Уолтер Йон Уильямс

Квиллифер

Walter Jon Williams

QUILLIFER

Copyright © 2017 by Walter Jon Williams

Перевод Владимира Гольдича и Ирины Оганесовой

Дизайн Елены Куликовой

Иллюстрация Алексея Дурасова

Fanzon Publishers

An imprint of Eksmo Publishing House

© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается Кэти Хеджес

Глава 1

Я слышу, как воды Дорделле тихонько посмеиваются, ударяя в корпус нашей лодки, вижу серебристое сияние лунного света на краешке нашего маленького иллюминатора, ощущаю тепло ночного воздуха. Мои чувства наполнены твоим сиреневым ароматом. В лунном свете мне видны твои открытые глаза, которые устремлены в темный угол моей каюты, но на самом деле прозревают твое будущее. Ведь ты начинаешь новую жизнь, которая так далека от всего, что ты знала прежде, и это тревожит. Я мог бы помочь тебе забыться сном. Не раз я начинал жизнь сначала, и, вполне возможно, мне удастся убаюкать тебя, рассказывая мою собственную историю. Так что вернись в постель, мое сердце, и положи голову мне на плечо, а я буду гладить твои волосы и поведаю, как стал тем, кто я есть.

Боюсь, что в жизни моей окажется куда больше глупых поступков, чем мудрых. И начать, пожалуй, нужно с глупого поступка: как я вишу вниз головой над улицей на высоте третьего этажа и размышляю о превратностях Судьбы. Колесо описало полный круг, и все случилось почти мгновенно: всего пару минут назад я лежал на теплой перине с Аннабель Грейсон, дочерью землемера, а теперь повис снаружи дома, на уровне третьего этажа, подставив свое почти полностью обнаженное тело холодному ветру, в то время как отец Аннабель бушует в спальне в поисках злодея, который совратил его дочь.

Злодеем, конечно, был я.

Звучит забавно, и ты смеешься, но тогда мне было совсем не до смеха – оказаться главным героем назидательной басни. Поэтому я решительно избежал последней сцены с воздаянием за грех, наверняка включавшей бы в себя суд, бичевание и пригвождение к позорному столбу.

Что заставляет отцов, равно как и братьев, становиться препятствием на пути истинной любви?

Дом Грейсона был узким и глубоким, как и большинство зданий в Этельбайте, со сложенным из твердого камня первым этажом, над которым возвышались остальные, построенные из полукруглых деревянных балок и выступавшие, каждый чуть дальше другого, над улицей. От конька крыши выступала балка с большим черным железным крюком на конце, необходимая для подъема мебели и припасов на верхние этажи.

Я висел на балке рядом с железным крюком, который оказался всего в нескольких дюймах от моего лица, и надеялся, что не окажусь повешенным на нем же в ближайшие двадцать минут.

Балка была скользкой от голубиного помета. Я изо всех сил вцепился в нее пальцами, совсем как барсук, который откапывает когтями зарывшегося в нору кролика.

Я скорчил раздраженную гримасу судебного пристава. И ведь все это из-за того, что она попросила меня помочь ей с костюмом Русалочки. И я согласился исключительно из рыцарского благородства – я соглашался со всеми требованиями Аннабель, – а в итоге очутился в прискорбном положении: над темной бездной.

Следует признать, что для меня стала сюрпризом щедрая натура Аннабель.

Я гораздо больше внимания уделял Бетани Драйвер, другой русалочке, но в костюме Аннабель порвались кружева, и она попросила о помощи, и моя судьба свернула на новый путь.

Несколькими часами ранее я проник в этот дом через тот же самый фронтон, чтобы не встретиться с конюхом, спавшим возле двери. Аннабель заверила меня, что ее отец с подмастерьями находится в отъезде, на землемерных работах, а мать отправилась в гости к родственникам в Амберстоуне и что единственная, кроме конюха, прислуга в доме была глухой старой женщиной, зажигавшей светильники по утрам.

Возможно, пожилая дама была не настолько глухой, как казалась. Но в любом случае кто-то отправил записку землемеру Энтони Грейсону, которому пришлось добрую половину ночи проскакать, чтобы увидеть двери родного дома в тот самый момент, когда на восточной части неба уже забрезжил рассвет. Городские ворота еще даже не открыли – должно быть, Грейсон подкупил стражников, чтобы его пропустили.

Услышав рев и стук у входной двери, я отреагировал мгновенно – впрочем, я не был новичком в подобных житейских обстоятельствах. Взбежав вверх по лестнице, я покинул дом тем же способом, каким в него проник, не успев, однако, до конца одеться. По пути наверх я успел только натянуть рубашку. Туфли висели у меня на шее на шнурках, а ремень с кожаным кошелем я сжимал в зубах. На голове у меня красовалась шапочка из черного бархата с красной окантовкой, повернутая козырьком назад, что указывало на то, что я являлся учеником адвоката. Лосины, камзол и тунику я прижимал к груди.

Мое положение усугублялось тем, что оба подмастерья Грейсона гарцевали верхом на лошадях прямо подо мной. И мне бы не хотелось уронить на них свои вещи, поскольку для этих двоих дождь из моей одежды наверняка стал бы неожиданностью. Но и продолжать висеть на балке я не мог: Грейсону достаточно было выглянуть в окно, чтобы увидеть меня, висевшего снаружи и представлявшего собой весьма неподобающую картину.

Я очень осторожно рассортировал свои вещи и набросил их на балку в надежде, что они продержатся на ней хотя бы ближайшие несколько минут. Потом посмотрел вниз на широкие шляпы подмастерьев и вытянулся, насколько мог беззвучно, вдоль верхней части балки.

Голубиный помет перепачкал мою грудь, а волосы, которые я специально не стриг – поскольку дамы находят, что мне идут длинные локоны, – упали на лицо. В кошеле громко, словно набатный звон, звякнули монеты. Я изобразил гримасу плачущего младенца и замер, стараясь следить за тем, что происходило внизу, не двигая головой.

Если кто-то и услышал звон монет, ему не пришло в голову посмотреть наверх. Дрожа от холода – а может быть, ужаса, – я сумел встать на балке на четвереньки.

Кровь стучала у меня в голове с таким звуком, с каким шар для боулинга врезается в кегли. Папаша Грейсон продолжал орать и метаться по дому в сопровождении умоляющих возгласов дочери и ворчания беззубой старой служанки. Я решил, что настало время покинуть мой насест, и осмотрелся. Крыша дома Грейсонов была черепичной. Ранее я уже прошел по ней почти бесшумно, но понимал, что, если теперь случайно уроню кусок черепицы вниз на улицу, это сразу привлечет внимание подмастерьев.

Однако дом на противоположной стороне улицы был крыт соломой, и к тому же верхние этажи сильно выступали над улицей и почти полностью соединялись между собой, так что у меня имелась превосходная возможность перепрыгнуть с одного на другой. Конечно, прыжок не мог получиться совершенно беззвучным, но шума будет меньше, чем от приземления на черепицу, к тому же на соломенной крыше я сразу стану невидимым для подмастерьев, карауливших меня внизу.

Трудность состояла в том, что противоположный дом был немного выше жилища Грейсонов, и мне следовало соблюдать величайшую осторожность во время прыжка, если я не хотел сорваться вниз.

И все же прыжок был вполне реален. Я довольно высок и широкоплеч, и к тому же моя юность прошла на отцовской бойне, так что при своем росте я весьма силен.

Я задумался, стоило ли перед прыжком перебросить одежду, и решил начать с пояса и кошеля. И как только я с этим справился, за спиной у меня раздался громкий стук, и сзади неожиданно упал бледный свет фонаря, появившегося в комнате рядом с балкой.

Тревога заставила меня мгновенно вскочить на ноги с одеждой в руках, и мне пришлось встать босыми ногами на скользкую балку, покрытую голубиным пометом.

И тут я услышал у себя за спиной вопль – Грейсон увидел меня в окно, – и я в тот же миг бросился на крышу противоположного дома. Моя нога скользнула по помету, и внутри у меня все сжалось от страха, когда я представил, что вот-вот свалюсь вниз. Я широко раскинул в стороны длинные руки, чтобы ухватить как можно больше соломы, и моя одежда полетела на мостовую. Ноги повисли над бездной, но мне удалось вцепиться мертвой хваткой в солому и не упасть на выложенную плиткой улицу.

– Вор! Вор! – прокатился по улице голос Грейсона, выкрикивавшего слово, которое гарантированно встревожит соседей – ведь, если бы он завопил: «Прелюбодей!», те только посмеялись бы над ним, и вдобавок это покрыло бы позором его дочь. Грейсон высунулся из окна, показывая на мои босые ноги и ягодицы, белевшие в свете лампы. Снизу донеслись крики подмастерьев и послышался цокот копыт, с которым они разворачивали лошадей.

Я потерял одежду. Но повезло в том, что Грейсон не мог узнать меня сзади, и я устремился к спасению: вскочил на ноги и побежал.

– Поймайте его! – взревел Грейсон. – Переломайте ему ребра! А потом приведите ко мне!

Я бежал. К тому моменту, когда пришпоренные лошади учеников очнулись, я уже перепрыгнул на конек крыши другого здания и с грохотом распростерся на черепице.

Сердце колотилось у меня в груди, точно взбесившийся зверь, но я снова вскочил на ноги и помчался по коньковому брусу в сторону следующей крыши. В молодости я любил перепрыгивать с одной крыши на другую – обычно так мы развлекались с моими друзьями: цель игры заключалась в том, чтобы первым добежать до платформы с пушками у Северных Ворот или позвонить в колокол на крыше Монастыря Паломника, и все это следовало сделать, ни разу не ступив ногой на землю.

Впрочем, надо сказать, что в прежние времена я проделывал это при ярком свете дня и к тому же я уже давно не практиковался. От гонок по крышам мне пришлось отказаться с того момента, как я поступил в обучение к адвокату Дакету, поскольку ученикам адвокатов не подобает посягать на чужую собственность.

Но, хотя мне недоставало тренировок, погоня вдохновила меня и придала сил.

Перескакивая через узкие аллейки и переулки между домами, приземляясь то на ноги, то на руки и колени, то падая животом, я достаточно сильно смог оторваться от преследователей, пока не добрался до Королевской улицы, слишком широкой, чтобы через нее перепрыгнуть. Здесь, тень в тени, я укрылся за сложенной из кирпича изящной печной трубой, затаив дыхание и успокаивая отчаянно бившееся сердце, чтобы расслышать в тишине звуки погони.

До меня донесся стук копыт скакавших галопом лошадей, которые понемногу замедлили бег и перешли на шаг, когда всадники поняли, что упустили добычу. Один из верховых неспешно заехал на Королевскую улицу, я сидел, не шелохнувшись, за трубой, и лошадь с всадником двинулись дальше. Некоторое время спустя шум преследователей полностью стих вдали.

Встававшее солнце начало золотить трубы и крыши города, а я принялся обдумывать свое положение. Между мной и домом моего отца раскинулась огромная площадь Скаркрофт и множество широких, непреодолимых для прыжков улиц, и я понимал, что мне в любом случае придется какую-то часть пути проделать по земле. И раз уж это неизбежно, то лучше спуститься вниз сейчас, пока еще окончательно не рассвело.

В неподвижном утреннем воздухе прозвучали три громких удара – сигнал Рассветного колокола, расположенного возле Ворот Порта, по которому открывались все городские ворота Этельбайта.

Я больше не мог терять времени. Продумав маршрут, который включал в себя небольшой отрезок пути по земле, я выбрался из моего убежища, а затем перепрыгнул через две узкие улицы: теперь, когда рассвело, это стало гораздо легче. И во второй раз я потревожил колонию уютно устроившихся на карнизах китлингов. Возможно, ты еще не слышала про них, поскольку они совсем недавно прилетели к нам из Страны Химер: это пухлые, мохнатые существа с крыльями, появившиеся в Этельбайте в течение нескольких последних лет. Размером они немногим превосходят крыс, и им нравится сидеть над улицей, откуда они выслеживают мышей, птиц и других мелких животных, чтобы затем спикировать на мохнатых крыльях и стремительно атаковать жертву.

То, что их назвали «китлингами», вводит в заблуждение, поскольку они больше всего напоминают крупную орешниковую соню, однако отчасти это имя оправдывается тем, что они убивают различных вредителей примерно так же, как кошки. А так как они небольшие и приносят пользу, мы не пытаемся с ними бороться, хотя слегка беспокоимся по их поводу. Ведь всем известен тот факт, что даже драконы вначале были маленькими.

Одновременно с моим следующим прыжком я опять услышал крик Грейсона: «Вор! Вор!» – оказывается, разгневанный землемер в этот момент оказался внизу, рассчитывая увидеть, как я пролетаю у него над головой, а стайка потревоженных китлингов привлекла его внимание и выдала мое местонахождение, в результате мне пришлось совершить еще один безумный забег с крыши на крышу, пока погоня окончательно не потеряла меня из виду. Уже полностью рассвело. Единственное достоинство бледного осеннего солнца состояло в том, что под его лучами стало немного теплее, чем холодной осенней ночью, и я устроился с восточной стороны трубы, где солнечный свет мог меня хоть немного согреть, пока я пытался отдышаться и привести в порядок слегка затуманенный разум.

По крайней мере, я мог утешаться тем, что Грейсон гонялся за мной по городу, а не задержался дома, чтобы выпороть дочь. Для меня была бы невыносима мысль об Аннабель, запертой, как в ловушке, один на один с бесновавшимся тираном.

Я знал, что совсем скоро на улицах появятся первые прохожие, и, чтобы не привлекать ненужного внимания, я решил раздобыть одежду. Чтобы заняться поисками, я перепрыгнул на большое здание, где с грохотом приземлился на черепицу крыши и заглянул вниз. Но не увидел в окутанном тенями дворе вывешенного на просушку белья, поэтому просто перелетел на соседнее здание, подняв тучу соломенной пыли, и тут же увидел то, что мне требовалось: на веревках висело высохшее за ночь белье, пустое корыто стояло в стороне рядом с маленьким бассейном с водой, и ни одной прачки рядом.

Ловко используя пальцы рук и ног, я пробрался по ступенчатому щипцу фронтона, потом по карнизу, потолочной балке, затем мимо овального чердачного окна «бычий глаз», архитрава и решетки и наконец спустился на твердую землю. Быстро размяв сведенные судорогой пальцы, я прошел босиком по дорожке из старого кирпича и снял с веревок тунику, лосины и камзол и уже собрался натянуть на себя через голову тунику, но в последний момент вспомнил о плачевном состоянии своей рубашки. С ней, конечно, было все в порядке, если не считать того, что она пропиталась потом, сажей, пылью и голубиным пометом и могла запачкать мою новую одежду, поэтому я сменил ее на другую, чистую, висевшую рядом на веревке.

Я сказал себе, что должен найти способ рассчитаться за одежду. Воровство, по моему глубокому убеждению, недостойно меня.

Принарядившись, я направился в сторону больших ворот, которые выходили на узкую тропинку за домом, но остановился, заметив, что за мной наблюдает стоявший возле двери мальчишка, одетый в грязную сорочку и единственный чулок на левой ноге, не сводивший с меня огромных голубых глаз. Я подошел к нему.

– Кто твоя хозяйка? – спросил я.

Ребенок вытер поток соплей из носа рукавом.

– Маму зовут Пранк. – Во всяком случае, мне послышалось, что он сказал Пранк.

Я открыл кошелек и мысленно произвел быстрые подсчеты. Новые лосины стоили шестипенсовик, рубашка – целую крону, однако я оставил вместо нее свою, из лучшей ткани. Камзол, как и туника, оказались протертыми во многих местах. Ну, и не следовало забывать моральный ущерб за беспокойство, вызванное моим вторжением. Скажем, пусть будет крона.

Я дал крону мальчику.

– Отдай маме, – сказал я и добавил полпенни. – А это тебе.

Мальчишка взглянул на серебряные монеты у себя на ладони.

– Сутенер, – сказал он мне и снова вытер нос.

Меня уже обозвали с утра вором, которым я не был, а теперь вдобавок какой-то мальчишка объявил сутенером. Я решил, что на сегодня с меня довольно оскорблений.

– Это для твоей матери, – сказал я, заканчивая разговор, и решительно зашагал к дубовым воротам высотой в двенадцать футов.

Я легко перелез через них и соскочил вниз.

Через две минуты я уже преспокойно шагал по Королевской улице.

Я шел и восторгался родным городом Этельбайтом, великолепной драгоценностью в устье реки Остры. Дома стояли в определенном порядке, и их верхние этажи нависали над улицами. Фронтоны чаще всего имели вид ступенчатых щипцов или тянулись вверх изящными кривыми пьедиментами, деревянными башенками или колокольнями. Овальные чердачные окна в виде бычьего глаза или с узкими витражными стеклами блистали в лучах восходившего солнца. На полукруглых деревянных балках, богато украшенных резьбой, можно было разглядеть жонглеров, акробатов, богов и причудливых животных или торжественные и респектабельные лица бюргеров-домовладельцев.

Город построили на мягкой почве дельты, и почти все дома либо клонились вбок, либо опирались друг на друга или вставали на дыбы, точно медведь перед атакой на врага. Моряки шли по тротуарам, словно их несло течение, они широко расставляли ноги, шагая по тротуарам, словно все еще находились на раскачивавшейся палубе корабля. Точильщики ножей, торговцы моллюсками и устрицами, старьевщики, продавцы пирогов и каштанов расхаживали по улицам, толкая свои тележки, каждый громко выкрикивал ту или иную зазывную фразу, рекламируя свой товар. Монахи в одеждах из грубой шерсти, служители культа Паломника, обутые в веревочные сандалии, неспешно и с достоинством, в привычном молчании прогуливались по улицам.

Слуги торопились исполнить самые разные поручения, богатые спешили кто куда в каретах и носилках, дети бежали в школу, подмастерья искали место, где можно выпить кружечку эля. Повсюду свободно бродили собаки и свиньи, питавшиеся отбросами, кошки восседали на высоких карнизах, с презрительным видом наблюдая за всеми. Пьяные мужчины пели, пьяные женщины перекрикивались друг с другом, дети вертелись под ногами. Куда-то торопились возчики, которые гнали свои фургоны, ломившиеся от товаров и проплывавшие мимо, подобно галеонам, в людском потоке.

Длинные ноги легко несли меня сквозь толпу. Я наслаждался знакомыми видами родного города, не забывая при этом от души радоваться тому, как удачно и благополучно сумел сбежать от погони. Черная бархатная шапочка ученика не покидала моей головы в течение всех ночных приключений. Снятая с веревки туника была в бледную бело-зеленую полоску и сейчас плотно облегала мои широкие плечи; стеганый камзол уже утратил прежний, когда-то темно-бордовый цвет. Я уже начал думать, что слишком щедро расплатился за новую одежду.

Я остановился возле магазинчика Крука, книгопечатника и книготорговца, но дверь оказалась закрытой. Вдохновленный стихотворными сборниками, которые ему поставляли из столицы, бизнесмен Крук придерживался поэтического распорядка дня.

Пожалуй, зайду к нему сегодня позднее, решил я.

– Эй, Квиллифер!

Повернувшись на голос, я увидел, что мое внимание пытается привлечь зеленщица миссис Вейн. Я увернулся от тележки продавца устриц и перешел улицу, чтобы с ней поговорить.

Миссис Вейн была крупной женщиной в накрахмаленном белом фартуке и квадратной шляпе, прикрывавшей уши, и такими же ярко-красными щеками, как яблоки, грудой сваленные у ее ног. Я сразу обратил внимание на другой сорт яблок, бело-зеленых, заботливо уложенных на солому, и почувствовал, как у меня потекли слюнки.

– Пиармины!

Зеленщица улыбнулась, показав кривые зубы:

– Да, по реке доставили первые пиармины. И ты прекрасно знаешь, что твоя мать просто обожает эти яблоки.

– Вы можете прислать нам домой две корзины? – спросил я.

Миссис Вейн кивнула.

– Я уже отложила их для вас, – заверила она меня.

Я наклонился над бочонком с кресс-салатом и чмокнул миссис Вейн в красную щеку. Она отстранилась, притворившись потрясенной.

– Какое ты нахальное существо! – воскликнула она. – Однако я, так и быть, разрешаю тебе взять эту грушу-форель.

Я принял из рук зеленщицы пятнистую грушу и, откусив большой кусок, принялся с аппетитом жевать, вытирая губы от сока потускневшим рукавом камзола.

– Пожалуй, вам стоит прислать нам корзинку груш. – Я откусил от форели еще кусочек, а другая моя рука незаметно достала яблоко-пиармин из его уютного соломенного домика.

Миссис Вейн заметила мое движение и укоризненно поджала губы. Я скорчил гримасу угодливого ребенка, и зеленщице осталось только пожать плечами.

– Через два-три дня появятся сливы, – намекнула она.

– В таком случае я зайду к вам снова через два-три дня. – И я снова ее поцеловал, а она вытерла грушевый сок со своей щеки.

– Ты одет не самым подходящим образом для конторы Дакета, – заметила она.

– Сегодня я буду морским волком. Я отправляюсь в путешествие по воде.

Миссис Вейн приподняла бровь.

– А твой хозяин знает? – спросила она.

– Я должен предпринять это путешествие именно по поручению хозяина, – ответил я. – А потому не могу больше задерживаться. – Я поднял украденное из корзины яблочко, внимательно его осмотрел и откусил кусочек бело-зеленого плода. Продолжая с наслаждением хрустеть пиармином, я добавил: – Пожалуй, будет лучше, если вы пошлете моей маме целых три корзинки.

– Они простоят всю зиму, – с довольным видом сказала зеленщица. – Если их хранить в прохладном помещении.

Я оглянулся через плечо и увидел двух мужчин могучего телосложения, которые проталкивались сквозь толпу. Мне показалось или они на самом деле были одеты в ливрею Грейсонов?

Пришло время уходить. Я помахал зеленщице рукой, лягнул свинью, которая обнюхивала свеклу, и продолжил свой путь по улице, поочередно откусывая то от груши, то от яблока.

