родька, для того и дом подновили, чтобы надежду сберечь.

31

Родион не сразу постучал в калитку. Немного постояв у ворот Хрустова, он наконец решился и взялся за железную ручку. Удар железом о дерево получился громкий, во дворе залаяли собаки. Родион отошёл немного от ворот и стал дожидаться. Долго не открывали, но потом послышались шаркающие шаги, и калитка открылась. Вышла незнакомая пожилая женщина, осмотрела его с ног до головы и спросила:

— Тебе кого, мил человек?

В это время мимо неё проскочила видная девица и бросилась прямо на шею пришельцу.

— Барышня, разве так можно, люди кругом, что батюшка скажет?

— Родя, приехал, живой, — прошептала девушка. — Я знала, что ты приедешь.

Родион разглядывал девушку, знал, что это Лиза, но не узнавал её — так она изменилась: выросла, похорошела, стала совсем взрослой.

— Лиза, какая ты стала, я тебя и не признал бы, если встретил где. Просто красавица.

— Ты бы ещё лет десять не появлялся, тогда бы увидел и сказал:

— Лиза, да ты уже старушка.

— Молодые люди, может, зайдёте уже домой, не надо давать поводов для сплетен? — сказала женщина.

— Ты дома был? — спросила Лиза.

— Нет, прямо с поезда пришёл сюда — мне всё равно некуда податься. А отсюда, может, с кем и доберусь домой, — Родион отвечал, а сам не мог оторвать глаз от своей подружки.

— Сколько ты времени добирался?

— С месяц почти. Кругом народ митингует. Работать никто не хочет.

— Сара Иосифовна, распорядитесь там насчёт бани — и поскорее, пожалуйста, — сказала Лизавета и потянула Родиона к себе. — Дома, кроме нас и Василия, нашего управляющего, больше никого нет. Отец куда-то уехал, сказал, что будет завтра. А мы сегодня будем отмечать твоё прибытие, а завтра батюшка приедет, тогда и решим, как тебя доставить домой. Евсей, брат твой, часто бывает здесь, всё расспрашивает у отца о тебе. Здесь многие пришли с войны, некоторые вернулись калеками. В Конторке ходили слухи, что будто ваша армия вся погибла, а значит, и тебя нету. Вот я наревелась вволюшку, но только я всё равно верила, что ты вернёшься.

Лиза говорила и говорила, не останавливаясь, стараясь выговориться за все эти три года, которые так дорого обошлись для неё.

— Ты почему мне не написал письмо? — вдруг сказала она. — Я столько ждала, а ты даже и не подумал писать!

— Я и адреса-то не знаю, куда писать, да и писать поначалу некогда было.

— Ты и уехал, не попрощался, — недовольно проворчала она.

— Но ведь тебя и дома не было — ты была в Канске.

— Я знаю, а всё равно обидно. Больше не буду капризничать, лучше расскажи ты, как там, на войне?

— Страшно на войне — и рассказать нечего.

— Три года пропадал невесть где, а рассказать нечего.

— Баня готова, — сказала Сара Иосифовна.

— Давай собирайся, в баню пойдёшь, смоешь все свои страхи, я тебе бельё чистое дам и полотенце.

Во дворе Родиона встретил управляющий и сказал:

— Пойдём, покажу, где и чего.

Он рассказал, где воду горячую брать, где холодную. Родион до этого никогда не видел баню, которая топилась бы по-белому. Здесь всё было чисто побелено, полы отскоблены. В шайке два запаренных берёзовых веника издавали пьянящий аромат.

Родион несколько раз залазил на полок, парился до треска в волосах, поддавал так, что ногти горели огнём, потом выливал на себя ведёрко холодной воды и шёл в предбанник остывать. После небольшого отдыха тело просило ещё пару.

Родион вышел во двор и присел на скамейку рядом с баней. Было так хорошо и легко, что не хотелось больше ничего.

Лиза позвала в дом.

— Ты ложись, отдохни немного, а я на стол приготовлю, мы с тобой пообедаем и поговорим заодно.

Родион прилёг на диван и незаметно уснул — расслабился солдат, подвела банька. Когда Лиза принесла еду, он уже сладко спал. Она не стала будить его, понимала, что неспроста человек уснул мгновенно: намаялся в последнее время, а может, и вообще давно не отдыхал. Девушка присела на маленькую табуретку рядом с Родькой и стала разглядывать его. Сразу отметила множество морщинок у глаз, потом пригляделась и увидела седые волосы у виска. От этого открытия ей стало нехорошо, она поняла, что страшно — это не тогда, когда собака напугает, а когда у молодых людей появляются седые волосы. Насмотрелся он страха на войне. Слёзы опять накатились на глаза, и она сидела рядом, плакала и гладила его волосы, его сединки, словно от этого они могли поменять цвет.

Родион проснулся через два часа. Лиза сидела в кресле и читала журнал. На столе, накрытом салфеткой, стояло что-то вкусное, от чего шёл приятный запах. Родион и проснулся от голода, сел на диван и улыбнулся.

— Свалился, не утерпел, — сказал он. — Мне бы одеться теперь, а то я в исподнем и сижу. Где мой мешок, там у меня новая гимнастёрка, я её и одену.

Лизавета вышла из комнаты. Когда вернулась, то Родион был уже одет в форму — на груди висели два Георгиевских креста. Девушка растерялась от вида наград, потом подошла и потрогала их.

— Это настоящие? — задала она настолько глупый вопрос, что сама и расхохоталась. — Родя, ты ведь герой! Ты знаешь об этом?

— Какой я герой, — смутился солдат. — Это так, мимоходом.

Они сидели при свечах напротив друг друга, вспоминали детство, пряники с молоком, которые жевали за печкой, и весело смеялись.

— Василий, ты не знаешь этого юношу? Кабы беды не было, а то хозяин строгий: как спросит, так не возрадуемся? — шептала Сара Иосифовна.

— Нет, не знаю, не приходилось видеть. Конечно, хозяин строгий, но и она ведь хозяйка, разве скажешь супротив что?

— И то верно. Пошли к себе, а как увидит, что мы здесь — тоже скандал будет.

— Какая ты стала, просто глаз не отвести, — сказал Родион, разглядывая девушку, понимая, что это неприлично, но не мог ничего с собой поделать.

— Ты на меня смотри и глаз не отводи, не отводи, — громко сказала Лиза и захохотала, потом бросилась к Родьке, обняла его и сказала:

— Ты даже не знаешь, как я рада, что ты вернулся, даже не знаешь, — она опять расплакалась, уже который раз за вечер.

Родион обнимал её вздрагивающие плечики и говорил:

— Ну что ты, всё закончилось, авось больше не придётся уезжать.

— Да знаю я, но сегодня что-то со мной, прямо рёвушка какая-то — сладу нету. Всё, больше не буду, — сказала она и присела рядом на стул.

— А ты как жила? — спросил Родион, пытаясь отвлечь её от грустных воспоминаний.

— Жила. Учитель ходил два года, учил разным наукам, а потом сказал, что больше меня учить ему нечему, и перестал ходить. Два года училась в Канске, воевала с тётушками, закончила учёбу и там, вернулась назад — вот уже год как я здесь. Беру книги, читаю, познаю мир самостоятельно. Всё лучше, чем сплетни пересказывать, как мои немногочисленные подружки. Батюшка хотел было к делу меня приставить, да не люблю я торговлю. Крутиться надо, обманывать — это не по мне. Батюшка говорит, что хочет скорей меня замуж отдать за богатого жениха, чтобы ему кровь не портила.

— Неслух, отца не почитаешь? — улыбнулся Родька.

— Да почитаю, только не всегда получается. Ему не нравится, что Нестор в рот заглядывает, самостоятельно шагу не сделает. Не нравится и что я делаю не по его разумению, а на всех не угодишь.

— А как жить думаешь?

— Так и думаю. Вот выйду за тебя замуж и буду тебя любить, и детишек тебе нарожаю, и буду сопли им вытирать.

— А батюшка благословит ли за меня, говорила, что за богатого хочет? — в тон ей стал говорить Родион.

— А куда он денется? Не благословит — внуков не покажу, даже сопливых, — сказала она и рассмеялась.

— Ну а как я не возьму, что будешь делать?

— И тебя спрашивать не стану, знаю, что ты не такой вредный, как я.

— С врединой мне не резон жить, сама понимаешь.

— Когда нужно, я хорошая.

— Ну, если хорошая, тогда придётся подумать, — заключил Родион.

— Вот и думай, да недолго, а то и я могу передумать, не видать тогда вам с батюшкой сопливых детишек. — Лиза опять рассмеялась во весь голос.

Потом они опять сидели за столом, пили чай с бубликами и говорили о чём-то несущественном, делали вид, что этого шутейного разговора совсем и не было. Только у каждого из них зародилась маленькая надежда, что так и случится. Может, всё и шло к тому, что они однажды пойдут под венец и не из-за выгоды, а потому, что кому-то при виде другого беспричинно плачется, а другому не хочется отводить взгляд, и не хочется выпускать друг друга из объятий.

— Вот крестик. — Лиза показала золотой крестик на цепочке. — Ты мне самородок дарил, помнишь?

— Помню.

— Это из него.

Уже лёжа в постели, Родион всё пытался понять: разве так можно, чтобы месяц назад ещё над головами летали пули и снаряды, а теперь вот такое счастье — встретиться с человеком, который уже много лет был рядом с тобой и кому ты совсем не безразличен. Уснул он нескоро.

Проснулся Родион от тишины. Он открыл глаза, прислушался. За окном совсем негромко пели птицы, словно боялись разбудить заспавшихся полуночников, мягко постукивали копыта лошадей на пыльной улице. Родион вышел во двор, приметил бочку с дождевой водой, направился к ней. Раздевшись по пояс, стал с удовольствием плескаться, разливая воду вокруг. Когда он стал стряхивать ладонями капли с тела, радом увидел Василия, державшего небольшое полотенце.

— Спасибо, — сказал Родька и стал вытирать мокрые волосы.

— Ты чей будешь? Что тебя здесь встречают, как барина? — спросил он. — Родственник, что ли?

— Батрачил у них.

— Иди ты? Не встречал, чтобы так батраков встречали, а не врёшь?

— Самую малость.

Василий стоял и смотрел на этого бывшего батрака и ничего не понимал, потом махнул рукой и пробормотал:

— Батрак так батрак, видно, что не барин.

— И кто он? — спросила Сара Иосифовна.

— Говорит, что бывший батрак.

— Дивны дела твои, Господи, — перекрестилась она и пошла к себе.

— Может, надо чего? — спросил Василий Родиона.

— Илья Саввич когда будет, не знаешь?

— Так приехавши уже, ещё только светать стало, почивает сейчас, к обеду будет.

— Подожду.

— Ты, если чаёвничать будешь, скажи, Иосифовна принесёт.

— Чаю можно, — сказал Родион и направился в дом.

Присев у окна, стал разглядывать улицу. Редкие прохожие, не торопясь, следовали по тротуару, на дороге в пыли купались курицы, у дворов в тени развалились свиньи, похрюкивая во сне.

— Ну-ка, покажись, солдат, — громко сказал Хрустов, входя в комнату.

В длинном светлом халате, подвязанном поясом, с заметной сединой на висках, таким увидел Родион Илью Саввича. Годы плохо справлялись с ним, выглядел он очень неплохо для своих лет.

— Мужик совсем, гляньте на него: давно ль на бочке воду возил, а теперь герой, два «креста» имеет. Небось «Егория» заслужить — это не по тайге прогуляться?

Родион стоял и улыбался, никогда Хрустов столь много не разговаривал с ним.

— Заговорил совсем, — сказала Лизавета, появившаяся в комнате уже прибранная и принаряженная.

Она прошла мимо отца и обняла Родиона, подняв глаза, тихо сказала:

— А у тебя сединки на висках есть.

— Когда ты высмотрела?

— Высмотрела.

— Дождалась таки, — сказал Илья Саввич, — все уши прожужжала.

— Дождалась. — Лиза обернулась и показала отцу язык.

— Срамница, да отпусти ты его, никто не украдёт. Дай нам поговорить взрослые разговоры.

Лиза отпустила Родьку и, проходя мимо отца, снова показала ему язык.

— Вот прикажу выпороть — будешь отца почитать, — сердито произнёс он, хотя в глазах блуждала улыбка.

Илья Саввич любил дочь за несговорчивый характер, только она могла заставить сделать всё так, как она хочет. Эх, была бы у сына такая хватка! До смеха дошло: Лизавета стала в запальчивости называть Нестора сестрицей, а тот и побаивался Лизавету, хотя она была намного младше его.

— Сестрицей командуй! — крикнула она в запальчивости отцу и указала пальцем на Нестора. — Она всё стерпит! А на меня не смей орать!

Нестор хотел было возразить, как она резко оборвала его на полуслове:

— И ты тоже!

Тогда Илья Саввич понял, что дочь выросла.

— Вот Евсей обрадуется, все глаза просмотрел за это время, — сказал Хрустов, — да ты присаживайся, не вырастешь более. Рассказывай, хлебнул лиха?

— Было дело, малость хлебнул, — ответил Родион, растерявшись такому приёму.

— Я уже знаю: много людей проходящих рассказывали, поговаривали, что и газами германцы травили?

— Мне не пришлось испытать, но слух был на фронте, что много людей сгубили газом.

— То-то, что сгубили. Война — это, брат, не с похмелья поболеть. Да что я тебе говорю, ты и сам испробовал этого зелья с избытком. Смотрю я на тебя и вижу: а глаза всё те же добрые, душу, выходит, сохранил, молодец. Беда многих перекалечила, не только тела изранила, но и нутро вывернуло наизнанку, если была в человеке червоточина, то вылезла бы наружу. А ты ничего, какой был, таким и выбрался из этой бойни. Как это дочка высмотрела тебя в друзья ещё маленькая совсем? Я всё дивился вашей дружбе, думал, что это просто детские капризы, а тут вон как вышло, выходит, глаз у дочки острее моего.

Родион слушал и смущался ещё больше, потом спросил:

— Мне бы домой добраться как-нибудь, не подскажете, может, кто поедет?

— А чего гадать, дам я тебе коня — вот и поедешь. Под седлом сможешь? Потом заберу при случае.

— Вот спасибо, а то я уже всякое подумал, хотел было пешком идти.

— Только давай договоримся так: отправишься завтра с утра, а ночь побудь здесь, приготовим, чего надо, твоим родным, вечером посидим, поговорим, а завтра к вечеру, даст Бог, и доберёшься. И Лизавета не простит меня, если я тебя на ночь не задержу, сживёт со свету.

— Так ли?

— Характер у неё, даже я завидую: упрётся так, что тройкой лошадей не сдвинешь, и веришь, не просто так, ради каприза, а по сути.

— Выросла, изменилась она, едва узнал.

— Красавица, — сказал Хрустов, явно радуясь за дочь, — мать её была тоже красивая, только характером полегче, хотя тоже не подарок. Трудно Лизе придётся в жизни: попробуй кто-нибудь жить с ней — это ж сущий ад, если ей не по сердцу что придётся. Вот и думай теперь, как быть. Ладно, время терпит, а там жизнь сама подскажет.

От такого разговора Родион только краснел. А ещё больше его смутила Лиза: она вошла в комнату, держа в руках поднос с чаем, и, глядя прямо в глаза отцу, спросила:

— Батюшка, хотела тебя спросить, да ты погоди, чай поставь пока. Я решила, что пойду замуж за Родю, ты меня, нет, ты нас благословишь?

Это было словно гром среди комнаты. Хрустов даже вспотел от неожиданности, Родион разулыбался той странной улыбкой, какой улыбаются влюблённые. Его настолько приводило в восторг поведение Лизы, что он даже немел от этого.

— Срамница! Как ты с отцом разговариваешь? — Хрустов растерялся от поведения дочери и сейчас, играя возмущение, думал, что же ей сказать.

Лиза взяла свою кружку с чаем и села рядом с Родионом.

— Мала ещё, чтобы говорить об этом, — нашёлся отец.

— Не сегодня же замуж, я так спрашиваю, чтобы ты и не думал женихов подыскивать. Тебе Родя нравится?

— Угомонись ты уже!

— Нравится, я знаю, иначе ты бы криком изошёлся.

— Ну, вот что с ней делать? — заулыбался отец. — У неё на каждую мою мысль ответ есть, не только на слово. На месте Родиона я тебя не взял бы ни за что.

— Почему?

— Ты же любого изведёшь, от тебя хоть кто убежит через пару дней.

— Любой убежит, любый останется, да так останется, что не оторвёшь потом ничем. Говори прямо: дашь благословение или нет?

— Дам, куда ж деваться, — отмахнулся отец, понимая, что этот разговор несерьёзный.

— А ты возьмёшь меня в жёны? — обратилась она к Родьке.

— Прямо сейчас и забираю, — не стал перечить он.

— Зря сразу согласился, — сказал Хрустов. — Намаешься ещё, хлебнёшь горюшка. На войну ещё раз сбежать захочется, чем жизнь с такой женой.

— Не говорил бы ты, батюшка, так, обижусь я. А ты меня знаешь: тогда ты никогда не увидишь ни Настеньку, ни Машеньку.

— А это кто ещё? — удивился Хрустов.

— Внучки будущие.

И они все втроём дружно захохотали.

— Если они пойдут в мать, тогда их стоит посмотреть, обязательно стоит, — смеялся Илья Саввич.

После обеда Родион с Лизой занялись сборами подарков племянникам и всей малышне в деревне. Их было не так много, но Родиона они любили, а значит, обидеть нельзя никого. Надо впрок взять чего, может, и ещё кто народился.

Вечером поужинали втроём, потом Хрустов, сославшись на дела, ушёл к себе, Лиза с Родионом остались одни. Они вспоминали прошлое, разговаривали, потом вдруг замолкали, смотрели друг на друга, прятали глаза. Потом снова разговаривали ни о чём. Между ними появилась тайна, которую они ещё не могли осознать, но она им нравилась. И эта тайна была необычайно красивой.

32

Длинный летний день клонился к закату. Солнце превратилось в большой красный шар и едва катилось по небу в сторону сосновых макушек, поджидавших его на вершине сопки. Всё затаилось, даже тучи насекомых притихли, отдыхая от дневного зноя и готовясь к своим кровососным делам.

Немолодой, спокойный конь белой масти, которого выделили Родиону, уморился от дороги. Полсотни вёрст, пройденных за день, утомят кого хочешь. Сам наездник тоже притомился, но усталость уходила при приближении к дому. Вот уже последний подъём, полверсты вдоль околка, а там поворот к деревне, откуда её уже видно. На повороте Родион слез с коня и повёл его в поводу, хотелось унять волнение, внезапно нахлынувшее на него.

— Что, друг, добрались? — сказал Родион, перекидывая узду через голову коню и протирая веки на лошадиной морде, где скопилась мошка. — Пойдём потихоньку, впереди есть валёжина, там и передохнём малость, оглядимся.

Поваленная ветром сосна не годилась на дрова: она была обильно покрыта крупными сучьями, пилить и колоть — все руки обобьёшь, а упала она от стихии. Сначала молния ударила её под самый корень да выжгла ствол, а потом порыв ветра уронил красавицу. Теперь она стала местом отдыха всех жителей, возвращавшихся домой и желавших передохнуть, а также грибников и ягодников, промышлявших возле своей деревни.

Внешне деревня не изменилась: домов не прибавилось, значит, и сельчан не прибавилось. Родион даже обрадовался тому, что всё осталось по-старому: таким, каким он вспоминал эти места там, в далёкой стороне, а ещё снилась ему Бирюса, по которой ему пришлось походить и пешком по льду, и на лодках, чтобы проверить шивера. Снились сине-зелёные дали бескрайней тайги — на них когда-то он любовался, взбираясь на высоченное дерево. Эти зелёные волны поднимались по вершинам распадков и опускались в небольшие долины, вечно колыхаясь под порывами бродяги-ветра. Если внизу было совсем тихо — не шевелилось ни травинки, то макушки высоченных сосен и лиственниц покачивались из стороны в сторону и поскрипывали.

Только третий день заканчивался, как Родион вышел из вагона на Тайшетском вокзале, а столько событий произошло, но самое главное и самое важное — Лиза. Теперь только она занимала все его мысли. Раньше она была для него необычной подружкой, а теперь что-то произошло — весь мир переменился, и казалось, что даже война, о которой он пытался поскорее забыть, ушла куда-то далеко, будто сон. Он видел только глаза Лизы: то полные слёз, то лукавые, то весёлые. Вот и теперь, вспомнив эти глаза, Родион улыбнулся и поднялся с сосны.

— Пошли дальше, — сказал он коню, пощипывающему траву.

Последние полверсты до первой поскотины закончились быстро — через прогон Родион вышел прямо к дому брата. Забасил кобель во дворе не то чтобы от злобы, просто для порядка. Родион окликнул его, кобель прислушался, замолчал и стал старательно вилять хвостом.

— Кто там собаку изводит? — проворчал Евсей, выходя из сарая, где он готовил инструмент к уборке хлеба.

Покос только закончили, теперь было немного времени передохнуть и приготовиться к осени. Евсей открыл калитку и онемел.

— Вот и потеря наша, — только и сказал он, прислонившись к калитке.

— Брат, ты чего? — растерялся Родион и придержал Евсея.

— Ничего, теперь уж ничего, всё хорошо, — сказал Евсей и обнял брата.

Из дома выскочила Ульяна, за ней — дети.

— Дядя Родя приехал! — кричали они. — Дядя приехал!

Со всех сторон по улице бежали дети посмотреть на солдата, уже спешили и сельчане, повинуясь нежданной радости. Мужики степенно и важно подходили к Родиону, пожимали руки; женщины, отворачиваясь, вытирали влажные глаза. Ребятишки крутились вокруг, разглядывая гостя, некоторые уже и забыли его. Только Саша Поляков стоял возле своего дома и издалека смотрел за происходящим.

— Саня, ты чего в стороне от людей? — крикнул Евсей. — Иди сюда.

Только тогда Саня медленно подошёл и протянул руку Родиону.

— Вот и сон в руку, как и сказал, что скоро Родион приедет, так и вышло по его, — сказал Кирьян.

Бабы загомонили, удивляясь такому совпадению.

— Ведь точно говорил Саня. Мы и порядок у тебя навели в доме, — сказала Настасья. — Теперь и встречины сделаем, а ну, бабоньки, давай неси, что у кого есть, сейчас и стол соберём.

— Правильно сказал Саня, что не один придёт Родион, видишь, коня привёл, а наши бабы думали, что с жёнкой придёт.

Мужики поначалу захихикали, а потом и вовсе захохотали, разряжая обстановку.

— Тебе и дом бабы принарядили. Раз Саня сказал — пришлось постараться, — смеялся Маркел.

Встречины решили делать в доме Родиона. Со всех домов потянулись женщины с чугунками, а Родион тем временем одаривал ребятишек.

Засиделись допоздна. Пришлось зажечь две лампы — одной было мало. Плясали, пели песни, веселились как умели, как душа велела. Евсей весь вечер сидел рядом с братом, словно боялся, что тот опять может исчезнуть. Дети подходили к Родиону потрогать награды. Маркел оглядел награды и сказал:

— Я сколько раз бывал в Конторке, там, в забегаловках, много бывших фронтовиков видел: калеки есть, разные болтуны есть, но «Георгия» я ни у кого не видел — а здесь сразу два. Молодец, Родька, не посрамил наши Тальники. А скажи-ка, Родион, про нашу деревню никто и слыхом не слыхивал?

— Верно, про Тайшет знали мои дружки из Канска, а о нашей деревне не только там, но и в Тайшете мало кто ведает.

— Вот и хорошо: меньше знают — нам спокойнее, — заключил Маркел и поднял стакан. — За нашего героя, за нашего Родиона, а Евсей? Совсем пацаном с нами на Бирюсу бегал, а смотри теперь — герой.

Когда все разошлись, Родион вышел на крыльцо и сел подышать прохладным воздухом августовской ночи. В воздухе появилась мелкая изморось, выпадавшая в обильные утренние росы. Хотелось посмотреть на звездопад — особенно красивый в августе. Не успеваешь задумать желание, а две-три звезды уже прочертили небо белыми линиями и упали за дальнюю сопку. Звезды торжественно и тихо соскальзывали с поднебесья и сгорали, не долетая до земли. Никакого шума или даже шороха, словно всё живое на свете замирало, любуясь ими. А ещё любил Родион тихие летние зарницы, разрезавшие дальний край неба во всех направлениях так часто, что, казалось, ночное чёрное небо вот-вот загорится огнём. Но зарницы гасли, небо темнело, а потом всё начиналось снова. Уже стали понемногу исчезать звёзды, когда Родион пошёл спать.

На другой день гуляние продолжилось. Поначалу пришёл Евсей с женой, чтобы прибраться после вчерашнего, а уж потом стали подтягиваться мужики, после того как управились с хозяйством. Сначала Евсей сидел на крыльце неприступной стеной, не пуская в дом никого, чтобы не разбудить брата, а когда тот сам открыл дверь, быстро поднялся и первым зашёл в комнату.

Мужики выпили понемногу и вскоре разговорились. Родион, слегка пригубивший за компанию, рассматривал своих сельчан, с кем был знаком так давно, что они все были словно одна семья. Только постарели мужики с тех пор, как приехали сюда искать своё место в жизни, седина покрыла некоторых обильно. Братья Никитины совсем белыми стали, у Евсея тоже седых волос на висках много, только Маркела ничего не берёт, разве что морщин немного добавилось.

«Так им уже всем на пятый десяток перевалило, — подумал Родька, — вот и берёт время своё. А мне-то тоже уже скоро тридцать. Неужели тридцать? Как время летит».

— Расскажи нам, Родион, за что тебе «Георгия» дали, за какие такие заслуги? — спросил подвыпивший Маркел.

— Какие там заслуги: всем давали, и мне досталось, — сказал Родька.

— Ты мне уши не притирай, давай рассказывай, — настаивал Маркел.

— Помнишь, как ты оглоблей туманшетских мужиков гонял, вот что-то подобное произошло со мною на войне, — отшутился Родион.

— Слышали? Мне тоже крест нужно давать, а Настя моя меня черешком да вдоль хребта!

Раздался дружный смех. Только к вечеру пришли жёны и забрали своих подвыпивших суженых, правда, и сами немного посидели и поговорили с солдатом. Расспрашивали, как там наряжаются барышни в Рассее, какие города там большие, какие дома. Никто из женщин не спросил о войне, словно Родион ездил на отдых в дальнюю сторонушку, специально посмотреть, как там одеваются модницы. И он был доволен, что спрашивают именно это, а не о его подвигах, о чём он рассказывать стеснялся.

А когда все разошлись, Родион взял свою армейскую котомку, развязал её и достал пару наганов, завёрнутых в холстину.

— Вот, брат, мой тебе подарок, и себе тоже на всякий случай приберёг.

— Что ж, они вот просто так валяются? Бери, не хочу?

— Нет, это трофейные. Бери, времена грядут тревожные, я видел, что творится в стране. С опозданием, но и к нам дойдёт: что-то доброе и затерялось бы в пути, а это дойдёт.

— Спасибо, хоть и баловство это, а приятно, да и правду ты говоришь: неспокойно стало везде — может, и сгодится.

— То-то и оно, что сгодится, — кивнул Родион. — А я два дня у Хру- стовых был, коня Илья Саввич одолжил, сказал, что потом заберёт.

— Хорошо он устроился в Тайшете, крепко. Мы с ним так же и гоняем обозы к карагасам, всё хорошо идёт, даже Эликан к шаману водил меня, про тебя уж очень хотелось узнать что-нибудь.

— Узнал? — усмехнулся Родион.

— Узнал, сказал, что тебя Бог хранит и домой ты вернёшься невредимым. Страшно было на войне?

— Хватало страху, особо, как пушки начинают бомбить, тогда только на Бога и надёжа: земля кругом, словно мячик скачет, и гул сплошной. А когда бой зачнётся, бояться некогда, там отбиваться нужно: будешь бояться — пропадёшь.

— Я и то думаю, не просто так мужики душой исковерканные сидят повсюду с протянутой рукой, помолотила их жизнь.

— Об этом лучше не вспоминать — свихнёшься; столько кровушки окропило землю — страсть.

— Ладно, хватит об этом, — сказал Евсей. — Раз так всё получилось хорошо, надо бы тебя оженить. Пора уже, не мальчик, скоро и четвёртый десяток разменяешь.

— И невесту присмотрел, поди, — спросил брат и улыбнулся.

— С этим дело не станет — девок в округе хватает: хоть в Туманшете глянь, в церковь поедешь, хоть в соседней Камышлеевке.

— Наверное, уже и пора, а невесту я уж сам присмотрю, ладно? Вот приберёмся с урожаем, тогда и поедем в сваты.

— Вот это дело, — обрадовался Евсей. — Ты не думай, твоя доля в цельности и сохранности ожидает тебя — сгодится на свадьбу.

Только к началу ноября освободились от хозяйственных забот.

— Мне нужно в Тайшет съездить. Поедешь со мной или отдохнёшь? — спросил Евсей брата.

— С тобой поеду, — сказал брат.

— Вернёмся оттуда, тогда и в сваты поедем, куда ты укажешь.

— Ладно.

В Тайшет въезжали уже в сумерках, ворота во двор Хрустовым открыл Василий. Родион расстегнул полушубок и стал стряхивать прилипшую солому. С крыльца с визгом сбежала Лиза в одном платье и кинулась к Родиону, тот едва успел раскрыть полушубок и прикрыть её.

— Приехал наконец, ну сколько можно ждать? Я уже чуть не умерла, — без умолку говорила она.

Евсей стоял посреди двора, открыв рот. На крыльцо вышел и Илья Саввич, держа в руках шубку для дочери.

— Остынешь же, на улице прохладно, — сказал Родион, обнимая девушку.

— Да, и заболею, и умру, раз ты так долго не едешь, — обиженно проворчала она, но так, чтобы посторонние уши не слышали это.

— Здравствуйте, — сказал Евсей, — извиняйте за беспокойство.

— Здравствуйте, какое тут беспокойство? — сказал Хрустов. — Беспокойство только с дочерью вот, да в селе беспокойно стало — постреливают по ночам. Василий, пристрой коней да накорми.

— Вы проходите в дом, — сказал хозяин. — Лиза, на-ка шубку, не дело раздетой по морозу бегать: будешь потом сопли на кулак мотать.