Королевская улица привела меня на площадь Скаркрофт с фонтаном, окруженным мраморными статуями аллегорий и симпатичными кирпичными творениями архитекторов Этельбайта, блестевшими в лучах яркого утреннего солнышка.

Этельбайт, построенный в болотистой дельте, был богат огромными залежами глины, к тому же ее каждую весну приносила разливавшаяся река, и городские ремесленники и торговцы охотно использовали этот природный ресурс. Город производил кирпичи, миллионы каждый год: обычные красные для простых зданий, а также нежно-золотого цвета, синие или пурпурные, черные и коричневые.

Некоторые отличались особенно яркими оттенками – розовыми, желтыми и даже зелеными.

Площадь Скаркрофт представляла собой настоящую феерию шедевров каменщиков, ведь все здесь было сделано из кирпича, являвшегося главной продукцией города. Городская ратуша, увитая плющом, дворцы купеческих гильдий, великолепные особняки бюргеров и местных лордов, Храм, Двор птицы Ворсянки, Новый замок, Большой монастырь Семи миров паломника… Все они сверкали и переливались в лучах утреннего солнца, красные и золотые, черные и синие, розовые и зеленые, покрытые глазурью ярких оттенков. Разноцветные кирпичи выкладывали узорами, которые поднимались спиралями, чтобы поддержать верхние этажи, или вздымались вверх, удерживая на высоте дымовые трубы. Сама площадь была вымощена кирпичом в шахматном порядке, спиралями или с изображением мифических существ – мозаику выкладывали в огромном масштабе, на основе целых кирпичей, а не маленьких кубиков.

Мы также производили стекло, и благодаря искусству стекольщиков город напоминал драгоценный камень: свинцовое стекло, цветные витражи, рассказывавшие историю города, кабошоны, огранка из самоцветов, опаловое стекло с нанесенной на него гравировкой или покрытое эмалью. В результате вся площадь мерцала и переливалась под лучами солнца тысячами ослепительных граней.

На площади находился временный театр, построенный специально для выступления актеров во время осеннего фестиваля, – единственное деревянное сооружение, которое бросалось в глаза.

Еще одним временным объектом являлась статуя нашего короля Стилвелла, женившегося множество раз. Она стояла на пьедестале. В доспехах и с мечом в руке он выглядел как юный воин, с триумфом победивший в войнах Лоретто, – дань горожанам, считавшим каждый пенни – статую сделали из гипса и покрасили под мрамор. Какой смысл высекать фигуру из камня или отливать в бронзе, ведь рано или поздно король умрет и монумент придется заменить изображением другого монарха? Я не мог не восхищаться бережливостью членов Городского совета.

На самом деле я наслаждался всем, что видел. Мою грудь просто распирало от гордости так, что ткань позаимствованной мной туники туго натягивалась, когда я осматривал площадь. Все восемнадцать лет своей жизни я провел в Этельбайте, мне довелось совершить лишь несколько путешествий в другие города, я обожал вырастивший меня город и восхищался шумными горожанами, жившими под защитой его стен.

Площадь Скаркрофт была поистине великолепна, но я знал, что смотрю на нее в момент наивысшей точки расцвета. Город постепенно тускнел, обреченный на забвение из-за ила, медленно душившего порт. Я представил, каким он станет через пятьдесят лет: прекрасные дома опустеют, стекла окон потрескаются, крыши провалятся, цвета потускнеют, площадь наполнится мусором, которым будет играть ветер.

С этим ничего нельзя было поделать, и лучше просто не думать о будущем города.

Я бросил огрызки груши и яблока свиньям и прошел через площадь к высокому узкому зданию со ступенчатым щипцовым фронтоном. Стекла высоких стрельчатых окон украшали фигуры воина, сражающегося с драконом – знаменитого лорда Болдвайна, предка нынешнего герцога Раундсилвера, владельца этого дома. Лорд Раундсилвер был богат, ему принадлежали многие городские сооружения, а также огромный особняк на площади. Однако здесь он проводил совсем немного времени, поскольку по большей части находился при дворе вместе с другими аристократами.

Я с восхищением разглядывал витраж, на котором Болдвайн держит в руке отрубленную голову дракона, а потом подошел к высокой узкой лестнице, которая вела в тесное помещение, полностью пропахшее бумагой, пылью, чернилами и пергаментами.

Адвокат Дакет, мой наставник, стоял в центре комнаты, держа в каждой руке охапки каких-то бумаг. Дакет, невероятно тощий мужчина с заостренной бородкой и меланхоличным морщинистым лицом, был одет в черную адвокатскую мантию, отороченную мехом.

Он носил такую же бархатную шапочку, как и я, но с золотой тесьмой и золотым помпоном, что свидетельствовало о его принадлежности к коллегии адвокатов.

– В городе появились первые пиармины! – радостно сообщил ему я вместо приветствия.

Казалось, мое оживление лишь усилило мрачный сарказм в душе Дакета.

– Что объясняет твой неопрятный подбородок, перемазанный яблочным соком, – заявил он.

Я поспешно вытер губы и подбородок рукавом.

– Миссис Вейн меня угостила, – объяснил ему я.

– Ты сегодня одет, как для выходного дня, – заметил Дакет. – И я желаю тебе получить от него удовольствие не меньше, чем от яблок. – Затем выражение его лица слегка изменилось. – Могу я надеяться, что сегодня ты уже не вернешься?

Я скорчил лицо образованного адвоката.

– Хотя мне это и не нравится, сэр, но я вынужден занять позицию отрицания и возразить своему ученому коллеге, – сказал я. – И я хочу, чтобы суд принял во внимание, inicio[1]: пока ваш скромный подмастерье будет отсутствовать сегодня, он не будет находиться в отсутствии, ведь как мой ум может отсутствовать, если тело будет отсутствовать по судебному делу, videlicet[2], избавляя сэра Стенли Мэттингли от необходимости отсутствия в Ассизах, и что в отсутствие юридических улик я буду просить присяжных объявить доказательства совершения преступления отсутствующими, чтобы подвергнуться nolle prosequi[3] со стороны Короны.

Вот вам пример того, что мой отец называет «щеголять знаниями, точно хвастливый петух», хотя он забывает, что петухи не обладают знаниями, которыми могут щеголять ни хвастливо, ни как-то иначе. Однако я обнаружил, что должен постоянно напоминать людям о своих талантах, потому что они склонны забывать о моем образовании и остроте ума. Я полагаю, так получается из-за того, что у меня совсем не впечатляющая внешность. Да, я высок, и у меня широкие плечи и длинные темные волосы, которыми восхищаются благородные женщины, но я не так красив, как мой школьный приятель Теофраст Хастингс, не настолько богат, как герцог Раундсилвер, и не обладаю даже толикой славы императора Корнелия, которому предложили занять трон. Мой отец мясник, что позволяет некоторым людям относиться ко мне без малейшего уважения. Ко всему прочему я молод, а потому у меня нет власти, приходящей с возрастом, как у судьи Траверса.

Вот почему мне приходится постоянно и упорно демонстрировать свои таланты людям, чтобы убедить их, что я хоть что-то значу.

Мой наставник, Дакет, невозмутимо выслушал мою тираду.

– Заявление в суде будет рассмотрено более благосклонно, если, открывая рот, ты не будешь демонстрировать присяжным застрявшую между зубами яблочную кожуру, – заметил он. – И что ты имел в виду, когда упомянул сэра Стенли?

Офис Дакета занимался поисками сэра Стенли Мэттингли, чтобы вручить ему повестку о необходимости посетить осеннюю выездную сессию суда присяжных, которая должна была начаться через два дня. Но сэра Стенли не удалось отыскать ни в его городском особняке, ни в загородном доме, а, если повестка не будет вручена, адвокат Дакет не сможет предъявить ему иск от имени своего клиента, мистера Мортона Трю.

– И все же, – сказал я, – сэр Стенли не может находиться где-то далеко, ведь он является почетным председателем гильдии Винокуров, а потому должен участвовать в Осеннем фестивале, который начнется после выездной сессии.

– Тебе удалось отыскать его убежище? – осведомился Дакет.

– Я вспомнил, что сестра сэра Стенли замужем за Денисом Батло, и…

– Батло перебрался в столицу, и его дом здесь закрыт. Мы проверяли: сейчас там нет гостей.

Я поднял руку:

– Но, сэр, у Батло есть другой дом, на Бараньем острове.

И вновь выражение лица адвоката Дакета изменилось.

– В самом деле? – пробормотал он.

– Вам ведь известно, что сэр Стенли известен как прекрасный охотник и постоянно топчет поля собственных арендаторов, преследуя ланей. А также что Бараний остров соединяется с материком во время отлива и находится сразу напротив леса Эйли, в котором сэр Стенли может досыта удовлетворять свою жажду охоты.

В глазах Дакета появился едва заметный блеск.

– У тебя есть доказательства того, что сэр Стенли находится на Бараньем острове?

– Нет, сэр. Но, как мне кажется, стоит его проверить, если вы предоставите мне судебную повестку и освободите на один день.

Все следы удовольствия исчезли с лица Дакета.

– То есть дам тебе возможность целый день провести в лодке? – проворчал он.

– В лодке Кевина Спеллмана. И я возьму с собой Кевина в качестве свидетеля – на случай, если все же найду сэра Стенли.

Дакет мрачно усмехнулся:

– Пожалуй, я бы и сам мог провести день на море. Быть может, мне следует отправиться на остров и воспользоваться лодкой Кевина.

Я признал такую возможность церемонным поклоном.

– Морской воздух оказывает благоприятное влияние на организм, – заявил я, – к тому же придает привлекательный розовый оттенок вашим ушам. Но я прошу вашу милость иметь в виду, что сэр Стенли известен склонностью к насилию и становится опасным с похмелья, а если вы найдете его, когда он будет вместе со своими собаками, он может натравить их на вас, не говоря уже о вреде, который способен причинить хлыстом или ружьем.

– Да, – сказал Дакет. – Я аплодирую твоей приверженности правосудию: ты даже готов пасть жертвой клыков стаи голодных охотничьих псов. И все же, – он показал мне руки с бумагами, – у меня имеется для тебя множество документов, которые я хотел поручить тебе скопировать перед осенней судебной сессией.

– У вас есть клерк, – напомнил ему я.

Упомянутый клерк, который сидел, склонившись над письменным столом, поднял голову и одарил меня взглядом василиска из-под маленькой шапочки.

– Додсон очень занят, – сказал Дакет. – Как и я. – Он фыркнул, посмотрел на бумаги, а потом помахал ими в моем направлении. – Ты можешь начать с написания черновика прошения о помиловании от имени Алека Ройса, который срубил древовидный папоротник в Королевском лесу. Рубка деревьев там наказывается смертной казнью, но судья милосерден, мы можем рассчитывать на тюремное заключение или штраф.

Я немного подумал:

– Вы сказали, что речь идет о древовидном папоротнике?

– Верно. – Внимание Дакета уже переключилось на что-то другое, и он принялся просматривать бумаги.

– В таком случае нет нужды писать прошение о помиловании, – сказал я. – Обвинение является необоснованным.

– Необоснованным? – Дакет произнес это слово, словно ему в рот попало нечто отвратительное.

– Новое слово. Я его изобрел. – Кстати, для протокола, так и было.

– Есть превосходная фраза: «Без основания», которая вполне подойдет, а если нет, «безосновательным», «недоказанным», «бездоказательным». Так что в необоснованном нет никакой нужды. – Дакет бросил на меня строгий взгляд. – Я не советую тебе использовать новые слова при судье.

– Сэр, забудем неологизмы. – Дакет бросил на меня подозрительный взгляд, и я заговорил быстрее: – Сэр, наш клиент невиновен.

Взгляд Дакета стал жестким.

– Ройс признал обвинение, – сказал он. – Он находился в тюремной камере Нового Замка в течение двух месяцев. У нас нет фактов, которые мы могли бы отрицать.

– Если не считать вопроса, рубил ли он вообще древесину короля, – заявил я. – В соответствии с законом древесина – это «твердое вещество растительного происхождения, которое может быть использовано в строительстве моста, лодки или корабля, оконного переплета, ограды и так далее». Древовидный папоротник слишком маленькое и слабое растение для строительства, из чего следует, что он с точки зрения закона не является древесиной. Древовидный папоротник никому не нужное растение, вроде лианы или барвинка, которое Ройс убрал, чтобы он не мешал нормальному росту настоящего дерева.

В течение нескольких секунд Дакет сохранял полнейшую неподвижность.

– Я полагаю, твои доводы могут подействовать, – наконец медленно проговорил он.

– Если пожелаете, я могу провести защиту сам, под вашим наблюдением, – предложил я.

– Перед судьей Траверсом? – Дакет задумчиво взмахнул рукой, продолжая сжимать в ней бумаги. – Думаю, нет. Чтобы предъявить такой аргумент Траверсу, требуется огромное чувство такта – а у тебя с этим проблемы.

Я надел личину покорного ученика и поклонился.

– Как и всегда, – заявил я, – мне остается только целиком положиться на вашу мудрость.

Дакет кивнул.

– Ты можешь взять сегодня свободный день и отправиться на Бараний остров, – сказал он. – Но завтра посвятишь весь день скрипу пера. – Он сложил бумаги в общую стопку и положил ее на древнем письменном столе черного цвета, где уже лежало множество документов. – Завтра ты не выйдешь из конторы до тех пор, пока не скопируешь все бумаги на этом столе.

Я поклонился:

– Конечно, наставник.

Дакет выдвинул узкий ящик стола и достал оттуда документ с печатью.

– Вот повестка, подписанная судьей Дарси. Не потеряй ее: я не стану досаждать судье перед заседанием, обращаясь к нему с просьбой о повторной повестке. – Он поднял руку. – И не испачкай ее грушевым соком!

Я поклонился:

– Я исполню все ваши указания.

– Тогда ступай, – сказал Дакет. – И, если на тебя нападет стая собак, ты сможешь винить в этом только себя.

* * *

– Ну, и о чем это дело? – спросил Кевин Спеллман.

– Кража, – ответил я. – Водоема.

– Разве человек может украсть озеро? – спросил Кевин. – Мне бы такое и в голову не пришло.

Кевин был крепким светловолосым юношей, с которым мы дружили со средней школы. Он одевался в ярко-голубые и желтые цвета, а на его пальцах поблескивали кольца с драгоценными камнями. А еще он носил широкополую шляпу, украшенную серебряным медальоном и страусовым пером. Даже на отдыхе и даже в лодке он носил роскошную одежду, соответствовавшую его положению сына и наследника Смотрителя и Декана Благородной гильдии торговцев тканями.

Торговцы тканями вели свои дела не только по всему побережью, но и за границей, доставляя богатства Этельбайта и реки Остры в остальную часть Дьюсланда и всего мира. Кирпичи Этельбайта и этельбайтское стекло также приносили им прибыль, но еще более ценным товаром являлась шерсть.

В низинах Остры располагались идеальные пастбища, а вода с верховьев реки протекала через горы, где овцы паслись летом. По договорам, заключенным в далекой древности между ремесленными гильдиями, шерсть по фиксированной цене покупали у стригалей представители Почетной общины мойщиков, они мыли сырую шерсть в речной воде и продавали свой товар Благородной компании ворсильщиков и чесальщиков по цене, оговоренной столетия назад, от ворсильщиков и чесальщиков товар отправлялся в Благородный клуб ручной пряжи, гильдии, полностью состоящей из женщин, которые пряли нити в своих домах, после чего шерстью занимались красильщики, суконщики, валяльщики, шелушители, шляпники, драпировщики, портные и так далее, – но только в тех случаях, когда товар предназначался для местных жителей, в противном случае шерсть уходила к торговцу тканями, и тот – в отличие от остальных – отдавал ее по рыночным ценам, если только продажа не шла через посредников.

Отец Кевина, Грегори Спеллман, являлся владельцем или членом одиннадцати компаний и акционерных обществ, которые, в свою очередь, имели в собственности баржи, корабли, склады и причалы, где швартовались корабли и баржи.

Благодаря доходам от продажи шерсти старший Спеллман жил в одном из самых великолепных домов на площади Скаркрофт и обеспечивал сына яркой и модной одеждой, и тот являлся живой рекламой товаров отца.

– Вода – такой же предмет потребления, как и любой другой, – сказал я. – Она может накапливаться, ее можно продавать, давать в долг и, конечно, воровать.

– И сэр Стенли Мэттингли, как утверждают, украл озеро?

– Реку. И тут нельзя говорить «утверждают», он ее действительно украл, хотя существует не слишком вероятная возможность, что он украл ее в соответствии с законом.

Мы с Кевином с привычной легкостью увернулись от целого ушата помоев, который выплеснули с верхнего этажа, после чего зашагали по улице Принцессы, где нам пришлось обогнуть тележку торговца имбирными пряниками. Мы уже ее миновали, когда его привлек их соблазнительный аромат, и он вернулся, чтобы купить лакомство.

Пока он расплачивался, я поискал глазами людей в ливрее Грейсонов, после чего продолжил свой рассказ.

– Сэр Стенли Мэттингли, – сказал я, – продал пастбище джентльмену по имени Мортон Трю. Владение собственностью было оформлено в соответствии с законом – обе стороны отправились на место сделки, и сэр Стенли в присутствии двух свидетелей исполнил традиционный ритуал: передал новому хозяину ком земли и ветку.

Кевин расплатился за имбирный пряник, и мы зашагали дальше.

– И он действительно передал ему ветку и ком земли? – поинтересовался он.

– Так все и было.

На лице Кевина появилось сомнение.

– Я никогда не слышал ни о чем подобном, а мне довелось присутствовать при множестве самых разных сделок, касающихся передачи собственности.

– В городах этот обычай не слишком распространен, – сказал я. – Но в сельской местности люди придерживаются древних традиций при передаче земельных владений.

– Судя по всему, в сельской местности еще и реки крадут, – проворчал Кевин.

– Да, – кивнул я. – Во всяком случае, так поступил сэр Стенли. Когда мистер Трю позднее пришел на приобретенную у него землю, он обнаружил, что протекавшая прежде через нее река исчезла. Сэр Стенли поставил плотину и отвел воду в канал, чтобы запустить новую мельницу, на которой он обрабатывает камень. Ну а пастбище без источника воды ничего не стоит, и мистер Трю хочет вызвать сэра Стенли в суд, чтобы аннулировать сделку.

Кевин задумался.

– Дамба на реке построена после того, как сделка была заключена? – спросил он.

– Да.

– Тогда я не представляю, как сэр Стенли может оправдать свои действия.

– Ну. – Я сделал изящный жест и изобразил высокопарное лицо судьи. – И тут становится очевидно, что ты не понимаешь гибкости славных законов Дьюсланда.

Кевин громко жевал пряник.

– Судя по всему, не понимаю, – признался он.

– Сэр Стенли настаивает на том, что, во-первых, при заключении сделки река или любые другие источники воды не упоминались…

– И он прав? – не утерпел Кевин.

– Увы, – сказал я, – речь о реке действительно не шла. Более того, сэр Стенли утверждает, что он не собирался продавать мистеру Трю права на воду, ведь во время проведения сделки не проводился ритуал передачи воды и чаши, в процессе которого…

– Он бы передал несчастной жертве чашу с речной водой, – закончил за меня Кевин, – вместе с комом земли и веткой.

– Именно.

– Я бы сказал, что это жульничество, – заявил Кевин, – и к дьяволу чашу.

– Судья Траверс на слушании, скорее всего, согласится с тобой, именно по этой причине сэр Стенли старается уклониться от получения повестки в суд. Но судья Траверс уходит в отставку, а его место, скорее всего, займет Блейкли, который приходится кузеном жене сэра Стенли, а также известен склонностью к мошенничеству, поэтому он может благосклонно отнестись к доводам сэра Стенли.

– Один мошенник поможет другому.

– Именно, – сказал я.

Негодование заставило Кевина поднять подбородок.

– Я скажу отцу, чтобы он избегал любых сделок с сэром Стенли. Если бы кто-то из гильдии Торговцев тканями так себя вел, его бы наказали или исключили.

– Увы, – сказал я. – Гильдии Их Милостей Владельцев земли, чтобы обеспечить их честное поведение, не существует.

Слева возвышался большой старый дом, первый этаж которого был сложен из обычного этельбайтского кирпича, верхние этажи из резного дерева нависали над улицей, а над ними еще сильнее вперед выступала соломенная крыша. У меня на сердце потеплело от вида родного дома, дружелюбного убежища после холодной ночи, проведенной на крышах. Я вошел, и мой друг последовал за мной.

Весь первый этаж занимала мясная лавка, которую держал мой отец, семья жила на верхних этажах. Отца также звали Квиллифер, он получил это имя в честь своего отца – а тот от деда и так далее, в общем, оно уходило в глубокую древность.

И, хотя я опасался своего авторитетного отца, следует сказать, что я всегда им восхищался. Мой отец являлся не только Старшиной Достойного сообщества мясников, но и уважаемым членом городского управления, имевшим право носить золотую цепь во время торжественных случаев, и о нем часто говорили как о будущем лорд-мэре Этельбайта. Отец обладал таким же высоким ростом и могучими плечами, как и я, которыми он обзавелся благодаря постоянной работе с секачом и чеканом. Он коротко стриг волосы, чтобы на них не попадала кровь, и они едва доходили до ушей. Кроме того, он носил шапку и кожаный фартук, как и все мясники, впрочем, большую часть своих денег мой отец заработал благодаря ростовщичеству, спекуляциям и сделкам с землей.

Мой дед по отцу первым в семье научился читать, а отец первым освоил письмо. Я же посещал начальную школу, затем поступил в среднюю, где овладел письмом и счетом, после чего стал учеником мастера Дакета.

Я вырос в окружении книг, сокровищ поэзии и звонких древних языков – ведь ныне печатные книги и образование стали доступны не только монахам и аристократам, с которыми занимались частные учителя. Я полагаю, что наш мир скоро изменится из-за этих новшеств.

Профессия позволит мне путешествовать, быть может, я окажусь в столице и при дворе короля. Наша семья находилась на стремительном подъеме, и я намеревался продвинуться так далеко, как позволят мои таланты.

В данный момент мой отец обслуживал хорошо одетую экои, немолодую женщину, которая при помощи пудры выбелила золотистую кожу лица, что придавало ей странный вид, возможно, с толикой недоброжелательности. Ее сопровождала человеческая девушка-служанка, замершая в центре лавки и смотревшая на длинное помещение за стойкой, выходившее в открытый двор, что находился внутри дома. Я стоял у нее за спиной и видел, как забивали теленка и подвешивали головой вниз на цепи. Его кровь стекала в большой таз, а двое обнаженных по пояс подмастерьев сдирали с него шкуру.

В доме Квиллиферов ни одна часть туши теленка не пропадала. Шкуру продадут кожевнику, кости – пуговичнику или черенщику. Из копыт сделают клей. Мясо превратится в жаркое, отбивные или котлеты, внутренние органы – в начинку для пирогов. Потроха очистят и используют для оболочки колбас, жареной требухи или рубца, для супов и рагу. Желудок отправится к сыроделу и послужит сычужным ферментом. Язык поджарят, легкие сварят или потушат. Съедобная часть головы пойдет на студень, а в опустевшем мочевом пузыре приготовят другие части теленка. Сердце разрежут на полоски и насадят на шампуры, печень станет паштетом, из крови со специями сделают пудинг или смешают ее с мукой, чтобы получились кровяные сосиски.

Все это едва ли могло интересовать служанку, которая, скорее всего, редко ела мясо. Она наблюдала за подмастерьями, хорошо сложенными молодыми людьми, практически обнаженными, которые свежевали тело острыми длинными ножами.

Я не стал отвлекать ни девушку, ни стоявшего за прилавком отца.

Сладкое мясо завернули в бумагу и взвесили, женщина-экои расплатилась и повернулась к своей задумавшейся служанке, увидела мечтательное выражение у той на лице и отвесила ей пощечину. Выражение лица экои не изменилось. Девушка взвизгнула, извинилась, взяла пакет и поспешила за госпожой.

Я подождал, пока покупатели окажутся на достаточном расстоянии.

– Мне совсем не понравилось ее раскрашенное лицо, – сказал я.

Отец пожал плечами:

– Ну… Не люди.

– Я знавал людей, которые вели себя еще хуже, – заметил Кевин.

Отец кивнул в сторону удалившейся экои.

– Ее зовут Тавинда. Ее дочь – любовница лорда Скроупа, правителя Нового замка, – возможно, именно дочь обеспечивает семью, но Тавинда занимается хозяйством. – Он подбросил лежавшие на ладони монеты. Она постоянно со мной торгуется.

Кевина разобрало любопытство.

– А вы видели ее дочь? – спросил он.

– О да, – кивнул отец. – Она весьма привлекательна, если кому-то нравятся те, кто обладает золотой кожей.

– Я никогда… – Кевин поискал нужное слово, – …не имел опыта с экои.

– Они ничем не отличаются от обычных женщин, – сказал отец и добавил, услышав, что сверху по лестнице спускается жена: – Во всяком случае, так мне рассказывали.

Моя мать, Корнелия, спустилась по лестнице, ее накрахмаленный белый фартук слегка потрескивал, когда она поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать меня в щеку. Ее седеющие светлые волосы выбивались из-под шапочки вьющимися локонами.

Несколько мгновений я наслаждался теплом материнской ласки.

– Почему ты так одет? – спросила она. – Разве ты сегодня не должен быть в конторе?

– Мне предстоит доставить повестку человеку, который сразу убежит, если увидит, что я одет, как ученик адвоката, – ответил я. – Кевин повезет меня на своей лодке. – Я улыбнулся. – И я договорился с миссис Вейн, что она пришлет тебе три корзинки с пиарминами, их только что доставили по реке.

– Пиармины! Чудесно! – Она снова поцеловала меня в щеку, и я вновь насладился материнской любовью.

На лестнице послышался топот, и появились мои младшие сестры Элис и Барбара. Им было двенадцать и четырнадцать, и обе унаследовали рост Квиллиферов: каждая уже переросла нашу маму.

Обе ходили в среднюю школу, первые женщины в нашей семье, которые научились читать и писать. Поначалу отец был против подобных новшеств, но мама убедила его, что это позволит им найти мужей из хороших семей.

– Мы отправляемся в Фейн, чтобы помочь украсить его к фестивалю.

Все плоды этого года будут сложены у ног бога.

– Только не отдавай ему слишком много наших пиарминов, – попросил я.

– Ему достанется корзина с колбасой, – сказала Элис.

На самом деле бог Пастас получил две корзины, которые отец вручил девочкам. Он поцеловал жену и дочерей и отправил их в путь, а потом бросил на меня выжидательный взгляд.

– А у тебя не найдется колбасы и для нас? – спросил я. – Плавать на лодке – тяжелая работа.

– Угощайтесь, – ответил отец.

Я взял из кладовой копченой свиной колбасы, несколько кусочков ветчины, буханку хлеба, соленого козьего и твердого желтого сыра. Всю еду я сложил в кожаную сумку. Туда же добавил кувшин с сидром и отнес сумку в комнату.

– Я надеюсь, ты найдешь нужного человека, – сказал отец. – В противном случае получится, что я напрасно пережил ограбление.

– Подаяние странствующим морякам считается богоугодным делом, – заявил я. – Вне всякого сомнения, бог тебя наградит.

– Такой исход вполне возможен. – Отец посмотрел на меня с некоторой тревогой.

– Я надеюсь, ты выполнил свой долг по отношению к Пастасу?

Я посмотрел на Кевина:

– Мы выучили слова.

– Ну, тогда я хочу их послушать, – сказал отец.

– Та-са-ран-ге, – послушно проговорил я, а потом ко мне присоединился Кевин. – Та-са-ран-ге-ко.

Песня была древней, такой древней, что никто уже не понимал ее слова или хотя бы помнил их смысл. Но все знали, что славили Пастаса Плетущего Сети, бога моря и главное божество Этельбайта, чей величественный круглый храм возвышался на четыре лиги над городом.

Храм Пастаса изначально венчал центр города, но, когда мутная река Остра заполнила дельту, город последовал за водой и в течение столетий двигался вниз по течению, в результате чего огромный храм остался за его пределами. Главные церемонии до сих пор проводились в гигантском старом здании, но для проведения ежедневных ритуалов на площади Скаркрофт построили новый небольшой храм, получивший название Фейн.

Осенний фестиваль начинался сразу после выездной сессии суда и был одним из самых главных праздников города, церемония проходила в старом храме, в ней участвовали воины моря и русалки, которых представляли молодые отпрыски самых высокопоставленных семей города. В этом году нам с Кевином предстояло быть воинами и носить древние бронзовые доспехи и оружие, а также танцевать и произносить непонятные слова в честь божества.

Мой отец выслушал слова песни, кивая в ритм, а когда мы закончили, хлопнул в ладоши.

– Очень хорошо! – сказал он. – Но послушайте, нужно говорить рен-фар-эль-ден-са-фа-ю, а не рен-фар-эль-ден-са-са-ю.

– Мы запомним, – пообещал я. – Спасибо.

Отец указал на меня толстым пальцем:

– Бог знает, когда ты стараешься сделать все правильно.

– Да, конечно, – подтвердил я.

– Пастасу всегда служили лучшие люди, – сказал отец. – Его жрецы – самые важные граждане города, которые не жалеют ни времени, ни денег. – На его лице появилось презрение. – В отличие от монахов, которые служат Паломнику, живущему на наши налоги, что бы там ни утверждал король. Если сегодня король Стилвелла перестанет давать им золото, завтра все монастыри опустеют.

Я и раньше слышал это мнение, так же как и Кевин. Однако упоминание о фестивале и его Русалках вызвало у меня неприятные воспоминания.

– Отец, – сказал я, – я хочу тебя предупредить, что к тебе может зайти мастер Грейсон.

Мастер Мясник нахмурился:

– Землемер? А в чем проблема?

– Некоторое недопонимание. Ты помнишь, что дочь Грейсона будет Русалкой в этом году и… – Мое спокойствие потускнело под строгим взглядом отца. Я сделал лицо невинного мальчика из хора. – Она попросила меня помочь ей с костюмом…

– И, полагаю, ты помог не только с костюмом, – мрачно сказал отец.

– Возможно, Аннабель откажется назвать мое имя, – продолжал я. – В таком случае твое спокойствие не будет нарушено.

Моему отцу уже доводилось принимать других отцов из-за меня, и он не выглядел обеспокоенным.

– Значит, Грейсон? А я думал, следующим будет старина Драйвер, отец Бетани.

– Но получилось иначе, – сказал я, глядя на отца. – В худшем случае, возможно, меня спасет репутация серьезного молодого человека, который расхаживает по улицам, уткнувшись носом в учебники по юриспруденции.

В ответ отец сардонически рассмеялся, и тут пришел мальчик от миссис Вейн, который принес первую корзину с пиарминами, а я тут же распрощался и вышел на улицу Принцессы. Вместе с Кевином мы направились к Воротам Порта.

– Аннабель Грейсон, – сказал Кевин. – Я думал, она предпочитает Ричарда Троттера.

– Его имя не упоминалось, – заметил я.

– И ее отец тебя поймал? Что произошло?

Я предпочел не рассказывать о том, как висел на коньке крыши, и посмотрел на Кевина.

– У тебя хорошая обувь?

Кевин посмотрел на свои блестящие сапоги, доходившие до икр:

– Да, пожалуй.

– Они слишком тяжелые, – сказал я. – Они тебя замедлят. – Тут я улыбнулся. – Помнишь, как сэр Стенли спустил на нас собак, и мне не пришлось бежать быстрее них – достаточно было опередить тебя.

– Но сапоги защитили меня от укусов, – ответил Кевин. – Это хорошая кожа.

– Посмотрим. – Я миновал тележки и фургоны, которые проезжали мимо сторожки у речных ворот по вымощенной булыжником площадке, и посмотрел вверх, на городскую стену из красного кирпича высотой в тридцать футов, с башенками в пятьдесят футов, расположенными через равные интервалы друг от друга. Стену покрывала растительность, трава, кусты и даже несколько маленьких деревьев, проросших в трещинах кладки.

– Посмотри на этот мусор, – продолжал я. – Пришла пора Разрушения границ.

Обычай, когда местные дети собирались в большие отряды и маршировали по всему городу, после чего их пороли ивовыми прутьями, чтобы они отличали Розовую улицу от улицы Репы, Пушечную Башню от Башни Полумесяца. После чего их спускали на веревках сверху, чтобы они очистили стены от растительности, которая успела появиться после последней уборки.

Я еще помню порку, которую мне устроил старый капитан Хей, когда мне было десять лет, он гонял меня от одной башни к другой. Хей подошел к процессу так, словно наказывал мятежника.

С тех пор прошло восемь лет. И Разрушение границ больше ни разу не проводили.

Я решил поговорить об этом с отцом. Город не должен выглядеть таким неухоженным – и радовался, что за наведение порядка теперь будет отвечать другое поколение.

Глава 2

Рейковый парус загремел у меня над головой, и лодка пошла по ветру, резво рассекая воду, которая приятно журчала. Солнечный свет отражался от гребней волн, окрашивая золотом камыш, что рос на берегах канала.

Я оперся спиной о планшир и улыбнулся солнцу.

Бездельничать на лодке, пожалуй, мое второе самое любимое занятие, и мое удовольствие усиливалось из-за того, что мне бы пришлось переписывать скучные документы, если бы не моя ловкость.

Кевин зажал руль под мышкой.

– Как ты думаешь, действительно ли богу важно, как мы поем – са-са или са-фа? – спросил он.

Я прищурился, глядя в яркое утреннее небо:

– Думаю, если бы он действительно интересовался городом и его жителями, он бы не допустил, чтобы гавань с каждым годом все сильнее зарастала илом.

– Верно, – согласился Кевин.

– Мой отец надеется, что бог устроит сильный шторм, а потом откроет новый глубокий канал. Возможно, он даже за это молится. – Я посмотрел на друга. – А твой отец молится о подобных вещах?

– Мой отец владеет кораблями, – ответил Кевин. – Он не молится о штормах.

– В любом случае давай помолимся, чтобы сегодня не было шторма.

Кевин поглядел на ярко-синее небо и маленькие облачка, которые плыли по перевернутому лазурному куполу у нас над головами.

– Не думаю, что нам потребуются молитвы, – ответил он.

– Тогда помолимся о том, чтобы у сэра Стенли не оказалось ружья, когда мы его встретим.

Парусная лодка мчалась по каналу, оставляя за собой идеальную кильватерную струю. По обе стороны шуршал высокий камыш.

«Обречены», – подумал я.

Город Этельбайт наконец добрался до конца своего путешествия по берегам Остры, которое продолжалось несколько веков. Ниже Этельбайта река растекалась на дюжины похожих на пальцы каналов, разделенных между собой рифами из ила, и каждый островок венчали заросли золотисто-коричневого камыша. Когда-то открытый пляж теперь заполнил наносный ил, и даже сильное течение не могло его очистить.

Извивавшиеся каналы, окруженные камышом выше человеческого роста, превратились в обескураживающий лабиринт, который требовал опытного лоцмана, но именно ил, рано или поздно, станет причиной смерти города. Здесь уже не находилось каналов, достаточно глубоких для галеона, а с уходом больших кораблей Этельбайт потерял морскую торговлю с другими народами. Только баржи, полубаркасы, небольшие береговые суда, плоскодонки и другие мелкие лодки могли добраться до порта, и вскоре Этельбайт станет городом призраков. Именно эта печальная правда заставила моего отца вдохновить меня на выбор профессии адвоката – ведь адвокат отыщет работу в любом месте.

Я любил родной город, но иногда мои фантазии начинали перехлестывать через его стены. Я чувствовал, как меня манит другой мир, раскинувшийся за пределами Этельбайта.

Еще до того, как мы с Кевином поставили паруса, начался отлив, и течение несло нас через шуршавшее море камышей. Канал разделился перед нами, мы свернули направо, и я сразу заметил севший на мель полубаркас, красивое маленькое судно с корпусом багряного цвета, украшенным широкой бледно-желтой полосой, на парусе мерцало отражение бегущих волн. Хозяин лодки поднял паруса и бросил якорь, рассчитывая, что ветер поможет ему сдвинуться с места, но было очевидно, что он застрял до начала прилива.

– Восемьдесят тонн, – оценил Кевин. – Слишком большой для гавани. – В его голосе послышалась грусть.

На мачте полубаркаса мы увидели эмблему Лоретто, королевства, с которым Дьюсланд воевал почти столь же часто, как заключал мир.

Во времена конфликтов купцы моего города перемещали лавки на палубы кораблей и отправлялись на перехват торговых судов Лоретто, Вооруженной лиги Севера, или Варселлоса, или любой другой страны, которую объявляли врагом короля. Гавань Этельбайта заполнялась взятыми в плен кораблями, склады ломились от добычи, а в карманах моряков оседало немало серебра.

Каперы Этельбайта славились тем, что привозили богатства других стран в свой город.

Но сейчас, во времена мира, подобные действия становились невозможными, любая крупная добыча садилась на мель при попытке доставить ее в гавань. Мы проплыли мимо, и я помахал застрявшим в канале матросам, а те помахали в ответ.

Через несколько минут море камыша осталось позади, и наша маленькая лодка оказалась в открытом море. Искрившиеся на солнце морские брызги взлетали над носом лодки и обжигали лицо. Кевин сменил галсы, теперь мы плыли на юго-запад, и наш люггер несся вперед под посвежевшим ветром. Я вытянулся на банке.

– Солнце над головой, парус наполняет ветер, беспредельный горизонт, – проговорил я. – Стоит ли удивляться, что я предпочитаю это изучению юриспруденции?

Кевин посмотрел на меня из-под широких полей шляпы:

– Значит, ты не хочешь быть адвокатом?

Я немного подумал и пожал плечами.

– Это более достойный путь, чем многие другие, – ответил я. – А мне необходимо выбрать какую-то дорогу, чтобы оказаться в бескрайнем мире.

– Но разве твой отец не говорит, что ты получаешь такое удовольствие от споров, что можешь извлечь из них немалую пользу в профессии адвоката? – напомнил мне Кевин.

Я сделал широкий жест рукой и позволил фантазии наполнить мои слова.

– Я могу стать знаменитым адвокатом в судах королевского Селфорда, или членом законодательной ассамблеи в окруженном водой Хауэле, или судьей, чья мудрость прославится на многие поколения…

Кевин усмехнулся:

– А почему не все три варианта сразу?

– Почему бы нет? – эхом отозвался я. – И все же в такие дни, как сегодня, я чувствую, что задыхаюсь от одной только мысли, что проведу всю жизнь в пыльных судах, защищая какого-нибудь браконьера или перекупщика перед засыпающим судьей. Или, еще того хуже, когда представляю себя самого, дремлющего на скамье, в то время как адвокаты монотенизируют и представляют дела своих клиентов.

– Монотенизируют. – Кевин рассмеялся. – Ты только что придумал это слово, не так ли?

– Да. – Я пожал плечами. – Должен признать, оно немного громоздкое и ему далеко до моих лучших образцов. – Я посмотрел на Кевина. – Твой отец уже отправляет тебя в море, чтобы ты занимался делом за границей и познакомился с главным его увлечением.

Кевин поморщился.

– И чтобы встречался с девушками, с отцами которых он хотел бы наладить связь, – сказал мой друг.

– Твое положение не вызывает у меня сочувствия, – признался я.

– Ты не знаешь этот сорт девиц, – мрачно сказал Кевин. – Они либо жеманно улыбаются, либо молчат или хотят знать, сколько денег я рассчитываю унаследовать и какую часть готов потратить на них. – Кевин содрогнулся, а потом посмотрел на голубой горизонт. – Если ты не вытерпишь изучения закона, то всегда сможешь убежать в море. А через двадцать лет, если переживешь войны, пиратов и бури, окажешься гордым капитаном галеры, перевозящей сало из одного порта в другой.

Я надел гримасу печального колуна.

– Ты нарисовал унылую картину, кузен, – сказал я.

Порыв ветра заставил лодку накрениться, и Кевин повернул руль, стараясь удержать судно по ветру. Я наклонился в противоположную сторону, чтобы помочь восстановить равновесие. Порыв ветра стих, лодка выпрямилась, а взгляд Кевина стал задумчивым.

– Моему отцу и мне периодически требуются адвокаты, – сказал он. – Нужно составлять контракты, собирать долги, преследовать банкротов. Возможно, мы сможем тебя нанять – не в Этельбайте, где старый Клинтон решает все наши проблемы, но в других портах.

Я посмотрел на него с внезапно проснувшимся интересом.

– Лодки и юриспруденция! – воскликнул я. – Восхитительная двойственность!

– Я поговорю с отцом, – заверил меня Кевин. – А когда заканчивается твое ученичество?

– Через восемь или двенадцать месяцев, впрочем, тут все зависит от мастера Дакета, – ответил я.

– И, конечно, тебе сначала предстоит избежать тюрьмы или позорного столба за соблазнение Русалки.

Я предпочел бы не обсуждать Аннабель. Мне было слишком легко представить ее под жестокими ударами ремня или даже хлыста разгневанного отца, а еще хуже думать, что он отправит ее в монастырь. Я ничего не мог сделать, чтобы это предотвратить, ведь по закону отец обладает всей полнотой власти над дочерью. И даже если я сумею прорваться в дом Грейсонов, освободить Аннабель и выбраться с ней оттуда, нам удастся убежать достаточно далеко и уйти от отцовского гнева, в конечном итоге мы умрем от голода в какой-нибудь далекой стране без друзей, поддержки и денег.

Мне вновь пришла в голову мысль, что отцы как вид весьма неразумны. Грейсон поставил свой дом на уши, посреди ночи преследовал меня через добрых полгорода, а теперь, несомненно, напрягает воображение, чтобы придумать наказание для собственной дочери – и всего лишь из-за безобидного флирта. Почему им овладела такая безумная ярость? Он нанес гораздо больший урон репутации Аннабель, чем был бы способен я.

«Почему, – подумал я, – молодым не дают возможности оставаться молодыми? Почему мы не можем любить, быть беззаботными, наслаждаться жизнью до того, как возраст и заботы лишат нас такой возможности?»

Я снова подумал об Аннабель – если бы я оказался персонажем поэм Белло или Тарантуа, меня бы снедала тревога и стыд, возможно, я бы, как собака, катался по полу, выкрикивая имя Аннабель, – однако я даже не плакал.

Возможно, в моем характере не хватало чего-то важного и я просто не мог испытывать подобные муки? Может, мне следовало рвать на себе одежду или броситься в море, чтобы утопиться?

И все же я не понимал, как моя гибель в море сможет что-то исправить. Аннабель не станет лучше из-за моей смерти, а разорванная одежда и громкие изъявления гнева не произведут впечатления на ее отца. Он лишь обрушится на меня с такой же яростью, с какой угрожал дочери.

Я никому не хотел причинить вреда. Впрочем, в таких ситуациях следовало учитывать намерения.

Из-за того, что я не хотел думать об Аннабель или своих недостатках, я перевел разговор на военно-морское право, и мы стали обсуждать судьбу выброшенного на берег груза, его спасение, использование крюков, скрытые дефекты, халатность, процессуальный отвод, вещный иск или «против всего мира». Кевин терпеливо слушал – наверное, он многое уже об этом знал, – но, если он собирался доверить мне часть своего семейного бизнеса, я хотел продемонстрировать ему, что свободно владею предметом.