Лиза накинула на плечи шубу и повела Родиона в дом. Теперь только Евсей понял, кого хочет сватать брат, и вдруг заволновался так, что затряслись руки. Хоть с Хрустовым они были и в приятельских отношениях все эти годы совместной работы, но Евсей знал определённую границу между ними и никогда не переступал её. Вот теперь предстояло перейти эту грань, и непонятно было, как отреагирует Илья Саввич.

После ужина Хрустов увёл Евсея к себе в кабинет, нужно было поговорить по обоюдным делам. Там он налил коньяку Евсею и себе. Дела были оговорены быстро, потом вдруг замолчали, словно уткнулись в стену. Наконец, Евсей решился.

— Илья Саввич, такое дело, — начал он.

— Знаю я это дело, — перебил Хрустов. — Сам уже несколько месяцев места себе не нахожу. Скажу, Евсей, тебе прямо: в другое время я постарался бы искать для дочери другого жениха, но с ней самой не поспоришь; она только его и ждёт, ни о ком и говорить не хочет — да ты и сам видел во дворе. Знаешь, я всё больше склоняюсь к тому, что Родион — самый достойный жених для неё. И его знаю сызмальства: нытиком не был, старательный, характером схожий с дочкой. Я всё дивился тогда, когда Лиза, ещё совсем маленькой, выбрала его себе в друзья, видно, их тянуло друг к другу ещё с тех пор. Противиться этому — глупо. Приданое у дочери есть, так что, если дело за мной, я согласен.

— Слава богу! Я же и не знал, что Родион хочет сватать Лизавету, так и молчал до последнего. Я и понял, когда во дворе увидел встречу.

— Вот этим мне и нравится твой брат: другой раз смолчать лучше, чем зря словоблудить. Пошли официально свататься, а то негоже как-то без жениха с невестой.

В большой комнате горело много свечей, Евсей с братом сидели за столом с одной стороны, хозяин — с другой.

— Такое дело, Илья Саввич, приехали мы присмотреть голубку для нашего сокола. — Он кивнул в сторону брата.

Родион не знал, что всё было договорено, волновался, краснел, не знал, куда деть руки.

— Хорош герой, знаю, но подумать надо — нельзя просто так с налёту решать.

— Нам бы и вашу голубку посмотреть? — тихо сказал Евсей.

— За голубкой дело не станет. Аннушка, позови нашу голубку! — крикнул Илья Саввич.

Лиза влетела в комнату, улыбнулась Родиону и сказала:

— Вот и я. Смотрите не смотрите, но знайте — я согласна, и всё будет по-моему!

— Это мы ещё посмотрим, — буркнул Хрустов.

— Батюшка, это радость для тебя большая, наконец-то тебя никто не будет дергать, и ты будешь жить спокойно.

— Родион, предупреждаю, назад я её не возьму! — торжественно сказал он. — Забирай скорее.

Лиза бросилась на шею к жениху и спросила:

— Ты возьмёшь меня в жёны?

— Возьму.

— Назад батюшке возвращать не будешь?

— Не буду.

— Батюшка, он возвращать не будет, так что цену себе не набивай, — улыбнулась она, взяла жениха за руку и увела за собой.

— Вот, видел? Нынешняя молодёжь.

— Лизавета выросла как, давно ли девчонкой бегала, а сейчас глянь — барышня, статная, красивая. Хороша голубка, Илья Саввич, ой, хороша.

— Хороша, да только характер сложный. Может, и колючая она такая, что не даёт к себе приблизиться никому. Я и сам виноват: после смерти жены вёл себя недостойно, думал, что она маленькая, ничего не понимает. А когда спохватился — ужр было поздно: она мне такие концерты устраивала, что не приведи господь. Вот, может, ей и будет счастье с Родионом, и не будет такой колючей. А приданое? Денег хватит и ей, и внукам, давно уже хватит. Интерес у меня уже не в деньгах, а в делах. Вот и с тобой интересно работать, а не будь у нас совместных дел, приезжал бы ты сюда? То-то и оно. И ещё вот что скажу тебе, Евсей: забирайте вы Лизу сразу, через пару недель приеду, обвенчаем, и пусть она у вас живёт в деревне. Что, думаешь, пытаюсь избавиться поскорее? — увидел удивлённый взгляд Хрустов. — Нет. И даже хотел, чтобы они жили здесь, в этом доме, а я бы в Конторку подался, там за сыном пригляд нужен, да только тревожно стало в посёлке. Ты слышал: опять революция была, большаки власть взяли.

— Какие большаки?

— А кто их там разберёт? Баламутят державу — и только. Здесь, в Тайшете, тоже ходят с красными тряпками, на них намалёвано: «Вся власть народу». Ты подумай, Евсей, где власть, а где народ? Давешний учитель Лизаветы говорил мне разные страсти, я думал — сказки всё это, а выходит, что и не сказки. Здесь тоже какие-то советы собрали, правят бывшие ссыльные: ходят по селу, наганами машут да людей пугают. Кричат, что власть взяли в руки, даже урядник побаивается их. Только ты сам подумай, власть — это должность такая, а не нутро какого-нибудь горлопана. Чтобы занимать должность, надо и в голове иметь, а не только наган в руке. Вот будут голодранцы страной править, до чего же доживём? Придётся всем с протянутой рукой ходить. Белые и красные образовались — кто их там размалевал? Чёрт бы их всех подрал: и тех, и других. Вот почему прошу забрать Лизу сразу — страшно мне за неё. А когда всё успокоится, если захотят жить здесь, я перечить не стану.

— Наговорил ты страстей, Илья Саввич, просто оторопь берёт, — сказал Евсей. — А за дочь ты не переживай — жить есть где. У Родиона свой дом имеется.

— Вот и хорошо, на том и сговоримся.

33

На следующий день на трёх подводах братья направились в Конторку, рассудив, что с девушкой не стоит ехать по морозу сразу до Тальников. В Конторке Хрустов решил задержаться и проверить, чего там натворил Нестор. Иногда приходилось делать небольшие ревизии да вправлять мозги старшему сыну, не желавшему больше ничем заниматься, кроме как сидеть в лавке. Лиза захотела забрать в деревне свои вещи, особенно дорогие для неё. Здесь же хранились её детские игрушки,

Никитична, услышав шум за спиной, не оборачиваясь, сказала:

— Нечего здесь толкаться, не готово ещё. Через полчаса заходите.

— Нам бы хлебушка, — попросила Лиза, улыбаясь.

Никитична обернулась и присела на скамейку.

— Боже мой, радости-то, радости какие, Лизанька, лапочка, сколько ты не была, я уже истосковалась. А это кто?

— Ты присмотрись, присмотрись, — расхохоталась девушка.

— Родька, ты, что ли? А-яй! Мужик уже, как времечко спешит.

Она протянула к нему руки:

— Дай-ка я тебя рассмотрю получше, сколько годов не видела. И герой ты у нас, вон крестов нацепил сколько! А сидел в уголочке да сухарями хрустел по вечерам, словечко, бывало, не выпросишь у него. Так вы вдвоём и грызли пряники, будто мышки, да молоко клянчили, — ворчала счастливая старушка. — Слава богу, тебе, Родион, довелось невредимым вернуться, а другим судьба так не улыбнулась. Много их ходит сейчас, подкармливаю по возможности.

Лиза с Родионом присели за стол, разглядывая кухню, пытаясь высмотреть что-нибудь новенькое.

— Ничего не изменилось, только я постарела, ходить тяжело стало, а так всё по-прежнему. Вам молочка принести холодненького или парного дождётесь?

— Мне холодного, — сказала Лиза.

— Мне тоже.

Никитична налила две глиняные кружки и подала по краюшке хлеба:

— Сегодня стряпала, свежий. — Она села напротив и стала любоваться ими, покачивала головой и молчала.

— А я замуж выхожу, — заявила Лиза, — за Родю.

Никитична привстала и тихо спросила:

— Верно, или ты над старухой подсмеиваешься?

— Ей-богу, уже еду с ними в деревню. — Лиза улыбалась, и было непонятно: шутит она или нет.

— Ну тебя. Ты всегда надо мной подшучивала, — махнула рукой кухарка.

Молодые переглянулись и засмеялись.

— Верно, что ли? — недоумённо переспросила она.

— Верно, — сказал вошедший Евсей. — Здравствуй, Никитична.

— Здравствуй.

— Родион, мы поедем к Лаврену, проведаем старика; говорят, опять приболел. Ты останешься или поедешь с нами?

Родион посмотрел на Лизу.

— Ты поезжай, только недолго; они там засидятся, а ты приходи пораньше, ладно? Я тоже пока свои дела поделаю — не буду же я свои платья при тебе перебирать.

— Я недолго, — сказал Родька и пошёл вслед за Евсеем.

— Он хороший. Не смотри, что крестьянского роду; душа у него добрая, я-то приметила его ещё маленьким, — сказала Никитична, когда Родион ушёл.

— Хороший, я знаю. Едва дождалась его с войны.

— Отец долго упирался?

— Нет, а я бы и слушать не стала, даже если бы и не благословил.

— Нельзя так, детонька, отец же, он любит тебя.

— Потому и не упирался, что отец.

— Рада я за вас, выросли на глазах, не избаловались, но никогда не подумала бы, что вы повенчаетесь. Эх, пути Господни…

Лиза обняла Никитичну, женщина растрогалась и смахнула платочком слёзы.

Лаврен сидел у окна и смотрел, как спускались сумерки. Вдруг увидел, что у ворот остановилась лошадь, из кошёвки вышли трое мужиков в полушубках и направились к калитке. Лаврен поднялся и поспешил к двери: в спине кольнуло, и он медленно присел на лавку.

— Акулина, глянь-ка, к нам гости.

— Варька уже побежала, сейчас встретит.

Варька, уже взрослая внучка Акулины, симпатичная девушка, но не замужем, хотя её подружки уже имели детей. Не желали с ней хороводиться местные парни по причине, которая была смешной: бабушку Варвары все считали ведьмой, хотя она перелечила почитай всех нынешних женихов. Но молва есть молва: с ведьминой внучкой никто не хотел родниться, от греха подальше. Девушка всё понимала и не обижалась. Просто стала старательно перенимать все бабушкины тайны.

— Ничего, всё у тебя наладится, ещё увидишь свет в окошке, ты только потерпи. А тайны я тебе передам, никакой чертовщины в них нету, просто я травки знаю да молитву читаю — вот и вся тайна, — говорила ей бабушка.

В дом ввалились гости.

— Вставай, Лаврен, принимай гостей, — весело сказал Хрустов.

— Здравствуйте, — сказал Евсей.

Поздоровался и Родион. Лаврен собрался с силами, привстал и поздоровался со всеми.

— Это Родион, верно? Дождался Евсей брата, слава богу. Ну, покажись, солдат, поел походной каши? Молодец, теперь и жить можно — всё самое страшное посмотрел, дальше только доброе осталось тебе.

Илья Саввич поставил на стол гостинцы и водку. Гости расселись на лавки вокруг. Бабка Акулина поставила на стол грибов и чугунок с картошкой, чашку с солёными ельцами и сало.

— Ты прибери это, пригодится ещё, — подвинул кульки с продуктами Хрустов, — да не стесняйся в лавку наведываться.

Акулина взяла пакеты и унесла их в кладовую с недовольным лицом.

— Что-то не так? — сразу понял Хрустов. — Ничего, я разберусь с сыном, будет знать, кому зубы показывать.

После выпитой рюмки все повеселели, разговорились. Родион посидел немного и собрался домой к Хрустовым.

— Ты чего так рано? — спросил лавочник.

— Так невеста приказала явиться пораньше, — ответил за брата Евсей.

— Пропал парень, — заключил Хрустов. — Ты возьми лошадь, только пришли её назад.

— Да я и пешком пройдусь — посмотрю деревню.

— Ну, иди пешком.

— Уже оженили парня?

— Сосватали Лизавету мою, — буднично сказал Илья Саввич и ещё налил водки. — Дай бог, пережить нам все эти революции да митинги. Чудится мне: прольётся кровушка ещё — не возрадуемся.

— Ты про что? — не понял Лаврен.

Хрустов не стал ничего разъяснять. Выпил водку и стал вилкой ловить гриб, потом взял его пальцами и отправил в рот.

— Хотел бы я свадьбу здесь провести, да думаю, что пусть лучше там, на месте. Никого не удивишь, только завистников подразнишь.

— Так вы что? Породнились? — спросил Лаврен.

— Породнились, породнились, мы, почитай, годов десятка полтора роднимся, только не знаем про то, — ответил Илья Саввич.

— Эко как дело повернулось, тогда давай за молодых, — предложил Лаврен.

— Давай, — поддержал Евсей.

— Ты думаешь, что я против такой родни? — спросил Хрустов. — Да такую родню, скажу, поискать ещё надо. Посмотри, как на земле крепко встали, а пришли ко мне сиротами. На такую родню только и опираться надо, я против времени, что выпало им на долю. Нам с тобой, Лаврен, ещё куда ни шло — пожили, хотя я и ещё пожить не отказываюсь, а вот им как начинать жизнь в этой суматохе? Большаки, меньшаки, эсеры, кадеты — зараз всех и не запомнишь, а уж разобраться, кто и зачем — это и вовсе тёмный лес. Нет, правильно всё: вези их, Евсей, подальше отсюда, там у вас спокойней. Даст Бог, и пронесёт мимо, как накипь из котелка. Через пару недель я подъеду, если и раньше не придётся.

Родион медленно вошёл в комнату Лизаветы. Она сидела на кровати, а перед ней кучами лежали её наряды.

— Всё забирать собралась? — спросил он. — Подвод пять-шесть нужно.

— Проходи, только аккуратней.

Родион присел в кресло и стал разглядывать девичье богатство.

— Может, и не брать ничего? — спросила Лиза и посмотрела внимательно на жениха.

— Что ж не брать? Этим печку пару дней можно топить, — заметил он с иронией.

— И то верно. — Она подошла к Родиону, внимательно взглянула ему в глаза и крепко поцеловала. — Вот тебе!

Затем она села ему на колени и стала целовать. Вдруг, остановившись, она сказала:

— Мы ведь никогда не целовались раньше.

Это открытие стало откровением, которое смутило их обоих.

— Ты почему меня никогда не целовал? — спросила Лиза.

Родион растерянно развёл руки в стороны.

— Всё приходится делать самой, — сказала девушка.

Молодые долго сидели рядом. Говорили ни о чём, просто им хорошо было вот так сидеть и слушать друг друга. Затем разошлись на ночь по разным комнатам — завтра рано утром надо было выезжать в Тальники. Начиналась новая жизнь. Какой она будет — покажет время.

Утром раньше всех встал Евсей, разбудил остальных.

Зима сжалилась на один день, когда небольшой обоз из трёх подвод отправился в путь. С утра пошёл небольшой снег, отодвинув мороз на время, к обеду выглянуло солнце, правда, совсем ненадолго. Подоспевшие тучи сделали всё серым и сумрачным. Погода поторапливала. К вечеру проехали Камышлеевку и уже в темноте добрались до Тальников.

Темнота зимой относительна: едва выглянувший месяц или стайка звёзд, отражаясь от снега, расцвечивали округу, делая всё торжественным и безмолвным. Ровные белые дымы диковинными столбами, едва пошевеливаясь, ползли вверх. Кое-где в домах слабо светились окна.

Забрехали собаки, заливаясь всё сильнее. Обоз подошёл к воротам Евсеевой избы.

Открылась дверь, с шубейкой на плечах выскочила Ульяна, за ней выбежал сын Мишка и стал открывать ворота.

— Принимай гостей! — крикнул Евсей жене.

Лиза, на которую поверх её шубки был надет ещё и тулуп, едва вылезла из кошёвки. Родион скинул тулуп, сказал:

— Ты иди в дом, согрейся, а мы сейчас определимся с вещами.

Пока Ульяна раздевала гостью, братья часть вещей снесли в дом

Родиона, чтобы не таскаться с ними потом, другие сложили в сенцах у Евсея.

— Лиза, ты в гости к нам? — Ульяна узнала девушку, хотя видела её совсем малышкой.

— Вот, пришлось, — виновато ответила она, уставшая, но счастливая.

— Как же ты решилась в такое время? Ладно Евсей с Родионом, им что ни хуже, то лучше, а ты-то как?

— Так уж вышло.

— Давай поближе к печке, Нюша, — сказала она дочке, — подай чаю горяченького, там, на загнетке стоит.

Нюша, девочка лет десяти, быстро побежала на кухню и принесла кружку ярко-бордового чая, заваренного ягодами шиповника.

— Спасибо, — улыбнулась Лиза и сделала глоток, — горячий какой.

— Пейте, ещё принесу, — сказала девочка.

Когда Лизавета согрелась, пришли мужчины, управившись с лошадьми.

— Ульяна, сегодня они у нас переночуют, а завтра протопим печь у Родиона, и они будут жить там.

— Как там? А у нас что — места мало?

— Лиза — наша невестка, прошу любить и жаловать. Но пока только невеста: недели через две повенчаем их, как это положено по- христиански, и будет у нас ещё родственница, а в деревне появится новая семья.

— Вот и хорошо, вот и ладно, — засуетилась Акулина. — Пора уже Родиону семью заводить, а то неприкаянный ходит, прислониться не к кому.

После ужина Акулина спросила Евсея:

— Стелить им раздельно или уже вместе?

— Раздельно, нечего греховодить, — строго ответил тот.

Лиза, я тебе на печке постелю с Нюшкой, а Родион на лавке поспит. Завтра у него приберёмся, и будет вам свой угол.

— Ничего, — Лиза кивнула в знак согласия.

Она присела рядом с Ульяной, пока та мыла посуду.

— Родька хороший, ты не думай. У меня на глазах вырос. Я другой раз думаю, что таких парней и не бывает. Возьми вон моего Мишку, сына, что-нибудь да набедокурит: пацаны — всё им надо, а Родион серьёзный был всегда. И с мужиками на промысел сколько раз ходил, никто слова плохого не скажет, любую посильную работу делал. Охотился, добывал провизию для мужиков, но он с характером. Если что не по нему — делать не станет, молча поднимется и уйдёт. Потом слова от него не добьёшься, пока Евсей с ним не поговорит. Тот хоть и брат ему, а за отца всю жизнь, примером всегда служил и защитой. Только секрет я тебе скажу маленький: скупые они на ласку, Евсей — мужик добрый, ладный мужик, подарки привозит всегда, не забывает, а бабе, может, важней всех подарков, когда мужик просто обнимет да пожалеет. Этого не дождешься, не обучены. Родион такой же. Ты его приучай сразу по-своему, иначе не увидишь бабьей радости, да и сама не стесняйся приголубить, ведь на ласку быстрей откликаются. Меня никто не научил этому, а когда дошло, то и дети уже были, времечко упорхнуло. Сейчас, бывает, сяду рядышком, подвинусь поближе, но, чтобы Евсей сам обнял — никогда. А ведь вижу — приятна ему ласка. Да, бабка моя научила, чтобы в баню вместе ходили. Поначалу я стеснялась, просто даже дыхание перехватывало, а потом ничего. Но примечать стала, что муж-то мой по-другому относиться ко мне стал — поглядывать начал чаще в мою сторону. Другой раз делаю чего, чую, что кто-то смотрит на меня, обернусь, а он взгляд отведёт, значит, всё ж нужна я ему. Они же часто уезжают по своим делам. Подолгу не бывают дома; поначалу я вся изводилась, хоть и понимала, что не с кем ему там, в тайге, миловаться, а сердце всё ныло. Но потом немного успокоилась: пусть не шибко приветлив он, но мой — и другого не нужно. Он и на других не заглядывается, я чувствую это. Нет, Лиза, что хочешь думай, а Родион — достойный мужик. Пусть не богач какой, но и не нищий. А то среди богатых ещё такие есть, что не приведи господи, к примеру, сын лавочника, Нестор в Конторке. Хорошо тогда батюшка его вовремя подоспел, не знаю, чем бы закончилось всё. Погибла бы я.

Тут до Ульяны дошло, что Лиза — это сестра Нестора, она словно поперхнулась на слове.

— Я его сама терпеть не могу, — рассмеялась Лиза.

— Ничего, девонька, у нас хорошо, тихо. Мы попривыкли здесь — другого места и не надо. В церковь по праздникам ездим в Туманшет, неподалёку тут, там и лавка есть, и в Камышлеевке, вы, должно быть, проезжали её, тоже лавка есть. А я ж тебя помню совсем маленькой, на кухню прибегала всё, высматривала кого-то да от няньки своей пряталась за печкой.

— Присмотрюсь здесь, может, и её перевезём сюда, у неё никого из родных не осталось, она в Тайшете у батюшки в доме живёт.

— И привези, здесь летом особенно хорошо: цветы да травы силу возьмут, дух блаженный стоит, так бы и пил его, да и самое главное, здесь в деревне никакого зла нету, ни разу никто не поругался. Дивно даже. Только Настя своего Маркела иногда поколачивает, так и то полюбовно — больше для смеху.

Лиза слушала хозяйку и смущалась всё больше и больше. Приходила растерянность от того, что оказывается, чтобы семьёй жить, надо ещё учиться этому, а не ждать, пока всё само придёт. Нужно уметь всё делать по хозяйству: варить, стряпать хлеб, стирать и корову доить, и ещё много других дел. Растерянность и смущение вскоре прошли, и появилось огромное желание приобрести всё умение сразу, как в сказке. Лиза улыбнулась своему желанию и спросила:

— Ульяна, я ничего не умею делать по дому, ты меня научишь, а то выгонит муж. Потерпит немного неумёху, да и укажет на дверь, а мне без него не жить.

— Конечно, научу. Вот прямо сегодня и начнём. Я буду квашню заводить, хлеб будем стряпать поутру — сразу и приглядывайся, спрашивай, что непонятно.

Перед сном квашня с тестом стояла накрытая тряпицей: до утра тесто должно подойти. Лиза прилегла на тёплую печь рядом с девочкой.

— Нюша, ты тётю не обижай, — сказал Родион, заглядывая за занавеску.

— Ну, дядечка Родя, не говори так, я никогда никого не обижаю, — ответила девочка.

— А Мишку кто гоняет палкой?

— Мишку можно, если он заработает.

— Спокойной ночи, — сказал Родион.

— Надо не так говорить, — сказала Нюша.

— А как?

— На новом месте приснись жених невесте, — выпалила девочка и спряталась под одеяло.

— Нюшка, сейчас ремешка всыплю! — крикнула мать.

— Побольше ей, побольше ремешка! — крикнул Мишка. — Вредная шибко!

— И ты ещё? Евсей, хоть ты уйми их.

Евсей улыбнулся и промолчал. Такие препирания были в радость всем, беззлобные, добрые.

— Правильно, пусть и приснится, — сказала Лиза, ей стало хорошо и уютно здесь, среди людей, которые вдруг стали ей близкими.

За всю свою недолгую жизнь ей очень редко приходилось быть близкой и нужной другим, а так всё больше одинокой и «колючей».

Утром Лиза помогала Ульяне готовить хлеб к выпечке, а также ставить его в печь, предварительно вычистив её от остатков углей, только белый пепел оставался подложкой для ковриг, которые ставились в печь деревянной лопатой.

— А где мужчины? — спросила она хозяйку.

— Евсей управляется с хозяйством, а Родион пошёл домой печь затапливать. Сейчас заявятся чаёвничать.

Томительное ожидание закончилось. Ульяна лопатой вытаскивала ковриги, пышущие жаром, и складывала на небольшую лавку, накрытую полотенцем, затем смочила корочки молоком и накрыла другим полотенцем. По дому пошёл хлебный дух, разбудивший всех заспавшихся домочадцев, потому что это маленький праздник в доме, когда стряпают хлеб.

Мишка выскочил прямо босиком на улицу по мелкой нужде.

— Ты уже весь снег у крыльца выкрасил — от людей стыдно, чтобы сегодня почистил, — проворчала мать.

Мишка хлопнул пару раз рукомойником и спросил:

— Мам, молока налей.

— Успеешь, скоро все садиться за стол будем. Отца не видел на улице?

— Они с дядей Родионом стоят возле калитки.

— Зови их, сейчас будем завтракать. Нюшка, поторапливайся, опоздавших за стол не пускаем.

Пока мать загляделась на дочку, Мишка отломил наплывчик от горбушки, самый вкусный и желанный кусочек горячего хлеба.

— Мишка, руки оборву, — заворчала Ульяна беззлобно, скорее для острастки; знала — всегда ребятишки ломали горбушки и будут ломать, сколько ни ворчи на них: слава богу, что есть от чего отламывать.

У Родиона в доме было чисто, но для женского взгляда оказалось не совсем то, что желает хозяйка. Лиза осмотрелась, прошлась по всему дому и, резко обернувшись, сказала:

— Мне здесь нравится.

— Здесь раньше не было хозяйки, а мне и этого хватало.

— Всё хорошо, только немного переставим, помоем, накроем — и всё. Я обещаю, что стены и печь останутся на месте.

Через два дня дом было не узнать. Стол и кровать были переставлены на другие места, развешаны занавески, застелены лавки, на полу появились самотканые дорожки. Для хозяина всё было непривычно, и казалось, что это не его дом, а девичья светлица. Лиза просто светилась от счастья, потому что это она сама всё сделала так, как ей хотелось.

34

Венчание назначили перед Рождественским постом. Целую неделю Лиза училась вести хозяйство: варить щи и каши, замешивать хлеб и многое другое, что понадобится им дальше после того, как их обвенчают. Все эти дни Лиза ночевала на печке вместе с Нюшей, подружившись с ней. Родион жил в своём доме, где боялся находиться, стараясь не перевернуть или не нарушить порядок, наведённый Лизой.

— Мы поживём раздельно, я не хочу, чтобы ходили разные разговоры, — сказала она жениху так, что возражать тот и не стал.

Потом приехал батюшка, привёз ещё разных нарядов и прочих нужных вещей, привёз и Аннушку, слёзно просившуюся побывать на свадьбе своей воспитанницы. Ей Хрустов отказать не мог. Начались приготовления, женские хлопоты.

Илья Саввич всё больше разговаривал с Евсеем, оставаясь наедине, после тех бесед оба выходили невесёлые, видно, дела продвигались неважно. Однажды Родион случайно подслушал часть разговора, из которого понял, что в Тайшете происходят какие-то перемены, которые, как сказал Илья Саввич, не сулят ничего хорошего.

— Поездку на весну отменять не будем, раз обещано, только надо обоз готовить отсюда, из Тальников. Зимой перевезём товар, чтобы не привлекать внимание, а когда настанет время, и отправитесь к карагасам. Что будет дальше — загадывать не будем, ближе к сроку станет ясно.

— Что же творится в стране? И порядок навести некому, — заметил Евсей.

— Верно, некому. Власть поделить не могут и, похоже, это надолго. Послушаешь, одни говорят красиво, другие ещё лучше, а вдумаешься, — собачий брёх. Где это видано, чтобы не работать и жить хорошо. Вот говорят, мол, богатые не работают, а денег — куры не клюют. И невдомёк им, что не сразу те деньги пришли, прежде пришлось попотеть — и немало. Зависть — это страшное дело: глаза застит, голову отключает, как быка на красную тряпку, прёт человека на злодейство. И не остановить потом никак — вот что опасно.

— Хватит, Илья Саввич, страху нагонять — свадьба у нас назначена, не будем настроение портить ни себе, ни молодым.

— Верно. Что-то я нынче расслабился, старый стал, слезливый. Поглядим мы ещё на мир и широкими глазами. Наше дело — в политику не вляпаться, а там проживём, коль голова на плечах имеется. И не только. — Хрустов подмигнул, намекая, что на чёрный день кое-что есть. — Хорошо тут у вас в деревне, тихо, будто в церкви в будний день. Здесь только сил набираться.

Вот и пришёл самый важный день для молодых. Ульяна увела Лизу к себе домой и с помощью Дроновой Насти и Аннушки стала наряжать невесту. Родион находился в своём доме — там тоже хватало людей. Готовили закуски, стаскивали мебель, расставляли столы. Вся деревня пришла в движение: у всех было дело, дети — и те носились по улице для того, чтобы не путаться под ногами у взрослых. Наконец всё закончилось, наряженными стояли пара кошёвок и с десяток саней, украшенных разными лентами. В первой кошёвке ехали жених с родственниками, во второй невеста, а дальше тянулись гости, для которых были запряжены сани. До Туманшета ехали треть часа. Жених направился прямо в церковь, а кошёвка с невестой завернула к знакомым Евсея, чтобы соблюсти правило и не заморозить невесту. Жених должен был терпеливо ждать суженую в церкви. Только когда невеста убедится, что он там, может тоже ехать в храм.

Лиза прямо выпорхнула из кошёвки и, ведомая отцом, направилась в церковь. Перед дверью они остановились, перекрестились троекратно. Дверь отворилась, и вышел Родион. Он помог девушке снять шубку и взял за руку.

В храме ярко горели свечи, освещая лики святых, пламя подрагивало на фитилях, и казалось, что святые любуются молодыми и приветливо кивают им головами.

Началась праздничная литургия. Дьякон на подносе вынес кольца, которыми должны венчаться новобрачные, к молодым подошёл священник и вручил жениху и невесте зажжённые венчальные свечи. Затем он взял поднос с кольцами и трижды предложил жениху и невесте обменяться ими. Только они трижды отодвинули их друг к другу, а потом каждый взял своё и надел себе сам. В храме зашушукались в знак одобрения. Священник взял венец, перекрестил им жениха и дал поцеловать образ Спасителя, прикреплённый к венцу, а затем надел на голову жениха. Очередь дошла до невесты. У Лизы уже от волнения подрагивали ноги, но она старалась не показывать своего страха; поцеловала лик Пресвятой Богородицы, прикреплённый к венцу, и венец лёг на голову девушки, прижимая фату. Зашушукали старушки у дверей. Священнику подали чашу с вином, он освятил её крестным знамением и подал молодым. Они попеременно в три приёма выпили всё вино. После этого батюшка соединил правую руку жениха с правой рукой невесты и трижды провёл вокруг аналоя, затем повёл к царским вратам, где жених должен целовать образ Божьей Матери, а невеста — образ Спасителя. Священник тут же подал им крест для целования и вручил две иконы новобрачным: жениху — образ Спасителя, невесте — Пресвятой Богородицы. Эти иконы они должны будут повесить над своим брачным ложем. Едва батюшка закончил петь «Многие лета», как родные поспешили поздравить молодых.

Назад кошёвка с молодыми летела впереди всех, правил ею, сидя на козлах, племянник Родиона, Мишка, счастливый и гордый от такого доверия.