С подветренной стороны от нас находились невысокие острова с прозаическими названиями: Коровий, Сосновый и Бараний. Во время прилива их окружало неспокойное море, но, когда начинался отлив, вода отступала, оставляя грязные дороги, соединявшие острова и материк. Среди пышной растительности тут и там виднелись белые вкрапления – овцы, составлявшие большую часть их населения. Название Бараньего острова получилось удачным; на нем было намного больше баранов, чем коров на Коровьем, и больше баранов, чем сосен на Сосновом. Соленая трава, растущая на плоской местности вокруг Этельбайта, идеально подходила для питания овец, в результате их мясо отличалось мягкостью и приятным вкусом, и баранина из Этельбайта славилась по всему Дьюсланду.

Мы с Кевином съели имбирный пряник и выпили кувшин сидра, когда проплывали мимо первых двух островов. Кевин пытался заговорить об Аннабель, я же старался уводить его в сторону, пока мы не свернули в канал, который вел к Бараньему острову. Мы пришвартовались у мола, и я оставил в ящике шапочку, которая обозначала мой статус ученика адвоката.

Однако захватил с собой кувшин с сидром, а Кевин взял сумку с провизией.

Мы оставили причальный канат подлиннее, чтобы лодка не пострадала во время отлива и прилива, и зашагали вглубь острова. Пастух с посохом на плече и в большой соломенной шляпе бросил на нас безразличный взгляд, оторвавшись от созерцания отары. Его собака заинтересовалась нами гораздо больше и не спускала глаз с незваных гостей.

Мы пошли по единственной тропе внутрь острова. Она шла через луг, заросший соленой травой, изредка нам попадались кучи серого камня, а впереди я заметил рябины и клены, посаженные для защиты от ветра; клены уже стали пурпурными – наступила ранняя осень, – а зеленые листья рябин скоро будут полыхать золотом.

Мы прошли мимо деревьев и увидели поляну с небольшим загородным домом из красного кирпича, вероятно, летом здесь жили родственники сэра Стенли. Надворные постройки из коричневого кирпича и пустые загоны для овец находились в тени деревьев. Я остановился под кленом и задумался о том, как следует действовать дальше.

– Если мы подойдем к входной двери, сэр Стенли сможет выйти через заднюю. Или прикажет слугам закрыть дверь на засов.

– Нам следует спрятаться и подождать, – предложил Кевин.

– Пастухи уже знают, что мы на острове, – ответил я.

Я подумал, что обычным слугам не рассказали, почему сэр Стенли здесь прячется или что он вообще прячется. Сойдя с тропы, я направился к роще. Сначала я обратил внимание на дровяной сарай, а за ним – конюшню с пустыми стойлами, но при этом уловил запах лошади. Дальше находился загон с овцами и кирпичная сыроварня с просевшей соломенной крышей. Я остановился и принюхался, и мне показалось, что я уловил запах парного молока. Подойдя к двери, я увидел молодую женщину, которая доила овцу, остальные нетерпеливо толпились вокруг нее.

– Могу я попросить глоток молока? – спросил я.

Услышав незнакомый голос, девушка из сыроварни повернулась на своем табурете, хотя ее руки продолжали работать. Она была моего возраста, под голубой шапочкой я увидел личико в форме сердца, полные губы, темные глаза и розовые щеки. Я почувствовал, как во мне начал пробуждаться интерес.

Я кивнул в сторону празднично одетого Кевина, в некотором сомнении остановившегося у двери.

– Я привез молодого джентльмена на лодке на остров, – сказал я. – И тяжелая работа вызвала у меня жажду.

Она посмотрела на кувшин в моей руке.

– И вы уже опустошили свой кувшин? – спросила она.

– Я ищу разнообразия, – ответил я. – Ну, и с радостью поболтаю с прелестной девушкой вроде тебя.

«Если я немного поговорю с приятной молодой особой, – подумал я, – это никому не причинит вреда».

Аннабель Грейсон стала для меня недоступной, и, возможно, навсегда. Конечно, я имел право поискать бальзам для своего раненого сердца.

Руки доярки продолжали работу, и две струи молока с журчанием заполняли небольшое ведерко. Я прошел между овцами и оперся о деревянные ворота загона.

– И я готов поделиться с тобой сидром, если захочешь, – предложил я. – Полагаю, у вас здесь полно молока.

– Мне платят главным образом пивом и сидром, – ответила девушка из сыроварни. – Сидр мне ни к чему.

– Будь у меня вино, я бы тебе предложил. – Тут возникла пауза. – Я мог бы привезти его вечером, если ты захочешь со мной встретиться.

Она бросила на меня быстрый взгляд из-под шапочки.

– Ты готов проделать путь из города, чтобы привезти мне вина? – спросила она.

– Ну, у меня есть лодка, так что почему бы и нет? Я мог бы угостить тебя москатто из далекого Варселлоса. Вино сладкое, как персик, сладкое, как твои губы и твоя улыбка. – В ответ на мой комплимент на ее губах появилась улыбка, и я показал на нее. – Вот! – продолжал я. – Истинная сладость.

Я не считаю себя красивым, однако уверен, что у меня достаточно дружелюбное лицо. Если бы я был таким же привлекательным, как мой школьный приятель Теофраст Хастингс, к примеру, мне бы вообще не пришлось говорить с женщинами; они просто падали бы в мои объятия – как падают к нему в руки.

И поскольку я знаю, что не являюсь красавцем, мне приходится использовать другие ресурсы, и главный из них – беседа. Я стремлюсь развлекать девушек.

И еще я слушаю. Я заметил, что многие из тех, кто умеет красиво и с пафосом произносить речи, точно величайшие актеры, не обладают умением слушать других людей.

Девушка из сыроварни закончила возиться с овцой и столкнула ее с доильного места. И тут же рядом с ней оказалась другая нетерпеливая овца, опередившая других. Девушка взяла маленькое ведерко и собралась перелить молоко в большое, стоявшее у ее ног.

– О, – сказал я, – так могу я выпить молока, добытого твоими умелыми руками?

– Если тебя интересует именно молоко, то пей. – Она протянула мне ведерко.

Я взял его и выпил несколько глотков сладкой, теплой и пенной жидкости. Я специально оставил молочные усы и вернул ведерко. Она рассмеялась, увидев пену на моих губах.

Использовать язык было бы вульгарно, решил я, поэтому вытер губы рукавом. Она вылила оставшееся молоко в большое ведро и начала поворачиваться к ждавшей своей очереди овце.

– Могу я узнать твое имя? – спросил я.

– Элла, – ответила она.

– А я Квиллифер.

На лице у Эллы появилось задумчивое выражение.

– Я уже слышала это имя, – проговорила она.

Я наклонился к ней:

– Так ты разделишь со мной москатто сегодня вечером? Я его принесу, но только в том случае, если мне не придется пить в одиночестве.

Элла искоса посмотрела на меня из-под темных бровей.

– Я не сомневаюсь, что ты найдешь с кем выпить в городе, – заявила она.

– Но они не будут такими же прелестными, – сказал я. – И у них не будет таких чудесных роз на щеках, таких умелых рук или сладких губ.

Розы на ее щеках стали пунцовыми.

– Если ты принесешь вино, – сказала она, и ее голос стал немного хриплым, – я помогу тебе его выпить.

– Ты получишь удовольствие от москатто. Где мы встретимся и когда?

Она посмотрела на меня, продолжая доить вторую овцу.

– Здесь, – ответила она. – Сегодня вечером сыроварня будет пустовать.

– Часы до наступления сумерек покажутся мне годом. – Я наклонился к ней и сделал лицо умоляющего любовника. – Могу получить поцелуй, чтобы закрепить наш договор?

– Только не при этом джентльмене, – ответила Элла, кивнув в сторону Кевина. – Он будет сплетничать.

– Если не в губы, как любовник, и не в щеку, как брат, могу ли я поцеловать твою руку, как поклонник?

Элла вытащила руку из-под вымени, вытерла ее о голубое шерстяное платье и протянула мне. Я коснулся упругих пальцев губами.

– Тогда до вечера, – сказал я и посмотрел на Кевина, продолжавшего смущенно стоять у двери. – У моего джентльмена есть послание для сэра Стенли. Он дома?

Элла снова принялась доить овцу:

– Нет. Он отправился на охоту и не вернется до отлива.

– Но это будет скоро, верно? – спросил я.

Губы Эллы дрогнули.

– Я ничего не знаю о приливах и отливах; я работаю в сыроварне. Но мне известно, что мой хозяин мастер Голдинг скоро будет здесь, закончив готовить творог, и вам следует уйти до его появления.

– Я вернусь сегодня вечером, – обещал я, – с вином и без этого юного джентльмена. – Я поцеловал ее в щеку – она вскрикнула от удивления и удовольствия – после чего я вернулся к Кевину.

Мы обошли сыроварню и зашагали в сторону брода.

– Он вернется, когда закончится отлив, – сказал я. – И еще, брат, сегодня вечером мне снова потребуется твоя лодка.

Кевин обернулся через плечо на сыроварню.

– Как ты думаешь, может быть, мне стоит спросить у Эллы: нет ли у нее подруги?

– Иногда наступает время, – ответил я, – когда мужчина должен стрелять по собственной дичи.

– В таком случае, – ответил он, – иногда наступает время, когда мужчина должен иметь собственную лодку.

– Когда я вернусь, принесу тебе сыра, – заверил его я. – Или овцу. Твой выбор.

Кевин вздохнул:

– Мне придется удовлетвориться сыром. Но теперь я спрашиваю у себя: зачем я сюда приплыл?

– Приятный солнечный день на воде, а ты жалуешься, – ответил я. – Тебе бы следовало самому поговорить с девушкой, если она тебе понравилась.

Мы устроились под кленом, возле тропы, которая вела к броду, и достали из сумки хлеб, мясо и сыр.

Ветер шумел в кронах деревьев. Овцы бродили по траве, как пена по воде. Я почувствовал, что начал постепенно засыпать, но меня вернул к действительности звук охотничьего рога.

– Сигнал сбора собак! – сказал Кевин.

Он лучше знал сигналы охоты, чем я.

Я приложил ладонь к уху. Сладкий зов, густой, как сливки, донесся с севера. Я поднялся на ноги, а потом запрыгнул на одну из нижних веток рябины. И увидел отряд всадников, появившийся на фоне северного горизонта.

– Да, они возвращаются, – сказал я. – Тебе лучше спрятаться, у тебя слишком яркая одежда. И подай мне сумку.

Кевин передал мне сумку и отошел в сторону. Мимо пролетел голубь, а я взобрался повыше на дерево. Оттуда я видел приближавшихся охотников, слышал лай собак – не яростный вой, а приятный обмен сплетнями внутри стаи. Отряд ехал неспешно, лошади и люди устали после утренней охоты.

Ягоды рябины краснели с наступлением осени. Довольный ветер шуршал сухой листвой. Я вытащил из кармана повестку и покрепче сжал в руках кожаную сумку, где лежали сыр и мясо.

Охотничий рожок снова заиграл сбор. Я слышал, как хлопнула дверь со стороны дома, слуги спешили навстречу охотникам.

Борзые уже уловили запах дома и с дружелюбным лаем помчались вперед, в сторону своего жилища. Подобно серо-коричневой реке они неслись у меня под ногами, а за ними следовали конюхи. Собаки, конюхи, лошади и охотники были с головы до ног покрыты грязью после трудной дороги.

Сэр Стенли ехал в середине отряда – крупный мужчина с толстой шеей и длинными седыми усами, доходившими до середины груди.

Он был в тяжелых сапогах и охотничьем костюме из кожи, в одной руке держал поводья, а в другой плетеный хлыст. Я отметил, что его мощная лошадь желтой масти сильно забрызгана грязью. Далее следовали оставшиеся конюхи, один нес прямой меч, которым их хозяин убивал оленей после того, как собаки его загоняли, а другой – ружье, из него сэр Стенли стрелял по ланям: лани не представляли для охотников особого интереса, потому что не имели рогов для защиты, в них стреляли издалека, а не атаковали в пешем строю. Шествие замыкали вьючные лошади с добычей, ее успели освежевать и подготовить для кухни и коптильни. Головы трофеев везли в отдельных корзинах: красный олень-самец, желто-коричневая самка и небольшой, но свирепый, судя по виду, медведь.

Я почувствовал, как кровь начала быстро пульсировать у меня в горле. Выбрав подходящий момент, я спрыгнул и оказался на четвереньках прямо перед всадником, но слева от него, с дальней стороны от хлыста. Большая лошадь от неожиданности встала на дыбы и заржала. Всадник сжал поводья.

– Сэр Стенли! Сэр Стенли! – вскричал я.

Помахав сумкой перед мордой лошади, я заставил ее снова встать на дыбы. Она выбросила вперед копыта. Сэр Стенли выругался, снова натянул поводья, и наконец ему удалось успокоить лошадь. От ярости его щеки стали алыми.

– Что ты себе позволяешь, размахивая этой проклятой штукой и появляясь, как черт из табакерки? – взревел он.

– Подержите это, сэр. Вы можете повредить упряжь, – сказал я.

Я протянул ему повестку, сделав вид, что должен освободить руки, чтобы срочно осмотреть поводья его лошади: при этом она снова отпрянула назад, а у сэра Стенли лопнуло терпение, и он вырвал повестку у меня из рук.

– Нет, упряжь в полном порядке, – заявил я и ослепительно улыбнулся рыцарю. – И, сэр, вы держите в руках повестку, которая приглашает вас на выездную сессию суда.

Сэр Стенли молча смотрел на меня. Собаки увидели, что я появился, точно по мановению волшебной палочки, тут же примчались обратно и окружили меня оживленной шумной толпой, словно пришли в восхищение от фокуса, который я учинил над их хозяином. Я люблю собак, а они хорошо относятся ко мне, так что я рассмеялся и принялся почесывать у них за ушами.

Сэр Стенли попытался отогнать собак хлыстом.

– Лежать! – крикнул он. – Лежать, подлые твари! Хватит вилять хвостом! Разорвите его на части! Взять его! Взять!

Я отскочил от хлыста, а возбужденные псы продолжали прыгать вокруг меня. Между тем к нам стали подходить конюхи с хлыстами и ружьями или блестящими копьями на медведей в руках.

– Все эти господа – свидетели! – заявил я. – Но, если их вам недостаточно, я привел с собой своего свидетеля! – Я указал сумкой в сторону Кевина, и тот с некоторым смущением, или вполне обоснованной неохотой, появился из-за деревьев.

Один из конюхов подул в рог, пытаясь собрать собак, но на него никто не обратил внимания. Сэр Стенли еще несколько раз взмахнул хлыстом, но тут несколько конюхов умело отделили меня от стаи поклонников, я метнулся в сторону от тропы и обнаружил перед собой еще одного конюха, решившего меня остановить. Тогда я нырнул за круп лошади, которая фыркнула и с силой лягнула задними копытами. Меня они не задели, но заставили остальных лошадей осадить назад.

– Я выполнил свой долг, сэр Стенли! – сказал я, отступая. – Я воздержусь от чаевых и, если вы не против, пожелаю вам доброго дня. – И я помахал ему рукой. – И да спасет вас Милосердный Паломник, сэр Стенли!

– Будь проклят твой Паломник! – Рыцарь щелкнул хлыстом. Псы принялись прыгать и выть.

Конюх вторично протрубил в рог, но собаки опять не обратили на него внимания.

– Доброго дня, сэр Стенли!

Рыцарь намотал хлыст на кулак и бросил на меня свирепый взгляд.

– Кто ты, черт возьми, наглая тварь?

Я не стал отвечать на его вопрос, повернулся и направился к берегу. Кевин присоединился ко мне. Мы шли очень быстрым шагом.

Кевин поправил широкополую шляпу.

– Ты не побоишься оглянуться, чтобы выяснить, не целится ли он в нас из своего ружья? – спросил он.

– У него превосходное ружье, – заметил я. – Мне удалось его разглядеть в руках носильщика. Колесцовый замок, затвор и дуло оправлено серебром. Я бы сказал, что он неплохо вооружен. И мы знаем, что он хороший охотник и стрелок.

– Я не нахожу в твоих словах утешения, – печально проговорил Кевин.

– Утешение наступит только после того, как мы окажемся от него достаточно далеко, – ответил я.

Мы вышли из тени рощи и оказались на солнце в зеленых владениях овец. Пастухи и их собаки наблюдали за нами с профессиональным интересом. Из рощи донесся еще один зов рога.

– Они собирают борзых, – сказал Кевин. – Пойдем быстрее, наглая тварь.

Я ничего не ответил, но шаг ускорил. И тут из рощи донесся лай атакующей своры – пришло время перейти на бег.

Испуганные овцы заблеяли и бросились врассыпную.

Собаки пастухов начали предупреждающе лаять. Атакующая свора борзых приближалась.

«Едва ли, – подумал я, – он намерен нас убить».

В таком случае он бы взялся за ружье. А сейчас его вполне удовлетворят несколько унций нашей плоти.

Не испытывая желания быть разорванным на части, я бежал, на ходу развязывая сумку. Я слышал, как ругаются пастухи, которые опасались, что собаки нападут на овец. Мне пришло в голову, что стоило бы отобрать у одного из пастухов посох, чтобы защищаться от собак, но решил, что у меня нет времени бороться с пастухом – за это время стая меня догонит.

В горле жгло, холодный воздух морозил все у меня внутри. Я изловчился и бросил взгляд назад – первые борзые уже находились в двадцати ярдах позади меня.

Я засунул руку в сумку, вытащил кусок ветчины и швырнул себе за спину. Больше я не стал оглядываться, но лай позади изменился: я уловил новую заинтересованность, затем послышалось рычание – очевидно, началась борьба за мое угощение. Я слышал шум борьбы, шла грызня за ветчину, другие собаки громко лаяли, наблюдая за схваткой. Меня удивило, что борзым потребовалось довольно много времени, чтобы вспомнить о погоне.

Еще один кусок ветчины снова задержал собак, потом в ход пошел третий, после чего я стал бросать назад колбасу.

Когда колбаса закончилась, я принялся бросать собакам кусочки сыра, и оказалось, что они совсем не против нового угощения. К тому моменту, когда мы увидели причал, сыр у меня закончился. Теперь я начал швырять за спину хлеб.

– Беги к лодке! – прохрипел я Кевину. – Я постараюсь их отвлечь.

Бросив хлеб, я кинулся к воде, и она оказалось такой холодной, что я бы застыл в неподвижности, если бы не инерция. Волна метнулась мне навстречу, соленые брызги ударили в лицо. Оказавшись по грудь в воде, я обернулся: стая серо-коричневых борзых лаяла на меня с берега. Я засунул руку в сумку, вытащил подмоченный имбирный пряник и бросил его в середину стаи. Они уже успели привыкнуть, что в их сторону летит еда, и новое угощение моментально исчезло в пасти одного из псов. У берега появился первый конюх, когда я услышал, как ветер наполняет парус.

– У тебя за спиной! – услышал я крик Кевина.

Я повернулся, увидел приближавшийся нос лодки и забросил на дно сумку. Потом схватился за планшир, когда лодка проплывала мимо, и перекатился внутрь – в это время Кевин навалился на другой борт, чтобы лодка не перевернулась. Затем он налег на руль, и мы поплыли прочь от берега.

Между тем сэр Стенли ругался и лупил своих собак. Я поднялся на ноги, с меня потоками стекала вода. Поставив ногу на планшир, я постарался сохранять равновесие.

– Сэр Стенли, я благодарю вас за гостеприимство! – крикнул я.

В ответ последовала яростная ругань.

– Сэр, – продолжал я, – вы спросили мое имя, и я с радостью вам отвечу. Я Квиллифер, сын Квиллифера, ученик адвоката Дакета, и через два дня буду иметь удовольствие видеть вас на заседании выездной осенней сессии суда!

Я изысканно поклонился, а когда выпрямился, увидел, что сэр Стенли забрал ружье у носильщика. Я решил, что настала пора спрятаться за планширом, и потянул Кевина за собой.

Прозвучал выстрел, и в парусе появилась аккуратная дырочка. К тому моменту, когда рыцарь успел перезарядить ружье, лодка успела отплыть достаточно далеко.

Ветер шумел в парусах.

– Друг, – сказал Кевин, – могу я рассчитывать, что ты больше не станешь насмехаться над злобными вооруженными мужчинами? Во всяком случае, до тех пор, пока я не окажусь дома, в безопасности?

– Опасность нам не грозила, – заявил я.

– До тех пор, пока у тебя оставалась колбаса, а сэр Стенли промахивался, – проворчал Кевин.

Я махнул рукой:

– Он целился в парус, а не в нас. Сэр Стенли не хотел, чтобы его привлекли к суду за убийство.

– В отличие от тебя, я не слишком верю в его сдержанность.

– Я голоден, – сказал я. – Спесивец сэр Стенли лишил нас обеда.

– Спесивец?

– Новое слово, которое я придумал. От лореттанского спесивио — гордость. – Я грустно посмотрел на горизонт. – Мне следовало изобрести новое слово для голода.

– Ты можешь поймать рыбу, – предложил Кевин.

– А ты оставил там сидр! Какой позор, мастер Грамотей.

Я снял холодную мокрую одежду и улегся на скамье, чтобы погреться на солнце. От свежего ветра мое тело покрылось гусиной кожей, но в остальном я не испытывал никаких неудобств. Мне было куда холоднее, когда я свисал с конька крыши мастера Грейсона.

– Жаль, что ты не сможешь посетить сегодня хорошенькую Эллу, – сказал Кевин.

Я бросил на него удивленный взгляд:

– Это еще почему?

– Почему? – рассмеялся Кевин. – Ты хочешь устроить еще одну гонку со сворой сэра Стенли или его пулями?

– Едва ли сэр Стенли станет разгуливать с ружьем на плече возле причала – он будет спать в своей постели или пить вино и бренди зятя. Собаки отправятся отдыхать после охоты, а овцы – в загоны.

– А Элла в сыроварне позовет на помощь, чтобы получить награду, – сказал Кевин.

Я покачал головой:

– Друг, твои сомнения вызывают у меня тревогу.

– Мы потревожили все семейство. И теперь Элла постарается, чтобы никто в доме не узнал о вашем свидании, и для нее самым лучшим способом доказать собственную невинность будет выдать тебя, – заявил Кевин.