Когда молодые вошли в дом, осыпанные во дворе зерном и деньгами, всё уже было готово к празднованию. На крыльце с хлебом и солью встретили молодых Евсей с супругой и Илья Саввич с Аннушкой, самые близкие люди новобрачных. Молодые откусили от каравая хлебушка, выпили вина и дружно разбили рюмки на счастье.

Застолье шумело, звенели стаканы, говорили гости, звучали пожелания. Лиза сидела, прижавшись к Родиону, держа его за руку. Она виновато посмотрела на него и прошептала:

— Я так счастлива, что мне даже стыдно перед людьми за это.

— Я тоже очень рад, что мы вместе.

— Горько! — закричали за столом гости.

— Горько! — подхватили на другом конце стола.

Молодые поднялись и, смущаясь, приблизились друг к другу. Поцелуй вышел робкий, тогда гости закричали ещё сильнее. После этого пришлось постараться. Гулянка затянулась допоздна, затем перетекла в соседний дом к Евсею, чтобы не мешать новобрачным.

Оставшись одни, жених с невестой немного посидели молча.

— Ты иди на кровать — гам постелено, я сейчас приду, — взволнованно сказала Лиза и принялась тушить лампы. Родион смотрел в просвет окна, освещённый снегом и лунным светом, вдруг в просвете появилась Лиза. Вся её девичья фигурка выглядела обнажённой, а лёгкая ночная рубашка, просвечиваясь насквозь, струилась до пола.

Родион поднялся и подхватил её на руки.

— Ты будто ангел, светишься вся.

Она обняла его и прошептала:

— Я и не могла представить себе, что кто-нибудь, кроме тебя, притронется ко мне.

Месяц и звёзды ещё больше набирали силу и, отражаясь в снегу, сделали всё светлым и сверкающим. Даже далёкие ели, прикрытые шапками снега, словно свечи, испускали лунный свет. За окном стало совсем светло.

Светло стало и в доме. Лиза лежала на спине, склонив голову набок, по щеке сползала слезинка.

— Лизонька, что с тобой, — встревожился Родион.

— Разве так бывает? Сначала вспыхнули звёздочки и закружились, потом запели птицы, и я полетела куда-то. Боже мой, как же мне было хорошо, а вот теперь лежу и реву, не могу понять: то ли это было со мной, то ли приснилось.

— Плачешь отчего?

— От счастья. Только у меня есть ты, ни у кого такого нет. — Она подняла голову и внимательно посмотрела на него. — Конечно, нету. Родя, это всегда будет такое счастье?

— Будет, — ответил он и прижал к себе жену.

— Какой же ты вкусненький. — Она стала целовать его медленно и старательно.

Когда он попытался в шутку уклониться от её поцелуев, она сказала:

— Не мешай! — Потом обняла его крепко и затихла.

Через некоторое время Родион услышал ровное размеренное дыхание спящего человека.

А звёзды всё заглядывали в окна, искрились вокруг, пока откуда-то из-за леса не наползли тучи и, словно шторой, прикрыли свет.

Утром гуляние продолжилось. Длилось оно ещё три дня, переходя из одного дома в другой. Даже собаки перестали лаять на гуляющих людей — просто крутили головами и хвостами.

Через неделю уехал и Хрустов, захватив с собой Аннушку. Перед отъездом он поговорил с молодыми, передал им свои подарки.

— Не стал дарить при всех, чтобы не привлекать внимания. Здесь драгоценности. Пригодятся, жизнь, она длинная, а это тебе отдельно. — Он подал дочери небольшую шкатулку. — Там украшения, от матери остались, теперь твои будут.

У Лизы навернулись слёзы, она уже привыкла, что матушки нет, но каждый раз при упоминании о ней приходили слёзы.

— Спасибо, батюшка, — прошептала она.

— Вот что я тебе скажу, дочь: посмотрел я на всё здесь и ещё раз убедился, что лучше жить в бедности и дружбе, чем в богатстве и одиночестве, ты характер свой уйми и привыкай тут. Пока поживите здесь, а там видно будет, место у вас ещё есть. Надо в деревне пожить, пока не утрясётся всё.

— А мне нравится здесь, — сказала Лиза своим обыкновенным тоном, — и муж у меня здесь. А мне без него нельзя, как же мне теперь без него?

— Вот и хорошо, что так. А мужа тебе никто не навязывал, сама выбрала, теперь и слушайся: жена должна покорность проявлять мужу.

— Кто это сказал? — спросила дочь.

— В Писании сказано, — ответил отец, улыбаясь.

— Раз в писании сказано, значит, буду проявлять покорность, — неожиданно быстро согласилась Лиза.

Хрустов обнял и расцеловал молодых, пожал руку Евсею, вышедшему проводить теперь уже не только компаньона, но и свата, сел в кошёвку и укатил.

— Пошли к нам, что ли, — позвал Евсей, — Ульяна сготовила постряпушек, зовёт чаёвничать.

— Ура! — закричала Лиза и побежала в дом.

Братья переглянулись и заулыбались.

— Теперь все свои обязанности я исполнил: вырастил тебя, вот оженил, думал, что не получится с этим делом, а теперь ты уже сам с усами. Рад я, брат, что и у тебя сложилось, теперь только беречь надо всё это, тогда и день светлее станет, и зима теплее, и лето длиннее. Ну, пошли, а то заждались там нас, — сказал Евсей.

В окно раздался стук, дочка Нюшка звала в дом.

У печки женщины секретничали.

— Не расхотелось быть замужем? — спросила Ульяна.

Лизавета закрыла глаза, закрутила головой и выдохнула:

— Нет!

— Вот и хорошо, вот и тебе досталось нашего бабьего счастья кусочек. Когда всё хорошо, тогда и муж хороший. И утром, и вечером накормить его желание есть, посидеть с ним за столом, а как плохо — всё валится их рук, и на мужа глаза бы не смотрели. Вот такая жизнь. Будут ещё и неурядицы, ты не раздувай их сильно, покажи свой характер немного, чтобы с тобой считались — и всё.

Много ещё чего говорила Ульяна, только Лиза не всё принимала для себя. Хотя во многом Ульяна была права: у неё судьба не так сладко сложилась, но смогла и она счастье себе устроить.

После Рождества Родион принялся доделывать баню. Не как у всех, по-чёрному, а такую, какую он присмотрел у Хрустовых в Тайшете: чистенькую, побеленную, чтобы и дымом не пахло, а самое главное — в саже не вымажешься. Сруб для бани, крытый драньём, стоял уже несколько лет и ждал. То не доходили руки, то на службе был. Ещё летом он заказал в Камышлеевку кузнецу трубу, заваренную с одного конца. По осени собрал печь, и в широкий дымоход наложил камней, приделал дверку, чтобы поддавать пару. Трубу с заваренным концом вмонтировал в топку, а другой конец, открытый, закрепил в кадке на пятнадцать ведер. Внизу прорезал круглое отверстие, вставил трубу, чтобы она заходила до середины кадки, и законопатил её снаружи. Воду наливали в кадку, а она через трубу нагревалась в топке. Было очень удобно: не нужно кидать горячие камни в кадку, чтобы греть воду. Оставалось застелить кусок пола, сделать полки в парной и скамейку в предбаннике. Предбанник был небольшой и нагревался вместе с баней, но в нём всегда было прохладней, чтобы отдыхать после парной.

С утра Родион взялся за это дело, чтобы к обеду закончить и затопить свою баньку.

— Я где-то это уже видела, — сказала Лиза.

— У вас такая, в Тайшете.

— И правильно, а то я не могу привыкнуть к другой, прошлый раз и сама вымазалась и бельё сажей покрасила.

— Теперь удобно будет.

Пришёл Евсей. Сел в сторонке и смотрел на диковинное устройство. Такой бани не было ни у кого в деревне.

— Приду опробовать, какой у ней жар, может, и себе слажу такую же. Удобная штука.

— В этой бане и дров меньше надо: протопилась — закрыл трубу. Вот здесь открыл дверцу — и поддавай сюда кипяточком.

— Я уже вижу, где высмотрел такую?

— У тестя своего пришлось помыться после поезда, так понравилось. Решил ещё летом собрать, да всё тянул чего-то — вот и настало время.

— Сруб долго стоял без дела.

— Стоял и стоял, одному много ль надо, а теперь и сгодился.

— Мы сегодня тоже топим баню, приходите.

— Хочу с обеда затопить эту, проверить, как вышло.

— Испытаешь, потом меня позовёшь.

На обед Лиза поставила миску щей. Поначалу Родион опасался, что Лиза не умеет готовить — ведь выросла она не у плиты, учиться не у кого было. Но, на удивление, у неё всё получалось неплохо. И каша

— Ой, кому-то руки оборву, а сама тоже любила отломить кусочек и с молоком — ничего вкуснее нет.

— Корову нужно заводить, — сказал как-то муж, — молоко-то любим.

— Давай не сейчас, я попривыкну ещё немного к хозяйству, — попросила Лиза.

Сейчас же, съев миску щей, Родион спросил:

— Кто ж тебя научил щи так варить?

— Не понравились?

— Наоборот, кусок от миски откусил.

— Где? — спросила Лиза и взяла миску, поняв, что её разыграли, заулыбалась и присела рядом.

— Сама научилась?

— Ульяна секрет указала, говорит, когда половник в чугунке стоит, тогда даже без мяса щи хороши, а уж с мясом и подавно, а как картошка капусту догоняет, тогда и муж жену выгоняет. Тебе молока или чаю?

— Чай тоже Ульяна научила варить?

— Она. Говорит, покупной чай — это баловство, а вот из травок да из шиповника — это другое дело.

— Я умею иван-чай приготовить на зиму. Когда у вас работал пацаном ещё, меня Митрич учил, он рыбу приносил, помнишь?

— Нету его уже, нашли у костра мёртвым. На кухне рассказывали, а я услышала. Ой, страху натерпелась.

— Говорили мне, будто сам он умер, лёг спать — и всё.

Отставив пустую кружку, Родион пошёл заниматься баней. Привёз пару бочек воды, растопил печь. Остаток дня ходил по двору, делал какие-то мелкие дела, колол суковатую сосну, от которой было много жару. Когда печь протопилась, он попросил жену:

— Лиза, надо баню приготовить — полы и полки сполоснуть, сделаешь? Потом приготовь бельё, а я к Евсею пока за вениками сбегаю.

Через полчаса Родион взял бельё, полотенце и направился к двери.

— Ты не закрывайся, я сейчас приду, — сказала жена между делом.

Он оглянулся и ответил:

— Конечно, приходи.

Родька уже распаривал веники, готовился лезть на полок, когда дверь раскрылась и вошла Лиза, на ходу освобождая длинные волосы, заплетённые в косу. Родион присел на скамейку, любуясь женой.

— Чего засмотрелся, девок голых не видел? — шутливо сказала жена, хотя и сама первый раз оказалась перед мужем вот так, раздетой и при свете лампы.

— Нет, не видел.

— Раз так, тогда уж посмотри, — сказала она, справившись с волосами, откинув их назад.

Она подошла к мужу и прижала его голову к груди.

— И не стыдно тебе ходить нагишом перед мужиком? — Разговор принимал шутливый тон.

— Нет, — просто ответила она. — Ты мой богом данный муж, а не просто мужик. Ты моя половинка, я тоже хочу рассмотреть свою половинку. Давай показывайся!

Потом он парил её веником, поддавая в каменку настой мяты, берёзового веника, пихтового масла и кваса.

— Это же хлебом пахнет, — удивилась жена. — Пихтой и ещё чем-то. Как здорово!

Затем он сам парился так, что ногти горели. Помогал жене мыть голову, смывая мыло с длинных волос, она и ему сама помыла голову и тёрла спину.

Потом они сидели дома за столом напротив друг друга и пили чай с баранками. После чего Лиза распустила из-под полотенца волосы и стала их прочёсывать. Такие длинные пышные волосы, если сразу не расчесать, пока они ещё влажные, потом наплачешься. Раньше это делала Аннушка, теперь приходилось самой приводить себя в порядок. Родион присел рядом, разглядывая процесс.

— Не сиди сиднем, вот подержи эти пряди, а то путаются. — Лиза подала прочёсанные волосы.

— Какая ты у меня красавица, — сказал он, блаженно улыбаясь.

— Я знаю, а тебе что — страшилки нравятся?

— Нет, не надо мне страшилку.

— Тогда помогай красоту наводить.

Уже прошёл медовый месяц, но молодожёны только больше тянулись друг к другу, находя в своих половинках всё больше хороших черт и привычек. Наверное, так и бывает в жизни, когда люди просто любят друг друга.

35

Хрустов второй день сидел дома и крепко выпивал. Он пытался понять, что происходит в Тайшете и как из этого выбраться без убытков.

— Это же надо, собрались беспортошники и разогнали всю власть! — громко разговаривал сам с собой лавочник. — Два ссыльных латыша захватили власть в селе! Явь ли это или похмельный кошмар? Без бутылки фамилии их не выговоришь! Тийс и Кепул. Какого чёрта они оказались здесь? Собрались, порешили, и никто не пикнул — вот тебе и гвоздь в дышло. Но это люди пока молчат, приглядываются, чем всё закончится, а потом и за винтовки возьмутся. Это миром не кончится. Горлопанить мы способны, но и жрать всем хочется, только на митингах хлебушек не растёт. Что будут делать? Чем детей будут кормить? Вот то-то и оно. Только думать надо за себя. Лавку потихоньку придётся прикрывать. Товар надо увозить, от греха подальше. Из дома всё ценное надо перевезти пока не поздно в Конторку, там, думается, спокойнее будет. Вот и поглядим тогда, с чего и как начнут править самозванцы.

Илья Саввич решил, что раз день пропал сегодня, то вечерком нужно будет затопить баньку, выгнать хмель, а завтра на свежую голову всё продумать, как следует и принять какие-то меры. Неправда, придёт время и образуется жизнь, тогда и опять развернуться можно будет. Хвалил себя Хрустов и за то, что золотишка припас порядочно. Золото — оно при любой власти — золото, а сбыть его можно всегда, было бы что сбывать. Только теперь стало ясно, для чего он давным-давно выбирал себе место для заимки подальше от всех дорог. Теперь там крепость, там дочь с зятем — вот куда надо вывозить богатство да прятать там потихоньку.

Это обрадовало Хрустова, и он, приняв ещё чарку, крикнул:

— Василий, затапливай баньку, грехи смывать буду!

Осторожно, не привлекая внимания вооружённых людей с красными тряпками на одежде, Хрустов стал вывозить все свои богатства, закупленные заранее, в Конторку. Одна-две повозки через день — обычная жизнь в селе. В Тайшете стали закрываться торговые и увеселительные заведения. Не только Хрустов смекнул, что к чему и чем это всё может закончиться. По Тайшету прошёл слух, что первыми задачами, какие перед собой поставила новая власть — это национализировать лесозавод Жернакова, а так же собирать продовольствие для Центральной России, где его не хватало.

— Как же, орать на митинге — не поле пахать, оно попроще будет. А потом у пахаря прийти и забрать его труды — вот она новая власть, — говорил сам с собой Илья Саввич, довольный тем, что осознал всю суть нынешних перемен. — Да только кто ж вам за просто так отдаст хлебушек? Брюхо словами не набьёшь. Это вам не с красными тряпками бегать по улицам. Где только набрали столько?

К февралю основной товар лавочник перевёз в Конторку, а там не мешкая стал готовить переправку всего добра в Тальники. Понимал, что и здесь нет никакой гарантии: слишком людно стало в Конторке.

В начале февраля обоз из трёх подвод отправился на юг. В Тальники прибыли затемно. Евсей вышел на лай собак и увидел, что к его воротам приближаются лошади, запряжённые в сани, нагруженные доверху и перевязанные верёвками.

— Евсей, ты, что ль? — раздался крик.

— Здорово были, Илья Саввич! — узнал говорившего хозяин. — Сейчас открою ворота, погоди малость.

— Доброго здоровья, хозяин, не ждал?

— Не ждал, не гадал. Загоняй во двор повозки. Места хватит всем. Вон туда под навес, там и коней распрягай, сейчас и напоим, и накормим лошадок. Ты проходи в дом, намёрзся?

— Не привыкать. Гриша, ты разберись с лошадьми, — сказал он вознице, с которым прибыл.

Гриша, молодой расторопный парень, работал у Хрустова в Конторке. Работник толковый и молчаливый, которому не было дела до того, что и куда везли, лишь бы хозяин не скупился.

За столом Хрустов спросил:

— Как там молодые, ладят? Лиза не рвётся назад?

— Будто нет, всё тихо у них. Как ни зайдёшь, всё обнимаются да посмеиваются.

Илья Саввич подозрительно посмотрел на свата.

— Ей-богу, сам дивлюсь, будто дети, никакой сурьёзности. Лиза соберёт детей со всей деревни вокруг себя да в снежки с ними играет. Гоняются они за ней, будто младенцы за титькой.

— Не наигралась ещё, — пробурчал Хрустов.

— У них и в доме любо-дорого: чистота и порядок. Ульяна моя научила её хлеб стряпать да щи варить.

— Ульяна научила? А хлеб какой у дочки получается? Есть можно? — спросил Хрустов

— Ты, Илья Саввич, не слушай, что тебе тут Евсей говорит, возьми да сходи к ним, чай, рядом живут. Сам и испробуешь.

— Верно, чего это я. Пойдём, Евсей, заглянем к молодым, — засуетился Хрустов.

Проходя мимо окна, Илья Саввич невольно глянул в него. Под потолком висела лампа, ярко освещавшая середину комнаты, на скамейке сидел Родион и подшивал валенки. Рядом, обняв его сзади, чтобы не мешать, сидела Лиза, что-то говорила ему; он кивал ей, и они улыбались.

— Вот видишь, — сказал Евсей. — Всё обнимаются.

На стук дверь открыла Лиза.

— Батюшка! — воскликнула она и бросилась в объятья.

Отец даже растерялся: дочь никогда так не радовалась ему, даже когда была маленькой.

— Ты когда приехал? Раздевайся, проходи. Дядя Евсей, вы тоже проходите, — засуетилась она. — Сейчас я на стол накрою.

— Да мы только от стола, — сказал отец.

— Ничего, у нас есть чем отметить, присаживайтесь.

Пока Лиза раздевала гостей, Родион отложил рукоделье, помыл руки.

— Здравствуй, Илья Саввич, хорошо добрался?

— Добрался я хорошо, ты только скажи, где моя дочка?

Родион удивлённо посмотрел на тестя.

— Это не моя, у моей характер был совсем другой, — заулыбался он, довольный своей шуткой.

— Твоя дочка, твоя, — сказал Родион, — хорошая она, даже сам боюсь, какая хорошая.

Лиза поставила на стол ковригу хлеба да чугунок со щами, стоявший в печи, подала чашки с ложками, затем принесла бутылку и рюмки.

— Раз такое дело, можно и посидеть, — сказал Евсей и стал раздеваться.

За столом командовал хозяин, а Лиза примостилась позади него и положила голову на плечо мужу. Мужчины выпили, разговорились, а она просто сидела, слушала и улыбалась. Как радостно, когда всё хорошо и складно.

— Не скучаешь по дому? — спросил её отец.

— Нет. Всё моё здесь, — сказала она и засмеялась.

— Ох, и проныра ты, дочка, это ж надо в какие годы ты высмотрела себе счастье? — усмехнулся отец. — Скажи мне такое тогда, посмеялся бы и забыл.

— Вспомни, сам же говорил: смотри, Лиза, какой парень, держись за него, — сказала она, сделав лицо серьёзным.

Хрустов от неожиданности даже перестал дышать. Наступила тишина, а потом раздался дружный хохот.

— Теперь вижу, что моя дочка.

На просьбу дочери остаться ночевать Илья Саввич сказал:

— Успею я у вас переночевать, а сегодня пойду к Евсею — разговор серьёзный есть да дела. Я ещё пару дней побуду, поговорим ещё.

Утром Хрустов уединился с Евсеем.

— Такие, Евсей, дела, могут прижать наше дело. — И он рассказал обстановку в Тайшете. — Я перевёз всё, что нужно в Конторку, теперь нужно перевезти товар сюда. Здесь есть где спрятать?

— Есть место, есть, раз такое дело. Люди у нас тоже надёжные, зря болтать не станут.

— Это хорошо, но лучше, чтобы поменьше знали: мало ли кто сболтнёт, может, и без умысла, а оно может и боком выйти. Нам с тобой ещё обоз к весне готовить, а осталось времени немного, вот я и думаю, чтобы побыстрей перевезти всё сюда. Обоз будем собирать у тебя, да и люди здешние пойдут, я своего возницу тоже сюда привезу с последним обозом, и до весны он поживёт здесь, а потом пойдёт с вами. Парень неплохой, боюсь, что там ему мозги промоют, а здесь под приглядом будет. Найдется, у кого пожить?

— Найдётся, хоть у Саши Полякова — всё помощь ему.

— Хорошо у вас здесь, спокойно, может, и мне сюда перебраться, а Евсей? Будем на завалинке семечки лузгать да собак пинать.

— Нет, Илья Саввич, захиреешь ты здесь, тебе простор нужен, — усмехнулся Евсей.

— Укатали Сивку крутые горки, — вздохнул Хрустов. — Веришь ли, посмотрел я на молодых, позавидовал: живут друг для дружки и радуются, а тут всю жизнь в заботах.

— Сколько молодые ещё живут? Погоди, посмотрим, как дети пойдут. Да ты, вон, говоришь — перемены идут. Не дай бог, — Евсей махнул рукой. — Стараешься, стараешься, а толку что? Может, ещё и обойдётся?

— Дай-то бог. Есть ли место помимо деревни, где можно воз-другой добра спрятать?

— Есть на примете местечко, никто не знает, кроме Родиона. Он и нашёл, когда бродил на охоте.

— Готовь на всякий случай, может, и сгодится.

— Чего готовить? Там всё готово, года четыре как готово. Родион ещё перед войной сыскал пещерку ту, случайно камень отвернул — а там, что твоя комната. Неприметная, никогда не найдёшь, рядом будешь стоять — не поймёшь.

— Родион-то сыскал.

— Говорю ж случайно. Подводы четыре, а то и пять можно спрятать.

— Скоро потребуется. А подъезды там имеются?

— Имеются, только надо самим выгружать, чтобы посторонних не привлекать.

— Осилим, думаю, только следы на снегу приметные останутся.

— Надо под пургу подгадать — и всего делов: заметёт, сам не сразу отыщешь.

Сложив груз в амбар к Евсею, через три дня Хрустов укатил назад в Конторку, готовить новый обоз.

К середине марта всё было переправлено в Конторку и спрятано. Что требовалось в скором времени, было в амбарах, что могло полежать, то свезли в пещеру в трёх верстах от деревушки.

В середине апреля обоз двинулся вверх по Бирюсе. Товара удалось собрать достаточно, продовольствия тоже, осталось только обменять на пушнину и вернуться назад благополучно. Хотя в деревнях, находившихся в низовьях Бирюсы, начались уже разнотолки, на юге было тихо и спокойно. Сюда ещё не добрались разные агитаторы, «мутившие» воду, но слухи доходили и в эту глушь, поэтому стоило опасаться лихих людишек, появившихся здесь. С обозом пошли Трухин, Лисицин, Кадимов, Маркел Дронов, братья Цыганковы, кучер Хрустова Гришка да ещё один человек, который своё место выбивал с боем. Это была Лиза. Она напомнила Родиону, что тот обещал взять её посмотреть оленей. Но Родион ответил, что надо спросить Евсея; если он согласится, тогда, пожалуйста. Только разговаривать с Евсем Лиза должна сама.

— Конечно, сама буду договариваться, вы ещё сговоритесь меня не брать — потом попробуй проверь.

— Дядя Евсей, — сказала Лиза, — возьмите меня с собой. Родион сказал, что вы всё решаете.

— А муж чего ж?

— Он согласен, если вы позволите.

— Слёзы дома оставишь?

— Да.

— Я согласен, но только не ныть, — сказал Евсей.

— Спасибочки! — воскликнула Лиза и вприпрыжку побежала домой.

До Благодатской добрались в один день. Дорога по реке была пробита так, будто по ней сплошным потоком шли обозы.

— Ныне много народу рвануло в верха, — сказал Никодим Нестеров, — будто свихнулись люди. Думают, что там мёдом намазано.

— Куда все идут? — спросил Евсей.

— Золотишко покою не даёт, лёгкая жизнь манит. Только мало кто знает, что их там поджидает и кто из них вернётся назад.

— Балуют в тайге?

— Балуют. В прошлую осень многие не вернулись ни по воде, ни по льду. Сгинули ни за понюшку табаку. Что там, в Тайшете, делается, не знаешь? Хрустов говорил чего-нибудь?

— Власть захватили какие-то Советы, шастают, выгребают всё, у Жернакова лесозавод забрали.

— Гляди-ка, что деется? Хрустов что ж?

— Думает, что пронесёт мимо беду, — Евсей не стал ничего рассказывать Никодиму.

Не так прост Нестеров, как хочет казаться. Сам уже давно знает, что творится в волости, но делает вид, что неведомо ему. Надо смотреть, кого он отправит следом. Но мы присмотрим за ним, а там решим, как быть: нынче все мужики вооружены хорошо: не берданками, а карабинами, а это посерьёзней будет. Евсей заранее предупредил обозников, что возможно и стрелять придётся, чтобы были готовы.

Обоз шёл ходко, дорога была известна заранее, пройдена не один раз. Ночевали в удобных местах, закрытых от ветра и постороннего взгляда. Выбирали места, где дрова готовить не надо было. Лиза сначала была бодрая, улыбалась, иногда шла пешком рядом с мужем, держась за руку, потом всё чаще ехала на санях. Устала, но держалась стойко: не хотелось показывать слабость — тем более сама напросилась.

— Лиза, если замерзать начнёшь, ты сходи с саней, пройдись ножками — согреешься, тогда садись снова, — говорил ей Родион.

— Долго ещё добираться? — спросила она его потихоньку, чтобы никто не слышал.

— Устала? Ничего, потерпи, ещё ночку переночуем, а там и приедем. Если всё пойдёт хорошо, то скоро прибудем на место. Я сам уже соскучился, сколько лет не бывал здесь — душа зовёт. Посмотришь, какие здесь места, тебе понравится, будешь ещё проситься.

— Нет, мне этого раза должно хватить, — возразила жена.

— Не загадывай, я совсем малым первый раз пришёл сюда — трудно было. Ничего, стерпел, а потом приноровился. Вот отдохнём — легче будет.

— Как ты? — спросил Евсей Лизу. — Терпишь?

— Да.

— Завтра к обеду прибудем на место. Вот расскажешь нашим жёнам, какие у нас прогулки, а то не верят, говорят, что мы вышли погулять да водки попить.

— Расскажу.

— Всё, готовимся к ночёвке! — крикнул Евсей. — Родион, сбегай глянь: тянется кто за нами или нет. Не верю, что не послал Никодим никого.

Пока Родиона не было, мужики приготовили место для ночёвки, развели костёр, стали кипятить чай. Готовить никто не хотел — устали. С собой было мясо, отваренное ещё дома и замороженное, сало, хлеб. Просто отрезали по кусочку и грели на костре. Медленно жевали. Чай пили все в охотку, разогревая себя изнутри, а потом заваливались на лапник, прикрывшись тулупами, и заснули.

Родион пришёл, когда половина мужиков уже спала. Лиза вся извелась, пока дождалась мужа. Он появился совсем неслышно, только чуть качнулось пламя в костре, и мелькнула тень. Лиза вздрогнула от неожиданности.

— Есть кто? — спросил Евсей, который следил за костром, пока люди спали.

— С версту отсюда кто-то ночует, костёр видел, хотя хоронится.

— Значит, есть посыльный за нами. Ты поешь — там есть мясо разогретое и чай в котелке. Посмотри, чтобы жена не замёрзла, а то будет делов, как разболеется.

Родион поправил тулуп у Лизы и сел у костра ужинать.

— Можно, я посижу с тобой? — спросила она, выглядывая из-под тулупа.

— Чего не спишь?

— Тебя не было долго — вот и не сплю.

— Давай вместе поедим тогда, — предложил Родион.

— Давай, — обрадовалась Лиза. — А то я не смогла справиться с мясом — оно мёрзлое было, я не могла его грызть.

Родион погрел кусок, пока с него не пошёл пар, и подал жене:

— Ешь всё, а то сил не будет завтра.

— Если нужно, я съем всё.

Потом они пили чай и смотрели на костёр, пока Лиза не уснула сидя.

Родион уложил её рядом с собой, накрылся тулупом и обнял свою Лизавету, чтобы ей было ещё теплее.

36

Эликан ждал обоз. На последнем суглане ходили разные слухи, будто «Белого Шамана» скинули, только старик не понял, куда скинули и как теперь жить без него. Там, на суглане, никто не давал ответа. Говорили, что скоро перестанут возить товар, тогда в тайгу придёт голод, никто ничего не сможет дать даже за соболя. Цены на всё сразу подскочили, разобрали и нужное, и не нужное, ещё и не хватило. Дело доходило до споров, в чём карагасы ранее не были замечены. Эликан начал сомневаться, сможет ли прийти обоз, хотя Евсей и обещал. Только посмотри, что вокруг творится. Старик не утерпел и пошёл к шаману, узнать, ждать ли обоз. Шаман обнадёжил его и ещё сказал, что с караваном придёт тот, о котором спрашивал в прошлый раз Евсей, и придёт он не один, а с женщиной.

— Когда они придут, пусть тот, которого ждали, придёт ко мне вместе с женой, мне есть что им сказать.

— Неужели Родька пришёл, хороший охотник? Я передам ему твоё слово.

Теперь Эликан сидел и просто посматривал на реку, ожидая друзей. Уже неделя прошла с тех пор, как стойбище встало здесь, уже Оробак добыл изюбря и косулю, а обоза всё не было.

Повозки показались неожиданно, как всегда бывает. Ждёшь, пождёшь, а потом раз — и упустил момент. Эликан сидел в чуме, когда закричали ребятишки. Он вышел и увидел, что лошади уже свернули с реки к стойбищу.

— Здравствуй, Евсейка, долго ждал тебя, думал, совсем не придёшь. Здравствуй, Родька, ты где пропал? — Старик по очереди обнял братьев. — Где твоя жёнка? Показывай! — Родион недоумённо посмотрел на старика.

— Эликан всё знает, показывай.

— Лиза, иди сюда. — Когда Лизавета подошла, Родион добавил: — Вот моя жена.

— Хорошая жёнка, молодец, не зря не хотел наших девок брать в жёны.

— Рано было жениться, — смутился Родька.

— Хорошая девка. Родька, тебя вместе с твоей жёнкой зовёт шаман. Оробак отведёт. Шаман говорит, что хочет на тебя посмотреть и что-то сказать.

— Это далеко?

— Один день на оленях, доедете.

— Хорошо. Эликан, а где Оробак?

— На охоте, вечером придёт, тоже ждёт тебя.

— А это кто? — спросил Родион, увидев подростка с берданкой.

— Это мой внук Улуской, разве забыл? — удивился старик.

— Он маленький был, а теперь смотри — охотник.

Улуской смутился и скрылся за жилищем. Вышли женщины и позвали Лизу в чум, чтобы не мешала мужчинам. Вскоре в котлах уже варилось мясо. Лиза вышла из чума, переодетая в халат по-карагасски. Она растерянно улыбалась, разглядывая свой новый наряд, особенно ей нравилась шапка с мордочкой, а также унты, расшитые бисером.

— Так и пойдёшь к шаману, он сказал нарядить тебя так, — сказал Эликан.

Залаяли собаки, из леса вышел Оробак с косулей на шее. Бросил её на землю перед чумом — женщины тут же принялись за работу: для гостей надо свежее мясо.

— Здравствуй, Оробак, всё охотишься? — поприветствовал Родион. — Мы вот зашли ненадолго, пустишь?

— Будь долго, ты хороший гость, совсем давно не был, говорили, на войну ходил?

— Ходил, теперь пришёл назад.

— Война — это совсем плохо.

— Верно говоришь. Как ты поживаешь?

— Ничего поживаю. Сына только нету, жена всё девок таскает, выгоню, однако.

— Девки — это плохо? — спросил Родька.

— Помогать некому, когда старый буду, кто кусок мяса даст? — улыбался Оробак.

— Лиза, иди сюда, — позвал Родион. — Вот, Оробак, моя жена Лиза.

— Ты сюда совсем пришёл? Надо чум ставить.

— Не надо, у нас есть свой чум, — улыбнулся Родион. — Вот Лиза просила показать ей, как вы тут живёте. Говорит, хочу посмотреть, как Оробак поживает.

— Посмотрела? Вот мой чум. — И охотник указал на чум, где переодевали Лизу.

— Посмотрела, — смутилась Лизавета.

Ей было удивительно, что все мужчины, которые прибыли сюда из деревни, были будто родными здесь: все с ними разговаривали, смеялись, показывали разные безделушки.

— Вас здесь все знают? — спросила Лиза мужа.

— Гришка только в первый раз, смотри, как всё разглядывает.

— Как и я.

— Я тоже смотрел во все стороны, когда первый раз пришёл сюда.

— Красиво здесь: все горы в снегу, как под одеялом.

— Летом ещё лучше, правда, комаров много, но если поближе к реке сидеть, то ничего, терпимо.

— Я бы не смогла здесь жить, наверное. — Лиза посмотрела на чумы.

— А со мной?

— Только с тобой. А где олени?

— Где-нибудь неподалёку, где снег помельче. Увидишь ещё.

Только через день Оробак повёл гостей к шаману. Отправились они на оленях. Поначалу Лиза боялась садиться на животное — женщины в стойбище прыснули в кулак. Эликан строго взглянул на них, и смех мгновенно притих.

— Иди сюда, — позвал он Лизу. — Посмотри оленю в глаза. Разве можно с такими глазами делать худо?

Лиза увидела виноватые глаза животного, и от этого ей стало немного стыдно. С помощью старика она уселась на оленя и посмотрела на мужа.

— Хорошо, привыкнешь, — сказал Эликан и пошёл к костру.

Евсей присел рядом и стал смотреть на огонь.

— Шаман сказал Оробаку, когда он вылечит белую женщину, духи подарят ему сына. Вот он и поторопился в дорогу.

— Лиза вроде бы не болеет, — сказал Евсей.

— Шаман сказал привести. Он знает всё. Помнишь его — вы к нему ходили?

— Улубек, кажется, — вспомнил Евсей.

— Верно, Улубек, хороший шаман, зря не скажет и не позовёт. Расскажи мне, Евсей, что там у вас хорошего? Люди говорят, что только плохое осталось, верно это? На суглане я ничего не сумел узнать, а что услышал, то совсем не понял.

Евсей рассказал, что знал о событиях в Тайшете и округе. Передал, чем это может закончиться. Рассказал об опасениях Хрустова, который боялся, что новые власти могут запретить индивидуальную торговлю.

— Илья Саввич сказал, что на следующую весну ещё есть надежда прийти сюда, запасы товара имеются, а дальше ничего непонятно. Эликан, мне жаль, но лучше не станет. Мне тяжело об этом говорить, но я пока даже не знаю, что нас самих ждёт. Пока всё происходит далеко от нас, не на глазах, но может докатиться и до нашей деревни. К вам далеко, но посмотри: дорога наезженная — идёт сюда добытчик. Только с чем идёт и зачем? Остерегайтесь чужих людей, особо тех, кто сладко говорит.

— Думал, что ждёт меня спокойная старость, — вздохнул Эликан. — Последние годы было хорошо, спокойно, теперь опять пришла беда. Придётся уходить дальше и дальше. Только есть и граница, за которую нельзя шагнуть.

— Прав ты, Эликан, но надо жить: есть дети и внуки, кто их поведёт?

— Надо. — Старик раскурил свою трубку и замолчал.

А молодые тем временем уже подходили к чуму шамана.

Улубек ждал гостей на улице. Сидел у костра и вглядывался в пламя. Он слышал шаги оленей, тяжело приближавшихся к чуму. Улубек уже был одет и готов к камланию — время подходило.

— Здравствуй, Улубек, мы пришли, — сказал Оробак.

— Я ждал вас, у меня всё готово, — сказал шаман.

Он посмотрел на Родиона и Лизу, улыбнулся и кивнул, приглашая за собой. Чум для камлания стоял недалеко на пригорке, в него никто посторонний не может зайти без разрешения шамана. Одинокий чум выделялся на фоне звёздного неба, венчался ровным столбом дыма.

Лиза стала осматривать внутреннее убранство. Ей показалось, что эта комната из её детства, заполненная игрушками, только эти игрушки были очень серьёзными. Шаман усадил гостей позади костра и начал камлание. Это действо продолжалось долго: наконец-то обессиленный шаман упал на шкуры и притих. Уставшие Родион и Лиза не знали, что делать. Они сидели и смотрели на затихшего шамана. Наконец, Улубек зашевелился и сел напротив. Он долго внимательно смотрел на Родиона, изредка бросая взгляд на его жену.

— Я давно хотел посмотреть на человека, которого охраняет ваш Бог. Когда в прошлый раз я камлал, духи мне сказали, что ты под охраной Бога и все люди, кто рядом с тобой.

Родион смутился и покраснел от таких слов.

— На тебя плохо посмотрели и поставили крест, когда ты была ещё маленькой, — сказал Улубек Лизе. — Кто-то шибко хотел, чтобы у тебя не было детей. Духи помогли мне снять этот крест — теперь всё будет хорошо. Вот это я и хотел вам сказать. Идите вниз, я ещё останусь здесь. Там вы отдохнёте от дороги, и вас ждёт угощение.

Эта новость Лизу испугала, она разволновалась, едва сдерживала слёзы.

— Лиза, ты чего такая? — спросил Родион.

— Мне страшно, — тихо пробормотала она.

— Теперь бояться уже нечего, всё закончилось.

— А я всё равно боюсь.

— Это ты-то? Разве тебя можно напугать?

— В последнее время — можно. Я очень боюсь потерять тебя, просто не представляю, как бы я смогла жить, если бы это, не дай бог, случилось. Я боюсь, что ты меня бросишь, — добавила она, увидев его вопросительный взгляд. — Теперь вот этого известия боюсь, выходит, что меня кто-то сглазил в детстве?

— Теперь об этом говорить не стоит.

— Но я-то думать об этом буду.

— А ты роди Настеньку и не думай, — усмехнулся Родион.

— Тебе легко говорить. Это тебя кто-то там охраняет, а не меня.

— Теперь и тебя тоже.

Пришёл Улубек. Он раскурил трубку и позвал Оробака.

— Радуйся, охотник, будет теперь у тебя сын, — сказал он устало. Оробак бросился скакать вокруг костра, выкрикивая слова восторга.

Затем он принёс мешок с дарами для шамана. Гости вручили Улубеку свои подарки, затем все сидели в чуме, ели мясо и пили чай.

— Родя, а мясо несолёное, соли забыли положить?

— Нет, они так едят, у них чай солёный.

— Как, солёный?

— Они так едят. Ничего не солят, кроме чая и рыбы. Привыкли они так.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Но я не могу несолёное мясо кушать.

— Вот, подсоли. — Он подал ей небольшой мешочек с солью. Шаман увидел мешочек, улыбнулся и кивнул Лизе, она посыпала солью мясо и принялась за угощение.

— Так хорошо? — спросил Улубек.

Лиза кивнула в ответ:

— Мы так не привыкли. У вас соли мало? — спросила девушка.

— Соли хватает, много соли даём оленям, а сами солим только чай. Лиза осмелела и спросила:

— А скоро у меня будут дети?

— Скоро, — ответил шаман. — Ты береги этот наряд, он будет амулетом для тебя и сохранит от злых духов.

Он протянул руку и тронул русые волосы девушки. Он ни разу не видел у женщин волосы цвета осенней травы.

Утром в чуме шамана не оказалось, гости уехали без него.

— Неудобно так уезжать, шаман обидится.

— Нет, шаман специально ушёл, чтобы удержать злых духов, боится, как бы они не поехали за нами, — ответил Оробак. — Теперь ты мне брат и твоя жена мне брат, — торжественно сказал карагас.

— Почему?

— Шаман сказал, что теперь и моя женка принесёт сына после того, как он полечил твою жёнку.

— Это как?

— Шаман сказал мне давно, что у меня до тех пор будут рождаться девки, пока он не вылечит жёнку моего белого друга. Вот теперь он сказал, что у меня будет сын.

Дорога домой оказалась легче и быстрее. Мужики ехали на санях, демонстративно держа оружие на виду, чтобы ни у кого не было желания испытать обоз на прочность, так сказал Родион. То ли это сработало, то ли просто повезло, но всё прошло тихо и спокойно. Даже в Благодатской не стали останавливаться, чтобы не терять время — дорога «падала». Солнце разрушало снег, он становился хрупким и проваливался, особенно на солнечных местах. В тени наст ещё был крепкий, поэтому нужно было торопиться. Ехали половину ночи, пользуясь наезженной дорогой и лунным светом. К утру подъехали к своей деревне. Пушнину выгрузили у Евсея и пошли домой спать.

Лиза открыла дверь в дом и тихонько вошла. В комнате было темно и тепло. Она присела на лавку и прислушалась: в углу на кровати сопел Мишка, сын Евсея, остававшийся хозяйничать, пока хозяева были в отъезде. Присмотревшись, Лиза прошла к своей постели, откинула покрывало и присела на край. Едва скинув с себя лишнюю одежду, она просто упала на подушку и мгновенно уснула. Когда пришёл Родион, в доме сопели уже двое. Чтобы подвинуть Лизу к стенке, пришлось взять её на руки, но она даже не проснулась, только лицо сделалось обиженным, словно у ребёнка.

К обеду, когда проснулся Родион, Мишки уже не было, печка топилась, и в чугуне варилось мясо. Лиза спала, разметав руки и чуть приоткрыв рот. Родион оделся и вышел на улицу. Брат уже возился во дворе. Евсей раскрыл амбар и приготовился перенести туда пушнину.

— Погоди, я помогу, — сказал Родион.

— Чего тут помогать? Больше разговоров.

Родион взял мешок со шкурками и понёс в амбар. Там мешки связывали попарно и подвешивали под потолок на крючья. Только так можно спасти товар от мышей.

— Отдохнул немного? — спросил Евсей.

— Поспал.

— Как жена, поедет ещё? — усмехнулся старший брат.

— Не знаю, спит ещё, надо баньку сегодня стопить да погреться, тогда можно будет и говорить.

— Я тоже буду топить.

— Тесть когда приедет?

— Должен на днях заявиться, надо пушнину сбывать. Чего её сторожить? Уже и боюсь его приезда — какие вести он привезёт?

Лиза ещё спала. Родион присел рядом на кровать, разглядывая жену.

— Не смотри на меня, я такая страшная, — пробормотала она и накрылась с головой одеялом.

— Вставай, страшилка, обедать будем, там нам Мишка мяса без соли наварил.

— Почему без соли? — спросила Лиза, выглядывая из-под одеяла.

— Сама спросишь потом, пошли, мяса поедим, бульона попьём, сил наберёмся, да я пойду баню топить. Хочешь в баньку?

— Только с тобой, без тебя не пойду.

— Вставай, я соберу на стол.

Родион поставил чугунок посреди стола, рядом была большая миска, в которую он выложил мясо и две небольших чашки, куда половником налил бульон.

— Мясо солёное? — спросила Лиза.

— Не знаю, Мишка варил, может, и не солил.

Лиза попробовала кусочек и расхохоталась.

— Что, несолёное?

— Да, — смеялась Лиза.

Родион попробовал мясо и пошёл за солонкой.

— Мишку надо свозить к карагасам — пусть поест мясо без соли.

После бани Лиза совсем не хотела вставать с постели.

— Меня кто-то сильно бил, всё болит, — жаловалась она. — Руку поднять не могу.

— Понятно, больше тебя никуда брать не будем, а то и вправду развалишься где-нибудь по дороге. А я ещё говорил Евсею, что ты молодец: всё вытерпела, не жаловалась, а оказывается, всё не так.

— И куда ты меня больше не возьмёшь? — спросила жена с любопытством.

— Куда тебя брать, если у тебя всё болит?

— Уже не болит, — сказала Лиза. — Так куда же ты меня не возьмёшь?

— Летом хотел сходить на Туманшет: рыбку половить, присмотреть места хорошие, может, сгодятся когда.

— Это же далеко?

— Нет, это поближе будет, но идти надо пешком, летом там не проедешь.

— А на олене?

— У тебя олени есть? — спросил Родион.

— Нет. Знаешь, я тебе хотела сказать, раньше я думала, что олени большие, просто огромные, а они маленькие и очень послушные. Зря мы не купили себе оленя, я его кормила бы.

— Олень не лошадь, не стреножишь его, а так он уйдёт от тебя.

— Жалко. Родя, а можно я с тобой пойду на Туманшет, я больше не буду жаловаться?

— Разве ты сможешь?

— Я всё смогу, хочешь, я буду щи варить тебе по вечерам на костре?

— А где капусту найдёшь?

— Ну, можно рыбу готовить.

— Ловить рыбу ты, конечно, умеешь?

— Я видела, как на палочку привязывают крючок и бросают в реку, а потом выдёргивают рыбку.

— Тогда придётся брать, — ответил муж, смеясь.

— Ура! А когда идём?

— Завтра.

— Нет, завтра не хочу, давай немного отдохнём, — сморщилась Лиза.

— Ладно, давай отдохнём, надо ещё и хлеб сеять и картошку садить, что ты, конечно, видела, как надо делать.

— Видела, а что мы сами будем сеять?

— Сами, сами, кто ж ещё?

— Здорово. Ты не думай, что я ничего не умею: меня Уля всему учит.

37

Лето запоздало. Снег медленно сходил с полей, земля не прогревалась. Отсеялись на неделю позже, но и после этого тепла особого не было — ни весна, ни лето. Мужики поговаривали, что и урожая хорошего ждать не стоит: уйдёт время, а потом времени не хватит вызреть зерну, если даже будет дальше хорошая погода.

Хрустов приехал уже в начале июня. Раньше не мог: сначала задержали дела, а потом пошла река — нужно было ждать, когда пройдёт лёд и поставят паромы. Настроение у Ильи Саввича было неважное. Хоть все свои дела он вёл осторожно, но страшней всего была неопределённость. В Тайшете днями бродили солдаты в поисках пропитания, а ночью в них постреливали то ли бандиты, то ли революционеры. Стрельба в посёлке бывала каждую ночь по нескольку раз. Советская власть ушла неизвестно куда, пришли солдаты, старавшиеся установить прежнее управление. Лютовали белочехи, для которых здесь было всё чужим. Самым главным желанием для них было — набить себе брюхо. Лавки стояли закрытыми уже давно, брать продукты было негде. Солдаты ринулись в ближайшие деревни на промысел. С хозяевами не церемонились — забирали, что могли унести, и уходили. Если бывало, что хозяева упирались, то в ход шли приклады.

Обстановка накалялась. Деревни, находившиеся рядом с Тайшетом, были в основном новыми, люди не держались друг за друга, поэтому для солдат добыча была лёгкой. Но когда белочехи сунулись в старые деревни, то там стали получать отпор. И кровопролитных столкновений становилось всё больше. Солдаты забирали скот и уводили из деревни, но мужики, умевшие держать в руках оружие, охотники и бывшие солдаты, устраивали засады и отбивали своё добро. В следующий раз солдаты приходили большими силами, но результат был тот же. Назревали серьёзные события.

Хрустов приехал, как обычно шумно, привёз подарки детям, потом разговаривал с мужиками, и только ближе к ночи сели вдвоём с Евсеем, чтобы обговорить свои дела.

— Не знаю, что тебе сказать, — сказал Илья Саввич. — У нас скоро стрелять начнут серьёзно: люди злые, многие готовы кинуться друг на друга в драку. Это у вас здесь тишь и благодать. Никто не приходил агитировать за новую власть?

— Приходил кто-то, но его слушать не стали — никто и не вышел.

— Придут ещё. Голод — не тётка: придут за хлебушком, будут разные страсти рассказывать. Хорошо, что до вас далеко — солдаты боятся углубляться в тайгу.

Разговор был долгий, проговаривали разные ситуации, но пришли к одному: стоит ждать — чем же всё это закончится?

— Схожу я, Евсей, к молодым, скучать что-то стал. Старею.

— Сходи. Они ждут, — поддакнул Евсей.

— Оно верно, вот только не хочется старости поддаваться. Как они там поживают, не собачатся? Верно, что Лизавету с собой брали?

— Родион пообещал ещё в детстве, так она напомнила — вот и пришлось брать, негоже мужику словами бросаться, — усмехнулся Евсей.

— Пожалели?

— Нет, ничего. Притомилась, конечно, но терпела. Правда, после с недельку отлёживалась, но сейчас и забыла уже.

— Дивно. Только ты более её не бери, ни к чему.

— Ещё неизвестно, будет это «более» или не будет.

— Я тебе так скажу, Евсей: вывернемся, надо только глаза людям не мозолить, жить потихоньку.

— Хорошо бы.

Молодые Цыганковы ждали гостя: Родион вышел во двор встречать тестя, обнял старика прямо посреди двора. Хрустов растрогался. Вечер просидели, проговорили, Илья Саввич расспрашивал дочь, как ей понравилась прогулка, не устала ли.

— Родя хочет меня ещё и на Туманшет сводить, — похвалилась она.

— По делу или просто так?

— Места хочу присмотреть — может, заимку придётся поставить потом, — сказал Родион, — или зимовьюшку.

— А что ж, присмотри, сгодится при случае. Я хотел вам предложить переехать жить в Тайшет, в мой дом, только не сейчас, когда потише станет. По ночам стреляют, днями ходят бездельники и промышляют, раньше урядник за порядком смотрел, а сейчас никому и дела нет. Урядник как уехал в Нижнеудинск, так и с концами. Я что хотел: у меня там связи есть, через которые можно и товар добывать и пушнину сбывать, а передать некому. Постороннему человеку не отдашь, а из родных только вы у меня и остались. Нестор нерасторопный, всё завалит да и людей подведёт, а мне нужен твёрдый человек. Лизавета далека от торговли, может, ты, Родион, сподобишься на это дело?

— Я? — Родька заулыбался. — Нет, я не очень способный по этому делу, у нас только Евсей на все руки мастер.

— Евсей с чего начинал? Поначалу совсем ничего не понимал, но не убоялся, вникал понемногу. Теперь как компаньон он нужен здесь. Дело поворачивается так, что рядом всем не быть — разделяться надо. Конечно, можно и здесь жить, только скоро закончатся обозы: с такой жизнью товаров не достанешь просто так, нужно подвязываться туда, где эти товары будут.

— Нет, я не готов к этому, — ответил зять.

— Дело не завтрашнего дня. Я с тобой поговорил об этом, чтобы ты на досуге поразмыслил, как жить далее. Мне немного осталось, а вам жить да жить. Детишки пойдут, а вы даже золотишко, которое есть, поменять не сможете без нужных людей. Так что думайте. В Тайшете лавка уже закрыта, в Конторке ещё работает, но до поры, а к тому времени у нас уже будет найден выход. Было бы здесь десятка три-четыре дворов, можно было бы и здесь открыть что-нибудь — а так хлопоты и только.

Через пару дней Хрустов забрал товар, кучера Гришку и укатил.

Прошло лето. Осенние дела отвлекли от плохих мыслей: люди старались не упустить погоду, убрать хлеб, прибраться в огородах. О новостях узнавали только тогда, когда ездили за покупками в Туманшет и Камышлеевку, но и там многого не знали. Слышали, что появились партизаны, которые выступили против белочехов, гибли люди. Вести толковали по-разному, у каждого своя правда, только было понятно, что уже дерутся по-настоящему. Чувствовалось, что армии врага противостоит не горстка крестьян, а крепкое партизанское соединение, куда входили отряды из многих деревень, находившихся поблизости от железной дороги и от больших поселений.

Активные боевые действия начались в конце зимы 1919 года, когда очередной колчаковский отряд направился в Шиткино за продовольствием. Партизаны обстреляли их, а когда белые побежали назад, у людей появилась уверенность в том, что с белогвардейцами можно воевать успешно. Дело дошло до того, что в середине апреля был послан карательный отряд, чтобы выбить партизан из сёл Бирюса и Конторка, где они находились, но атака была отбита. Через несколько дней карательный отряд вместе с белочехами повторил попытку, применив пушки и броневик. Бой длился весь день, села горели, но каратели не смогли взять ни Бирюсу, ни Конторку. Сёла сильно пострадали: сгорели церкви, были разрушены дома, много погибло людей. Больше каратели не решались вступать в бой с партизанами.

Хрустов приехал в Тальники в конце апреля по последней дороге — через неделю всё стало таять. Старик выглядел усталым и несчастным. Он подъехал не, как обычно, шумно и весело, а тихо и остановился у дома дочери. Сидел в кошёвке и смотрел на калитку, потом едва поднялся и подошёл к лошади.

— Батюшка, что случилось? — испугалась Лиза, не видевшая отца таким.

Родион раскрыл ворота и завёл лошадь во двор. Илья Саввич посмотрел, как Родион распряг коня, и медленно вошёл в дом.

— Тебе чаю или квасу? — спросила Лиза.

— Дай квасу, а лучше водки налей, — сказал отец, садясь на лавку.

— Да что случилось?

— Нестора схоронили.

Лиза присела рядом с отцом и прикрыла рот ладонями.

— Под обстрел попал в Конторке — лавку разбило полностью, а он там был. Дом тоже сгорел, ничего не осталось. Похоронили рядом с матушкой. Лаврен с Акулиной погибли: дом их сгорел, внучка где-то спряталась, жива осталась. Сирота теперь. Полдеревни домов выгорело.

Лиза поставила бутылку водки на стол и закуски, Родион, слышавший весь разговор, был поражён вестью.

«Как же так, ведь мирная деревня, не фронт какой, а смотри, что делается? Это война настоящая».

Вечером у Родиона собрались все жители деревни, всем хотелось узнать о своих родных: почти все они были родом из Конторки. Жалели Лаврена, жалели своё село, дорогое с детства. О других погибших Хрустов не знал, и каждый из мужиков надеялся, что его не коснулось горе. Решили, когда пройдёт река, ехать в Конторку, может, придётся забирать своих родных сюда.

Илья Саввич несколько дней ходил сам не свой. Помогал Родиону готовить инвентарь к пахоте, ходил к Евсею и подолгу о чём-то разговаривал с ним. Недели через две он снова был готов заниматься своими делами несмотря ни на что. Уезжая в Тайшет, он только и сказал зятю:

— Хочешь ты или нет, но придётся ехать в Тайшет. Особенно когда дети пойдут, их учить надо, а ещё при них надо быть — вот и думай. Пока же никуда не трогайтесь, а место, что говорил, на Туманшете присмотри.

Управились с покосом только в середине августа. Лето клонилось к закату. Всё чаще, умываясь обильными утренними росами, небо становилось бездонно-синим, ночами падали звёзды в огромном количестве — столько желаний не было, чтобы загадывать.

— Пойдёшь со мной на Туманшет? — спросил Родион жену.

— Пойду, — сразу же согласилась она. — А когда?

— Завтра утром и двинемся, мы всего на неделю сходим, мне кое-что посмотреть надо.

— Пешком?

— Пешком. Мы далеко не пойдём, порыбачим немного, посидим у воды. Ухи поедим свежей.

— Всё, я иду собираться, — сказала довольная Лиза и стала напевать любимый мотивчик.

— Пусть Мишка присмотрит за домом, мы с Лизой сходим на Туманшет. Помнишь, я тебе говорил про место, где можно зимовьё поставить — хочу ещё раз глянуть, — сказал Родион брату.

— На охоту туда бегать собрался? — спросил Евсей.

— Нет, там тайга поделенная, просто переждать там лихое время можно, если что.

— А как же хозяин угодья?

— Я с ним говорил, он не против. Туманшетский мужик, уже в годах, а сыновей у него нету, использовать некому. Но я не для охоты ищу место, он это понимает. А вот рыбачить там можно сколько хочешь, только ямы надо делать, иначе рыбу сквасишь.

— На рыбалку решил перейти?

— Думки есть, пока не знаю.

— С Лизаветой пойдёшь?

— Пусть сходит — всё ж отрада.

— Ну и пускай.

Шли напрямую через лес, Родион предусмотрительно раздвигал ветки, где они мешали проходу, помогал жене перелазить через огромные валёжины. К полудню подошли к речушке, она была немного больше той, что протекала у них в Тальниках.

— Сейчас перебираться будем на другой берег, — сказал он.

— А как? — удивилась Лиза.

Кругом не было никакого перехода. Родион снял обувь и стал за- касывать штаны.

— Ты прямо так пойдёшь через речку?

— Да, вода не очень холодная, перейду.

— Ая?

— И ты со мной.

— Я боюсь.

— Ладно, пока посиди, посмотри, а потом решим, как ты пойдёшь. Лиза присела на траву, отмахиваясь ветками от назойливого гнуса.

Родион перешёл реку, она оказалась неглубокой, всего по колено, положил там вещи и вернулся за женой.

— На лошади умеешь ездить? — спросил Родион.

— Немного умею.

— Тогда верхом на муже и труда не составит.

Лиза крепко обняла за шею мужа.

— Ты меня так задушишь, — сказал он.

— А так я упаду.

— Не упадёшь, держать буду, небось своя, не чужая.

— То-то, что своя, держи крепче.

На другом берегу Родион развёл костёр и поставил котелок на огонь.

— Лиза чаю хочет? — с улыбкой спросил он.

— Лиза и поесть не откажется, — заявила она и достала свёрток с продуктами, специально приготовленный для этого.

— Устала?

— Немножко устала.

— Отдохни, сейчас перекусим, я штаны подсушу, и пойдём дальше, к вечеру до реки дойдём. Уже немного осталось.

— Сколько?

— Столько же, сколь и прошли.

— Это много.

— Здесь идти будет легче: дальше есть большие поляны, по краю трава маленькая и валёжника нету, только запинаться будешь о грибы. Грибов там — тьма.

— Мы их собирать будем?

— Можно для супа взять, а больше и не стоит — пропадут. Да и зачем отсюда тащить, если около деревни их хватает.

Река открылась внезапно. Путники шли по склону небольшого распадка, лес вдруг расступился, и во всей красе предстала живая голубоватая лента с серыми вкраплениями на перекатах. Река вырывалась из скал и выплёскивалась на небольшую равнину, шумела, искрилась, шелестела. На перекатах играла рыба, выпрыгивая из воды, выхватывая на лету неосторожных паутов. Путники присели на поваленную сосну и стали смотреть на это чудо, редко кем нарушаемое.

— Тихо, не дёргайся, — прошептал Родион. — Медленно поверни голову вправо, смотри. Кто там, на той стороне у тальников.

Там по колено в воде стояла лосиха с небольшим телёнком: то ли зашли попить, то ли прятались от гнуса.

— Не боятся.

— Они не видят, хотя, возможно, их здесь никто ещё не пугал.

Лосиха подняла морду, повела носом, осмотрелась и медленно пошла

на берег, лосёнок поплёлся за ней.

Пошли, присмотрим место, где будем ночевать. Вскоре горел небольшой костёр, кипятился чай. Лиза сидела у костра и отдыхала: не привыкла ходить пешком на такие расстояния. Ныли ноги, побаливала спина.

— Лиза, уху будешь варить? Если будешь, я сейчас рыбы наловлю немного, или запасами обойдёмся?

— Давай не будем сегодня варить — что-то ноги не слушаются.

— Тогда отдыхай, успеем ещё и ухи испробовать. Нам надо сил набираться: завтра пойдём вверх по реке, придётся и по сопкам ходить.

Лиза благодарно кивнула. Балаган ставить не стали — дождя не ожидалось. Одну ночь можно было и так переночевать. Родион нарубил лапника, настелил его рядом с костром прямо на галечник, чтобы мошка несильно донимала. Ночь была тёплая и тихая. Рано утром, проснувшись, позавтракали и сразу же отправились в путь.

До нужного места дошли только к концу третьего дня, там увидели старенький шалаш, который Родион делал много лет назад, когда был здесь в последний раз. Лапник засох, хвоя осыпалась, остались только бодылья. Подновить жилище не составило труда: вскоре весело потрескивал костёр, в котле варилась рыба. Лиза немного привыкла к походу и теперь не сидела возле костра, а готовила еду. Вечера у костра были вообще чудом: огонь, выстреливающий искорками в разные стороны, шум реки, рядом любимый человек — всё, что надо человеку для счастья.

Ещё пару дней Лиза командовала на таборе: её муж обошёл всё вокруг и понял, что, кроме зимовья, здесь ставить ничего не стоит — земли даже для огорода нету. Вокруг на несколько километров распадки и сопки, да валёжника кругом столько, что и ходить невозможно. А для зимовья место хорошее: высокий берег, небольшая поляна, за которой сплошной стеной стоял лес, старый, с буреломами, совершенно негодный для строительства. Только с одной стороны можно будет набрать молодой сосны для зимовья.