– Хорошенькая Элла? Я не могу себе такое представить.

Мы еще некоторое время спорили на эту тему, а потом у нас нашлись другие поводы для споров. К тому времени, когда мы оказались в дельте Остры, начался прилив, который очень быстро донес нас до города. Лореттанский полубаркас все еще сидел на мели, но команда изо всех сил налегала на кабестан, перлинь, ведущий к якорю, натянулся, точно тетива лука.

– А теперь, – сказал я, надевая свою до сих пор немного влажную одежду, – я прошу тебя зайти в контору мастера Дакета и подписать документ, что ты был свидетелем моего вручения повестки сэру Стенли.

– А ты сам туда не пойдешь? – удивился Кевин.

– Он посадит меня переписывать документы, и я еще, чего доброго, опоздаю на встречу с Эллой. Я обещал, что завтра с утра буду работать, и не вижу повода приходить туда раньше.

Кевин бросил на меня скептический взгляд.

– И какую причину твоего отсутствия я должен озвучить? – спросил он.

Я через голову натянул тунику:

– Расскажи, как мы спаслись с Бараньего острова. О нашем героизме, нападении собак и о том, что сэр Стенли стрелял в парус лодки. Сообщи Дакету о моих ранениях – можешь приукрасить, если пожелаешь, но заостри внимание на моем мужестве – что пришлось вызвать врача, и моя мать опасается за мою жизнь. И добавь, что я намерен прийти в контору завтра с утра.

– Ты у нас специалист по подобным историям, а не я, – мрачно ответил Кевин.

– Ты недооцениваешь собственную изобретательность, – заверил я Кевина. – Вспомни историю, которую ты рассказал учителю Митчеллу, когда мы учились в средней школе и нас поймали на прогулах.

– Нас отлупили, – сказал Кевин. – И он нам не поверил.

Я натянул лосины:

– Но какая превосходная получилась история! Кажется, там были тритоны, а в придачу к ним какое-то чудовище из Страны Химер, которое летало и затмевало солнце?

– Ладно, – проворчал Кевин, – я скажу адвокату Дакету, что тебя захватили тритоны.

Кевин нашел свободное место на причале, спустил парус и привязал лодку. Я прыгнул на причал и помог другу сойти на берег.

– Ты действительно настолько безумен, что намерен отправиться на свидание с Эллой сегодня вечером? – спросил Кевин.

– О да, – кивнул я. – К тому же это избавит меня от возможных неприятностей в городе.

Мы прошли под большими Речными Воротами с гербом Этельбайта – зубчатые башенки и корабли поддерживали рогатые бараны, символизировавшие шерсть – основу процветания города. Кевин отправился в офис Дакета, а я понес пустую сумку домой на улицу Принцессы. Там я переоделся, взял еще мяса, сыра и хлеба и несколько пиарминов.

Затем я зашел в кладовую, чтобы взять бутылку москатто и еще один кувшин сидра на дорожку.

По пути к причалу я зашел к цирюльнику, чтобы запастить средствами предохранения. Все мои запасы остались у Аннабель Грейсон, и я надеялся, что ее отец не обнаружил этих доказательств ее падения.

Я вернулся к лодке, залатал дырку в парусе и, как только начался отлив, поплыл по каналу мимо красивого полубаркаса, который наконец сумел сдвинуться с отмели, и теперь на его носу стоял лотовый, выкрикивавший глубину.

«Я молод, – подумал я, – и я мужчина, так почему бы мне не вести себя как подобает мужчине? Получать радости от жизни, пока возраст и заботы их у меня не отнимут?»

Никто не охранял причал на Бараньем острове. Я нашел Эллу в тени, за дверью сыроварни. Мы целовались несколько долгих приятных минут, потом она взяла меня за руку и повела между призрачными круглыми предметами, свисавшими с потолочных балок, – овальными мешками из муслина, наполненными свернувшимся молоком, из которых сочились последние капли. Далее находилось помещение с загонами для больных животных. Но они сейчас пустовали, однако имелась солома, чтобы устроить постель.

Там мы и расположились, постелив сверху плащи – получилась вполне симпатичная кровать. Я открыл москатто со вкусом сухого лета, мы выпили, а потом слизнули сладкие капли с губ друг друга. В течение нескольких часов мы развлекались с Эллой, доставляя и получая удовольствие, затем я поцеловал ее на прощанье, мы немного посмеялись, я снова ее поцеловал, завернулся в плащ и направился на берег.

Крепленое вино горело у меня в крови, и я чувствовал приятную свободу в чреслах. Я нашел лодку, отвязал ее, оттолкнулся от причала и поднял парус. Вскоре взошла луна, я оказался один на темной воде и принялся грызть сыр, запивая его сидром, а затем стал тихонько напевать для себя, пока свежий ветер вел лодку.

Юность нуждается во флирте,

Плохом ли, хорошем, покажет случай.

Я думаю, тут нужна компания,

Чтобы обдумать все знания.

Ведь лень —

Наша главная госпожа,

Главный грех;

И кто тебе возразит,

Что веселье и игры

Лучше всего?

Я надел шапочку ученика адвоката и надвинул ее поглубже, чтобы защитить уши от холодного ветра. У меня будет возможность поспать час или два перед тем, как я отправлюсь к адвокату Дакету, чтобы посвятить весь день переписыванию документов.

Я отыскал вход в гавань по звездам, повернул лодку к Этельбайту и заметил какой-то свет в глубине материка. Это не могла быть луна, которая уже зашла, а солнце должно было, как обычно, появиться на востоке, а не на севере. Я видел рассвет холодными зимними ночами, но утренняя заря меняет цвет, многочисленные лучи света перемещаются, наступают и отступают, а здесь свет оставался постоянным. Я встал, но не смог разглядеть подробностей над морем камыша, отгородившим мою лодку от города.

Огонь, это был огонь. Меня охватила тревога.

Начался прилив: вода журчала за кормой, лодка летела к дому. Сияние становилось все более ярким по мере того, как я приближался к городу, и я увидел, что нижние части облаков окрасились в красный цвет.

С растущим страхом я спешил домой, переходя из одного канала в другой. Мне казалось, будто неистовый ветер доносил до меня грохот и крики, но надеялся, что это всего лишь плод моего воображения.

Наконец камышовый занавес исчез, и я увидел, что мой город в огне, пламя подсвечивало башни и зубчатые стены Этельбайта, а главный канал Остры почернел от вражеского флота.

Глава 3

Черные корабли захватчиков застыли на черной воде, над ними развевались черные флаги, треугольные паруса обвисли.

Увиденное так меня поразило, что во мне даже не осталось страха. Я отсутствовал в городе восемь или десять часов, и за это время вражеский флот, точно прилив в гавань, вошел в дельту, и город пал.

Крики. Выстрелы. Столбы пламени, вздымавшиеся ввысь, когда обрушивались крыши.

Я услышал шипение и плеск и понял, что оказался слишком близко к врагам, кто-то из них меня заметил и выпустил стрелу.

На меня моментально обрушился страх, я налег на руль, разворачивая лодку, и услышал, как парус повис у меня над головой; лодка перестала слушаться руля.

Враг успел занять все места на причалах, и мне негде было причалить к берегу.

Еще одна стрела пролетела у меня над головой и упала в воду, точно камень. Я сумел повернуть парус, он наполнился ветром, и лодка снова устремилась в темноту, подальше от всепоглощающего красного света.

Моя семья. Мой город. В огне.

Мной овладела паника, мысли стучали в голове, как сломанный зубец в дряхлой мельнице. Я не знал, что делать. У меня не было ни оружия, ни доспехов. Только маленький нож, чтобы резать сыр и хлеб, – и лодка, которую я взял на время у друга.

Я более внимательно посмотрел на вражеские суда.

«Чебеки – легкие корабли с двумя или тремя мачтами и выступавшими бушпритами, способные двигаться как на веслах, так и под парусами, не слишком большие, чтобы иметь возможность войти в город по каналам».

Всю жизнь я видел, как чебеки входили в порт и покидали его, чаще всего они доставляли вино, шелк и пряности из старой империи экои.

Но их никогда не было так много. В наш порт вошел пиратский флот, которым управляли золотокожие грабители с окраины империи, из городов, где командовали полководцы и разбойники, иногда их поддерживал император, временами – нет.

В прошлом пираты устраивали набеги на побережье Дьюсланда, но очень давно, задолго до того, как я родился.

И никогда прежде пираты не захватывали Этельбайт, десятилетия городу ничто не угрожало – с тех самых пор, как ил начал заполнять дельту и навигация по узким каналам стала почти невозможной для чужаков. Половина вражеского флота должна была сесть на мели на первой же четверти мили дельты.

Крики. Выстрелы. Еще один столб пламени. Я не мог сидеть и смотреть, когда моя семья подвергалась смертельной опасности.

Я увидел проход в камышах и свернул в него. Я хорошо знал большинство каналов, я по ним плавал и удил рыбу с самого детства и практически не сомневался, что этот вел к солончакам на юго-западе от города. По ночам там было пусто, если не считать овец и пастухов, и наверняка не будет пиратов.

Я остановил лодку прямо посреди грязи, бросил якорь и пошел через заросли камыша по воде, доходившей мне до икр, по заболоченным участкам к южной части города. Идти было тяжело, и к тому моменту, когда я выбрался на твердую почву, на меня навалилась усталость, но я заставил себя идти быстро. При каждом шаге из моих башмаков сочилась вода, но я не останавливался. В воздухе пахло солью и дымом.

Красный свет моргал у Южных Ворот, здесь находилась самая маленькая сторожка, построенная для удобства пастухов и рыбаков, которые жили рядом с болотом. Ворота были открыты, и я ускорил шаг.

Я почти остановился, когда увидел, как свет пожара отражается на мечах и пиках, и понял, что враги открыли ворота изнутри и собрались около них, рассчитывая, что отчаявшиеся жители попытаются спастись бегством – тут их и захватят в плен.

Плен означал рабство. Конечно, пираты собирались разграбить город, но главные ценности ходили на двух ногах.

Из города послышались пронзительные свистки. Я отступил в темноту и начал обходить стены по кругу, направляясь на восток в надежде найти незащищенный участок стены.

В голове у меня мелькали самые фантастические идеи: найти одинокого грабителя, ударить по голове, забрать оружие. Убить других врагов, освободить пленных, собрать армию и отбить город… Я прекрасно понимал, насколько абсурдны подобные мысли, но они продолжали меня преследовать.

Я вспомнил, как ивовый прут капитана Хея опускался на мои плечи во время Разрушения границ восемь лет назад: сейчас передо мной вздымались башни – Широкая, Синяя, Башня Принца Питера. За Синей находилась Овечья улица, которая уходила в город под углом и пересекала улицу Принцессы. Я знал, что если сумею попасть на Овечью улицу, то до дома будет совсем недалеко.

Вода хлюпала у меня в башмаках, когда я брел по заболоченной земле. Приближаясь к основанию стены, я видел движение на башнях, но не мог определить, друзья это или враги-работорговцы. У меня возникло ощущение, что люди наверху не заметили меня на фоне темной земли. Подойдя к стене, я коснулся рукой влажного, темного и невероятно холодного кирпича. Высоко у меня над головой свистел ветер. Раздался еще один крик, и я прижался лбом к кирпичам, закрыв глаза и надеясь, что это лишь вой ветра.

Теперь образы в моем сознании стали мертвенно-бледными и ужасными, графическое сопровождение криков людей и треска огня. Я поднял голову и открыл глаза. Правда не могла быть хуже картин, которые выдавало мое воображение. Я должен был увидеть все собственными глазами.

Я смотрел наверх, отчаянно рассчитывая найти способ подняться по стене, увидел темные силуэты растений и кустов в трещинах между кирпичами и принялся ходить вперед и назад вдоль стены, надеясь отыскать что-то вроде растительной лестницы, которая помогла бы мне взобраться на стену. В темноте я не мог толком ничего разглядеть, поэтому отбросил в сторону тяжелый плащ, потянулся к маленькому кусту над головой, схватил его двумя руками и подтянулся. Куст прогнулся под моим весом, и мне в лицо обрушилась холодная роса. Правой ногой я нашел упор между кирпичами и пополз вверх, чувствуя, как шершавый кирпич задевает переднюю часть камзола. Одна моя рука нашла новую точку опоры – после чего левая нога уперлась в куст, что позволило мне подняться еще немного.

Высота стены составляла тридцать футов, над ней торчали зубцы. Я старался не думать о том, как высоко уже забрался, просто искал обеими руками новые упоры. Мне удалось обнаружить траву и мох, но они оторвались, не выдержав моего веса. Затем я нащупал пальцами ствол маленького деревца, а правый башмак наткнулся на подходящую трещину, что позволило мне подняться еще на несколько дюймов.

Кирпичная кладка была очень старой, а земля под ней мягкой: стена утратила вертикальность, кирпич бастиона во многих местах облупился и просел, и я снова и снова находил трещины и выступы. Дождь разрушил раствор, и образовались щели, которыми я продолжал пользоваться. Я чувствовал, что кровь сочится по моим пальцам, руки и плечи отчаянно болели. Дыхание с хрипом вырывалось из груди.

Прошла холодная черная вечность, каждая минута измерялась дюймами подъема – но наконец я оказался между зубцами стены, на каменном карнизе шириной в восемнадцать дюймов, шедшем вдоль внешней стороны стены.

Я протянул руку и вцепился окровавленными пальцами в новый выступ. Он оказался достаточно длинным, чтобы держаться за него двумя руками.

Сердце, точно сотня молотков, отчаянно колотилось у меня в груди. Перекинув вторую руку через зубец, я повис на руках.

Теперь обратного пути не было. Если я не смогу перебраться через парапет, то упаду с высоты в тридцать футов, переломаю все кости и останусь лежать до тех пор, пока меня не найдут враги, или не умру от холода.

Я подтянулся, поднял руку и расслабился, почувствовав, как силы меня покидают. Тогда я сделал нескольких глубоких вдохов. Воздух наполнил мои легкие, и я закрыл глаза, полностью сосредоточившись на поисках новой опоры. Однако мне никак не удавалось ее найти.

Мне требовалось отыскать что-то повыше, но я не мог подтянуться на одной руке. Бесплодность усилий заставляла меня придумывать один безнадежный план за другим, а потом мне пришло в голову, что стоит попробовать раскачиваться, как маятник, и, набрав амплитуду, в какой-то момент преодолеть новый участок стены. Я принялся раскачивать ноги вправо и влево, стараясь выбрать момент, когда инерция поможет мне поднять руку максимально высоко, но опасаясь, что другая не выдержит моего веса. Я пыхтел, точно попавший в ловушку кит, в какой-то момент выбросил вверх правую руку, двигая ее вдоль шершавой поверхности кирпичей, и нашел подходящую трещину. Затем мне удалось повторить этот маневр. Так, рука за рукой, тяжело дыша, я начал подниматься, выигрывая у стены по несколько дюймов… Через некоторое время моя нога отыскала удобную опору, после короткого отдыха мне удалось перенести тело через парапет, и мои ноги оказались на каменных плитах, шедших вдоль внутренней стены.

Я позволил себе опуститься в темноту. Все вокруг исчезло, я тяжело дышал, точно побитая собака. Уставшие мышцы отчаянно ныли.

Постепенно, сквозь боль, мир начал ко мне возвращаться – мир пылающего огня, скрежета оружия, звона бьющегося стекла, рыданий и криков. Я перекатился на бок и усталыми глазами оглядел город.

На фоне огня я смог разглядеть лишь башню Монастыря Семи миров, фантастическую башню Двора птицы Ворсянки и парапеты Нового замка. Откуда-то – отовсюду – доносились крики ужаса и боли.

Я приподнялся на локте.

Новый замок, средоточие королевской власти и резиденция лорда-хранителя, где помещался гарнизон королевских войск, пал – над вершинами башен развевались черные флаги. Вместе с замком исчезли мои надежды на организованное сопротивление. Я не мог присоединиться к армии, и теперь мне оставалось рассчитывать лишь на то, чтобы каким-то образом спасти свою семью.

Я сел и продолжил изучать город. В свете множества пожаров крыши зданий были видны, как днем, но улицы внизу погрузились в глубокую тень. В результате передо мной раскинулась карта города, черные улицы на ярком фоне. Я легко отыскал Овечью улицу: единственную линию, нарушавшую аккуратную решетку остальных улиц – по ней вели стада овец от Южных Ворот к Овечьему рынку, находившемуся рядом с площадью Скаркрофт.

Корсары подожгли соломенные крыши многих домов, вероятно, хотели выгнать жителей на улицы, чтобы взять в плен: однако не все крыши в городе были соломенными, и не все соломенные крыши успели предать огню. Сразу под парапетом, на котором я находился, я увидел старый покосившийся дом с соломенной крышей, до которой мог легко добраться – до нее было около пятнадцати футов. Слой соломы казался довольно толстым – новые покрытия просто укладывали на старые. Я поднялся на ноги, охнул от боли и прыгнул на крышу старого дома.

Мне удалось удачно приземлиться на солому толщиной в десять футов, и я упал вперед, широко раскинув руки. Оттуда я без труда перебрался на соседнее здание, крытое черепицей, после чего поспешил вперед вдоль южной стороны Овечьей улицы, перепрыгивая с одного дома на другой и огибая горевшие здания – мне очень повезло, что я мог это сделать. Крыши были так хорошо освещены, что я мчался к цели быстрее, чем во время побега от всадников Грейсона.

Благодаря свету пожаров я сумел быстро сориентироваться и поспешил прямо к своему дому – насколько позволяли подожженные дома. Надежда начала умирать у меня в груди, когда я увидел, как огонь лижет хорошо знакомые трубы, на меня вдруг навались усталость, руки и ноги потяжелели, и дым стал обжигать горло. Я побежал медленнее, меня охватило отчаяние.

Отцовский дом подожгли несколько часов назад, если судить по тому, как мало от него осталось. Крыша и верхние этажи рухнули вниз, остались лишь головешки, обугленные балки и почерневшие кирпичи. Огонь перекинулся с соседнего дома с соломенной крышей, или все произошло наоборот – но оба дома выгорели почти полностью. Перед входной дверью в мясную лавку лежали тела, и в красном свете пожаров я увидел мертвых корсаров-экои. Очевидно, отец вместе с учениками сумел постоять за себя, прежде чем им изменила удача.

Живы ли они сейчас? Огонь мог заставить защитников выбежать на улицу, где их наверняка взяли в плен.

Впрочем, я в это не верил. В глубине души я понимал, что мой отец будет сражаться до конца, вращая мощным мясницким топором и призывая на помощь Плетущего сети бога.

И все же я хотел знать наверняка. Я продолжал в ошеломлении стоять на крыше, когда где-то совсем рядом раздались пронзительные свистки и лязг оружия.

«Возможно, – подумал я, – мой отец еще жив и продолжает сражаться». И я снова побежал по крытым черепицей крышам, перепрыгнул на улицу Принцессы и помчался дальше.

Сердце радостно подпрыгнуло у меня в груди, когда я увидел отряд горожан, вооруженных пиками, мечами и другим оружием, продвигавшийся к Восточным Воротам. В толпе я разглядел не только мужчин, но и женщин, всего тридцать или сорок человек, они кричали, атакуя толпу экои.

Свистели экои. Они звали на помощь других корсаров, которые могли подоспеть достаточно быстро.

Я понял, что отряд врага должен двигаться как можно скорее, иначе мои соплеменники с ними расправятся.

Мне требовалось оружие, я принялся отчаянно оглядываться по сторонам, и мои глаза остановились на черепице.

Я поднял одну и швырнул в экои. И промахнулся. Второй бросок также оказался неудачным. Однако третий угодил одному из корсаров между лопатками, сбил его с ног, и его моментально затоптали.

Между тем свистки не смолкали, корсары собирались вокруг горожан и начали стрелять из своих коротких луков; но как только их число увеличилось, они бросились в атаку с мечами и короткими абордажными пиками. Я сделал еще несколько бросков, но пиратов становилось все больше, и наступление горожан стало замедляться, а я почувствовал, как меня снова охватывает отчаяние.

Когда я собрался бросить еще одну черепицу, мой взгляд упал на одного из корсаров – он стоял на противоположной крыше и целился в меня из лука. Я отпрыгнул в сторону в тот самый момент, когда пират спустил стрелу, она пролетела в нескольких дюймах от меня, ударила в черепицу и отлетела в темноту.

Пират потянулся за следующей стрелой, а я перескочил через конек крыши и укрылся за массивной кирпичной трубой. И обнаружил, что оказался рядом с одним из пиратов, прибежавших на свист своих товарищей. В свете пожаров я разглядел золотистую кожу врага, который в этот момент выливал на крышу зажигательную смесь. Он был одет в стеганую кожаную куртку и шлем из толстой кожи с клапанами, завязанными за ушами. В другой руке он держал лук из кости и сухожилий.

Я кулаком ударил пирата в лицо и почувствовал отдачу в плече, а пират покатился по крыше. Застучала черепица. Я упал на врага сверху, надавил коленом на живот и снова ударил его кулаком в лицо. Отбросив в сторону руки, которые он поднял, чтобы защититься, я продолжал наносить удары, пока не появилась кровь. Затем вытащил из ножен у него на поясе короткий меч. Меч оказался плохой работы, лезвие было зазубренным, Т-образная рукоять выкована из дешевой стали.

И все же я почувствовал себя увереннее, когда у меня в руке оказалось хоть какое-то оружие. Теперь я мог сражаться с врагами.

Но тут я услышал, как дребезжит черепица, обернулся и увидел лучника, который чуть раньше уже пытался меня убить, он перелезал через конек крыши в двадцати футах от места, где я находился.

Пират натянул лук, и я начал безумный бег по крышам. Стрелы свистели мимо моей головы, у себя за спиной я слышал, как гибнет отряд моих соплеменников, окруженный многочисленными врагами, совсем как красный олень, загнанный охотничьими псами сэра Стенли.

Меня заметили и другие лучники, которые сразу принялись стрелять в мою сторону, а я бежал с бесполезным мечом в руке, пока не увидел силуэты других экои на крышах, и тогда, задыхаясь, упал на черепицу. Больше до меня не доносились звуки сражения, стихли свистки, тишину нарушали только треск огня и вой ветра. Воздух наполнился клубами пепла, в горле у меня запершило от дыма.

После того как прошла короткая черная вечность, я с трудом поднялся на ноги, чтобы, как обычно, спрятаться за трубой и оглядеться. Я бежал от лучников, не разбирая дороги, и теперь выглядывал из-за ступенчатого щипцового карниза. Оказалось, что я смотрю на площадь Скаркрофт.

Я свесился с карниза и выглянул сквозь плющ, которым зарос фронтон здания. В свете факелов и горевших домов я увидел, что площадь заполнена сидевшими на земле пленниками – среди них расхаживали пираты с мечами и хлыстами в руках. Пленниками оказались женщины и дети, многие успели одеться только частично, и все шевелились, точно стадо раненых овец, не в силах сохранять неподвижность или нормально ходить – никому из них не разрешали встать на ноги. Воздух наполняли крики и рыдания – я не мог расслышать отдельных голосов, все сливалось в единый печальный вой.

Я понял, что оказался на крыше Благородной компании валяльщиков и прядильщиков, одной из гильдий по обработке шерсти, которая была достаточно успешной, чтобы иметь собственное здание на площади.

В детстве я часто забирался по этому покрытому плющом фасаду, представляя себя сэром Бригхэмом из Хуктона, взбиравшимся на Башню печального облика, или Антином, который вел императорский отряд на штурм столицы республики Фелерайн, что позволило когда-то положить конец Пятидесятилетней войне.

Я вспомнил, что Антин, генерал-экои, вел свой отряд на стену и разграбление города, разграбление, которое я сейчас наблюдал. Тем не менее Антин считался великим героем, и в детстве я мечтал стать таким, как он.

Несколько мгновений я ненавидел Антина, всех героев и глупого мальчишку, которым когда-то был. По какому праву я избежал смерти или плена?

Потому ли, что умен? Потому ли, что понравился девушке из сыроварни?

Будь я действительно по-настоящему умным, то спас бы свою семью, сказал я себе.

Я огляделся по сторонам и увидел, что небо побледнело – приближался рассвет. На крышах виднелись силуэты лучников, и я знал, что при свете дня они станут куда более опасными. Мне требовалось спрятаться.

Здесь я в себе не сомневался. Я знал город гораздо лучше, чем пираты, – и был уверен, что обязательно найду переулок, двор или нишу, где смогу от них укрыться.

И тут я вспомнил про место, которое находилось всего в нескольких футах у меня под ногами. Зал гильдии снаружи зарос плющом, за исключением нескольких ниш со статуями знаменитых покровителей гильдии. Над входом находился портик с двускатной крышей, а далее – глубокая ниша, где когда-то стояла статуя старого короля Эммиуса. Постепенно ниша заросла и стала скрывать статую, а это посчитали оскорбительным для королевского достоинства. Статую переставили в зал для торжеств, где произносили тосты в память о короле, а плющ полностью заполнил нишу.

В детстве ниша казалась мне огромной пещерой, где листья плюща лились вниз, точно вода через плотину. Темное, совершенно незаметное убежище – во всяком случае, пока листья плюща не пожелтеют зимой и не начнут осыпаться.

И что еще важнее, оттуда я мог наблюдать за тем, что происходило внизу. Я по-прежнему ничего не знал о судьбе моей семьи, и я решил, что если увижу их в руках пиратов, то попытаюсь выкупить.

Я свесился над карнизом, чтобы убедиться, что в мою сторону никто не смотрит, не увидел лиц, обращенных к фронтону здания, скатился с карниза и оказался перед фасадом. Спускаться вниз по плющу оказалось намного проще, чем подниматься по кирпичной стене, и через несколько секунд я проник сквозь зеленый занавес в нишу. Тут усталость взяла свое, я повалился на пол и прислонился к стене, а бесполезный меч выпал из моих пальцев; крики и стоны плененных эхом отражались от стен моего маленького убежища, и по моим щекам побежали слезы, а вместе с ними начала постепенно покидать надежда.

Я не заснул, но впал в транс, похожий на ночной кошмар. Я наблюдал, как экои деловито грабили город – это был настоящий бизнес – они все делали, чтобы получить максимальную выгоду. Трофеи приносили в мешках или привозили на тележках со всего города и складывали посреди площади, вокруг фонтана и аллегорических статуй. Из залов гильдий и ратуши выносили посуду и другие ценности – даже статую короля Эммиуса. Добыча не принадлежала отдельным пиратам, ее распределят между ними позже. Один из пиратов в шутку нацепил на себя кусок шелка, но ему тут же сделал суровый выговор офицер и отобрал шелк.

Оружие относили в Новый замок, где командующий-экои устроил штаб. Свиней, в панике носившихся по улицам Этельбайта, забивали, а мясо также отправляли в Новый замок. Другую провизию также стаскивали туда, и вскоре я уловил запах готовившейся пищи.

На площадь приводили все новые группы пленных. Все они были грязными, некоторые получили ранения, их заставляли сесть и после переставали обращать внимание. Если кто-то начинал протестовать, его жестоко наказывали, как и в тех случаях, когда кто-то пытался встать. В остальном пленников не трогали – пираты занимались сбором добычи.

Женщин и детей собирали рядом со мной, на западной стороне площади, мужчин – на дальней, восточной, за грудами добычи, и их частично скрывал недостроенный деревянный театр. Всех мужчин заковали в кандалы и лишь на некоторых женщин надели оковы. Весьма возможно, что пираты не рассчитывали на такой успех, и у них попросту закончились кандалы, или они считали, что женщины в меньшей степени склонны к мятежу, ведь им приходилось заботиться о жизни детей.

Все тело у меня болело, ужасно хотелось пить.

Из пальцев сочилась кровь. Усталость сковывала мой разум, и я погрузился в отчаяние.

До меня доносились грубые команды, смех и непристойные шутки. В средней школе нас знакомили с классическими авторами-экои, которые славились своей сбалансированной изящной риторикой – но сейчас я слышал лишь отвратительные шутки, больше похожие на лай собак.

В полдень пиратов стали группами приглашать в замок на обед. Пленников никто кормить не собирался. Затем пираты начали уводить пленных и уносить добычу из города.

Сначала площадь покинули женщины и дети, которых заставили подняться на ноги и подвели к городскому фонтану, где позволили напиться. Каждому выдали мешок с добычей, сверток с дорогой материей или корзину с продуктами и заставили идти к Речным Воротам.

Я сел, стиснул ладони и выглянул сквозь плющ в надежде отыскать мать или сестер, однако так и не нашел никого из них, но холодное копье вошло в мое сердце, когда я заметил Аннабель Грейсон, она шла, плача и склонившись над стопкой одежды – босиком, в одной ночной рубашке. Ее окружали другие девушки – когда я смотрел на них в прошлый раз, они вместе с матерями и сестрами были одеты в веселые костюмы Русалок. Я узнавал девушек, флиртовавших со мной у рыночных прилавков, молодых парней – с ними я не раз бегал по улицам, и горделивых бабушек, которых раньше встречал в храмах.

И еще я увидел Тавинду, женщину-экои – ту, что всегда торговалась с моим отцом из-за цены, она опиралась на руку своей служанки, обе были одеты в хорошие, но грязные платья. Их пленение говорило о том, что экои готовы продавать в рабство людей собственной расы.

К тому моменту, когда мимо прошла последняя женщина, мое сердце высохло от горя. Я утратил все чувства, точно камень и холодный кирпич, которые окружали мое убежище. Я мог лишь смотреть и молча вести счет трагедиям, что разыгрывались у меня на глазах.

После того как женщин и детей увели, так же поступили с мужчинами, только их сильнее нагрузили добычей.

Они брели мимо меня, звеня цепями и опустив плечи. Я видел членов городского совета, мэра, лорда-хранителя Скроупа, который вместе с отрядом королевской пехоты не смог исполнить свой долг и защитить город. Мимо, шатаясь, прошел адвокат Дакет с двумя сыновьями. Я узнал многих из тех, кто изображал Воинов моря, и, хотя я не заметил Кевина, на глаза мне попался его отец, торговец тканями Спеллман. Я смотрел на монахов в сутанах – алые одеяния не спасли их от рабства. И Энтони Грейсона, гневного отца, гнавшегося за мной прошлой ночью.

Грейсон был сильно избит, очевидно, оказал сопротивление, но я не испытал радости, глядя на его унижение.

Длинная процессия людей, испытывавших невероятные страдания, шла по площади долгие часы. Ближе к вечеру она опустела, если не считать пиратов, которые уносили остатки добычи. Последней захватчики утащили из храма статую бога Пастаса, чья лазурная кожа и зеленые волосы сияли на солнце – видимо, ей предстояло присоединиться к Тысячам богов экои.

Восточная сторона неба потемнела, когда в Новом замке раздался зов труб – сигнал сбора, подумал я, – и оставшиеся пираты начали покидать город. В доспехах, блестевших от украденного золота, промаршировал командующий, за которым следовали полдюжины черных флагов и несколько отставших солдат.

Теперь я мог покинуть свою пещеру и выйти в разоренный город – в новом мире пахло гарью, смертью и самыми черными несчастьями.

Глава 4

Вы знаете, что такое испытать потерю, столь огромную, что ты ощущаешь себя больным, когда кружится голова, руки и ноги отказываются повиноваться? Именно так я себя чувствовал в тот день, утратив все самое дорогое, что у меня было.

Мой короткий меч торчал из-за пояса, когда я выбрался из своего убежища сразу после заката. Юго-западная часть неба стала красной, но площадь уже находилась в глубокой тени, словно для того, чтобы скрыть творившиеся на ней ужасы.

Я замерз, и мои мышцы практически меня не слушались, казалось, будто мои руки стали чужими. Я не спал трое суток. Сгорбившись от боли и едва не теряя сознание от жажды, я подошел к фонтану, вцепился двумя руками в край и окунул лицо в воду, словно нырнул в озеро. Я сделал два таких огромных глотка, что у меня заболело горло, а затем поднял голову, жадно вдыхая воздух. Потом я снова наклонился к воде и пил до тех пор, пока не исчез вкус пепла во рту. С тех пор, как я пил сидр во время обратного путешествия с Бараньего острова, у меня во рту не побывало ни капли жидкости.

Когда я перестал испытывать жажду, оказалось, что моя шапочка ученика адвоката плавает в фонтане. Я смыл кровь с рук и сажу с лица и волос, потом нашел и надел шапочку. По лицу потекла вода.

Я был не один на площади: несколько призрачных фигур бродили по открытому пространству, некоторые подходили к фонтану, чтобы напиться, другие надеялись – или боялись – отыскать друзей или родственников среди тел, которые корсары оставили на кирпичной мостовой. Я вытер лицо и попытался решить, что делать дальше.

Далеко не все лежавшие на площади были мертвы. Я услышал голоса, которые звали на помощь, увидел, как кто-то поднял руку. Я подошел к лежавшему на спине мужчине, опустился рядом на корточки и увидел, что он получил колющий удар мечом, из-за которого рубашка на груди покраснела от крови.

– Воды, – попросил мужчина.

Я его не знал. Он был немолод, с морщинистым лицом, седыми волосами и тонкими, похожими на палки руками. Вероятно, корсары решили, что он слишком стар для рабского труда и за него не удастся получить выкуп.

Я встал и попытался отыскать сосуд для воды и тут вспомнил про свою шапочку. Большая часть воды успела вытечь, когда я возвращался к раненому мужчине, но мне удалось направить тоненькую струйку на пересохший язык.

– Спасибо тебе. Спасибо. Еще воды, пожалуйста.

«Это не поможет, – хотелось сказать мне, – вы умираете».

Однако я вернулся к нему с еще одной шапочкой, частично наполненной водой.

Мне хотелось вернуться домой на улицу Принцессы и выяснить, что произошло с моей семьей. Но воды хотел не только пожилой мужчина, меня звали и другие, кроме того, стали появляться люди, которым удалось спрятаться от пиратов. Казалось, никто не знал, что делать, поэтому мне пришлось притвориться, будто теперь я здесь главный. Я отвел группу людей в таверну, но не для того, чтобы выпить, а взять там чашки для воды. Те, что были из ценного металла, украли, стеклянные стаканы разбили просто ради разрушения, но старые сосуды из сплава олова и свинца не пострадали, и их отнесли на площадь, чтобы напоить раненых людей.

Мне пришло в голову, что не следует оставлять раненых на площади на всю ночь, я послал людей в Большой Монастырь за одеялами и простыми кроватями, на которых спали монахи, и мы перенесли раненых на одеялах и уложили на кровати в залах гильдий. Среди нас не нашлось лекаря или хирурга, чтобы ухаживать за ними, но я позаботился, чтобы им перевязали раны.

В полночь появился отряд молодых людей, вооруженных пиками, которых привел один из Воинов моря в древних бронзовых доспехах. Я отправил их к Портовым Воротам, чтобы они убедились, что враг не вернется.

И очень скоро обратно прибежал их командир.

– Корсары не ушли, – сказал он. – Они в порту и пытаются увести с собой все корабли.

Я мог лишь пожать плечами в ответ.

– Вы сообщите нам, если они захотят вернуться в город? – спросил я.

Воин посмотрел на меня сквозь щель в древнем шлеме:

– Ты хочешь, чтобы мы с ними сразились?

– Я не думаю, что это будет разумно.

Ближе к рассвету прибыл еще один вооруженный отряд под командованием сэра Таусли Кобба, чьи владения находились в нескольких лигах к северу от города. Он был невысоким суетливым мужчиной в доспехах, моложавое лицо украшали маленькие усики. Он и его сыновья сидели верхом на боевых лошадях, вместе с ним пришли мужчины из его владений, вооруженные дубинками и копьями.

– Кто здесь главный? – спросил он.

Я находился с группой людей у фонтана, пытаясь собрать еду. Оторвавшись от этого занятия, я подошел к баронету и его отряду. Сэр Таусли оглядел меня с ног до головы, но, похоже, я не произвел на него впечатления.

– Что произошло в городе? – Он сразу перешел к делу.

Я рассказал ему о нападении экои, разграблении города, о том, что корсары все еще в порту, и о раненых, которых разместили в залах гильдий.

Баронет кивнул.

– И ты все это организовал? – спросил он. – Еще раз, как тебя зовут?

– Я Квиллифер, сэр Таусли.

– Ага. – Его усы встопорщились. – Сын мясника.

Тон баронета стал пренебрежительным, и мои полномочия улетучились, точно дым на ветру.

– В таком случае я беру командование на себя, – заявил баронет. – И расположусь в Новом замке. – Он повернулся к сыновьям. – Наведите здесь порядок, пусть люди займутся чем-то полезным.

Я попытался объяснить его сыновьям, что уже сделано и что еще следует сделать, но они не стали обращать на мои слова внимания, видимо, считали, что сами все знают, – и редко соглашались с любыми предложениями, а в наступившей анархии побеждали те, кто кричали громче других.

Я решил, что у меня нет больше причин оставаться на площади, и отправился на улицу Принцессы, чтобы попытаться отыскать свою семью.

В бледном свете встававшего солнца я нашел их всех. Мой отец вместе с подмастерьями, вооружившись мясницкими топорами, защищали входную дверь, их отряд прикончил по меньшей мере троих экои, чьи тела лежали на мостовой.

Тогда пираты подожгли соломенную крышу, отец понимал, что выходить на улицу бессмысленно – это лишь приведет к неизбежной гибели от рук корсаров, потерявших нескольких товарищей, и продолжал защищать дверь до тех пор, пока его не победил дым. Он и его подмастерья не получили ранений, они умерли еще до того, как обрушился дом, продолжая сжимать оружие в руках.

Мои сестры и мать заперлись за мощной дверью кладовой, они лежали, обнимая друг друга и забравшись под полки – очевидно, рассчитывали, что там осталось хотя бы немного воздуха. Они умерли от удушья, их тела совсем не обгорели, лишь покрылись тонким серебристым слоем пепла.

Я опустился на колени рядом с ними, глядя, как пепел дрожит на ресницах моей сестры Элис, и почувствовал, что сердце начинает расти у меня в груди и я больше не могу дышать. Рыдая и шатаясь, я вышел из дома, увидел перевернутую тележку жестянщика, спрятался под ней и погрузился в долгие черные часы отчаяния.

Когда я наконец выбрался на бледный свет прятавшегося за облаками солнца, оно успело подняться над бесполезными крепостными стенами Этельбайта. Мышцы у меня затекли, но я, хромая, вернулся к развалинам своего дома, вытащил из кладовой на улицу тела матери и сестер и положил их на кирпичную мостовую. Затем я уложил рядом с ними отца и его подмастерий. Восковые лица моей семьи смотрели в небеса, и внезапно я понял, что не смогу так их оставить.

Я перешел улицу и через взломанную дверь вошел в лавку портнихи миссис Пик. Все дорогие ткани унесли грабители, но я нашел рулон неотбеленного муслина, из которого сделал простые саваны для моей семьи. После этого я положил сверху обломки кирпичей, чтобы ветер не унес ткань, и вернулся с отцовским топором.

«Я приду за вами», – сказал я им и, прихрамывая, зашагал по улице Принцессы.

Я свернул на широкую улицу, ведущую на площадь Скаркрофт. Выжившие горожане шли том же направлении, я огляделся, чтобы выяснить, нет ли среди них знакомых, и увидел мрачного цирюльника-хирурга по имени Мосс, напуганного мальчишку Джулиана и плотную краснолицую женщину с крепко сжатыми кулаками, полную ярости – казалось, она готова уничтожить всех корсаров сразу.

И тут я увидел молодого мужчину в грязной одежде синего и желтого цветов, и сердце у меня в груди забилось быстрее.

– Кевин!

Мой друг повернулся ко мне, светлые волосы закрывали небритое лицо, он смотрел на меня, не узнавая, но я бросился к нему и обнял.

– Я видел твоего отца! – сказал я. – Его взяли в плен, но он жив.

– Слава Пастасу, – хрипло прошептал Кевин и облизнул распухшие губы. – Мне нужна вода.

Я взял его за руку и повел на площадь Скаркрофт к фонтану.

Кевин жадно напился, вымыл лицо и заморгал, глядя на меня покрасневшими глазами.

– Моя мать? – спросил он. – Сестра и брат?

– Я их не видел, – ответил я. – Наверное, они попали в плен.

– Я должен зайти к себе домой.

Дом Спеллманов был одним из лучших на площади, со сложенными из кирпичей разных цветов стенами. Его трубы украшали резные мифологические животные, многочисленные окна сверкали на солнце. Впрочем, корсары разбили граненые стекла, так ослепительно блиставшие прежде, – вероятно, решили, что это самоцветы. Я увидел, что дверь распахнута, а замок взломан. Кевин вошел внутрь и позвал. Ответа не последовало.

Медленно и неохотно Кевин поднялся по крутой узкой лестнице, увидел пятно крови на верхней ступеньке и отвернулся.

– Здесь отец пытался оказать им сопротивление, – сказал он. – Я вышел из комнаты выяснить, что происходит, а он повернулся и крикнул, чтобы я бежал. – Кевин закрыл глаза. – И, да поможет мне Паломник, я послушался.

– Ты не мог сражаться с ними, – сказал я. – Тебя взяли бы в плен или убили.

– Я должен был попытаться спасти брата, – возразил Кевин. – Или сестру. Но пираты меня преследовали. – Он посмотрел на коридор второго этажа. – Я бросился к слугам, промчался через комнаты конюхов и выбрался наружу в слуховое окно. Я кричал всем, чтобы они не топтались на месте, но не думаю, что они меня поняли. – Он повернулся ко мне. – Только я сумел выбраться из дома. Я слышал, что там продолжалась схватка, у входной двери собралась толпа пиратов, некоторые стали стрелять в меня из луков. – Он поднял руки. – Я побежал по крышам. Но, когда увидел, что они послали за мной солдат, спрятался. Забрался под солому между двумя слуховыми окнами и оставался там до недавнего времени.

По его щекам текли слезы.

– Мне следовало остаться, – добавил он.

Я шагнул к другу и положил руку ему на плечо.

– Ты все сделал правильно, – сказал я. – Кто-то должен остаться в Этельбайте и продолжить вести дела, чтобы собрать выкуп для спасения пленников.

Некоторое время Кевин молчал, а потом поднял подбородок, и я увидел, что у него в глазах загорелся холодный свет.

– Выкуп! – вскричал он.

Он промчался мимо меня вниз по лестнице, влетел в кабинет отца, и посмотрел на прежде скрытую за резными панелями дверь – там хранились деньги, – но оказалось, что она выбита вместе с соседними панелями, очевидно, грабители рассчитывали отыскать другие тайники с чем-нибудь ценным. Тяжелые бухгалтерские книги семьи Спеллман валялись на полу. Кевин молча повернулся, в спешке налетел на меня плечом, бросился дальше вверх по лестнице и вбежал в родительскую спальню, где находился сейф почти в три фута длиной и с фут высотой, сделанный из толстых дубовых досок, обитых железом, со сложным замком, открыть который можно было только ключом с множеством бороздок. Но грабители вытащили его из тайника под подоконником.

Однако они не стали искать ключ, а просто разрубили сейф алебардами или каким-то другим тяжелым оружием. Кевин со стоном опустился на пол и принялся рыться в обломках, но ничего не нашел.

– Серебра, конечно же, нет, – сказал он. – Но также нет и контрактов! И кредитных обязательств! Документов на дом! И другие наши владения! – Он посмотрел на меня. – Зачем они пиратам?

Наверное, кредитные обязательства можно было продать со скидкой посредникам, но полезность всего остального вызывала большие сомнения.