— Завтра пойдём назад, — сказал Родион.

— Посмотрел, что хотел?

— Посмотрел.

— Я бы ещё пожила — здесь хорошо.

— Лето кончается, надо домой — работы много.

Погода заставила задержаться здесь ещё на пару дней. Пошёл проливной дождь. Он не шлёпал по листьям и воде, а просто шумел сплошным гулом, пробивая густые кроны берёз, заваливал траву, наполнял сыростью воздух.

Родион отрубал длинные куски валёжин и складывал их на костёр, они подсыхали на жару и медленно горели, не давая дождю загасить пламя. Только в балагане было сухо и тепло: толстый слой лапника не давал дождю возможности проникнуть внутрь.

Лиза прижалась к мужу и смотрела на огонь, потом неожиданно сказала:

— Родя, у нас маленький будет.

Наступила тишина, только громче стал шипеть и постреливать костёр, да хлюпал дождь.

— Ты не рад? — спросила Лиза и посмотрела на мужа.

Он сидел, улыбаясь и закрыв глаза.

— Хорошо, — вдруг сказал он. — Она будет похожа на тебя. Я сейчас вспомнил, какая ты была хорошенькая маленькая: с бантами и косичками, в длинном платьице и такая серьёзная.

— Почему она?

— Ты же сама сказала, что будут Настенька и Машенька.

— Лучше, конечно, девочки.

— Почему?

— Я бы не смогла пережить, если бы моего сына забрали на войну, как тебя.

— А как же помощник отцу?

— Я всё понимаю, но всё равно боюсь.

Родион обнял жену и прижал руку к животу.

— Ещё нескоро будет, после Пасхи, — засмеялась Лиза.

38

Зима 1920 года началась сильными холодами, и к Рождеству они только усилились. Морозные туманы часто висели днями; всё вокруг покрылось инеем, тяжёлым, ломавшим ветки на деревьях.

Жизнь в деревне замерла. Такое глухозимье становилось настоящей пыткой для мужиков: сидеть дома у бабьего подола да смотреть в окно было невыносимо. Выйдет мужик на часок утром, управится со скотиной — да опять домой. Скотине хорошо в хлевах, тепло, только лошади стоят под навесом, укрытые лишь от ветра попоной; покрытые инеем, они жмутся друг к другу, согреваясь.

Через неделю после Рождества Родион не вынес заточения и стал собираться на охоту:

— Посмотрю сохатых, они сейчас в пихтачах стоят, никуда не уходят, строганинки захотелось.

— Надо тебе, — буркнула Лиза. — Все дома сидят, тебе только не сидится.

Лиза стала немного раздражительная, иногда капризничала, плакала, а потом прижималась к мужу и засыпала. Родион понимал, что так проходит беременность, у некоторых бывает и хуже.

— Лизонька, я ещё засветло приду, мне самому по такому морозу без радости бродить.

— Вот и сиди дома. — Лиза отвернулась от мужа, но потом вдруг сказала: — Родя, ты не слушай меня, просто я вредная.

Она виновато посмотрела мужу в глаза и отвернулась.

— Я пришлю тебе Нюшку — вдвоём веселее будет.

Евсей приболел и не выходил из дому: ещё перед Новым годом он простыл и до сих пор не мог оправиться.

— Чего тебя понесло в такую погоду? — спросил он брата.

— Мочи нету дома сидеть, как конь стреноженный.

— Лиза не болеет? — спросила Ульяна.

— Слава богу, ничего.

— Что, капризничает?

— Терпимо, — усмехнулся Родион.

— Терпи, родит, и все капризы пройдут.

— А ты откуда знаешь? — спросил Евсей, улыбаясь.

— Ой, скоморох старый, — махнула рукой Ульяна.

— Нюша, тебе дома не надоело? — спросил Родион.

Девочка сидела у окна и что-то вязала. Она посмотрела на дядю с удивлением.

— Бери своё рукоделье, сходи к нам, а то Лизе скучно одной, а я тебе серы принесу.

Девочку упрашивать не пришлось, она и сама любила гостить у Лизы. Только в последнее время мать стала ворчать, чтобы она не беспокоила тётку.

Половину дня Родион проходил зря. Только ближе к вечеру он нашёл следы лосей, ведущих в густой ельник. Родион постоял, осмотредся и повернул назад: решил вернуться сюда завтра с лошадью. Если удастся добыть, то нужно мясо забирать сразу, а то замёрзнет — не возьмёшь тогда. Стоило позвать кого-нибудь для помощи. Что лоси не уйдут, он не сомневался: в такой мороз они никуда не денутся — стоят и едят хвою да мох на ветках.

— Я не смогу тебе помочь, — сказал Евсей, когда Родион зашёл к брату поделиться своими мыслями.

— Я зайду к Маркелу, он тоже мечтает из дому убежать, — сказал Родион.

— Верно, он согласится.

Родион договорился с Маркелом на следующее утро отправиться на двух повозках: вдруг улыбнётся удача, тогда можно будет и парочку сохатых взять.

До места не доехали с полверсты, привязали лошадей, накрыли попонами и задали сена. Маркел стал обдирать сосульки с лошадиных морд, а Родион взял свой карабин и на лыжах двинулся к ельнику.

— Я махну рукой — лошадей подгоняй туда.

— Ладно, иди, — сказал Маркел, — попутно выдирая сосульки из своей бороды.

Прошло около получаса, как раздался один выстрел, через несколько мгновений ещё один. Маркел всматривался в то место, где скрылся Родион. Увидев напарника, он отвязал лошадей и, ведя их в поводу, направился к ельнику. Когда Маркел пришёл, Родион уже разделывал одного лося, второй бык лежал рядом.

— Двое было, что ли?

— Нет, вон посмотри, рядом в ельнике ещё трое стоят. Нам и этих хватит, лишнего не стоит бить — им сейчас и так не сладко.

Мясо разделали, пока было теплое, и сложили в сани, прикрыли шкурами и сеном.

— Удачно вышло, — сказал Маркел. — Я, бывало, и с братом твоим ездил вывозить мясо, ещё на лесозаготовках, братец твой ловкий был на охоте, чего сейчас не поехал?

— Приболел.

— Я и забыл, заходил к нему как-то. Вот времечко скачет: оглянуться не успели, а уже у самих дети выросли. У моего пацана уже усы пробиваются. Да и ты, давно ли сам мальцом с нами везде таскался, а сейчас и не плюнешь в твою сторону, герой, два «Егория» на груди — это, брат, не в деревне подраться.

— Да ну тебя, Маркел, возможно, у тебя и поболее наград было бы, случись тебе воевать.

— Чего загадывать? Я и сейчас воюю по случаю.

— С Настей своей? — усмехнулся Родион. — У Насти рука крепкая? Приложится, щека, наверное, долго горит?

— Нет, — расхохотался Маркел. — Она размахивается на рубль, а бьёт на копейку, видимость одна. Другой раз и сам злюсь на неё, а вот отбери её у меня, я не знаю, что и делать — прикипел.

Когда они выехали на дорогу, идущую из Туманшета, Родион сказал:

— В нашу сторону прошли трое саней чужих. Кто б это мог быть?

— Мало ли кто, может, мимо проехали. — Маркел сначала улыбался, а потом притих.

Какая-то тревога охватила мужиков, они невольно ускорили лошадей, вглядываясь вперёд. Деревня была на месте, всё было тихо, но тревога не отпускала: Родион невольно пододвинул к себе карабин.

Маркел загнал лошадь во двор и вдруг увидел, что из хлева задом выходит мужик, держа в руках кур. Маркел мгновенно поднялся с саней и, подойдя к мужику, ударил его головой о косяк. Мужик ослаб, куры опять кинулись в хлев. Маркел осмотрел мужика. Худой, с обмороженным лицом, в шинели, под ней была меховая душегрейка. Закинув мужика на кучу соломы к курам, Маркел закрыл хлев на заложку.

Родион увидел пеший след к своему крыльцу, стиснул карабин и бесшумно поднялся на крыльцо. Дверь в сенцы была приоткрыта. Осторожно открыв дверь в дом, он незаметно проскользнул за занавеску, только облачко холодного воздуха колыхнуло пламя на лучине.

— Ты не бойся, мы сейчас немного позабавимся — и всё, — услышал он мужской простуженный голос. Выйдя из-за занавески, Родион увидел, что мужик надвигается на Лизу. Она с испуганными глазами отступает назад к столу, где лежал кухонный ножик.

— Может, со мной позабавишься? — ледяным голосом спросил хозяин.

Родион с ужасом узнал в этом мужике одного из своих фронтовых друзей. Пришелец медленно потянулся к нагану, спрятанному за поясом.

— Даже и не думай, наган отбрось в сторону, нож тоже. — А когда оружие звякнуло возле печки, добавил: — А то, что у тебя привязано на правой ноге, можешь оставить, только не пытайся вытаскивать.

Мужик стал медленно поворачиваться, он был озадачен: кто же мог знать все его секреты?

— Родион? Ты? — спросил солдат.

— Лиза, иди ко мне, не бойся.

Она кое-как заставила себя пройти мимо чужака в сторону мужа, глаза были полны слёз, руки подрагивали.

— Всё кончилось, иди в комнату, присядь там.

Незваный гость стоял, ошалевший, ничего не соображая. Он недоумевал, как это здесь оказался его друг Родион, с кем они вместе мыкали горе в окопах на войне, кто на себе выносил его, раненого, из-под огня. Когда-то и он мог отдать жизнь за Родиона не раздумывая.

— Ты не узнал меня? — спросил солдат.

— Узнал, — холодно ответил Родион.

— Мы же друзьями были, — на что-то ещё надеялся гость.

— Были. А сейчас кто ты?

— Мы, это, на соединение с армией Каппеля идём в Нижнеудинск.

— А сюда чего занесло?

— Разделилась армия, чтобы легче идти было — вот и попали сюда.

— Сколько вас в деревне?

— С десяток, — быстро отвечал солдат.

— Кем ты стал, Петруха? — сказал Родион. — Со своими воюешь.

— Так везде брат против брата идёт вроде бы.

— А твоя какая доля в этой войне? Какая твоя выгода? Ты-то чего с братом не поделил?

Солдат замолчал вдруг и отвернулся, потом, словно ухватился за последний момент, упал на колени и прохрипел:

— Родион Митрофанович, не знаю, как чёрт попутал. Ведь мы под одной шинелькой грелись, как же так?! Для чего это всё было? Для чего ты меня от смерти спасал? Бросил бы — и делов-то. Нет, ты тащил, сам подставляясь под пули. Для чего? Нет, ты скажи, для чего всё это? Думаешь, я забыл? Ответь мне!

— Ну уж не для того, чтобы ты с моей женой забавлялся да мужиков грабил. Не для того, — холодно ответил Родион.

— Постреляете нас? — спокойно спросил Петруха Мамаев, бывший однополчанин и друг Родиона.

— Если бузить не станете, езжайте утром своей дорогой. А если что, сам понимаешь, у нас здесь все охотники живут. Чтобы не случилось беды, ты пойдёшь сейчас и соберёшь у своих друзей всё оружие, для верности. Ты моё слово знаешь. Иди.

Опустив голову, Петруха прошёл мимо хозяина.

— Оружие принесёшь прямо сейчас.

— Понятно.

Вскоре Петруха принёс винтовки и положил их на крыльцо. Родион отнёс оружие в сарай и направился домой.

— Как это они сами тебе винтовки сдали? — спросил Маркел.

— Попросил, и принесли. — Родион ничего не стал объяснять. — Завтра они уедут.

— Ты их попросил? Интересно, как ты их просил, — недоумевал Маркел.

— Я пойду, у меня там Лиза испугалась — утром увидимся. Мясо раздай всем, пока не замёрзло, мужиков попроси: пусть помогут.

Лиза сидела в комнате и беззвучно плакала.

— Лизонька, всё закончилось, можно уже не бояться, — успокаивал муж.

— А слёзы сами бегут, — сказала она, размазывая их по щекам.

Родион взял полотенце и стал вытирать жене лицо.

— Ты его знаешь?

— Потом расскажу, давай успокаиваться. У нас, случайно, чаю нету?

— Там чайник на загнетке стоит, я сейчас налью.

Они сидели напротив друг друга и пили чай. Лиза перестала плакать, но страх ещё совсем не прошёл.

В доме Сани Полякова, где ночевали солдаты, все сидели хмурые. Самогон давно закончился, из еды остались только огурцы и картошка, но идти промышлять солдаты боялись. Особенно после того, как Петька Мамаев собрал все винтовки и снёс неведомо куда.

— Ты никак свихнулся? — спросили его сослуживцы.

— Свихнулся, как есть свихнулся. С винтовками пришлось бы расстаться всё равно, а так Родион обещал, что завтра мы уедем живыми. Винтовки ещё найдутся.

— Кто он такой, твой Родион?

— Помните, на фронте долго по окопам пересказывали, как десять человек остановили наступление немцев? В пятнадцатом году это было. Так вот, один из них был Родион. И геройствовать не надо: здесь, в этой деревушке, все мужики — охотники, так что давайте тихо ночевать, а завтра будем уносить ноги.

В дом вошёл ещё один вояка, заглянувший в хлев к Маркелу. На его лбу красовалась огромная шишка. Он осоловелыми глазами осмотрел остальных.

— Ты где был?

— За курами ходил.

— Где куры?

— Хозяин не вовремя вернулся, лбом меня об косяк стукнул. А когда я очухался, отправил сюда и сказал, чтобы сидели тихо до утра.

— Ни хрена себе, куда это нас занесло? — раздался голос с печки.

— Это тебе не старух обирать. Здесь и лбом об косяк могут, а то и пристрелят — мужики крутые.

— Как же так случилось, мужики, или мы не русские? — спросил Петруха. — Родион-то прав, мы на неметчине такого не свершали, а здесь будто с ума посходили?

— Дурак ты, Петруха, будешь много думать — умом тронешься. Ты не думай. День прожил — а там как придётся.

— А Божьего суда не боишься?

— На мне грехов — что на собаке блох: одной меньше, одной больше — невелика разница. А если и пристрелят где, так ещё и лучше: я не цепляюсь за жизню такую.

Петруха не спал всю ночь. Он вспоминал, как было на фронте; тяжело, но понятно — а здесь чего? Теперь и на нём, Петрухе, грехов хватает, никогда он уже не сможет отмолить свои грехи. Самое страшное в жизни, оказалось, глядеть в глаза бывшему другу, к которому ты пришёл с подлостью. Как посмотрел Родион — лучше бы убил на месте.

Петруха сел у окна, закурил и стал вглядываться в звёзды, словно пытался там найти зацепочку, хоть небольшое оправдание своей жизни за последнее время. Только ни одна звёздочка не подмигнула ему и не подарила надежду.

Утром, едва стало светать, к дому Полякова подогнали три солдатские повозки. Деревенские мужики встали немного в стороне от них и ждали, когда незваные гости выйдут. Братья Никитины, Еремей Трухин, Кирьян Лисицын стояли вместе, Маркел — чуть поодаль, Родион пристроился возле своих ворот, прислонившись к столбу. Солдаты медленно выходили из избы, собирались возле саней. Когда последний, Петруха, вышел, Маркел сказал:

— Садитесь и уезжайте — никто вас не тронет, но забудьте дорогу в нашу деревню.

Сани понемногу заполнились, повозки медленно тронулись. Только один Петруха шёл пешком. Дойдя до Родиона, он кивнул своим:

— Езжайте, я догоню.

Остановившись, посмотрел в глаза бывшему сослуживцу и сказал:

— Прости меня, Родион Митрофанович.

Родион не отвёл взгляда, но и ничего не ответил.

— Что ты всё молчишь? Тебе легко молчать, ты всегда молчишь, даже когда нас на войне убивали, все орали, а ты молчал! Да пристрели ты меня, только не молчи! — Петруха опять упал на колени. — Прости меня ради всего святого! Слышишь, прости!

— Бог простит, — холодно сказал Родион.

— Ну, хоть так.

Петруха поднялся с колен, отряхнулся, посмотрел на всходящее солнце.

— Я рад, что у меня в жизни был такой друг, — сказал он, повернулся и поднёс руку к виску.

Раздался хлопок. Петруха упал лицом вниз, раскинув руки, из ладони выскочил маленький дамский пистолетик, которым только и можно было, что пугать. Петруха носил его, привязывая к ноге, чтобы можно было доставать через карман. Родион подошёл к бывшему другу, перевернул его лицом вверх. В открытых глазах была только тоска. Подошли мужики узнать, что же произошло. Родион прикрыл глаза Петрухе и попросил братьев Никитиных:

— Соберите ему гроб, негоже так закапывать.

— Твой знакомый? — спросил Маркел.

— Воевали вместе.

— Вот оно что. Теперь всё понятно. Я помогу могилу выкопать. Где будем рыть?

Родион подумал, а потом указал место на бугре подальше от деревни. Копали яму вчетвером, постоянно меняясь: земля поддавалась только кирке, и та отскакивала, отбивая небольшие куски. К вечеру могила была готова, пусть не совсем нужной глубины, но достаточно, чтобы достойно закопать гроб. Из деревни показалась лошадь, которую вели в поводу, на санях стоял свежевыстроганный гроб с забитой крышкой.

Братья, Иван с Семёном, вдвоём подняли его и поднесли к краю могилы.

— Обскажи, кого хоть хороним? — попросил Маркел.

— О нынешних подвигах не знаю, но довелось мне воевать с ним. Пулям не кланялся, спина к спине в рукопашной стоял, надёжный был друг. Только видишь, как жизнь сломала его, не посмотрела на былые заслуги. И я отдаю почести тому, которого знал тогда, на войне, его хороню. Вот моё слово.

Закапывали без Родиона, он сидел и смотрел на куски земли, летевшие в яму, и думал, что, может, стоило забрать этот маленький пистолетик, и не давать случая осудить себя. Только всё больше приходил к мысли, что если бы ему, Родиону, оставили такой шанс, он был бы благодарен за это.

Домой Родион пришёл в сумерках, долго отскабливал землю с валенок, потом вошёл в дверь, разделся.

— Лиза, мне бы умыться, — устало попросил он.

— Я сейчас. — Она поставила на табуретку таз и набрала в ковш тёплой воды из чугуна, стоявшего на печи.

Она поливала ему на руки, на шею, потом подала полотенце.

— Родя, садись, я приготовила ужин. — Она сняла полотенце со стола.

Вместе со снедью на столе стояла бутылка с водкой. Родион налил себе полный стакан и выпил, едва закусив капустой. Потом долго сидел и молчал.

— Он сам себя убил? — спросила Лиза.

Родион долго молчал, словно не слышал вопроса, а потом повернулся к жене и сказал:

— Это совесть его убила. Постели мне, Лиза, что-то притомился я.

Неделю Родион валялся в жару, впадал в забытьё, «воевал» в беспамятстве, кричал кому-то что-то несвязное, вспоминал и Петруху Мамаева. Через неделю ему стало легче, и вскоре он стал выходить на улицу. Через месяц Родион оправился, занялся своими обычными делами. Только Лиза заметила, что седых волос на висках у мужа изрядно прибавилось.

39

Вот уже прошло две недели, как стал Родион отцом. Перед родами Лиза старалась особо не капризничать, хотя иногда очень хотелось. В такие минуты её раздражали все и всё, хотелось кричать, плакать, но потом такое настроение вдруг проходило и опять окружение становилось добрым и приятным. В последнее время Лизавета волновалась больше обычного, хотя рядом жила бабка Пелагея, она была знатной повитухой. Все ребятишки в деревне, весело носившиеся по улице, пришли на этот свет с помощью бабки Пелагеи. Рядом жила и Ульяна, с ней у Лизы сложились добрые отношения, но страх и волнение всё же были — в первый раз как-никак.

Родиону много раз было наказано, чтобы он не мешкал, а, как только жена скажет, сразу бежал за бабкой. И когда Лиза сказала, что пора идти, Родион всё же немного оторопел.

— Да иди уже! — прикрикнула Лиза. — Скажи бабке, что воды отошли.

Родион бегом вскочил на крыльцо соседского дома и закричал:

— Бабка Пелагея, иди быстрей! Там у Лизы началось!

— У, оглашенный, напугал до смерти — потише нельзя?

— Лиза сказала, что воды отошли.

— Я мигом. — Быстро накинув шаль, бабка, оттолкнув Родиона, поспешила к роженице. — Вода горячая есть?

— На печке в чугунах стоит.

— Я сейчас помогу, — засобиралась и Ульяна.

— А мне чего делать? — растерялся Родион.

— Ты своё дело уже сделал, теперь на завалинке жди, — Ульяна тоже поспешила за бабкой.

Родион присел на завалинку своего дома и стал ждать. Для начала мая погода стояла тёплая, солнце уже припекало, слизывая остатки снега. Не успел он осознать своё новоё положение, как вдруг из дома раздался звонкий детский крик. Родион вскочил и было побежал в дом, но на крыльце появилась Ульяна.

— Ты куда?

— Как куда? А там чего?

— Дочка у тебя родилась, радуйся! Пока не ходи туда, потом посмотришь. Слава богу, всё разрешилось быстро, — пробормотала она и вернулась в дом.

А через полчаса Родиона позвали посмотреть дочь. Лиза лежала, счастливо улыбаясь, только на щеках блестели слезинки. Девочка, завёрнутая в пелёнки, лежала рядом на подушке и морщилась, по очереди прищуривая глазки.

— Глянь-ка, какая красавица получилась, — сказала бабка. — Ещё поискать таких надо. И ты, девонька, молодец, — зря и сама не мучилась долго, и дитя не мучилось. И не скажешь, что по первому разу.

Лиза кивнула Родиону, тот и не сразу вспомнил, что нужно делать дальше. Вскочил, достал из сундука свёрток, приготовленный для этого случая бабке Пелагее. Там был красивый цветастый платок, отрез на платье и деньги — так было заведено. Ведь ещё не раз придётся обратиться, дай-то бог, а потом с какими глазами пойдёшь? Конечно, бабка ничего не скажет и поможет. Но в традиции русского народа за добро платить добром.

— Как назовёшь дочку? — спросила Пелагея, довольная подарком, а ещё больше вниманием. Значит, ценят, раз подарками отмечают.

— Так Настенькой назвали уж.

— Как же ты назвал, когда не знал, кто народится? — улыбнулась старуха.

— Чего не знал? Знал, мне Лиза давно сказала, что сначала Настенька будет, потом Машенька, а далее как Бог даст.

— Ишь, мужики! Для вас всё просто: кого захотел, того и родил? Нет, милок, не всё так легко. Тебе вот что скажу: пусть твоя суженая пару деньков полежит, ну и потом смотри, чтобы за тяжёлое дело не хваталась, побереги её.

Старуха поднялась и тяжело направилась к двери, обернувшись, сказала:

— Если что случится — дорогу знаешь, да не тяни — сразу приходи.

— Иди, проводи, — сказала Лиза устало.

— Я сейчас. — Родион довёл бабку до дома.

— Спасибо тебе за всё, — сказал молодой отец, улыбаясь.

— Да мне чего? Чем могу, как говорится.

Только через месяц немного освободился Родион от дел — земля трудов и времени требует. Как обычно, помогали всем мипом друг другу, всё делали сообща. И отсеялись, и отсадились вовремя — можно было немного передохнуть.

После обеда Родион вернулся из леса, ездил за черемшой, которая ещё была в тёмных ельниках. В маленьком дворике болтались на ветру пелёнки, радовали глаз. После рождения дочери отношения между молодыми родителями стали ещё трогательнее. Родион едва ли не забрал всю домашнюю работу, ладно бы, со скотиной, но ещё и по дому. Тут Лиза не вытерпела и сказала:

— Ты не знаешь, где можно седло заказать?

— Зачем тебе седло? У нас же есть?

— На тебя одеть да верхом ездить — вот будет потеха.

Родион растерялся, ничего не понимая.

— Ты меня не позорь перед бабами, а то уже стыдно выходить на улицу, будто барыня я какая. По дому работу оставь за мной, а немного малышка подрастёт, так я и остальное буду делать.

— А как же роды? Мне бабка сказала, чтобы всё сам делал.

— Так сколько времени прошло, теперь я и сама могу.

Родион, стараясь не шуметь, прошёл на кухню и положил черемшу на стол. Раздевшись, вошёл в комнату.

Лиза уснула вместе с дочерью. С утра пришлось устроить небольшую стирку, чтобы не скапливалось помногу, готовить обед — и немного притомилась. Когда Настенька, наевшись, засопела, Лиза тоже задремала.

Родион взял табуретку, сел рядом и стал рассматривать дочь, менявшуюся с каждым днём. Она становилась всё привлекательней. Личико посветлело, и ярко выделились бровки, реснички стали длинными и пушистыми. Губки были словно нарисованные карандашом. Личико было настолько нежное, какое может быть только у девочки. Настенька вдруг вздохнула и заулыбалась во сне, показав розовые дёсна. От неожиданности Родион даже задохнулся. Затем улыбка исчезла, и девочка опять мирно спала.

— Ты ел? — спросила Лиза, проснувшись.

— Лиза, а она улыбается. — Родион кивнул на дочь.

— Знаю, я видела. Ты посиди с ней, я на стол накрою. Там щи свежие, будешь?

— Буду.

За столом Лиза спросила:

— Когда крестить повезём? Сейчас самое время — сразу и крестины отметим.

— Так давай и повезём, когда скажешь. Я хоть сейчас коня запрягу.

— Вот и поедем в конце недели. Сорок дней прошло, мне самой можно присутствовать в церкви, а не стоять на крыльце и ждать.

Перед крестинами приехал Илья Саввич.

— Успел к празднику! — шумел Хрустов. — Ну-ка, покажите мне внучку.

Лиза поднесла деду девочку. Она смотрела на нового человека, спокойно причмокивая, потом протянула ручку и сладко зевнула. Илья Саввич прослезился:

— Вот она наша кровушка, тут дед приехал, а она себе зевает. Характером вся в мать будет, хоть мир перевернись, а ей спать приспичило. — Дедушка явно был в восторге.

— Вот подарков ей привёз. — Смахнув слёзы, старик стал вытаскивать свёртки из большой сумки.

На столе появился целый серебряный сервиз, много золотых украшений и игрушки.

— Нынче достать что-либо доброе — непросто, времена настали, мать их, — ругнулся Илья Саввич. — А тебе вот такой подарок.

Отец подал свёрток дочери, Лиза медленно развернула. На ладони сверкали золотые изделия дивной работы: цепочка с кулоном, серьги и перстень, сделанные одним рисунком и составлявшие одно целое. Лиза, не особо любившая украшаться, всё же задержала свой взгляд на подарке, примерила перстень, приставила серьги к ушам и улыбнулась:

— Спасибо, батюшка.

— Ладно уж, ты мне подарок больший сделала, не думал, что до внуков доживу.

Лиза обняла отца, помолодевшего сразу, которого любила всегда, хотя иногда и злилась на него за его выходки. Часто не слушалась, всё делала по-своему, но всё равно он был для неё самым дорогим человеком, как и она для него.

— Дочка, давай собери что-нибудь на стол, совсем проголодался я, — сказал старик, усаживаясь рядом с уснувшей внучкой. — Ладненькая, как нарекли?

— Настенькой зовём, как и хотели.

— Эх, бабушке не довелось посмотреть, — вздохнул он. — Но, видно, так Богу было угодно.

Илья Саввич попил чаю, потом прилёг отдохнуть и уснул до вечера.

Вечером в гости пришли Евсей с Ульяной. Посидели, выпили немного, мужики разговорились, а женщины ушли в другую комнату и занялись ребёнком.

— Слышали, что весной открылось возле Тайшета? — спросил Хрустов. — Сколько упокойников растаяло после зимы.

— Будто кто-то что-то болтал, — сказал Евсей, — только мы думали, что это слухи.

— Снег стал сходить, упокойники проявились вдоль дорог. Воняло так, что проехать не было сил. Потом выяснилось, что некоторые деревенские мужики караулили отставших солдат да убивали их, а сами забирали всё, что можно было забрать. Солдаты тоже небезгрешные были: кое-что имели за пазухой, а кто и ничего не имел, с того последнюю одёжку снимали, забирали оружие и лошадей полуголодных. Из разных деревень промышляли мужики, некоторые целыми семьями. Они даже не пытались скрыть своё злодейство, наоборот, говорили, что боролись с белыми. Только боролись нескладно, не по-человечески. Некоторые дороги мимо Луки и Сполоха пришлось бросить. Попытались было схоронить убиенных, да только так воняло, что не подойти.

— В наших местах мне тоже приходилось натыкаться на запах, только я и не подходил к пропастине, думал, что зверь зимой пропал, — сказал Родион, — по дороге на Бланку и на Ингашет.

— Значит, и в наших местах убивцы нашлись, — удивился Евсей. — А чему дивиться — они сами напрашивались. У нас в деревне были. Родион вовремя пришёл, а так бы тоже побили всех да закопали. — Евсей рассказал свату историю, случившуюся в январе.

— Вот ведь как бывает, — сокрушался Хрустов. — Человеческая душа — потёмки, не зря люди говорят. Слава богу, что обошлось для вас хорошо, а потом и спросить не с кого было бы.

Мужики выпили водки и продолжили разговор:

— Новая власть, похоже, устояла, теперь начнёт свои порядки устанавливать. Ходят слухи, что будут трясти всех самостоятельных хозяев, кто имел торговлю или какие-то промыслы. Мне нужные люди подсказали, какие дела затеваются, так что я стараюсь опережать события. Выявились новые холуи, нацепили кожаные куртки, наганы по карманам рассовали и ходят по домам с обысками, не просто в любой дом, а знают нужные адреса. В Тайшете уже начались такие походы, вот я и приехал сюда, привёз все свои ценности, мне они уже ни к чему, а вот внучка народилась, дай бог, и ещё будут детки — вот им сгодится. Я думаю, и у вас имеется на чёрный день кубышка, так советую припрятать, чтобы никто не сыскал. Своих мужиков предупредите потихоньку, без лишнего шума.

Крестить Настеньку поехали в Туманшет на четырёх подводах, желающих собралось много, да и погода позволяла. Четыре телеги, украшенные ленточками, словно свадебные тройки, мелькали среди густой листвы просёлочной дороги. Возле церкви все прихорашивались, старательно осматривали друг друга, ждали, пока закончится служба. В нужное время вошли всей толпой и притихли.

Крещение прошло быстро, вот уже крёстный отец Маркел передал крёстной матери Ульяне ребёнка, все стали поздравлять родителей, а потом дружно вышли на улицу. Счастливые лица людей, смущённые улыбки родителей, гордый взгляд деда, прекрасный солнечный летний день. Праздник!

А дома прямо на улице ждали накрытые столы. Гуляй, деревня, веселись, ещё один твой житель пришёл на этот свет и, отмеченный Божьей благодатью, лежит себе, потягивает титьку и шевелит ногами. Праздник!

Гуляй, народ деревушки Тальники, есть повод выпить и закусить, есть повод сплясать и спеть. Гуляйте, добрые соседи и друзья, гуляйте все: и большие, и малые — за одним столом, веселитесь и радуйтесь! Праздник!

Длинный, тёплый летний вечер понемногу оделся в сумерки, наползавшие из соснового бора, за которым скрылось солнце. Начало смеркаться, а потом на светлом ещё небе вспыхнули звёзды. Потянул прохладный ветерок, зашевелились листья на черёмухе. Вот и закончился ещё один день. Со столов бойкие женщины стаскали всё в дом, успели перемыть посуду, оставили только несколько чашек с закуской на одном столе, куда подходили мужики и выпивали свои рюмки, не таясь от жён. Праздник!

После того как все уже разошлись по домам, за столом остались только братья Цыганковы да Хрустов Илья Саввич. Старик подпил немного, но держался достойно.

— Хорошо здесь у вас, — сказал он. — Всё куда-то спешил, времени не было приехать отдохнуть, а здесь благодать — и только.

— Хорошо, тихо, — поддакнул Евсей.

— Вот ты, Евсей, молодец, смог оторваться от села и уехать в глушь, да ещё и мужиков с собой увёл добрых. Смотрю, а живёте вы все неплохо и самое главное — дружно. Бывает так, когда народу немного, то они надоедают друг дружке да собачатся. А у вас хорошо.

— Делить нечего.

— Оно так, да только куда зависть девать? Это, брат, такая штука, что и родного человека может не пощадить.

— Бог миловал от такой напасти.

— Это ещё и от человека зависит, сумел ты сразу поставить правильный закон в деревне, все и поддерживают его, будто так и надо, будто по-другому и нельзя. Люди привыкают, потом передадут нажитые устои своим детям. И потянется цепочка из одного века в другой. Ты посмотри, сколько деревень в округе, а порядки в каждой свои. Немногие сёла со своими законами, как у вас, вот им при новой власти придётся тяжелей всех — не захотят они рушить свои устои, наперекор пойдут, а вот тут их и сломают.

— А другие чего ж? — спросил Евсей.

— А бестолковым легче: им сегодня так, завтра по-другому, словно прошли и не заметили. Для таких людей любые перемены, будто ветер подул с другой стороны, у них стержня нету крепкого. А один человек — он и есть один, опереться ему не на кого.

— Я чего ещё хотел спросить, — сказал Евсей. — А вот ты и другие торговые люди, куда подались при новой власти? Ты говорил, что по ним первым пройдётся новая власть. Чего это они за своё добро не встали, ведь была сила, которая могла сладить с большевиками?

— Здесь самое интересное. Те, у кого были большие капиталы, исчезли, как и не было их, а те, кто попроще, как я, те стали быстро приспосабливаться. Кто-то открыто перекрасился, стараясь пригреть местечко потеплее, другие затаились, вроде меня, некоторые уехали неизвестно куда. Но больше тех, которые пригрели себе местечки: разные кооперации, торговые организации. Новая власть тоже понимает, что кого попало не поставишь на торговлю, вот и берёт специалистов.

— У тебя есть уже нужные связи? — поинтересовался Евсей.

— А как же! Скоро можно будет сбывать и пушнину, и золото — если не отберут. Сейчас, главное, переждать это смутное время. Если сможем устроить сбыт, тогда снова можно будет налаживать отношения с карагасами.

— Слышал ли, как они сейчас? — спросил Родион.

— Знаешь, а для них находят товар. Меняют продукты, ружья на пушнину: за границей за соболя платят золотом, а деньги любой власти нужны. Подождём немного, присмотримся, потом и решать будем.

Ещё пару дней мужики отмечали крестины, сделав себе передых в работе. Жёны помалкивали до поры до времени, потом собрали столы и снесли в сарай — до новых праздников. Илья Саввич остался у дочери на несколько дней. Выносил внучку на улицу, прятался в тень и сидел, разглядывая её, пока она не просыпалась, потом нёс к матери.

— Всё не спрошу тебя, — как-то сказал он, — вот ты не один год живёшь с Родионом, не пожалела?

— Чего не пожалела? — не поняла Лиза.

— Что за Родиона пошла замуж?

— Четвёртый год живём, — уточнила дочь. — У нас эти года словно один денёк. Нет, батюшка, я не знаю, за что мне такое счастье выпало. А теперь уже и Настенька у нас, даст Бог, ещё рожу. Да разве ты не видишь, как у нас всё ладом?

— То-то, что вижу, да думаю, что так не бывает, я же твой характер помню.

Лиза расхохоталась:

— За это время ни разу ни одной ссоры у нас не было, будто характер сменился за раз.

— Ни разу? — засомневался отец.

— Я увижу его — улыбнуться охота, он зайдёт домой, обнимет — про всё забываю.

— Дивно. Теперь успокоюсь. Всё хотелось спросить, знаю, что некоторые на людях за ручку ходят, а без людей коромыслом друг друга мутузят. Смотрю, а Родион как был молчаливый, так и сейчас помалкивает.

— Болтливость мужика не красит, а для меня у него слов хватает, мне достаточно.

— Дай бог, — сказал Илья Саввич. — Я пристройку в тайшетском доме отдал Аннушке, твоей воспитательнице — ей податься некуда. Обрадовалась, когда услышала, что у вас дочка родилась, говорит, если бы вы приехали в Тайшет, она бы помогала тебе.

— И ты зовёшь?

— И мне спокойней было бы, — признался отец. — Только с тобой спорить я не умею.

— Мы пока поживём здесь, а что будет дальше, никто не знает — может, и приедем.

— Живите как знаете, — согласился Илья Саввич.

В конце июня Хрустов уехал домой, не смог долго сидеть без дела.

40

Последние денёчки цвела черёмуха, обильно осыпая всё вокруг белой пылью. Ночами иногда немного примораживало, но днём пригревало совершенно по-летнему.

Илья Саввич, словно старый кот, нежился на солнышке, восседая на стуле посреди двора. Дела шли в последнее время гладко. Осталось доделать кое-какие мелочи — и можно подаваться в Тальники, оттуда пришла сладкая весточка, что родилась ещё внучка, Машенька. Счастливый старик прыгал от радости, словно юнец, готов был сорваться и верхом лететь в деревню. Новость была неожиданной, но не застала врасплох старика. Словно предчувствуя пополнение в семье, он давно заготовил подарки. Старшая, Настенька, — баловница, ей исполнилось уже два года, вовсю теребила дедушке бороду, вызывая слёзы умиления. Нарядная, с бантами, она была желанным гостем в каждом доме. Девочка не ждала, когда её пригласят в гости. Каждый день с утра устраивала обход соседей. Лиза бегала по домам и искала дочку. Иногда посылала племянницу Нюшу. А вот младшенькой, Машеньке, исполнилось только две недели. Все с нетерпением ждали дедушку в гости.

Хрустов, решив доделать свои дела, чтобы подольше погостить в Тальниках, усердней занялся своими заботами. В воскресенье, отстояв службу в церкви, куда он ходил в последнее время всё чаще, Илья Саввич сидел во дворе, изнывая от безделья. В воскресенье всё закрыто, поэтому приходилось терпеть вынужденный отдых. Раньше старик в такие дни занимался винопитием, но сейчас здоровье поослабло, и приходилось себя ограничивать.

В калитку громко и нахально постучали.

— Эй, хозяин, открывай! — раздался сиплый голос.

Хрустов нехотя поднялся и пошёл к калитке. За воротами стояло двое мужчин, одетых в кожаные куртки, с наганами на боку.

— Чего изволите? — спросил хозяин.

— Ты будешь Хрустов Илья Саввич?

— Я буду. Есть дело?

— Есть.

— Что за дело?

— Может, лучше пройдём в дом, чего разговаривать на улице? — Один из них, что был повыше, отодвинув хозяина, пошёл в дом.

Старик направился следом. В доме незваные гости расселись на стульях, и один из них спросил:

— Дома есть кто?

— Нету.

— Это хорошо, а дело такое: Советской власти требуются деньги, и мне с моим товарищем поручено реквизировать излишки денег, золота и других ценностей. Советуем всё отдать по-доброму.

— Кто вам сказал, что у меня есть излишки ценностей? — поинтересовался Хрустов.

— Так как ты занимался торговлей, а также добычей золота и скупкой пушнины у иноверцев, у тебя есть ценности, которые должны быть реквизированы.

С самого начала Хрустов не мог понять, где же он видел этого наглого представителя власти, и наконец вспомнил: этого мужика он видел вместе с Никодимом Нестеровым, когда тот приезжал Хрустову в Конторку. С Никодимом у Ильи Саввича были свои дела, а этот мужик был у Нестерова в работниках. Ещё тогда не понравился он Илье Саввичу: взгляд блудливый и пронырливый.

— Раз так, давай бумагу, — сказал старик.

— Какую бумагу?

— Что ты уполномочен реквизировать все ценности: да под опись, да при свидетелях, а так, батенька, получается грабёж.

— Что? — Посетитель схватился было за наган, но, опомнившись, сказал: — Бумага будет завтра.

— Будет бумага, приходите да свидетелей приводите, а сейчас, любезные, прошу покинуть мой дом. И передайте привет вашему начальнику, скажите, что я завтра с утра наведаюсь к нему для уточнения дела.

— При чём здесь начальник? Жди, мы ещё зайдём с бумагой.

— Милости прошу.

Как только незваные гости ушли, Хрустов стал собираться к поездке. Он, как только узнал посетителя, сразу понял, зачем пришли эти молодцы. Только не в первый раз приходилось сталкиваться Хрустову с грабителями — умел он ответить.

Через два дня все дела были решены, и счастливый дед отправился к дочери.

— А ты, что ли, мой дед? — спросила Настенька, за полгода она уже и забыла старика.

— Конечно, дед, разве ты не помнишь?

— А у нас Машенька есть, вот. Маленькая ещё, совсем не ходит. Только ест и спит, ну, сколько можно спать, — заявила внучка.

— А ты мне покажешь Машеньку?

— Чего её смотреть? Она ещё совсем маленькая, чужим смотреть нельзя, — вдруг заявила девочка.

— Я же не чужой, — растерялся дед. — Твоя мама — это моя дочка, значит, я нечужой.

Девочка растерянно посмотрела на мать, та рассмеялась. Лиза объяснила дочери, почему дедушка совсем нечужой, потом пошли смотреть спавшую малышку.

— Наших кровей, — прослезился Илья Саввич. — Крестить когда повезём?

— Батюшку Родион привезёт сюда, дома и окрестим, — сказала Лиза.

— Чего так?

— Власти закрывают церковь, батюшка по домам ходит.

— Ишь, какое дело, от Бога морду власть воротит. Ну-ну. И дома окрестим, да и отметим это дело, — махнул рукой Хрустов. — Сама-то как?

— Слава богу.

— Родион рад?

— Рад. Всё хорошо, и соседи помогают. Мы здесь как одна семья, радость или горе — так на всех. Деревня маленькая — все на виду.

— Славно. Поживу я у вас пару недель, думаю, утерплю.

— Хоть сколько живи, места хватает.

— И на том спасибо.

— Случилось что? — спросила дочь, чувствуя тревогу у отца.

— Нет, мне потом надо переговорить с братьями. Где они?

— Вечером должны вернуться, на Туманшет поехали рыбачить — рыбки захотелось.

— Ну, пока суть да дело, плесни мне чего-нибудь покрепче, чтобы ждать было ловчей.

Лизавета улыбнулась, но поставила для отца настойку на клюкве и закуски.

— Господи, до чего же хорошо у вас, — сказал старик и выпил настойки.

Мужики приехали поздно вечером, довольные: рыбалка удалась, рыбы взяли много. Особенно счастливым был Мишка, сын Евсея. Он наравне со взрослыми учувствовал в ловле, помогал ставить сети, выбирал рыбу, потрошил и солил. Вместе с Ванькой Дроновым они готовили дрова, делали всю работу на таборе.

— Вот и помощь подросла, не заметили, — сказал Евсей Маркелу.

— Давно ли сами такими бегали?

— Идёт время.

Переночевали одну ночь, взяли рыбы, сколько могли, и поехали домой. Долго рыбу не сохранишь — скиснет, даже и присоленная. А дома можно в подвале держать — там у каждого сделан ледник. И угостить селян надо — так принято в деревне. По приезде Мишка с Ванькой оповестили всех, чтобы приходили за рыбой, а сами, довольные, все в чешуе сидели вместе с мужиками на завалинке и слушали их разговоры. Вскоре с рыбой разобрались и пошли в баню — смыть рыбий дух, Ульяна протопила её к приезду рыбаков.

Уже при лампе гости сидели за столом у Евсея и выпивали настойку.

— Раздобрели вы здесь, ишь, животом обзавёлся, — сказал Хрустов Евсею.

— Есть маленько, какие теперь дела: сидим дома да едва шевелимся.

— Смотрел внучку, эх, радость какая. — Старик похлопал по плечу зятя.

Родион заулыбался.

— Про наследника надо подумывать. Девки — это хорошо, а помощника ещё надо.

— Бог даст, и парень ещё будет, — сказал Родион.

— Крестить когда надумали?

— Через неделю, уже с батюшкой договорено.

— Славно.

Ещё немного выпив, Хрустов сказал:

— Вот что, братовья, дело намечается, возможно, и последнее, но прибыльное. Давайте я вам растолкую, а потом вы сами решайте. Значит так: в прошлом году наша новая власть объегорила большое количество карагасов, можно сказать, едва не погубила их, благо запасливые карагасники подсуетились да подкинули товара в долг. А случилось вот такое дело: многие фактории, что меняли пушнину на товар, посчитались убыточными, пушнину у карагасов приняли в счёт уплаты долгов, а потом закрылись, оставив их ни с чем. И сделано это было официально. Предложили охотникам отовариваться в других местах, да только ушло время, да и пушнины уже не было. Особенно тяжело приходится карагасам в наших местах. У меня появилась возможность взять товар в обществе потребителей в кредит, осталось только переправить его сюда. А когда встанет река, можно обозами отправить товар карагасам. Только надо оповестить их, что мы можем привезти обоз, а это надо сделать летом, пока карагасы ещё стоят на реке — потом их не сыщешь в тайге. Дело законное, мы только будем посредничать между кооперацией и карагасами. Свою плату возьмём товаром. Дело стоящее, я просчитал всё. Прибыток будет хороший, и наши кредиторы будут довольны. Тем более что кооперативы большую цену дают за шкурки, чем госторговля. Там агенты ещё те ухари, цену сбивают наполовину, но платят сразу и наличными, а это карагасам нравится. Вот такой момент. Решимся на такое дело, как вы думаете?

— Дело привычное, только надо сообщить карагасам, а кто пойдёт? — сказал Евсей.

— Сходить могу и я, — ответил Родион, — Мишку твоего возьму в напарники, и сбегаем.

— Можно и так.

— За моими присмотрите только, Лизе одной тяжело будет.

— Не беспокойся, Нюшка поживёт у неё, пособит что надо, да и мы рядом.

— Это хорошо, что мы сговорились. Теперь главное: через неделю обоз с товаром будет здесь. Есть место, где можно схоронить всё?

— Ну, Илья Саввич, ты даёшь, ещё не договорился, а обоз уже в пути, — удивился Евсей.

— А чего тянуть — делать надо сразу.

— И в верха идти надо сразу, — сказал Родион. — Потом и своих дел хватит, а там хлеб убирать надо.

— Сено мы накосим и без тебя, а к уборке вернёшься, — сказал Евсей. — Туда можно напрямую пойти налегке, а оттуда на плоту сплавитесь — быстрей будет.

— Обоз придёт, посмотрим, что имеем, потом и пойдёте, с конкретными цифрами, — сказал Хрустов. — А то позовём людей и ничего не привезём, не по-купечески это будет — слово надо держать.

— Так и решим. А до этого крестины отметим. — Евсей налил ещё настойки.

— Не хуже коньяка, помнишь, тебя угощал в Конторке?

— Лучше, Илья Саввич, лучше, это самодельное, а там, кто его знает?

— Да уж не хуже. Вот ещё что хочу вам сказать: случай тут произошёл у меня.

Хрустов рассказал, как к нему приходили реквизировать ценности, обрисовал посетителей:

— Один будто в Благодатской у Никодима работал в батраках.

— Высокий такой? — переспросил Родион. — Взгляд такой мутный?

— Да, точно сказал, что мутный.

— Знаю я его, да и Евсей знает, это Чирей. Гнилой мужик, пакостный.

— Вот в том-то и дело, что пристроился он к власти, а сам свои делишки обделывает. Я потихоньку вызнал, что никто никого не посылал его ко мне, сам пришёл, поживиться решил. Может и у вас появиться, раз такое дело.

— Будем знать.

Через неделю деревня гуляла на крестинах у Родиона Цыганкова. После церемонии крещения батюшку усадили за стол почётным гостем, подливая ему спиртного. Батюшка был доволен отношением к нему, а также оплатой своей работы. Уже вечером, совсем пьяненького, его усадили в телегу, сложили все его вещи и подарки, и Мишка повёз его домой в Туманшет.

— Мишка, ты аккуратней, не растряси батюшку, доставь во здравии.

— Доставлю, — смеялся Мишка.

— Трогай, отрок, — скомандовал батюшка, завалился на сено и захрапел так, что лошадь испугалась.

Через два дня гулянка понемногу утихла. Евсей с Хрустовым поехали на перевоз встречать обоз. Родион остался дома разбирать столы и скамейки, таская их в сарай. Племянник Мишка, как только узнал, что его дядя Родион берёт с собой в тайгу, помогал ему во всём, старался угодить.

Уже вечером Родион увидел, как к калитке подъехали двое в кожаных куртках, перетянутых ремнями, в фуражках, с наганами на боку. Родион сразу узнал одного из них. Это был Чирей. Он подозвал Мишку, что-то спросил, а потом направился к дому Родиона.

— Лиза, ты не выходи из дома, — сказал он жене.

— Что случилось?

— Потом расскажу.

Родион встретил посетителя на крыльце. Чирей представился уполномоченным власти и предложил сдать золото и ценности.

— С чего бы вдруг? — спросил Родион.

— Мне известно, что ты со своим братом мыли незаконно золото — нужно всё сдать.

— Было дело, мыли золото, только когда это было?

— Наверняка осталось что-то.

— Может, и осталось. А ты своё золото сдал? — спросил Родион.

— Какое моё, я не мыл песок. — Голос у представителя власти дрогнул.

— Верно, ты старателей стрелял, а потом грабил их, или не так? — холодно спросил Родион.

— Ты видел? — Чирей весь напрягся.

— Видел, как ты, переодетый карагасом, промышлял золото.

Чирей медленно поднимал глаза, рука его потянулась к оружию.

Медленно отстёгивая кобуру, он взглянул на Родиона — и замер. Прямо в лоб ему смотрел чёрный зрачок нагана.

— И не думай — не успеешь, — тихо сказал Родион. — А теперь собирайся и поезжай куда подальше. Дорогу сюда забудь, здесь все про тебя знают: встретят как надо.

— Мы ещё встретимся, — прошипел Чирей и быстро пошёл на улицу.

Через несколько минут уже затих цокот копыт и улеглась пыль на дороге.

— Дядя Родя, чего он хотел? — спросил Мишка.

— Дорогу до Благодатской спрашивал. — Родион пошёл в дом.

— Кто это был? — спросила Лиза.

— Да, заблудились, дорогу спрашивали.

— До Благодатской? — передразнила мужа Лиза.

— Да, — улыбнулся он.

— Настеньку домовой не любит — опять искать нужно по деревне.

— Куда она денется?

— Вы когда пойдёте?

— Думаю, что через неделю. Ты управишься одна?

— Нюшка хоть сейчас готова сюда перебраться. А по хозяйству помогут.

На следующий день вечером пришёл обоз, а ещё через три дня Родион с Мишкой ушли в верховье Бирюсы.

41

В середине апреля 1926 года небольшой обоз из пяти подвод последний раз шёл вверх по Бирюсе. Ещё до встречи с друзьями братья Цыганковы уже знали, что принято правительственное решение сделать карагасов оседлыми, расселив их в трёх посёлках. Теперь заставят охотников разводить коров и лошадей, отнимут у карагасов исконный промысел — охоту. Не все охотники подчинятся такому указу, но со временем у них отберут участки тайги, где они промышляют сегодня.

И теперь обоз шёл в неизвестность: никто не знал, будет ли кто ждать их на стойбище.

— Мишка обиделся, что его не взяли, — сказал Родион брату.

— Мишка ещё находится, какие его годы, а я вот в последний раз пошёл. Помнишь, Лаврен просился с нами, душа, видно, просила проститься с карагасами. А ведь пришло и моё время, и меня просто потянуло в те края, да так потянуло — душу вынимает. А дома без мужика никак нельзя, сам знаешь, да и твоим помогать надо.

— Да, знаю я, просто думаю, как быстро привыкаешь к такой жизни. Вот скажи мне, мол, давай живи там, так ведь отказался бы, а иногда приходить — милое дело. Вроде как в жару водички испить.

— Всё думаю: как получится в этот раз. Круто новая власть взялась за карагасов: хотят посадить на месте, сделать для них райскую жизнь, отняв привычную.

— Тебя из Тальников никуда не пускай, так и ты взвоешь, а они без тайги и вовсе не проживут. А кормиться чем будут? Без охоты у них и работы нету. Охота — и та без оленей у них не получается.

— Не приживутся они на одном месте, разбегутся. Они же, как дети, за ними глаз да глаз нужен. Для себя рыбы поймать не хотят, а другую работу делать и вовсе не пожелают.

— Жалко их. Люди хорошие.

— Жалко. Считай, полжизни с ними в дружбе, а ничего сделать нельзя — не старое время. Там, если деньги есть, то решить всё можно было, а сейчас и деньги есть, только купить на них нечего. Ладно, не рви душу.

— Чирей-то пропал тогда, — сказал Родион. — Нынче с мужиками в Благодатской разговаривал. В тот раз прискакал он от нас к Никодиму, давай у него перед носом наганом махать и требовать денег, да только Никодим и сам не промах. Говорили, будто пальба была, а потом кто-то видел, как ночью мешки в реке топили. С тех пор и не видно Чирья. Никодим тоже вскорости уехал — и с концами. Вроде бы в Суетиху переселился, а уже три года о нём ни слуху ни духу.

— Тебе какая забота?

— Нет, ничего. Просто вспомнилось.

— Я тебе еще когда говорил, что Бог сам накажет его — вот и свершилось.

— Теперь в Благодатской и остановиться не у кого.

— А более и ни к чему. Тесть твой говорил, что с товаром в другой раз не выгорит, его дружка попёрли с должности, а больше взять негде.

Стойбище стояло на месте: горели костры, валялись полуголодные собаки. Ребятишки, завидев обоз, бегом кинулись навстречу.

— Ну, здравствуй, Оробак, — сказал Евсей, обнимая друга — Где Эликан?

— Эликан стал, как кобель, уже днём спит, сейчас выползет из чума.

— Какой ты старый стал, — шутя, сказал Родион. — На охоту бегаешь?

— Мало-мало бегаю, — улыбнулся Оробак.

Вышел и Эликан. За последний год он сильно сдал: согнулся, глаза слезились. Старик обрадовался гостям.

— Думал, что уже не придёте, совсем худые времена стали. — Старик присел на валёжину у костра.

— Как поживаешь, Эликан? — спросил Евсей, присаживаясь рядом.

— Мне немного осталось, а вот им плохо придётся, — сказал старик.

— Может, ещё и обойдётся?

— Был я на суглане. Сначала забрали шкурки, а потом затеяли собрание вместо расчёта. Мы уже не карагасы, мы тофалары. Теперь, если сказал, что я карагас — это как будто выругался. Выбрали какие-то Советы, которые и будут теперь править нами, будто мы и без них раньше не жили. Сказали, что отменили все налоги, но за пушнину рассчитались плохо. Раньше с налогами выходило лучше.

— Эликан, вы же сами выбирали власть? Почему так вышло? — спросил Евсей.

— Ты же нас знаешь, если карагас не понимает чего, он просто молчит, а чтобы отвязались побыстрее, проголосует хоть за что. Вот и подняли руки. А там наверху без нас всё уже было решено. Захотели они карагасов посадить на одно место, чтобы они никуда не ходили, отнять охоту, чтобы только разводили оленей да коров. Говорят: плохо карагасу зимой в тайге, а на одном месте, когда все рядом, будет легко. Только что будет делать карагас зимой в стойбище, когда не надо будет соболя гонять, белку стрелять? Будет сидеть в чуме и трубку курить? Плохо решили на суглане. Некоторым понравилось так жить, ушли довольные, только кто их будет кормить? Сказали, что государство позаботится. Где ты видел, Евсей, чтобы кормили за просто так?

— Я думал, что у нас времена плохие настали, а у вас ещё хуже.

— Я решил, что будем кочевать, сколько сможем. А за соболей и белок муки купим — по лесу ещё промышляют купцы. Их с суглана выгнали, сказали, что народ спаивают, а сами руки просили поднимать после того, как привезли вина и напоили карагасов. Все выпили и дружно проголосовали. Им за это ещё вина подали. Шаманов с позором выгнали, сказали, чтобы теперь говорили только по-русски. Кому шаманы мешают? Зачем всем говорить по-русски, когда и свой язык есть? Стали строить три посёлка, где должны жить все карагасы: Алыгджер, Нерха и Верхняя Гутара. Нас определили жить в Верхней Гутаре.

За ужином Эликан не отказался от водки, правда, выпил немного, но ему стало немного легче.

— У нас главным в стойбище сейчас Оробак, я просто у него в помощниках.

— Не знаю, куда убежать от такого советника, — сказал Оробак и засмеялся.

— Плохое время выпало для него — много думать надо. У нас в стойбище тоже есть желающие ничего не делать. А разве хорошо сидеть в деревянном чуме да водку пить? Таких мы оставим в следующий раз, нечего их нытьё слушать. Пусть у нас в стойбище будут три чума, но достойных.

— Мы тоже в последний раз прибыли сюда с товаром, — горестно сказал Евсей. — А я так и вообще больше не пойду — старый становлюсь. Если кто и будет ходить сюда, так только молодые. С товаром больше ничего не выходит — вот и пришёл попрощаться с вами, ведь много лет знаем друг друга.

— Хорошо, что пришёл, — ответил Эликан. — Я уже и твоего сына Мишку видел, добрый сын у тебя. Выйдет из него охотник. Мы уже послали человека, завтра ещё подойдут люди, всё что привезли — разберут. Если бы не вы, совсем плохо было бы: муки уже нету, чаю нету, табаку совсем мало. Ничего нету.

— У нас тоже выбор невелик, но самое главное есть. Патронов удалось добыть немного, в прошлый раз совсем не было.

Через три дня всё было распродано, хотя желающие что-нибудь приобрести ещё были. Многие просили в долг, но Евсей как мог разъяснял, что больше они не приедут сюда и рассчитываться им будет не с кем.

Через день все карагасы разъехались по своим стойбищам, остался только род Эликана — здесь была их стоянка на всё лето. Ещё на несколько дней можно было задержаться в стойбище: лёд на реке был крепкий, дорога держалась. Евсей с Эликаном сидели у костра и разговаривали, вспоминали прошлое время, иногда смеялись, иногда грустили. Старики прощались друг с другом. Оробак с Родионом побродили по соседним распадкам, им удалось подстрелить изюбря. Разделав добычу, они жарили на прутиках печень животного и тоже вспоминали время, когда для них не было усталости, когда они днями могли рыскать по тайге в поисках добычи.

Родион посмотрел на готовую печень, достал мешочек с солью и посыпал еду. Оробак засмеялся:

— Не привык?

— Нет, я без соли не могу.

— Сладко, зачем солью портить еду?

— А я тебе и не предлагаю.

— Дома всё хорошо?

— Дома хорошо: дочки растут, баловницы мои, Лиза стала ещё лучше. Ты помнишь же её?

— Сам водил вас к шаману. После этого и у меня сын родился, мал ещё, на охоту не беру.

— Придёт время, и возьмёшь, помощник будет.

— Придёт. Только времена сейчас плохие, как говорит Эликан. Мы не пойдём жить в посёлок, кочевать станем, охотиться станем. Нам сказали, что будем коров разводить, рыбу ловить, оленей разводить. Зачем мне рыба с коровами, корова — это не олень, корове сено надо готовить, зимой кормить, поить разве карагас это будет делать? Рыбу ловить карагас тоже не станет. Что с ней делать? За рыбу муку не дадут. Охотиться карагасу надо: за соболя и белку всё дадут. Мясо можно добыть, изюбря, лося. Кто придумал жить в посёлке? Жизнь будет хуже, чем у собаки. Только и будешь ждать, когда тебе кинут кость. Собака хоть зимой работает, потому её и летом кормят, а если ни зимой, ни летом не работать — кто станет кормить?

— У нас тоже много плохого и непонятного, но мы пока держимся. Живём далеко ото всех: нас и не беспокоят. Если кто и приходит, так мы поговорим, послушаем и всё равно делаем по-своему. Только я думаю, что это ненадолго: тоже начнут указывать, как жить надо.

Мясо пришлось ко времени: вечером наварили полный котёл и стали отмечать прощание. Выпили водки, много говорили, вспоминали. Радовались, что в жизни были такие друзья, которые всегда спешили на выручку, кого всегда было радостно встретить, поговорить, поделиться сокровенным, спросить совета. Только прошло время, и теперь впереди неизвестность, от которой доброго ждать не приходится — только трудности и сомнения.

Утром, пока ещё морозец слегка пощипывал щёки, обоз приготовился в обратный путь. Провожать вышли все: обнимались, дарили друг другу нехитрые подарки. Эликан получил в дар хорошую трубку и кисет табаку, а Оробак принял от Родиона дорогой нож в красивом чехле.

— Пусть он тебе в жизни помогает, — сказал Родион, вручая подарок.

— Спасибо, Родька, а это тебе. — Оробак подал кожаный мешочек с десятком небольших самородков. — Пригодится.