– Они не умеют читать и писать, – предположил я. – Поэтому взяли все, что нашли. – Я посмотрел на изуродованную комнату, увидел выдвинутые из шкафов пустые ящики, вся одежда исчезла, зеркала были разбиты. Экои унесли даже перьевой матрас.

Пока я смотрел на взломанный сейф, ко мне вернулось стертое часами боли, горя и усталости воспоминание.

– Папин сейф! – воскликнул я. – Я совсем про него забыл!

На лице Кевина появилось похожее удивление.

– А я совсем забыл про твою семью, – сказал он. – Они… Их взяли в плен?

– Они мертвы.

Кевин потрясенно на меня посмотрел.

– Все? – спросил он, и я кивнул в ответ. Он подошел ко мне и обнял. – А я переживал за своих, – сказал Кевин. – Радовался, что они в плену, а не в могиле.

«Пока не в могиле», – подумалось мне.

Я обнял его в ответ.

– Но мы-то с тобой живы, так что нам необходимо отстраивать нашу жизнь заново. И нам не в чем себя упрекнуть. – Последней фразой я хотел в большей степени убедить самого себя, чем друга.

Вернувшись к моему дому, мы вдвоем отыскали отцовский сейф посреди одной из обугленных комнат второго этажа. Ключ от сейфа отец всегда носил на поясе, и я нашел его на бездыханном теле. Когда мы открыли сейф, внутри обнаружились три золотых империала, двадцать четыре монеты серебром и неопределенная сумма в иноземных деньгах… но этого вряд ли хватило бы на восстановление дома.

Кроме монет там лежала принадлежавшая отцу золотая цепь члена городского совета.

А также прежде там лежали документы: свидетельства о праве собственности, долговые расписки на имя члена городского совета Квиллифера и соглашения на поставку баранины и говядины, но все они обратились в пепел, пока сейф находился в огне пожара.

«Сколько поводов для судебных исков, – подумал я. – Будь у меня возможность, я нанял бы в качестве адвоката Дакета; однако мой наставник в плену, поэтому придется обратиться к любому другому из уцелевших и оставшихся на свободе юристов».

Я не мог унести с собой тяжелый сейф, поэтому положил деньги и цепь в одну из опустошенных грабителями шкатулок, перевязав сломанную крышку бечевкой.

Мы с Кевином вернулись на площадь Скаркрофт, где один из членов городского совета, аптекарь Гриббинс, обсуждал с сэром Таусли Коббом кандидатуру на пост нового главы города. Меня совершенно не интересовал исход их спора, поэтому мы с Кевином направились в дом Спеллманов, где в буфете в людской нашли немного сыра – поев, я улегся спать на набитый камышом тюфяк в постели кого-то из бывших слуг. Перед тем как уснуть, я увидел, что Кевин сидит за столом и записывает в тетрадь все, что он мог вспомнить об отцовских контрактах.

Утром я обнаружил Кевина спящим в отцовском кабинете – голова на письменном столе, рядом с догоревшей свечой, пальцы перепачканы чернилами. Мы доели сыр и отправились на площадь, где семьи Гриббинса и Кобба все еще спорили, что делать дальше. Гриббинсы проигрывали в количестве, но Коббы не могли договориться друг с другом – складывалось впечатление, что в их семье каждый мужчина и мальчик сам за себя. Однако кое-что полезное они все-таки сделали: город патрулировали вооруженные пиками отряды, а в огромных котлах на площади, подвешенных над кострами, варилась из принесенного зерна каша для всех голодных.

Из пекарни привезли свежий хлеб. Его тем не менее сразу же захватили Коббы и стали распределять по своему усмотрению среди самых именитых. Меня сэр Таусли Кобб и сыновья проигнорировали, но имевшему более высокое положение Кевину достался целый каравай. Он разделил его со мной, пока мы обсуждали, что делать дальше.

В воздухе все еще стоял дым. Вместе с разграбленными складами экои сожгли в порту те корабли, которые не смогли увести с собой. Но они не ушли далеко от побережья Дьюсланда, перебравшись вместе с основными силами на Коровий остров и продолжая в поисках новых жертв патрулировать береговую линию небольшими группами галер.

Один принадлежавший Спеллманам полубаркас сожгли, другой похитили, и Кевин очень волновался по поводу третьего корабля, ожидая его возвращения из Варселлоса, он опасался, что пираты захватят его раньше, чем команда осознает грозящую им опасность. Он нервно шагал взад-вперед, но слабость и плохое самочувствие мешали мне составить ему компанию.

Пока Кевин вышагивал по площади, Гриббинс громогласно предложил сложить погребальный костер и кремировать умерших, но Кобб возразил, ссылаясь на преждевременность этой меры.

– Они собираются подождать, пока вороны наедятся до отвала, – с отвращением заявил Кевин.

– Лично я не намерен сжигать останки родных в общем костре, – сказал я. – Тем более ждать воронов. Или пока семейка сэра Таусли Кобба придет к единому мнению.

Мы с Кевином вернулись на улицу Принцессы и позаимствовали грузовую тележку соседей, разводивших бойцовых петухов – их петухами пообедали, а самих забрали экои. Я сбросил на землю петушиные клетки и сиденье кучера, и мы дотащили ее туда, где я оставил тела родных под саванами. Останки подмастерьев отца уже куда-то исчезли – видимо, их забрали родственники.

В полном молчании Кевин помог мне перенести тела моих родных на тележку, затем мы впряглись вместо лошадей и потащили ее сначала к Северным воротам, а потом к городу мертвых на северной окраине Этельбайта, в заброшенном поселке выше по реке.

На пустынном кладбище порывистый северный ветер вздыхал и стонал среди разваливающихся старых склепов и покосившихся надгробных камней, заросших мхом и стоявших безмолвными часовыми над могилами давно съеденных червями мертвецов.

Здесь часто паслись коровы и овцы, поэтому из-под выщипанной ими травы проступали древние курганы, осколки погребальных урн и даже обнажившиеся и вышедшие на поверхность земли старые кости. Здесь, в тени фамильной каменной гробницы пресекшегося аристократического рода, находился скромный участок семейства Квиллиферов, где начиная с основания нового Этельбайта хоронили всех наших родственников. Проезжая мимо одной из лавок на Королевской улице, я прихватил пару лопат, собираясь временно похоронить семью в одной могиле с дедушкой, пока не смогу организовать им настоящее погребение. Но, увидев старый склеп, я задумался.

Под осыпавшейся штукатуркой склепа виднелись неровные очертания серых каменных блоков. На каждый из четырех углов почему-то нанесли одну из геометрических фигур: сферу, куб, тетраэдр и конус.

Я разбил проржавевший замок тремя ударами лопаты. Гробница за десятки лет успела врасти в мягкий слой почвы, и мне пришлось некоторое время откапывать нижний край железной двери, чтобы ее открыть. Древние петли заскрипели, заставив взлететь птиц, сидевших на соседних памятниках.

Из могилы пахнуло сырой землей. Под изъеденными временем саванами лежали печальные останки аристократов, впервые за многие годы увидевших бледный свет солнца. Я отодвинул их в сторону лопатой, и мы с Кевином перенесли в полутемное убежище останки моей семьи. Отца мы положили на каменное ложе, под его рукой нашлось место для маленькой Элис, а мать, Корделию, я устроил рядом с другой сестрой, Барбарой. Все тела я накрыл неотбеленным муслином.

– Я построю для вас отдельный склеп, – пообещал я своим родным. – Клянусь.

Кевин кивнул.

– И я тому свидетель, – подтвердил он.

И тут мы услышали топот копыт. Меня посетило абсурдное предположение, что мне суждено быть арестованным за осквернение могилы, и это после всего случившегося. Стараясь остаться незаметным, я выглянул из двери склепа.

По ведущей к Северным воротам дороге мимо кладбища ехала карета, запряженная четверкой уставших лошадей. Я узнал экипаж по дородным лакеям на козлах и геральдической эмблеме на дверях.

– Судья Траверс, – сказал я, – прикатил на выездное заседание суда. А в городе его ждет кошмар со спорящими Коббами и Гриббинсами и бушующим в порту пожаром.

– Да, – подтвердил Кевин. – Ему будет чем заняться. Вряд ли дело дойдет до кражи реки – и не важно, виноват в ней сэр Стенли Мэттингли или нет.

Мы вышли из склепа, и я закрыл дверь, засыпав ее снизу дерном и камнями. Расправив затекшие в неудобной позе плечи, я посмотрел на склеп с геометрическими фигурами. А взглянув чуть выше ржавой железной двери на расположенный над ней камень, прочитал вырезанное на нем имя.

Я улыбнулся. Где-то пропела птица. Откашлявшись, я пропел:

– Та-са-ран-ге. Та-са-ран-ге-ко.

Кевин удивился, но почти сразу присоединил свой голос к моему в песне Воинов моря. Мы пошли вокруг склепа, наше пение зазвучало громче – слова столь древние, что никто не помнил их значения. Но я прекрасно знал, что они имели смысл для отца, и потому этой песней провожал его к синекожему богу Пастасу, ведь ему он служил всю жизнь и разделил с ним пищу в день своей смерти. Не забыл я и последней поправки, внесенной отцом:

– Рен-фар-эль-ден-са-фа-ю.

Медленно обойдя пять раз вокруг склепа, мы закончили песню.

На фестивале с этого момента вступали Воины моря, но я решил, что одного раза достаточно, и смолк. На кладбище воцарилась тишина. Я чувствовал, как у меня понемногу улучшается настроение, и заметил странное движение в душе, словно мне удалось прикоснуться к чему-то божественному: быть может, сам бог с синей кожей прошептал мне на ухо еле слышно несколько слов, встречая мою семью в их новом жилище.

Я стер с глаз обжигающие слезы, выдохнул и обернулся к городу.

– Как ты думаешь, нам следует вернуть тележку? – спросил Кевин.

– Она еще может пригодиться, – ответил я. – Наши жизни лежат в руинах, и все же в ближайшее время нам предстоит перевезти много вещей.

Мы опять впряглись в тележку и потащили ее обратно в Этельбайт.

Я прихрамывал, сухожилие заявляло мне протест при каждом шаге. От боли ломило и руки, и плечи, но особенно мучительно ныла спина.

«Здесь меня больше ничего не держит, – подумал я. – Моя семья мертва, дом разрушен, наставника пленили. Кевин предлагал мне работу, но мы говорили о ней до того, как бизнес его семьи был уничтожен».

Я возьму деньги, доставшиеся мне в наследство, и отправлюсь в Селфорд – столицу. Небольшой суммы в шкатулке хватит на жизнь в течение двух или трех лет, если я буду тратить деньги разумно, а за это время я наверняка найду работу, стану адвокатом в суде или членом городского самоуправления, или судьей, прославившимся своей мудростью… или всем сразу, как сказал Кевин.

Но сейчас мне больше всего хотелось стать адмиралом флота, чтобы экои смогли почувствовать на своих шкурах мои ярость и гнев.

По пути мы прошли мимо книжной лавки Крука. В поисках денег грабители ворвались даже сюда. Они сбросили с полок книги, но не стали ничего громить или поджигать.

Не говоря ни слова, мы с Кевином стали поднимать книги и складывать их на тележку. Я часто сюда заходил и отлично знал ассортимент лавки. Я выбирал только лучшие издания – толстые тома с законами, риторикой и историей, эпосы о Белло, весь цикл романов Тизеля, любовные поэмы Тарантуа, комические стихи Рудланда, рассказы Эрпингама. Мы так сильно нагрузили тележку, что с трудом сдвинули ее с места.

Если Крука выкупят из плена, книги к нему вернутся. А если он останется в рабстве навсегда, послужат основой для прекрасной библиотеки.

Разгрузив тележку, мы оставили ее во дворе за домом Спеллманов. На площади Скаркрофт стояла тяжелая карета судьи Траверса, и мне пришло в голову, что моя карьера великого адвоката может начаться прямо здесь. Оставив Кевина возиться со списком должников, я вышел на площадь, где судья беседовал с Гриббинсом и несколькими Коббами. Не подходя к ним, я направился к дому моего учителя Дакета и по лестнице поднялся в кабинет. Среди царившего там хаоса и разгрома я нашел парадную адвокатскую мантию Дакета, испачканную и истоптанную грабителями, и старательно ее почистил. Себя я тоже привел в порядок, поправив шапочку подмастерья, а затем отыскал несколько восковых табличек и положил в карманы мантии. Когда я надел ее, она оказалась узковатой в плечах, но я не мог с этим ничего поделать. Я спустился на площадь и, приняв максимально важный вид, сразу направился к судье.

Траверс, высокий мужчина плотного телосложения, носил судейскую мантию из черного муара, отделанную гладким мехом выдры. Он имел военную выправку и держался с огромным чувством собственного достоинства, что подчеркивали снежно-белая бородка клинышком, ореол кудрявых седых волос и строгие голубые глаза.

– Необходимо как можно скорее провести неофициальную перепись. – В хорошо поставленном голосе судьи-ритора слышался акцент Бонилле. – Те, кто оказывает жителям помощь, должны знать, скольким людям она потребуется.

Его слова произвели впечатление на Гриббинса и разномастных Коббов. Сами они даже не подумали о переписи.

– Кроме того, следует создать пожарную команду, – продолжал Траверс. – Из пепелищ могут начаться новые возгорания.

– У нас достаточно волонтеров, – сказал Гриббинс. – Мы можем установить охрану, чтобы предотвратить грабежи.

Терпеливо ожидая возле локтя Траверса, я держал стилус над восковой табличкой. Наконец судья обратил на меня внимание.

Я сделал лицо ученого адвоката.

– Милорд, – сказал я, – быть может, ваша светлость нуждается в человеке, который будет записывать ваши решения?

Голубые глаза Траверса оценили мою шапочку и башмаки.

– Кто вы такой, сэр? – спросил он.

– Сын мясника! – насмешливо ответил за меня сэр Таусли Кобб. – Сын мясника, который нарядился адвокатом!

Я не стал пререкаться с баронетом:

– Мое имя Квиллифер, милорд. Я учился у адвоката Дакета.

– И где же твой наставник? – вопросил судья.

– Взят в плен пиратами, милорд, как и вся его семья, – ответил я.

– У меня уже есть секретарь, – нахмурился Траверс, оглянувшись на одетого в атлас и сверкавшего драгоценностями молодого человека, который развлекался неподалеку, размахивая взятой у какого-то ополченца секирой.

Все вокруг рассмеялись.

– Ладно, – проговорил Траверс, снова поворачиваясь ко мне. – Ты можешь мне пригодиться.

И я стал фиксировать на воске действия новоявленных властей: расстановку постов, оценку объема оставшегося на складах зерна, количество и качество имевшегося в наличии оружия, пушек и пороха.

Судья с помощниками составили план проведения переписи. Выбрали разведчиков для наблюдения за экои. Отправили нескольких человек на поиски уцелевших лекарей. Тем, кто лишился домов, раздали одежду и одеяла. Организовали ночную работу пекарен. Утром следующего дня решили собрать тела погибших и устроить большой погребальный костер. Сформировали отряд, в задачу которого входило собрать топливо для костра из недостроенного здания деревянного театра.

Следуя по пятам словно тень, за судьей, я многому у него научился. И не столько тому, что следует делать после катастрофы, но, прежде всего, как заставить себя слышать, слушать и повиноваться.

За стенами судебного зала Траверс не имел никакой власти в Этельбайте – ведь он не являлся членом городского совета, лордом-хранителем, лордом-советником графства или даже важным аристократом. Однако он вел себя уверенно и спокойно и говорил убедительно и властно, а главное, неизменно предлагал разумные вещи. Акцент Бонилле стал одной из причин его успеха, придавая судье ореол мудрости и демонстрируя всем близость к королевскому двору, обещавшую покровительство и силу. К концу дня даже Кобб охотно исполнял поручения Траверса.

Хотя Гриббинс внешне напоминал Траверса – белая борода, голубые глаза, уважаемая профессия, – но, несмотря на статус члена городского совета, никто не обращал на аптекаря внимания. Иногда он приводил разумные доводы, но чаще его слова оказывались пустыми и бесполезными, а мысли постоянно перескакивали с одного на другое. Идеи аптекаря были противоречивыми, что вело к путанице. А Траверс выдавал идеи в разумном порядке, приходил к решению и только после этого приступал к следующему этапу.

В течение дня стали появляться все новые люди, крупные аристократы и мелкие дворяне в сопровождении отрядов слуг – те, кому повезло оказаться во время нападения пиратов в загородных домах. Удалось собрать даже некое подобие городского совета, нашлось и два ольдермена, также находившихся в резиденциях за городом во время атаки экои. Совет собрался в ратуше и объявил о начале новой сессии. Траверс объяснил им, что требуется делать.

Судя по всему, пираты разграбили не все припасы в кладовых. День закончился обедом из жаренного на вертелах мяса, хлеба и пива, на что мой оголодавший желудок отреагировал с благодарностью.

Отобедав, я отправился ночевать в людскую в дом Спеллманов, ненадолго задержавшись на площади, чтобы вдохнуть принесенный северным ветром чистый воздух. На мгновение я ощутил душевный подъем, но вспомнил запах пепла в склепе, когда я прятал там тела родных, и свежий воздух вдруг превратился в ледяной ураган, бушевавший в пустоте у меня в груди, а на глаза навернулись слезы.

Я всегда знал, что рано или поздно покину Этельбайт, но не торопился с этим решением: меня удовлетворяла жизнь в семейном кругу, нравилось быть учеником адвоката, радовала возможность находить женщин и любовь.

Но затянувшееся отрочество закончилось в одну пылавшую пожарами ночь, а вместе с ним исчезли поддержка семьи и города. Катастрофа заставила меня мгновенно повзрослеть, слишком рано стать независимым, и в необратимо изменившемся мире я мог рассчитывать только на собственные таланты. Прежде мои способности служили мне игрушками, мыльными пузырями развлечений, но игра закончилась трагически, а на кону отныне стояли жизнь и смерть.

И я знал, что, если не найду новую судьбу, мне предстояло одиночество среди руин прошлого.

Воинам моря не довелось танцевать в первый день Осеннего фестиваля, а Русалочки не спели свою песню. Актеры не сыграли пьесу, купеческие гильдии не прошли парадом по площади. Вместо этого небольшая толпа наблюдала за парой священников, молившихся у большого старого храма к северу от города, где в жертву принесли овцу и белую телку. Временный совет и члены Королевского посольства вместе со мной вошли в храм для личной беседы с богом.

Храм построили давным-давно в старинном кольцеобразном стиле империи: два круга колонн, над ними купол, а при входе заостренный портик. В белый известняк вмуровали останки божественных существ: скелеты рыб, морские лилии, зубы акулы, спиральные раковины моллюсков. Купол покрывала бронзовая чешуя, окрасившаяся со временем в цвет морской волны – казалось, под стеклянной чашей застыла часть океана.

В святилище на постаменте стоял бог с лазурной кожей. Его рост достигал пяти футов, тело было сделано из слоновой кости, бронзы и сверкавших голубых самоцветов: лазурита, кианита, бирюзы, голубого солнечного камня, халцедона, иолита и аквамарина, глаза из голубого опала в лучах солнца меняли цвет, иногда становились яркими, а порой темными, задумчивыми и устремленными внутрь. В одной руке он держал сеть из медной проволоки, полную вырезанных из драгоценных камней рыб, в другой – позолоченный трезубец.

Свет жертвенных костров мерцал в глазах бога, когда я, одетый в адвокатскую мантию и шапочку ученика, вошел в храм вслед за послами и тихо встал у них за спинами. Поклонившись стоявшему на постаменте Пастасу, я вежливо сообщил божеству о своих надеждах на путешествие в столицу.

Посольство, торжественно названное Королевским, отправлялось в столицу, город Селфорд, чтобы вручить королю петицию с просьбой о помощи уцелевшим горожанам, защите от пиратов и выкупе пленных. Разумеется, если короля Стилвелла успеют застать в Селфорде до того, как он отбудет в зимнюю столицу Хауэл.

В посольство входил чудом пробравшийся туда ольдермен аптекарь Гриббинс. А также Ричард Хоутри, носивший титул лорда Уттербака, – его отец являлся графом Венлоком. Уттербак был угрюмым молодым человеком двадцати четырех лет, немногословным, с каштановыми волосами и небрежными манерами. Он приехал в Этельбайт через два дня после нападения пиратов с отрядом из тридцати хорошо вооруженных воинов, посланных его отцом. И, хотя военные таланты принесли ему некоторую популярность, его включили в делегацию не из-за умения командовать людьми, а благодаря письмам с подписью отца-графа, гарантировавшей ему аудиенцию у короля.

Говорил Уттербак крайне неохотно. Ораторские таланты не входили в число его сильных сторон.

Увы, судья Траверс не мог отправиться в столицу. Ему предстояло провести судебные слушания не только в Этельбайте, но и всюду на юго-западе, и в нашем городе он не располагал реальной властью. К счастью, он вручил мне письмо с рекомендацией для получения хорошего места подмастерья, адресованное одному из адвокатов в Селфорде.

В Этельбайте у меня не было никаких перспектив. Даже если бы я пожелал представлять интересы клиентов Дакета, ни один из них больше не нуждался в услугах адвоката. Мистер Трю, чью реку украл сэр Стенли Мэттингли, находился в плену на Коровьем острове. Как и Алек Ройс, срубивший папоротниковое дерево в Королевском лесу и выпущенный из тюрьмы не решением суда, а пришедшими продать его в рабство пиратами.

Совет и делегаты склонили головы перед статуей бога Пастаса, и священники попросили его благословить их путешествие.

Их голоса эхом отразились от купола. Жертвенный огонь пробежал по золотому трезубцу. Королевское посольство дало обет способствовать всеобщему благу, никого не выделяя. После чего торжественная часть церемонии подошла к концу, и все разошлись. Я увидел стоявших рядом Уттербака и Гриббинса и подошел к ним.

– Я договорился, что мы будем путешествовать в весьма приличной карете, – сообщил Гриббинс. – Так что в столице мы не будем выглядеть не на месте.