Растроганный Эликан тоже вручил Евсею мешочек с самородками.

— Теперь уже только вам и пригодятся жёлтые камни.

— Родька, я хочу тебе сказать. — Оробак отвёл Родиона в сторону. — В тайге я видел чужих людей, плохие люди. Смотри по сторонам, очень плохие люди.

— Спасибо. Буду посматривать.

— Сегодня к вечеру будете проходить два распадка, где речка впадает, там я видел их неделю назад.

Когда чумы скрылись за поворотом реки, Родион сказал брату:

— Евсей, приготовь карабин на всякий случай.

— С чего бы?

— Оробак сказал, что плохих людей видел, возможно, промышляют разбоем.

Евсей достал карабин и положил рядом с собой.

— Мужикам ничего не говори, а то будут всю дорогу головами крутить, если что, то успеют достать оружие.

Половину дня всё было тихо, только к вечеру, когда стали подъезжать к указанному месту, Родион почувствовал запах дыма, видно, те, кто сидел в засаде, не учли ветер. Он указал брату на одну вершину распадка и на другую. На одной рядом с деревом стоял человек, слегка прислонясь к стволу, на другой вершине стояли двое, даже не пытаясь прятаться, демонстративно держа оружие наперевес. Родион разом вспомнил все приёмы разведчика: он показал пальцем Евсею сначала на него, а потом на одинокого стрелка, а потом показал, что он будет работать на тех двоих. Старший, Евсей, даже ни на секунду не противился приказам брата.

Сухо щёлкнул выстрел, пуля упала рядом с санями Родиона. В ответ прогремели два выстрела подряд. Один из двоих, стоящих на косогоре, покатился по склону, другой упал навзничь. Пока Евсей размышлял, Родион успел выстрелить и по третьему, тот согнулся пополам и упал.

— Гони! — крикнул Родион и хлопнул вожжами.

Лошади, напуганные выстрелами и криками, рванули и понесли. Мужики выхватили свои карабины, оглядывались по сторонам, но никого уже не было. Вскоре распадки скрылись за поворотом, но обоз продолжать мчаться подальше от этого места. Только когда совсем стало темно, они остановились у места прежней ночёвки. Место, укрытое с трёх сторон от посторонних глаз, позволило путникам спокойно отдохнуть.

— Что случилось? — спросил Маркел, неожиданная стрельба его разбудила.

— Стреляли по нам, — сказал Евсей.

— Иди ты? А я самое интересное пропустил.

— И хорошо, спокойнее спать будешь.

— Опять Родька отличился?

— Опять.

— Придётся бутылку ставить, — заключил Маркел.

— Бутылкой не отделаешься — неделю поить будешь.

— Я согласен, только с моей Настей договориться надо, а по мне — хоть и месяц гулять.

— Мужики, придётся ночь караулить, раз такое дело, — сказал Родион.

— Надо, так надо.

Решили дежурить по очереди.

Ночь прошла тихо, как и остальная дорога. Через четыре дня приехали в Тальники, там их уже поджидал Хрустов. Всю пушнину нужно было срочно везти в Тайшет, пока ещё стояла река. За знакомого Ильи Саввича власти взялись всерьёз, и чтобы не подводить его и обезопасить себя, нужно было срочно погасить все кредиты пушниной. Осталось три дня до конца расследования — вот эти дни и решали всё.

Довольный, Илья Саввич рассматривал пушнину, раскладывал её по стопкам, потом упаковал всё, мешковины подписывал угольком. Вскоре стал готовиться к отъезду.

— Ты один собрался ехать? — спросил Родион.

— Один. В первый раз, что ли?

— Я с тобой поеду до Тайшета, а потом вернусь.

— Родя, ты только приехал и сразу уезжаешь? — недовольно сказала Лиза.

— Лизонька, так надо, я быстренько, через день буду дома.

— Что-то случилось?

— Потом расскажу.

Ехать собрались рано утром, а вечером Настенька с Машенькой верхом катались на дедушке и на отце; визжали от счастья, особенно младшая.

— Угомонитесь, потом вас спать не уложишь, — ворчала Лиза.

Рано утром Родион с тестем сели в сани, а другую повозку с мехами привязали к саням и отправились ещё затемно. За день надо было добраться до Тайшета.

— Случилось чего? — спросил Хрустов.

— Обстреляли нас — пришлось отбиваться.

— Когда нету порядка, то его везде нету, — сказал Илья Саввич. — Может, Чирей?

— Мне сказали, что он сгинул ещё три года назад, будто нарвался на пулю. Хотя кто его знает? Сам не видел, а люди наболтают всякого.

— Спасать меня поехал? — спросил тесть, улыбаясь.

— Родня как-никак, — в тон ему ответил Родион.

Они захохотали, довольные шуткой.

В Тайшет приехали, когда стало смеркаться. Хрустов проехал мимо своей усадьбы и остановился на Волостной улице у крепкого дома в четыре окна на улицу. Старик потянулся, хрустнул суставами и громко постучал в калитку, громко залаяли собаки.

— Кого там черти носят? — раздался недовольный низкий голос.

— Кириллыч, выдь на минутку, дело есть.

— Илья Саввич, ты, что ль?

— Да я, выходи.

Со скрипом отворилась калитка, вышел крепкий бородатый мужик среднего роста, одетый в овчинную безрукавку.

— Вот, Кириллыч, принимай, как я и обещал. Это пушнина за твои кредиты. — Хрустов подал меченый мешок. — А вот это тебе за труды.

— Илья Саввич, родненький, век Бога молить буду — выручил. Я уже сухари сушить принялся. Слава богу, Слава богу.

— Знакомься, мой зять Родион, тоже причастный к этому делу.

Кириллыч подскочил и стал крепко жать руку.

— Спасибо, ребятки, дай вам, Бог, здоровья. Вот выручили. Давайте зайдём, отметим это дело.

— Не сейчас, Кириллыч, успеем. Я бы и к тебе не поехал на ночь глядя, кабы не сроки. Потом соберёмся и посидим.

— Какое счастье, как на свет народился, — бормотал Кириллыч.

Через два дня Хрустов принимал у себя Кириллыча.

— Рассказывай, как у тебя доходы с расходами сошлись? Пронюхала чего-нибудь ревизия?

— Слава богу, всё хорошо. У них нету специалистов, чтобы в тонкостях разбираться: цифры сходятся — и порядок. И никому невдомёк, что деньги могут приносить доход.

— Ты не резвись, как только ослабишь внимание, тут же и попадёшься. Это дело такое.

— Страх удерживает от резвости.

— Это хорошо. Кириллыч, я тебе не зря показывал своего зятя, парень достойный, хотя в торговле слаб. Он со временем может приносить тебе золотишко на продажу, так ты прими его, сделай как надо. Если всё пойдёт славно, то у вас связи завяжутся крепкие, а у ребят есть, что тебе предложить, в накладе не останешься.

— Золото не ворованное?

— Золото, добытое на Бирюсе, песок в основном, но есть и самородки.

— А ты куда собрался, что подставляешь мне зятя?

— На всякий случай. Пока я живой, я с тобой связь имею, но предвидеть надо наперёд.

— Парень, значит, толковый?

— За дурня дочку бы не отдал, — сказал Хрустов.

42

Зимой из деревни в деревню поползли слухи — грядёт коллективизация. Что это такое и с чем её едят, никто не знал и даже не догадывался. Вместе со слухами к крестьянам выехали и агитаторы. Они собирали сельчан и рассказывали, как это будет хорошо жить, когда всё будет общим и доступным каждому. Только не до всех доходило, как это можно иметь общее хозяйство. Что значит всё для всех? Не могли понять, как это можно отдать свою скотину соседу, а самому идти к другому соседу и забирать его корову или поросёнка. Но агитаторы делали своё дело терпеливо и не спеша. В середине весны такие люди приехали и в Тальники. Евсей с Родионом готовили плуги и бороны к пахоте: дни стояли погожие, только и занимайся такими делами. После обеда подтянулись Маркел Дронов, братья Никитины и Ки- рьян Лисицин перекинуться парой слов. В предпосевные дни, перед тяжёлой работой, словно магнитом, манило мужиков поговорить да узнать, у кого и как сохранился инструмент, нужен ли ремонт. Бывало, что собирали на телегу всё, что нужно ремонтировать, и везли в соседнюю Камышлеевку в кузницу. Там кузнец толковый и делал он своё дело добротно, и брал за работу недорого. Вот и собирались мужики потолковать о том о сём.

Коляска, запряжённая сытым жеребцом, показалась из леса ближе к вечеру.

— Глянь-ка, кого-то чёрт несёт, — сказал Маркел.

— Почему чёрт? — удивился Кирьян.

— Ты посмотри на коляску: рессора мягкая, значит, кто-то важный катит. А когда кто-нибудь важный с добром приезжал?

— Верно, важные люди едут. Двое вроде бы? — разглядел Семён Никитин.

— Чего-нибудь нужно — зря не поедут, — буркнул Евсей.

Коляска подъехала прямо к сельчанам, из неё первым вышел мужчина средних лет, роста невысокого, с большими очками на носу. Другой был повыше и поплотней, но резвый. Он быстро соскочил с коляски и привязал лошадь к забору.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал очкастый, улыбаясь мужикам.

— Здорово, — за всех ответил Маркел.

— Чего сердитые такие?

— Пока радоваться нечему.

— Разговор у нас есть к вам, может, после разговора и настроение поднимется.

— Говорить — это не землю пахать, это мы завсегда, — добавил Маркел.

— Давайте всех соберём жителей, а потом и поговорим — дело касается всех, — предложил другой приезжий.

— Можно и позвать, — тихо сказал Евсей.

— Мишка! — крикнул он сыну. — Обойди всех, пусть прямо сейчас идут сюда для разговору.

— Видно, у вас тут народу немного, судя по домам, — сказал приезжий. — Как поживаете?

— Живём помаленьку, чего не жить? — ответил Евсей. — Да вы садитесь на брёвна, у нас других табуреток в таком количестве нету.

— Ничего, постоим, насиделись за дорогу.

— Нюшка, — сказал Евсей дочке, — принеси-ка людям квасу — притомились с дороги.

Нюшка принесла туес из бересты и кружки, тоже берестяные. Евсей налил полную кружку и подал очкарику. Тот пил медленно и щурился, как кот на весеннем солнышке.

— Испей, Николай, чудо просто, а не квас, — протянул он кружку товарищу. — Из чего делаете?

— Из сока берёзового.

— И только?

— За секретами к бабам обратись, это по их части.

Через полчаса собрались все: женщины пришли прямо с малыми ребятишками. Одни присаживались на брёвна, другие стояли у забора — все настороженно смотрели на приезжих.

— Все пришли? — спросил очкастый Евсея, понимая, что тот главный в деревне.

— Кажись, все, — сказал Евсей. — Мужики точно все.

— Меня зовут Никита Иваныч, мой товарищ — Николай Семёныч, мы приехали из Тайшета по поручению Совета народных депутатов. Наше правительство решило, что крестьяне живут в деревне очень тяжело, работа у них нелёгкая, и чтобы облегчить труд ваш, решено из каждой деревни сделать одно коллективное хозяйство. Что такое коллективное хозяйство? Все мы знаем, что не у всех крестьян есть в достатке лошади, плуги, бороны и другой инструмент, а у некоторых вообще ничего нету. Наша власть не даст в обиду никого, поэтому и решила, чтобы всё, что имеется в каждом хозяйстве объединить, собрать под общее начало: лошадей, коров, овец и другую живность. Каждый надел земли превратить в один общий клин, так и обрабатывать будет проще всем вместе.

Никита Иваныч ещё долго рассказывал, как будет хорошо жить, стоит только собраться всем под одну крышу. Селяне слушали всё, как красивую детскую сказку, у некоторых женщин разгорелись глаза — так всё понравилось.

— Может, вопросы будут у кого? — спросил Николай Семёнович.

— А есть ли поблизости такие колхозы? Посмотреть бы? — усомнился Маркел.

— Хочу вас обрадовать, — заулыбался Никита Иваныч, — у нас в округе уже две деревни, которые решили вступить в колхоз. Это село Конторка, многие знают, где это, а вторая деревня совсем рядом с вами — это деревня Камышлеевка.

Мужики переглянулись, когда услышали о Конторке. Наступившее молчание стало затягиваться.

— Может, кто хочет спросить о чём-то, не стесняйтесь, пожалуйста, мы постараемся всё разъяснить.

— Я так понял, что всех лошадей надо собрать в один двор, а значит, над ними надо поставить человека, чтобы ухаживал за ними?

— Правильно понимаете.

— Скотину собрать в одном дворе: коров, овец, свиней — за ними тоже уход нужен, ещё человека ставить?

— Верно.

— Коров пасти — это пастух нужен?

— Да.

— И теперь нужен главный человек в хозяйстве, который будет смотреть, чтобы не было так — один в лес, другой по дрова?

— Для этого нужно выбрать председателя, кого-то из селян, например, вас, — улыбался Никита Иваныч.

— А теперь, мил человек, посчитай, сколько человек осталось. А кто будет пахать и сеять? В Конторке народу много, в Камышлеевке тоже немало, там, возможно, и есть резон собираться в колхоз, а у нас и пахотной земли только для себя.

Никита Иваныч поначалу растерялся от таких вопросов, но потом быстро смекнул.

— Правильно, для вашей деревни не годится колхоз, народу мало, но для таких, как вы, есть коммуна.

— А это ещё что за зверь? — спросил Маркел.

— Коммуна — это небольшое хозяйство, там даже живут все в одном доме. В коммуне всё общее: ложки, чашки — обедают все за одним столом. Все друг у друга на виду.

— А если я, к примеру, захочу со своей Настей помиловаться, мне что — просить всех выйти или у всех на виду заголяться? — брякнул Маркел.

— Я тебе дома обскажу, где заголяться, — громко сказала Настя. — Кому что, а тебе только разговоры про баб.

Раздался смех.

— А в своих домах жить нельзя? — спросил Евсей.

— Положено в одном месте.

— Смех смехом, а Маркел прав: задумает кто пожениться, что делать, где им уединиться? Летом еще куда ни шло, а зимой? Разве не для того люди стараются построить себе дом, чтобы жить отдельно от других, своим умом жить?

— В стране много коммун, люди там живут все вместе и все довольны, — возразил Николай Семёнович.

— Конечно, может, и хорошо жить под одной крышей, как ничего другого нету, а если вот, к примеру, у меня есть дом, для чего мне идти на постой к Маркелу или ему ко мне? Разве у меня во дворе моим лошадям будет хуже, чем в чужом месте, или моя Ульяна хуже свою корову подоит, чем кто-то?

— Это всё от того, что вы привыкли к частной собственности, но придёт время, и все будут жить в одних больших коммунах.

— А спросить можно вас, где вы живёте в Тайшете? — спросил Евсей.

— У меня небольшой домик, там мы и живём с женой и дочкой.

— Так собрались бы всей улицей и поселились бы в одном доме, раз так хорошо?

— У нас у всех разные работы, люди работают в разных местах, не связанные друг с другом, а коммуна делается для того, чтобы было легче делать одно общее дело.

— Вот и я про то. Для посёлка и живи, как пожелаешь, н работай, где хочешь, а для деревни — дело общее придумали и коммуну.

Наступила пауза, которая становилась неловкой. Никто из гостей не знал, что сказать, чем возразить. И снова заговорил Евсей:

— То, что вы говорили про коммуну, насчёт общей работы, я скажу так: пусть меня поправят селяне, если скажу неправду. Мы сюда и приехали изначально с такими мыслями, уже пару десятков лет живём так: помогаем тому, кто нуждается, никто у нас не в обиде, никто не голодает и не замерзает. Но живём каждый в своём доме, и никому это не мешает. Надо, и погуляем всей деревней, никто в стороне не остаётся. Но никто не лезет в чужой дом без спросу и никто не мешает Маркелу с Настей миловаться.

Раздался смех. Пользуясь случаем, Настя влепила оплеуху мужу, тот расплылся в улыбке, вызвав ещё взрыв хохота.

— Вот мы и придумали коммуну, если назвать по-вашему, и живём в ней, для чего нам ещё что-то? Или я не прав, мужики?

— Верно, говоришь.

— Так оно и есть.

— Правду, как есть, правду говоришь.

— А вам, товарищи, я скажу так: я понимаю, что вы не по своей воле поехали в нашу деревню, у вас тоже работа. Вот и запишите там себе, что в деревне Тальники вы организовали коммуну, и вам отчитаться надо, и нам лучше, чтобы не трогали.

— Тогда, товарищи, давайте придумаем название вашей коммуне, — предложил Никита Иванович, без названия нельзя.

— Можно и название, хотя у нас деревня называется Тальники.

— Тальники звучит не революционно, прямо скажем, слабо звучит. Вот, к примеру, «Красный богатырь».

— О нашей деревне не скажешь, что она богатырь. Насмешка выходит — и почему красный?

— Знамя у нас теперь красного цвета, вот поэтому, — раздражённо сказал Николай Семёнович. — Так звучит гордо.

— А нельзя оставить просто Тальники — и всё. Нам не нужно гордо, хотя бы для начала, а уж потом выберем другое прозвище.

— Хорошо, пусть будут Тальники, только подумайте о другом названии, — разрешил Никита Иванович.

Приезжие были довольны выходом из сложившейся ситуации.

— А что? Так будет правильно, — сказал Николай Семёнович. — Как ты считаешь?

Никита Иванович, кому был задан вопрос, радостно закивал в ответ.

— Так и порешим, а теперь все расходитесь, — обратился Евсей к сельчанам.

Все нехотя пошли домой, только Маркел что-то прошептал Насте на ухо и тут же получил крепкую оплеуху; заржав, как застойный жеребец, он подхватил жену на руки и понёс домой. Она что-то говорила ему, махала перед носом кулаком, а он только похохатывал.

— Чего это они? — спросил Никита Иваныч.

— Любовь у них такая, с самого начала, — ответил Евсей. — Мы уже привыкли.

— Странно, жена мужа поколачивает, обычно наоборот.

— Попробуй ты против её мужа скажи что — глаза выдерет, я же говорю: любовь такая у них. Ладно, пойдёмте ко мне домой: нечего ехать голодными и на ночь глядя. Мишка, лошадь распряги и накорми.

Подвыпившие гости разговорились.

— Не всё так просто с коллективизацией по всей стране, — сказал Никита Иваныч. — Редко, где все идут в колхозы. Записываются охотно только там, где совсем одна беднота живёт; а где есть крепкие хозяйства, там желающих отдать своё добро мало. Но только и на них есть управа: такие хозяева вместе с семьями объявляются кулаками и высылаются из родных краёв, а всё хозяйство их всё равно переходит в колхоз. Много таких спецпереселенцев отправляют и к нам в Сибирь: сюда народу много требуется. Коллективизация только начинается в стране, много людей ещё приедет сюда, чтобы осваивать наши земли. Раз не желают работать на своих, Советская власть не будет церемониться с кулаками и их пособниками — такое принято решение.

— У нас в округе тоже пока не торопятся выполнять решение партии и правительства, только две деревни согласились стать колхозами, — добавил Николай Семёнович. — Ничего, придёт время — и за это дело возьмутся жёстко. Тех, кто не пожелает вступать в колхоз, раскулачат и найдут им место получше. А тем, кто станет работать в колхозе, государство обещает всяческую помощь. Сейчас пока агитируем, а потом всё станет серьёзно.

Из всех пьяных разговоров Евсей понял, что приближается беда и требуется что-то решать. Надо будет переговорить с мужиками и всё обмозговать. Эти товарищи зря болтать не станут, значит, и вправду есть такое решение правительства. Евсей даже растерялся поначалу, но потом, когда гости заснули, он успокоился и понял одну простую вещь: надо бросать деревню и уезжать в Тайшет или Суетиху. Там можно затеряться среди людей, устроиться на работу и жить потихоньку. Были бы молодыми, можно было бы податься в тайгу, подальше от всех властей. Но как без людей прожить? И годы уже не те. Самое лучшее — это податься в Тайшет, там Хрустов, там можно пристроиться лучше всего, а здесь, в деревне, не дадут жить. Уснул он только под утро.

На следующий день, отправив гостей, Евсей собрал одних мужиков и пересказал весь пьяный разговор агитаторов. Вчерашняя тревога усилилась.

— Мужики, надо думать, у нас ещё пару лет есть, может, чуть больше, а там что будет — никто не знает. Головы вешать рано, но подумывать уже нужно.

После посевной Евсей с Родионом направились к Хрустову в Тайшет. Накопилось много вопросов, на которые Евсей хотел услышать ответ, а кроме всего, нужно было прикупить для дома вещей и продуктов.

— Слышал я о коллективизации. Если разобраться, то дело толковое, но только руководить надо крепко да спрашивать, а кто это будет делать? — сказал Илья Саввич. — Если поставить начальным человеком крепкого хозяина, то толк был бы. Только где его сыщешь? Опять же, всё хозяйство в одну кучу — это глупость. Это только людей злит. Нет, не стоит участвовать в этой авантюре. Зачем жизнь гробить неизвестно на что. Нужно выезжать оттуда сюда, в Тайшет, купить небольшой домик: в каждой усадьбе земли достаточно, можно картошку садить, овощи разные, поросёнка держать, кур, другую птицу. Вот и живи, при этом устроиться можно сторожем куда-нибудь, чтобы глаза соседям не мозолить. Надеюсь, у вас и золотишко есть, при случае можно продать. Человека, который всё это устроит, Родион знает.

Родион удивлённо посмотрел на тестя.

— Помнишь, пушнину возили к Кириллычу — вот он и есть. Ему о тебе всё сказано, можешь обращаться смело — только большими партиями не носи. Ему тяжелее сбыть, а тебе дешевле отдавать. Думайте, ребятки, думайте. Только выбора у вас мало. Родион, весь дом отписан на Лизу, она уже разберётся, как разделить всё среди внучек, так что тебе заботы мало. С работой тоже попытаюсь помочь.

— Чего же правительство крестьян так невзлюбило? — спросил Евсей. — Может, ты объяснишь?

— Кушать хочется всем, а у кого взять? У крестьянина. Купить бы хлебушек у крестьянина — а где денег взять? Всё стоит, никто не работает, поэтому и делают колхозы, чтобы обирать проще было. Честно сказать, от политики я далёк, но как торговый человек я понимаю всю эту политику до конца. Могу ещё добавить, что в деревне лучше жить не станет. Смыслю, что даже если здесь будет достаток в хлебе, то в другом месте прореха найдётся, которую придётся затыкать — страна у нас большая. Так, Родион?

— Да уж, большая так большая, — ответил тот.

— Вот и думай. Евсей, если надумаешь переезжать, скажи мне, я буду присматривать домик для тебя, чтобы тихо, мирно переехал и жил по-человечески.

— А что хозяйство?

— А ничего. Скотину и инвентарь сбыть можно потихоньку, обменять, а постройки придётся бросить, куда ты с ними? Да не жалей, махни рукой — и всё. Я бросил всё и не обернулся ни разу, а теперь и пристроился к новой жизни, голодным не сижу, ещё и хлебушек с маслом ем. Хорошие люди остались, многие пригрелись на сытных местах — с ними и имею связь. Я им — они мне. Против закона не пру, хожу на грани и доволен, других тому же учу: не надо высовываться.

— Значит, всё так плохо? — спросил Евсей.

— Да не совсем плохо, просто приспособиться надо. Мне проще, потому что я всю жизнь приспосабливался ко всяким случаям, а тебе, конечно, тяжело будет поначалу, а потом привыкнешь.

— А людей бросить, что ли? Столько лет друг друга выручали, а теперь бросить всех на произвол судьбы?

— Седой ты уже, Евсей, а дурной, прости на слове. Ты поговори с мужиками, надеюсь, что и у них есть деньги на домик здесь, пусть также готовятся. Только просьба: не надо всем сразу в один день собираться и уезжать. Власти расценят это как саботаж — и примут меры. А за два-три года можно и всех перевезти — всё будет шито-крыто. Была деревня — и нету, а куда подевалась — никто не ведает. Вознеслась. У вас уже дети взрослые: пора умом шевелить. Если у кого денег не хватит, так помочь надо, нечужие люди — сочтётесь.

— Так-то можно, — обрадовался Евсей.

— И тянуть с переездом не надо. Времени пару лет, не больше. Когда начнут закручивать гайки, тогда просто так не уедешь — все будут на учёте.

43

Тридцатый год начался с похорон. Первым похоронили Сашу Полякова: промаялся с месяц и скончался. Могилу копали все мужики, земля промёрзла основательно, хоронить вышли всей деревней. Это были первые похороны в Тальниках. Через два месяца преставилась бабка Пелагея. По ней плакали все деревенские женщины: жила себе незаметно, ушла тоже тихо. Только как без неё теперь? Она лечила ребятишек не только в своей деревне, но и в соседних. А в начале мая умерла трёхлетняя дочка Семёна Никитина: поперхнулась чем-то, пока бегали, пытались помочь — а уже и помогать оказалось некому. За полгода три покойника в деревеньке привели всех жителей в уныние. Люди стали малоразговорчивые, всё больше молчали, иногда встречаясь, перебрасывались парой слов, а потом опять каждый находился в своём дворе. Хотели или нет, а каждый подумывал: а кто же будет следующий? Да и грядущие перемены тяготили людей, навевали тяжёлые думы.

Первым разорвать такое настроение решился Евсей. Собрал мужиков и сказал:

— Был у нас разговор о переезде в Тайшет, видно, наступила пора. Смотрю, люди совсем упали духом, надо решаться. Понятно, что жалко всё здесь бросать, нажитое таким трудом, только и вы посудите: в колхозы по округе загоняют уже палками — все об этом знают. А как в том колхозе живётся, можно посмотреть хоть в Камышлеевке. Какой урожай ни собери, всё приходится сдавать, только и живут своим двором да огородом. А что там можно вырастить? Картошку да капусту? К нам пока не добрались, но это пока, глядишь: могут прямо и завтра прикатить. Осенью две-три семьи нужно вывозить. Кто не хочет, может оставаться здесь, но как бы потом не пожалеть. Дома в Тайшете присмотрены, осталось отдать деньги — и переезжать. Конечно, шумно там, толчея кругом, но в той толчее и есть наше спасение. Не тот возраст у нас, чтобы всё сызнова начинать. Я сказал, а вы как хотите, так и решайте. Что касается меня, то я не мыслю жить дальше без вас, почитай полжизни бок о бок, и дальше хотелось бы, чтобы хоть на виду у друг друга жить. Может, помощь кому понадобится, так вместе оно завсегда легче.

— Я тоже думаю, что надо подаваться отсюда. Видишь, какой знак нам дан: три покойника за полгода, — сказал Маркел. — Мне хотелось бы в Конторку поехать, да только там колхоз, и дела идут неважно, а в дерьмо самому лезть не хочется.

— То-то и оно, — сказал Кирьян Лисицин. — Будто зверей, обкладывают со всех сторон.

— Чтобы хомут вернее накинуть, попробуй потом — скинь его, — согласился Еремей Трухин. — Я согласен с Евсеем: нужно друг за дружку держаться, иначе пропадём.

— Сколько уже говорено об этом, а всё сидим сиднями, — сказал Иван Никитин. — Пора что-то решать. Мы с братом надумали подаваться в родные места. До Тайшета доберёмся, а там на поезде.

— Воля ваша, — сказал Евсей. — Мы постараемся помочь вам добраться до поезда.

— Раз не здесь доживать век, так лучше поближе к своим могилкам — всё же у нас там родня похоронена, — поддержал брата Семён.

Остальные решили, что самое лучшее — это перебраться в Тайшет и там затеряться среди людей.

Лето прошло в заботах, а в начале сентября случилась большая радость: у Родиона родился сын. Родион уже и не надеялся на такое счастье, а когда ему сказала Лиза, что ждёт ребёнка, он весь засветился от счастья, надеялся на сына. Роды принимала Ульяна, наловчившаяся от своей бабушки. Она вышла на крыльцо и посмотрела на небо, специально делая большую паузу. Родион смотрел во все глаза и тоже молчал. Наконец, Ульяна не выдержала и сказала:

— Пляши, папаша, сын у тебя.

Родион подскочил к ней и стал кружить вокруг себя.

— Ты чего с моей женой делаешь? — усмехнулся Евсей.

— Сын родился, — выдохнул брат и бросился в дом.

— Эй, ты куда? А ну, назад! — прикрикнула Ульяна. — Вечером посмотришь, пусть жена твоя отдохнёт.

— Дождался-таки. — Евсей обнял брата.

— Уже и не чаял.

— С того и радости больше.

— Тятя, у нас братик родился, — выскочили две дочки и стали обнимать отца.

Девчонки были уже большие, старшей исполнилось десять лет, а младшенькой — восемь.

— Вот и будете нянчиться с ним, матушке помогать, — улыбнулся Родион.

— Будем, — согласились дочки и побежали на улицу, крича, что у них брат народился.

А перед самой уборкой опять приехали уполномоченные в деревню, теперь уже с новым постановлением. Пришла разнарядка на раскулачивание зажиточных хозяев.

— Такие люди мешают нам идти вперёд, ставят палки в колёса Мировой Революции, — заключили они.

Никто с ними спорить не стал, соглашались во всём, обещали раскулачить даже сверх разнарядки.

— Вы приезжайте сюда к Новому году, тогда и увидите, скольких кулаков мы раскулачили, — сказал Евсей.

Это посещение ускорило отъезд жителей из деревни. Ещё по теплу Родион повёз Лизу с детьми в Тайшет. В округе нигде не работали церкви, а сына требовалось окрестить. Только в Тайшете ещё работал храм — вот туда и направился Родион. Семью возвращать он и не думал, а самому нужно было вернуться и уладить все дела. В помощь себе он взял племянника Мишку: дорога нелёгкая, а с детьми всегда тяжело ехать. К Тайшету подъезжали в сумерках. Знакомой дорогой направились по нужному адресу. Когда проезжали мимо железной дороги, показался состав.

— Дядя Родион, смотри, сами едут, — с непосредственностью малого ребёнка крикнул Мишка.

— Да, видел я, и не раз.

— Какая силища! — восхищался племянник. — Можно потом поближе посмотреть, а?

— Будет время, так и сходим, посмотришь.

— Вот это чудо.

Незаметно подъехали к дому Ильи Саввича.

Хрустов сдал в последнее время. Старался казаться живым, подвижным, но на самом деле движения стали всё более медленными, и старик всё больше стал уставать. Сядет, отдышится, поспешит делать новое дело — и опять задохнётся и присядет. Иногда становилось обидно до слёз. Голова соображает, думается, что сейчас всё бы переделал, а встал — и силы закончились.

Хрустов ещё и не знал, что у него родился внук. Давно не виделись с дочкой. Когда Родион распахнул ворота и стал заводить лошадей, Илья Саввич смотрел в окно, пытаясь понять: кто это так смело хозяйничает. Увидев внучек, завёрнутых в шали, поднялся и поспешил к выходу.

— Принимай гостей! — крикнул Родион.

— Гости так гости, — обрадовался Хрустов. — Кто ж вас так упаковал?

Внучки, к которым он обращался, наперебой стали говорить, что у них теперь есть братик, которого они привезли с собой. Дедушка ничего не понимал, но довольный тем, что привезли внучек, повёл их в дом.

— Там братик ещё у мамы, — сказала Настенька.

Только когда Родион взял завёрнутого сына и понёс в дом, Илья Саввич понял, что у него теперь ещё и внук есть. Старик вдруг ослаб и присел прямо на крыльцо.

— Ты бы, батюшка, не сидел здесь раздетый, прохладно уже, — сказала Лиза, — пойдём внука показывать будем.

— Сколько ж ему? — спросил дед.

— Месяц уже. Крестить привезли, да останемся здесь, наверное, насовсем.

— Навсегда?

— Родион ещё съездит в деревню, а я уже не буду с детьми мотаться.

— И не надо. Слава богу, дошло до вас. Вот славно-то будет, а то я уже захирел один.

Старик разволновался так, что затряслись руки. Лиза распеленала сына, положила его на кровать. Ребёнок только посапывал, иногда дёргая ручками.

— Здоров парень спать, — восхитился дедушка. — Ай да молодцы. Вот радость-то. И не сообщили даже: целый месяц прошёл, как внук у меня родился, а я ни сном, ни духом.

— Церковь работает? — спросила дочь.

— Пока работает, хотя грозятся закрыть, говорят, что церковь вредна для народа, — сокрушался старик. — Столько лет нужна была, а теперь в одночасье вдруг вредная сделалась.

— Надо нашего Александра окрестить.

— Надо, так и окрестим. Значит, Александр, Саша. Что ж, хорошее имя. Окрестим, Лиза, как надо, и крестины отметим как положено.

— Чего устраивать гулянки, да и людей знакомых нет.

— А мы по-семейному, тихо. А люди есть, нужные люди придут, познакомить их надо с вами — пригодится в жизни.

Вечером за ужином Мишка спросил:

— Дядя Родион, вот бы мне пристроиться на паровоз работать.

— Чего это он? — переспросил Хрустов.

— Паровоз ему сильно понравился, спрашивает, как бы устроиться на него работать.

— Чего бы доброго? Вот приедешь, постараемся пристроить тебя на паровоз, раз хочется. Коли есть желание, исполни его, чтобы потом не жалеть.

Когда Лиза увела детей спать, Хрустов спросил:

— Надумали перебираться сюда?

— Надумали, — ответил зять. — Все сразу уезжать будем. Приезжали двое из волости, говорили, что есть бумага, чтобы для раскулачивания выбрали кого-нибудь — вот мужики и решились уезжать все разом.

— Есть такая бумага, — согласился Илья Саввич. — По всей стране раскулачивают да отправляют к чёрту на кулички. Возле Тайшета целые деревни из спецпереселенцев собирают: Саранчет, Невельская, Квиток и много других. Там их держат под присмотром — вот такая народная власть. Конечно, всей деревней переезжать неверно, но видно, делать нечего. Все хотят в Тайшет?

— Нет, братья Никитины уезжают к себе на родину, в Томск.

— Дома присмотрены в Тайшете, купить можно в один день, только скажи Евсею, чтобы хоть одним обозом не ехали. Надо перебираться с разницей в несколько дней — всё ж не так приметно. А то народ начнёт говорить разное, привлекать внимание. А тебя… — Хрустов обратился к Мишке, — пристроим на паровоз, ты не сомневайся.

Сашку окрестили, отметили крестины в небольшой компании знакомых хозяина. Мишка сходил в депо, рассмотрел паровозы и ещё больше влюбился в них.

— Дядя Родион, я хочу только здесь работать. Ты представляешь, как это здорово?

— Ага, пыль да копоть, смотри, паровозники все в саже ходят да в масле.

— Ничего ты не понимаешь, а представь, когда такая махина летит по рельсам и ветер лицо полощет, — это же просто здорово.

— А как отец не разрешит?

— Убёгом уйду, — заявил Мишка.

— Поедем в деревню, соберёмся, и тогда уже будешь думать о паровозах.

В конце октября, в течение двух недель, жители деревни Тальники покинули свои дома. Скотину: часть порезали на мясо, часть продали в соседние деревни. Сельский инвентарь тоже распродали, а что осталось, спрятали на подворьях, надеясь при случае забрать. Несколько дней деревня стояла, словно ожидая своих жильцов, но потом пришли снегопады и засыпали все следы покинувших жителей. Уже через неделю снегопада вместо деревни было снежное поле, среди которого стоял десяток домов, по окна занесённых снегом, а вместо построек видны были большие сугробы. Жители соседних деревень не сразу узнали, что случилось. Только когда один мужик из Туманшета поехал в Тальники заказать себе резные наличники, увидел пустую деревню, по округе понеслись разные слухи. В конце концов выяснилось, что люди в Камышлеевке видели, как через их деревню проезжали соседи, только никто не придал этому значения: мало ли кто и куда ездит. Поговорили и затихли: понимали, в чём причина.

Уполномоченные приехали в деревню к Новому году, как и обещали, но доехать до самой деревни не смогли — не было дороги. Услышав от соседей, что деревня брошена, обронили:

— Неужели всю деревню раскулачили и выслали?

— Вот что значит — правильно понимать линию партии и правительства, — добавил другой.

— Мне, кажется, здесь просто перегиб.

— Может, и перегиб, но можно доложить наверх, что в деревне Тальники раскулачено десять семей.

— А кто теперь работать будет?

— Это не наша забота.

Заночевать уполномоченным пришлось в Камышлеевке, где тоже успешно было раскулачено несколько семей, но там было много народу, потери были не очень заметны. На этом раскулачивание не прекратилось, а продолжалось ещё долго, каждый раз перевыполняя решения центра. Руководство заигралось настолько, что к концу тридцатых годов в деревнях работать стало некому, пришлось ехать в центральные районы России и вербовать людей на постоянное жительство в колхозы. В голодные тридцатые годы нашлось много желающих попытать счастье в далёкой Сибири, где голода не знали, хоть и жизнь не была сладкой.

Жители Тальников расселились на разных улицах Тайшета: на Первой и Второй Зелёных, на Базарной, на Волостной. По праздникам приходили друг другу в гости и помогали по возможности. Со временем все, кто пожелал работать на производстве, были устроены в различные места: рабочие руки нужны были везде. Маркел Дронов стал работать в депо, Еремей Трухин и Кирьян Лисицин — в столярных мастерских. Мишка Цыганков устроился помощником кочегара на паровоз, ходил гордый и счастливый. Евсея пристроили дворником на территории товарных складов, там, где работал Кириллыч. Работа была сносная, ходи с метлой да разгоняй листья по территории, только зимой потрудней: кое-где требовалось чистить снег, но выбирать не приходилось. Евсею шёл шестой десяток, побаливала спина и суставы, сказывались походы по тайге да ночёвки у костра зимой. Ульяна сидела дома. Евсей завёл небольшое хозяйство, чтобы и яйцо было свежее всегда, мясо и сало на зиму; выращивали картошку и овощи, благо что участки земли в усадьбе позволяли это делать. Но самое главное счастье — это внуки. Нюшка выскочила замуж три года назад и родила погодков-внуков. Такие сорванцы и горлопаны, что только держись. Нюшка пошла работать, подвернулось хорошее место на железной дороге, вот и водится Ульяна с внуками. И хорошо, а то совсем тошно было бы. Теперь Ванька с Димкой не дают скучать, поднялись с колен и изучают содержимое всех бабушкиных шкафов — приходится дверцы подпирать.

Два года в Тайшете пролетели, как одна неделя. Уже реже стали ходить по гостям сельчане, но не бросали друг друга, при надобности всегда собирались вместе. Устроился в депо и Родион. Поначалу тоже ходил по цеху с метлой, присматривался, но по случаю попал в инструменталку, выдавал инструмент поездным бригадам. Быстро освоившись где и что лежит, выполнял свою работу исправно, не вызывая нареканий. Поставлен был временно работать, да так и остался. Работа нравилась: принял инструмент, посмотрел, чтобы был весь в наличии и поставил в сторонку, если же нет чего, составил акт. Забегал сюда и племянник Мишка.

— Дядя Родион, жениться надумал, что посоветуешь?

— Девка хоть добрая?

— Ничего вроде бы.

— Если ничего, то погоди ещё, когда найдёшь хорошую, тогда и женись.

— Да где их хороших сыскать?

— Ну да, ты у нас такой, что тебе во всей округе пару не подобрать, придётся на поиски ехать.

— Да хорошая девка, хорошая, наша деповская.

— А говоришь — ничего. Если хорошая, тогда и женись, давно на свадьбе погулять хочется.

— Давай инструмент, поедем мы, — сказал довольный Мишка и убежал, словно и не было его.

— Пошустрей Евсея будет, — сказал вслух Родион, — пошустрей. Оженится, и понесутся годы-годочки и для него вскачь, давно ли он пацаном бегал по Тальникам да гонял гусей? Теперь на паровозе служит.

Вдруг вспомнилось Родиону, как он сам сидел за печкой у Хрустовых на кухне, и прибегала к нему Лиза в пышном платьице и с бантами; они вместе грызли пряники или просто горбушку хлеба, запивая молоком. Как давно было это, будто и совсем не было. Вечером по дороге домой, Родион купил большой кулёк пряников. Дома он положил их на стол и громко сказал:

— Эй, домочадцы! Большие и малые бегом к столу, у нас сегодня праздник!

Когда все уселись за стол, Родион высыпал пряники на стол и сказал:

— Налетай! Много лет назад в этот день я познакомился с вашей матушкой, а отмечали это дело мы пряниками.

Лиза удивлённо посмотрела на него:

— Разве в этот день?

— В этот, ты маленькая была, не помнишь.

— Мамуля, а сколько тебе лет было? — спросила Настасья, характером и норовом вся в мать, потому и слушалась её одну.

— Давайте тогда хоть чаю поставим, уж потом буду рассказывать.

Дочки быстро принесли чай и приготовились слушать, маленький

Сашка забрался на колени к отцу.

— А было мне в ту пору года четыре или пять, и познакомились мы на кухне.

— Ой, как интересно, расскажи, матушка, — попросили дочки.

Лиза, смеясь, рассказала всю историю, девчонки хохотали, Родион улыбался, только Сашка, молча и старательно, грыз пряник.

Осенью в гости к Илье Саввичу заехал старик, обросший густой сивой бородой. Старик да старик, только взгляд был весёлый, даже озорной. Они крепко обнялись с Хрустовым и прошли к нему в кабинет. Через час, когда домой с работы пришёл Родион, Илья Саввич выглянул из кабинета и обратился к внучкам:

— Настенька, Машенька, сбегайте к дяде Евсею, скажите, что я зову, да пусть поторопится, разговор есть. Лиза, когда Евсей придёт, собери нам на стол чаю попить.

Девчонки побежали на улицу, только калитка хлопнула. Вскоре пришёл Евсей.

— Это братья Цыганковы, старший, Евсей, — представлял Илья Саввич. — Это мой зять Родион, дочь Лиза, а это Иван Моисеич Розенталь, мой давний знакомый, в прошлом торговый человек и ваш коллега, — обратился он к братьям. — Он, как и вы, торговал с карагасами. Теперь у него есть последние новости, думается, вам будет интересно послушать.

— Новости, конечно, неважные, но что есть, тому и рады, — начал Иван Моисеевич. — В отличие от вас, мы торговали по реке Уде, прямо из Нижнеудинска водили обозы на сугланы, хорошие обозы. Насколько я знаю, вы немного по-другому торговали, вы с определённой группой карагасов имели дело. Но в последние годы вы не ходили на торги и, я думаю, ничего не потеряли. После двадцать пятого года всех карагасников стали прижимать, гнать из тайги, приходилось заимки скрытые делать да нарушать запреты. Уже тогда многие карагасы, те, у кого плохо получалось охотиться, захотели осесть на выделенных землях и начать оседлую жизнь. Только не у многих наладилась осёдлая жизнь. Tо, что давали власти, не годилось для жизни, а делать, кроме охоты, карагасы ничего не умеют. Стали понемногу спиваться да бродить по селению в поисках выпивки. Но часть карагасов исправно охотилась и продолжала жить достаточно хорошо. Тогда, чтобы и их посадить на земли, у них власти отобрали родовые охотничьи угодья. Делать нечего, пришлось им оставаться в посёлках. Отчаянные охотники уходили на промыслы, стараясь ни с кем не встречаться в тайге. Тогда у них стали отбирать оленей и сгонять их в общее стадо, но оленьи пастухи тоже угоняли стада далеко от селения и без надобности не возвращались. Эта зима была самой тяжёлой: тофаларов стали принудительно сгонять в колхозы. Всё их имущество собрали в одно место и сказали, что теперь всё общее, дело дошло даже до курительных трубок. Это вывело тофов из себя: первым протестом стало уничтожение новорождённых оленят. Было уничтожено три четверти от всего поголовья. Тогда оленей совсем забрали у тофов в колхозы, объявив колхозной собственностью. Теперь у тофов совсем нет своих оленей, и ходят они по посёлку, не зная, чем заняться. На авансы, что им дают, покупают водку, чай и табак, перешли на консервы. Многие пообносились и ходят зимой и летом в резиновых сапогах да телогрейках, свою одежду шить не из чего. Больше я не поеду туда торговать, там всё разрушили, — заключил Иван Моисеич и отхлебнул из кружки чаю.

Видно было, что человек переживает трагедию, которая случилась с целым народом, хотя и малочисленным.

— Вы многих карагасов знали? — спросил Евсей.

— За все годы, что я там бывал, приходилось со многими знакомиться.

— А Эликана не знали, или у него сын был, Хамышгай, может, охотника Оробака знавать приходилось?

— Нет, не припомню, — после недолгого раздумья ответил Розенталь. — Много их было, может, и приходилось встречаться, да разве ж всех упомнишь? Нет, про них ничего не скажу. Слышал только, что несколько родов забрали своих оленей и ушли. Ни через год, ни через два о них никто ничего не слышал, поговаривали, что, возможно, и сгинули они где-то или укочевали через Саяны в Китай — но это были только разговоры.

— Знать бы, что случилось с ними, — вздохнул Евсей.

— И чем бы ты помог? — спросил Хрустов.

— Верно. Ничем.

44

Дни за днями, словно полуденные облака, улетали всё дальше и дальше, унося в памяти Тальники далеко-далеко. Чем больше проходило времени, тем сильнее выматывала все жилы тоска, когда вдруг вспоминалась деревушка, такая теплая и добрая. Если мысли приходили под вечер, то бессонная ночь была обеспечена.

Евсей тяжело переносил переезд в Тайшет. Хотя и все родные были рядом, да только чего-то не хватало. Чтобы не маяться с мыслями, он затеял строительство новой бани, а потом и нового сарая. Только работой и отмахивался от дум. Приходил брат, помогал, с ним затевали разговоры о дорогом сердцу прошлом. Только Родион поговорит немного, а потом замкнётся в себе да топором сильнее машет. Ещё остужали тоску разговоры, что были слышны на рынке, куда приезжали деревенские мужики из всей округи. Круто закручивала гайки власть в деревне, не давала роздыху. Даже всё домашнее хозяйство было под присмотром уполномоченных, чтобы ничего не укрылось от налогов. Никакой оплаты труда в колхозах не было: дадут немного зерна на трудодень — и всё. Вот и приходилось колхознику везти в посёлок поросят продавать, да ещё то, что сподобились вырастить на своём огороде. Только на это можно было хоть как-то одевать детей и самим одеваться, на другое денег не хватало.

Однажды после посещения рынка к Евсею зашёл Маркел. Евсей с Родионом ставили стропила в бане, собирались крыть крышу.

— Бог в помощь, — сказал Маркел, присаживаясь на чурку.

— Бог-то, Бог, да будь и сам не плох, — ответил Евсей, откладывая топор.

— Здорово, Маркел, — сказал Родион.

— Ходил на базар, послушал, что мужики из деревень говорят, — сказал Маркел. — Вспомнилась наши Тальники. Вы-то вспоминаете?

Евсей сел на край сруба, снял кепку и вздохнул:

— Другой раз аж до слёз, стыдно и признаться.

— Я уж думал, только у меня такая хандра. — Маркел даже улыбнулся. — Спросить у других совестно.

— Чего совеститься, разве худое дело какое?

— Оно так, да только когда бабы о том говорят — это нормально, а мужики обычно помалкивают, вон, как Родион. Разговорчивый у тебя брат, Евсей.

Родион только усмехнулся. Все мужики из деревни были будто родня, ведь вместе прожито столько лет.

— Как там твой тесть, давно не видел? — спросил Маркел Родиона.

— Ничего. Помаленьку хорохорится, хотя слабый стал.

— Зайти всё собираюсь, да как-то не складывается. Часто вспоминаю его, если бы не он, как бы жизнь повернулась? Хороший мужик, хоть и лавочник был.

— Чего там на базаре ещё говорят? — спросил Евсей.

— Того и говорят, что нынче урожай неважный ожидают: погода подкачала, так и изворачиваются, кто как может. Поговаривают, что картошки надо поболее собрать да капустки наквасить. Только загадывать всё можно, а как на самом деле случится? У них там, пока колхозное не уберёшь, своё не дают убирать — вот и жди погоды. Когда снег сыпанёт, тогда и копай картошку в снегу, а то и помёрзнет вся.

— Бывало и такое, — согласился Евсей. — Только тебе какая тоска? Свою картошку в огороде ты соберёшь ко времени да по теплу.

— Вроде не моё, а всё душа болит. Вот и подумается: вовремя из деревни уехали, даже не представляю, как бы мы жили под присмотром.

— Так бы и жили, как все, только хуже, — ответил Евсей.

— Почему хуже?

— У нас народу было мало, схалтурить тяжелее — все на виду.

— А Настасья моя привыкла, говорит, что надо было раньше уезжать. Среди внуков, словно клуша, похаживает, да уму-разуму их учит. И не только моя, другие деревенские бабы соберутся, потрещат, где и всплакнут — им и легче.

— Среди внуков проще: одному штаны смени, другому нос вытри, третьему подзатыльника выдай, а там ещё и обед сготовь, постирай — думать некогда. И хозяйство тоже пригляд требует.

Посидели мужики, поговорили и разошлись.

Так и не успел зайти Маркел к Хрустову: скончался старик в конце лета. В погожий тёплый вечер вышел на крылечко, присел на стул, специально поставленный для него, и вроде бы уснул, а когда Родион пошёл за ним звать домой, Илья Саввич был уже неживой.

В день похорон к дому Хрустова шли и шли люди: заходили в дом, сидели некоторое время, а потом подходили к Лизе и совали конвертики с деньгами. Поначалу Лиза пыталась отказываться, но ей объяснил Кириллыч, что это православная традиция — помогать друг другу.

— Ты, девонька, не обижай людей, они от чистого сердца дают, что могут, потому как Илья Саввич помог им в жизни немало. Люди ведь не по принуждению идут, по своей воле, значит, стоит это того.

После его слов Лиза просто брала конвертики и складывала их в ящик комода. Из бывших жителей Тальников пришли все вместе с детьми и внуками. Кто-то стоял в сторонке, кто-то помогал. На кладбище провожать Илью Саввича пошли немногие. Попробуй потом объяснить, почему ты ходил хоронить бывшего лавочника, поэтому люди и шли, будто мимоходом. Даже в последний путь проводить человека и то надо опасаться — такие времена.

После похорон на поминки пришли родные и все деревенские, кому не перед кем было держать ответ. Посидели за столом, выпили, как полагается, да вспомнили добрым словом человека, принявшего участие в их жизни.

— Так и не зашёл, — сокрушался Маркел. — Думалось на днях да завтра, а оно видишь как?

Каждый вспоминал своё, личное, к чему прикоснулся Илья Саввич, дал путёвку в жизнь. Пусть люди не стали слишком богатыми, но и не хлебали горюшко лаптем, всегда был случай, чтобы заработать копейку, да так, чтобы и на чёрный день оставить. И все эти случаи связаны с Хрустовым, никогда не нарушавшим своего слова и не пытавшимся обмануть.

За разговорами засиделись до вечера: женщины помогли собрать столы и перемыть посуду, мужики всё лишнее вынесли во двор. Там, во дворе, в уголочке под навесом сидели Настенька с Машей и пятилетний брат Сашка. Дети растерянными глазами смотрели за происходящим. О них словно забыли на некоторое время в этой суматохе.

— Пойдёмте домой, — позвала Лиза. — Давайте помянем дедушку.

Она заставила расстроенных детей хоть немного перекусить.

Через три года Тайшет стал городом. Теперь в округе люди стали делиться на деревенских и городских. Знакомые встречались на рынке и говорили:

— Что, городским заделался?

— Да уж, не хлебаем щи лаптями.

И смеялись над собой, потому, как ни назови чугунок, а суть его остаётся прежней, и люди по-другому жить не стали. Чего-чего, а посмеяться русский человек умеет и над собой, и над другими.

В последнее время всё больше приходило эшелонов со спецпереселенцами, их определяли в разные населённые пункты, а потом и вовсе народу потребовалось больше: затеяли руководители страны строительство железной дороги на Север, вокруг Байкала. Вместе со строительством дороги появились и лагеря с заключёнными, строившими эту дорогу. В конце тридцатых годов в Тайшете было уже два лагеря: «Южлаг» и «Тайшетлаг». Они успешно пополнялись репрессированными из западных районов страны. Что творилось на стройке и в лагерях, местное население знало только по слухам, а за разговоры можно было и присоединиться к строителям великой стройки. Жители Тайшета делали вид, что ничего не происходит, и продолжали жить своими заботами.

Дочери Родиона выросли. Настенька, ей исполнился уже двадцать один год, работала на станции, в товарном отделе, окончив специальные курсы. Бойкая, весёлая красавица многих сводила с ума, да только сама не приглянула себе ещё никого. Машенька, такая же красивая, только скромная и спокойная, работала на почте. Сёстры были настолько похожи внешне, что их считали за близняшек, только характерами они были как небо и земля. Вокруг Насти всё бурлит и вертится, а Маша сидит в сторонке, смотрит да помалкивает. Сашка — брат, которому уже исполнилось десять лет, сильнее любил Машу: она больше уделяла внимания брату, а Настя только подсмеивалась. А слушаются ребятишки больше мать, она своим словом ставит на место сразу и без разговоров, а то так посмотрит, что лучше бы подзатыльником одарила. Отец души не чает в детях, балует их, уж тут не до строгости.

Мишка, старший сын Евсея, добился своего: стал-таки машинистом паровоза, одним из самых молодых машинистов. Должность большая, а важности никакой, как был мальчишка, так и остался, хотя ему уже и за тридцать. Зайдёт к Родиону на работу да посмеивается:

— Как там мои сеструшки-хохотушки? Замуж не вышли?

— Подыскал бы женихов, — отшучивался Родион.

— Им не угодишь, останутся старыми девами.

— Глазом моргнуть не успеешь, как разберут, хорошо, если потом внуков дадут, а то и этого не увидишь.

— Сашка не желает ещё прокатиться на паровозе? — поинтересовался Мишка. (Он один раз брал его с собой.)

— Сашка только и говорит, что про паровозы.

— Надо ещё взять, пусть привыкает — работа хорошая, достойная.

— Мал он ещё работать.

— Вырастит.

В очередную субботу, как обычно, Родион затеял топить баню. Любил попариться добрыми вениками да разогнать кровь по жилам. В свои пятьдесят он чувствовал себя ещё совсем неплохо, но быстрее стал уставать от работы. Да спина иногда прихватывала, тогда только баня и спасала. Попарится, а потом отлежится денёк — глядишь, и ушла хвороба.

Спина ныла уже несколько дней, а сегодня особенно, Родион даже позвал сына в помощь.

— Сынок, давай-ка баню истопим: суббота сегодня. Помоги мне натаскать воды и дров.

Сашка, довольный тем, что его попросили, как взрослого, быстро натаскал бочку дождевой воды да сухих сосновых дров.

— Тятя, если чего надо, ты скажи, я мигом сделаю.

— Скажу, сынок, скажу, а то что-то спина покою не даёт.

— Я во дворе буду, — сказал Сашка и подался в сарай, где занимался своими делами.

Настасья помогала убираться матери в доме, Маша была на работе. Ей выпало работать и в субботу. Настасье работать в воскресенье на железной дороге тоже приходится, когда выпадет по графику.

Когда баня была готова, Родион сказал жене:

— Пойдём со мной, а то спина болит, боюсь — завалюсь, что тогда делать?

Лиза приготовила баню, собрала бельё и повела мужа. Родион кое- как забрался на полок.

— Кряхтишь, как старичок, — сказала она мужу.

— Сам себе удивляюсь, — ответил он. — Вроде и не хочу, а выходит так.

— Старенький стал.

— Выгнать хочешь?

— Куда же я тебя выгоню?

Лиза могла строго разговаривать с другими людьми, детей могла приструнить, но так и не научилась говорить на повышенных тонах с мужем. Не получалось. Посмотрит на него, и все неурядицы улетучивались. Многие люди говорят, что женщина любит ушами, может, кто и любит, да только не в словах дело. Лиза за всю семейную жизнь не слышала ласковых слов, но счастья у неё было поболее, чем у других. Только глянет Родион на неё, а внутри всё уже затаилось, а если за руку возьмёт да обнимет — голова кругом, сердце выпрыгивает из груди и без всяких слов. Так и прожили все эти годы.

— Чего это ты разболелся? — спросила она, поддавая настоем трав на каменку. — Я уже не могу парить тебя, как прежде, сердце заходится.

— А ты и не шибко старайся. Через силу не надо.

— Я пойду, отдохну, голова кружится уже.

Родион полежал ещё на полке, попытался встать. Боль ушла, видно, хватило и того тепла, что дала баня. Он ещё плеснул воды на каменку и сам взялся за веник. Напарившись, он медленно, стараясь не дёргаться, слез с полка и пошёл в предбанник. Лиза сидела, попивая квас

— Испей, — подала она ковш.

— Хорошо, — сказал Родион, глотнув кваса.

— Ты никак меня обманул? — Лиза подозрительно посмотрела на мужа. — То ходить не можешь, а то паришься, аж листья сюда летят.

— Отпустило — вот и расхрабрился.

— Пошли мыться — хватит жариться: здоровье уже не то.

Родиону всегда нравилось смотреть, как Лиза мыла свои волосы.

Старательно промывала всю косу сверху до самых кончиков волос, перекинув её через плечо. А ещё он любил лить воду, когда Лиза смывала с них мыло, а потом выжимала и закручивала на затылке. Какое же это было счастье — видеть всё это. Поначалу Лиза смущалась, а потом привыкла — муж всё же.

— Лиза, годы тебя не берут, ты только краше становишься, — сказал Родион. — Любуюсь тобой, не налюбуюсь.

— Думается мне, что ты и хворь придумал, чтобы в баню со мной идти, — дочек не стыдно, срамник ты старый.

— А хоть бы и придумал? Чего стыдиться, не с полюбовницей пошёл, чай.

— Чего уж, знаю, что не придумал. Поберёгся бы — немолод уже.

— А давай ещё родим кого-нибудь, — сказал Родион и улыбнулся.

— Только и осталось. Одевайся, пошли чаю тебе сготовлю на травках.

Из бани Родион пришёл с хорошим настроением. Допивая чай, он прислушивался к себе и чувствовал, как из глубины тела опять выползала боль, которая не становилась сильнее, просто ныла — и всё. На ночь Лиза намазала какой-то вонючей мазью и обмотала старым платком.

К утру полегчало. Родион сел у окна и стал смотреть на улицу. В воскресный июньский день на улице было тихо. Выходной. Раньше в это время люди шли на воскресную службу в церковь, но сейчас церковь закрыли и разобрали. Редкий человек пройдёт воскресным утром мимо дома. К обеду Лиза напекла блинов. Чай пили все вместе, кроме Насти, она была на работе.

Через окно Родион увидел, что Настя едва не бегом бежит домой. Стало тревожно.

— Лиза, Настасья чего-то спешит домой, никак случилось что?

— Настасью не знаешь, — ответила Лиза, занимаясь вязаньем.

— Нет, что-то приключилось.

Настя влетела в дом, широко распахнув дверь.

— Война, — выдохнула она. — С немцами война.

Молчание затянулось.

— Ошибки нету? — спросил отец.

— По радио будет сообщение, слушайте, а я снова на работу побегу, на минутку вырвалась.

— Как же это, Родя, а? — спросила Лиза, обессиленно садясь рядом с мужем.

— Немец — вояка серьёзный, приходилось встречаться.

— И что теперь?

— Наш-то солдат не хуже будет, одолеем немца, только насколько затянется всё?

— А по радио говорили, будто не пустят врага на Россию, мол, на рубежах задержат.

— Говорить что хочешь можно, только как там будет — время покажет.

— Хорошо, что Сашка мал ещё, как бы я смогла отправить его на войну? — вдруг сказала Лиза. — Страшно как. Мишку нашего заберут.

— Не должны Мишку-то, он же машинист, а в паровоз кого попало не посадишь.

И было правительственное сообщение, которое передавали через громкоговоритель на Базарной площади, и была толпа людей, а потом громкие причитания со всех сторон. А к вечеру пьяные песни под гармошку и молодёжь, готовая идти хоть сию минуту бить врага.

У Родиона собрались все жители Тальников. Разговаривали мало, только вздыхали, да женщины смахивали кончиками платков предательские слезинки. Дороже и ближе у них здесь никого не было, а куда податься в худую годину, как не к самым близким?

Июль 2013 г. —  январь 2014 г.

Примечания

1

Морды — это ловушки для ловли рыбы, куда, попадая, она уже не может выйти, её вычерпывают саками.

2

Карагасы — так в начале тридцатых годов XX века называли тофалар. Тофалары — народ, проживающий в предгорьях Восточных Саян, в Нижнеудинском районе Иркутской области.

Content

Вячеслав Архипов
Искры на воде

Искры на воде Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Камышлеева деревня Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Братья Роман

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Примечания