– А я и не подумал взять с собой карету, – пробормотал Уттербак.

– Надеюсь, вы одобрите мой выбор, ваша светлость. Ею пользовался еще двор Птицы Тизель, чтобы перевозить своего короля, и она украшена аллегорической резьбой и фигурами придворных в доспехах. – Гриббинс улыбнулся с чувством собственного достоинства. – У нас не будет оснований стыдиться нашего экипажа, милорд, ни в столице, ни где-либо еще.

– Я уверен, что так и есть, – сказал Уттербак. – Прошу меня простить.

Он повернулся, сделал шаг и наткнулся на меня, стоявшего с лицом внимательного придворного, в руках я держал неизменный стилус и восковую дощечку.

– Прошу меня простить, – сказал я и отступил в сторону, давая дорогу Уттербаку. Когда сын графа прошел мимо, хмуро глядя в пол, я последовал за ним. – Милорд, – продолжал я, – вне всякого сомнения, вашему Королевскому посольству потребуется вести обширную переписку как при дворе, так и с теми, кто останется в Этельбайте. Могу я предложить вам услуги секретаря?

Уттербак нахмурился еще сильнее и замер. Бросил на меня быстрый взгляд, а потом снова уставился в пол.

– Я сам пишу свои письма, – заявил он.

– Конечно, милорд, но…

Лорд Уттербак снова поднял голову.

– Сам пишу свои письма, – повторил он с нажимом и устремился прочь.

Решив, что бежать за ним бесполезно, я повернулся к Гриббинсу и задал ему тот же вопрос.

– Ваша переписка будет весьма утомительной, – сказал я. – Возможно, Королевское посольство захочет нанять секретаря.

Гриббинс разгладил бороду пальцами, унизанными драгоценными перстнями.

– Город не предложил посольству взять секретаря, – сказал он, – хотя это прибавило бы значимости нашей миссии. Увы, нам придется самостоятельно писать прошения трону.

– Да, конечно, – ответил я. – Если вам известна надлежащая форма.

Гриббинс бросил на меня пристальный взгляд.

– Форма? – спросил он.

Я изобразил напыщенного судью и небрежно фыркнул.

– Необразованный и невоспитанный деревенский житель может нацарапать свое прошение на жалком огрызке бумаги и подсунуть его в щель под дверью королевских покоев, – сказал я, – но посольство великого города должно знать правильную форму королевской петиции, общепринятый протокол, который используется столетиями. Все, начиная от выбора кожи теленка до расположения печатей, должно указывать на уважение к традициям. – Я посмотрел на встревоженное лицо Гриббинса. – Конечно, вы не рискнете тем, чтобы наши петиции отвергли только по причине невыполнения протокольных формальностей, из-за чего какой-нибудь управляющий двором отвернет от них нос. Я уже не говорю о том, что адвокат может указать вам на неудачные формулировки!

Гриббинс вцепился в орнамент, украшавший его одеяния на груди.

– Конечно, я этого не хочу! – заявил он. – Где же я могу найти такую форму?

– Многим адвокатам она известна, – ответил я. – Но в городе почти не осталось адвокатов, а те, кому удалось спастись, заняты подготовкой к выездной сессии суда, и без того задержавшейся. Но я могу с уверенностью утверждать, что владею искусством составления петиций, ведь адвокат Дакет неустанно обучал меня этому. – Я наклонился к аптекарю. – Вам известно, сэр, что слова к введению берутся из «Судебной риторики» Маллио в переводе Роулингса, а не Делварда, как вы могли бы полагать?

– Не Делварда, – пробормотал Гриббинс, – но Роулингса. – Его голос прозвучал подобно шороху слепой мыши, запутавшейся в гнезде из бумаги.

В течение следующих двух минут я получил место секретаря в Королевском посольстве.

Но назавтра посольство не отправилось в путь, потому что нанятый Гриббинсом астролог объявил день неблагоприятным, зато следующее утро посчитал идеальным.

– Как жаль, что столь преуспевший в предсказаниях маг не сумел предупредить своим пророчеством город о разграблении, – сказал я Кевину.

– Он не видел звезд, – ответил Кевин. – Ты ведь помнишь, в ту ночь небо закрывали тучи.

Мы стояли на площади и наблюдали за погрузкой имущества посольства в роскошную карету. Карета представляла собой такое же огромное, высокое и величественное сооружение, как галеон, и подобно галеону ее украшали орнамент и резьба, позолота и изображения рыцарей, сражающихся с чудовищами. Во второй экипаж, больше напоминавший полубаркас, поменьше и попроще, погрузили багаж.

Двор Птицы Тизель, в чьей королевской карете нам предстояло путешествовать, представлял собой сообщество богатых бюргеров, одевавшихся как рыцари и лорды древних времен и называвших себя в честь легендарных героев рыцарских романов. Они регулярно устраивали пиры в высоком дворце на площади Скаркрофт, оплачивали рыцарские турниры и другие развлечения во время фестивалей. Но сейчас большинство из них вместе с Королем года попали в плен к корсарам, а уцелевшие согласились одолжить карету посольству.

– Эта роскошная штука будет очень долго добираться до Селфорда, – сказал Кевин. – Разве не лучше отправить быстрого гонца?

– Гонец не удовлетворит тщеславия Гриббинса, – ответил я. – Он хочет торжественно въехать в Селфорд и стать заметной и значительной фигурой при дворе.

– А лорд Уттербак не будет возражать? – спросил Кевин. – Он намерен терпеть чванливого болвана?

– Уттербак не склонен возражать или что-то предлагать. Он и говорит-то с трудом, – заметил я.

– Понятно. – Кевин сделал кислое лицо. – Значит, Этельбайту зимой придется рассчитывать только на свои силы.

– Ну, зима, по крайней мере, прогонит пиратов. Их маленькие галеры не выдержат зимних ураганов, – сказал я.

Из сломанных дверей ратуши вышла небольшая группа: Гриббинс и Уттербак, судья Траверс, Кобб и сэр Стенли Мэттингли в дребезжащих доспехах. Когда экои высадились на Коровий остров, сэр Стенли вывел с Бараньего острова по влажной перемычке во время отлива всех домочадцев и максимальное количество овец и коз, пригнанных его пастухами. Домочадцы сэра Стенли расположились в лесу Эйли, где утоляли голод бараниной и оставались недоступными для корсаров; а надевший доспехи сэр Стенли примчался в Этельбайт на огромном боевом скакуне и провозгласил себя спасителем города.

Будучи секретарем совета, я запротоколировал на воске грандиозные дебаты между сэром Стенли и сэром Таусли Коббом, спорившими, кто из них более достоин должности лорда-наместника, отвечающего за оборону города. Оба вопили, ревели и делали громкие заявления, но в конце сэр Стенли сумел перекричать соперника и его двоих сыновей и занять желаемую должность. Сэру Таусли пришлось удовлетвориться местом лорда-хранителя, потерявшим всякий смысл, ведь под его началом ранее служили королевские солдаты, ныне либо погибшие, либо попавшие в плен.

В любом случае претендентов на эти должности утверждал король.

Мне эта сцена напомнила убогую комедию положений; при этом я не мог не отметить, что один из кандидатов презирал меня как сына мясника, а другой пытался убить всего несколько дней назад. Не отрывая глаз от восковой таблички всякий раз, когда сэр Стенли смотрел в мою сторону, я решил, что популярность среди военных при данных обстоятельствах мне не грозит.

К моей огромной радости, я узнал, что доярка Элла не пострадала. Мне нравилось представлять, как она лежит на постели из мха в лесу Эйли с обращенным к ночному небу личиком в форме сердца и отражающимся в ее темных глазах лунным светом.

«Думала ли она обо мне, – задал я себе риторический вопрос, – беспокоилась ли о моей судьбе, боялась ли за меня? Скорбела ли, не зная, жив ли я? Скучала ли по мне, лежа на зеленой постели?»

Гриббинс начал говорить, едва спустившись с лестницы ратуши. Ольдермен приготовил прощальную речь и был полон решимости произнести ее даже перед аудиторией из дюжины случайных прохожих, лакеев и слуг, собравшихся возле кареты. Стоя с уважительным видом, я обратил мысли к Элле, устало лежавшей на лесной постели. И тут я услышал тихий голос с акцентом Бонилле.

– Честолюбие достойно похвалы. Но продвижение вперед приходит в свое время, а отчаянно хватающийся за любую возможность мужчина рискует оказаться смешным.

Я повернулся к судье Траверсу и поклонился.

– Вы имеете в виду наше хвастливое посольство? – спросил я.

– Вовсе нет. – На губах Траверса появилась улыбка. – Если на то пошло, я имел в виду тебя и твое грандиозное прошение. – Он протянул руку и доброжелательно коснулся моего плеча. – Полагаю, ты взял с собой «Судебную риторику» в переводе Делварда, а не Роулингса?

Я почувствовал, что краснею.

– Да, милорд, я поступил именно так. – Делвард являлся частью нашей добычи из книжной лавки.

– Это хорошо. Я заверил ольдермена Гриббинса в твоих способностях, но он захочет проверить, на что ты годишься.

– Я очень на это надеюсь. – Мне показалось, что мои слова прозвучали слишком дерзко, и я понизил голос. – Благодарю вас, милорд, за вашу доброту.

– Полагаю, у тебя все получится в столице, – сказал Траверс, – в особенности если ты научишься скрывать честолюбие за маской покорности.

Я почувствовал, как мои губы кривятся от гнева.

– Увы, очень многое в последние дни заставляет меня испытывать смирение и покорность.

И вновь судья коснулся моего плеча.

– Мне кажется, юный Квиллифер, что я говорил о маске. – И он отвернулся.

– Пожалуй, это было чересчур загадочно, – прозвучал в другом моем ухе голос Кевина.

Я вздохнул и повернулся к нему:

– Нет, не слишком.

Судья Траверс предупредил меня о том, что не следует хвататься за каждую возможность, но вокруг я видел прямо противоположное: все с такой жадностью набрасывались на каждую освободившуюся должность, только что пена не шла изо рта от нетерпения. Почему я должен отойти в сторону, если все загребают обеими руками?

Наконец Королевское посольство спустилось со ступенек и направилось к карете, а я обнял Кевина на прощанье и двинулся за Гриббинсом. В нос мне ударил запах кожи. Достав из-за пояса короткий меч, я подобрал полы адвокатской мантии и уже собирался сесть рядом с ольдерменом. И вдруг обнаружил, что Гриббинс смотрит на меня слезящимися голубыми глазами.

– Что ты здесь делаешь? – спросил ольдермен.

– Я, сэр? – Его вопрос меня удивил. – Я собирался сесть. Или вы предпочитаете другое место?

– Молодой человек, – заявил Гриббинс, – ты слуга. Конечно, секретарь занимает более высокое положение, чем обычная прислуга, и тем не менее твое место наверху кареты или возле багажа в карете с лакеями.

Я слишком удивился, чтобы почувствовать себя оскорбленным.

– Как пожелаете, сэр.

Распахнув дверь, я собрался выйти, но Гриббинс задал еще один вопрос.

– Квиллифер, – сказал он, – тебе удалось найти отцовскую цепь? Я имею в виду золотую цепь члена городского совета.

Отказавшись от места, я не собирался больше ничего ему уступать.

– Она пропала при пожаре, – ответил я наиболее приемлемым для меня вариантом правды.

– Цепь принадлежит городу, – сказал Гриббинс, – а не тому, кто ее носил. Если ты найдешь, верни совету.

Судья Траверс уже объявил сбор средств для выкупа пленных у пиратов, и я, идя на поводу у гнева и разочарования, отдал половину денег из отцовского сейфа. Цепь я намеревался сохранить на память об отце – или, если потребуется, продавать по одному звену, чтобы жить в столице.

– Дом сгорел, – сказал я. – И вместе с ним погибла вся моя семья.

Аптекарь суетливо потряс головой.

– Ну, с этим уже ничего нельзя поделать. – Затем он нахмурился. – Вижу, у тебя есть меч.

– Я отобрал его у одного из корсаров, сэр.

– У твоего отца имелось разрешение на оружие?

Я заморгал. Вопрос уместности ношения оружия совсем вылетел у меня из головы.

– Нет, – ответил я. – Он не имел такого разрешения.

– Если твой отец не имел такого разрешения, – заявил Гриббинс, – значит, он не был джентльменом, из чего следует, что и ты им не являешься. Я ничего не имею против, но ты не должен прилюдно носить меч.

– В таком случае, – начал я и сделал гримасу законопослушного подмастерья, – могу я его спрятать до тех пор, пока не появится враг? Я бы не хотел встретиться с ними безоружным.

Пока Гриббинс размышлял, я посмотрел на лорда Уттербака и увидел в глазах молодого человека насмешливый блеск.

– Оставь меч у себя, – сказал Уттербак.

Гриббинс пожевал губу.

– Вы уверены, милорд? – спросил он. – Я намерен самым внимательным образом следить за выполнением правил, чтобы посольство не снискало сомнительной репутации.

Уттербак закрыл глаза и положил голову на мягкую бархатную подушку.

– Он может оставить меч при себе, – повторил он.

– Оставить его прямо сейчас? Я имею в виду, в настоящий момент? Или в столице? Разве это не будет нарушением?

Не дожидаясь ответа – даже не знаю, последовал ли он, – я забрался на крышу кареты, где слуги приветствовали меня усмешками. Компания слуг состояла из кучера, отличавшегося от других слышным за версту запахом бренди, и троих лакеев, вооруженных дубинками из твердой древесины и мушкетонами. Я уселся поудобнее и оглядел площадь, чтобы выяснить, увидел ли Траверс, как я выполнил этот полезный урок смирения, но, похоже, судья уже ушел.

Кучер щелкнул хлыстом, форейтор лягнул ведущую лошадь специальным сапогом, огромная карета со стоном пришла в движение, покачиваясь, покатила по площади и выехала на почти пустую улицу Восточных ворот, где остовы сгоревших домов зияли среди уцелевших, точно пеньки сломанных зубов в улыбке призового бойца. Я не мог не сравнить этот унылый вид с шумной толпой на Королевской улице, виденной мной всего несколько дней назад, – множество матросов и мелких торговцев, возчиков и владельцев лавок – людской поток разливался по венам города.

Очень скоро карета миновала ворота и выехала из города. Стоял чудесный осенний день, солнце светило ярко, воздух оставался прохладным, и я получал удовольствие от поездки под открытым небом.

Я посмотрел мимо двух сидевших сзади лакеев на исчезавший в дымке Этельбайт. Перед налетом экои у нас проживало восемь тысяч человек, плюс еще шесть или восемь в ближайших деревнях, поместьях и на фермах. Корсары увели не менее четырех тысяч, если верить не самой точной оценке судьи Траверса, но они не смогли бы забрать больше, даже если бы захотели, – вероятно, такого желания у них не было, потому что рейд и без того оказался максимально удачным, вероятно, они и мечтать не могли о такой добыче.

Корсары увели столько пленных, сколько смогли поднять корабли.

По большей части забрали лучшее. После штурма портовой стены на веревках и веревочных лестницах – а моряки в этом мастера – они без проблем захватили Речные ворота, разбившись на несколько отрядов, у каждого из которых имелась своя задача. Новые ворота пали с такой же легкостью, как и порт, и вскоре враги контролировали все ворота города. Далее им оставалось лишь собрать добычу и пленных, атакуя самые богатые районы города и растекаясь от центра во все стороны.

В плен попали лорд-мэр, большая часть ольдерменов, лорд-наместник и смотритель замка, а также богатые купцы вроде Грегори Спеллмана. Банки были разграблены, экои унесли даже контракты и договоры. Несколько сотен человек, оказавших сопротивление, они убили, и еще столько же, когда выяснилось, что за них не удастся получить выкуп.

Теперь, после утраты лучшей части населения, выжившие начали споры из-за того, что осталось. Коббы, сэр Стенли, Гриббинс и пассивный Уттербак копались в пепле и готовились получить новые титулы и должности.

Но никто не говорил о самом (по крайней мере, для меня) очевидном: город предали. Тот, кто хорошо знал дельту, провел вражеские корабли по извилистым каналам, отделявшим Этельбайт от моря, и направил корсаров туда, где жили самые богатые горожане. Рейд был явно спланирован превосходно знавшим город человеком.

Я сказал себе, что, быть может, разумнее не думать об этом сейчас. Поиски предателя могли принести разрушительные последствия, в особенности если он уплыл из города вместе с новыми друзьями, чтобы получить свою долю добычи. В лучшем случае найдут козла отпущения и повесят, а настоящий злодей останется на свободе.

И все же для меня отыскать предателя – значило найти убийцу моей семьи, поэтому мой разум отчаянно пытался обнаружить имя, увы, никак не дававшееся. Человек, ненавидевший город, или тот, кто пережил разорение и таким омерзительным способом решил восполнить свои потери.

Я так и не нашел подходящего имени. Карета катилась по дороге на восток, оставив позади разоренный город и его тайны.

Глава 5

Спустя семь дней я сидел за столом в таверне «Мужчины и девушки» в порту Амберстоуна и скрипел пером по листу бумаги.

«Достойному и уважаемому торговцу тканями Кевину Спеллману, от его школьного товарища, посла без верительных грамот Квиллифера, привет.

Королевское посольство уже третью ночь проводит в Амберстоуне, так как господин Гриббинс еще не успел собрать приветствия от всех его обитателей. Сегодня вечером состоится еще один званый обед в зале гильдии и наутро – завтрак за счет Уважаемой гильдии аптекарей, а поскольку блеск и важность посольства не знает предела, господин Гриббинс будет полон напыщенной риторики и цветистых обращений, и каждое из них вложит ему в уста несчастный секретарь, который кормит тщеславие посла словесными леденцами, – так леди балуют своих спаниелей. Вне всякого сомнения, нация не видела более смехотворных церемоний с тех пор, как Глупый претендент шел на казнь, полагая, что шествует к трону.

Логорея аптекаря сопровождалась молчанием лорда Уттербака, переносившего его лепет, не удостаивая Гриббинса ни единым словом. Его апатия производит сильное впечатление, иногда мне кажется, что он просто идиот. (Тебе понравилась “логорея”? Я придумал.) Полагаю, ты уже слышал о смерти от внезапной болезни доброго короля Стилвелла в Бретлинтон-Хэд, во время переезда в Хауэл. Три дня назад мы встретили курьера, который вез эту весть с почтой в Этельбайт. Да упокоят боги душу короля, если о нем не позаботится Паломник.

Король пересек море еще до того, как корсары атаковали Этельбайт, поэтому наше посольство не успело бы его застать, даже если бы мы скакали на самых быстрых лошадях королевства. Но курьер сказал, что принцесса все еще находится в Селфорде и будет там оставаться до тех пор, пока новая королева Берлауда не коронуется на Холме. Так как монархи часто сопровождают свое восхождение на престол актами щедрости, я надеюсь тронуть сердце ее величества и убедить ее оказать помощь нашему городу, во всяком случае, если мы успеем прибыть до того, как наши спины превратятся в осколки от рытвин тянущейся вдоль побережья дороги.

Мне сказали, что это худшая дорога в королевстве. Все, кто направляется на восток или запад вдоль побережья, предпочитают более быстрое путешествие по морю, поэтому дорога существует только для тех, кто живет вдоль нее, но их трудов и чувства долга недостаточно, чтобы поддерживать ее в приличном состоянии. Огромная карета Королевского посольства проехала по этому пути, как катающийся по пляжу кабан, подпрыгивая на камнях, рытвинах и кривых колеях, в результате я постоянно стучал зубами, а мои мозги дрожали, точно студень. На второй день я перебрался в багажную карету, после чего спине стало хотя бы немного легче.

Прибрежная дорога не всегда вела нас вдоль берега, но, когда мы ехали вдоль самой воды, я видел в открытом море темные полубаркасы корсаров, рыскавшие в поисках новых пленников. Интересно, подумалось мне, станут ли они устраивать засады на дороге – и придется ли мне использовать мой смехотворный меч.

Скорее уж потребуются ноги. Один раз я уже сбежал от корсаров, постараюсь не оплошать и во второй.

Из-за того что астролог настоял на отправлении в путь днем, а не утром, мы добрались до первого постоялого двора уже после полуночи – и ворота, разумеется, оказались закрыты для защиты от корсаров. В конце концов владельца удалось разбудить, и он пустил нас внутрь. Еды не было. Хвастливый аптекарь заявил, что мне не положена кровать, поэтому я завернулся в плащ и улегся на скамье в бане – по крайней мере, в чистоте.

На второй день мы сумели преодолеть серию скалистых гор и проехали над прелестной бухтой Ганнет. Тебе она известна? Вода там глубокая, от юго-восточных штормов ее защищает заросший соснами полуостров, а с запада скала, заселенная стремительными морскими птицами. Там жили рыбаки, но, едва заметив вдали полубаркасы корсаров, сразу же сбежали в горы, в специально построенные на этот случай убежища сухой кладки, как у пастухов. Бухта Ганнет могла бы стать прекрасной гаванью, если бы скалы не отсекали ее от торговых путей и если бы здесь протекала широкая река, вроде Остры или Саелле, что позволяло бы доставлять произведенные в прибрежной зоне товары. Но из-за отвесных утесов рыбакам пришлось отказаться от торговли, жить в домах из сплавного леса и жениться на собственных кузинах.

На вторую ночь Королевское посольство снова добралось до постоялого двора после наступления темноты, но там шло собрание деревни, а в заполненном народом зале пахло жарящимся мясом. Августейшая особа страдала из-за того, что ему пришлось делить зал с обычными людьми – столь невежественными, что они даже не знали, как следует выказывать уважение, ведь он желал, чтобы ему подали хлеб из белой муки, а не черный из муки грубого помола. (Милорд Уттербак, напротив, ел черный хлеб с нескрываемым удовольствием, совсем как простолюдин.)

Меня не посчитали достойным сидеть за одним столом с августейшей особой, но я быстро подружился со служанкой по имени Люси, обладательницей блестящих глаз и алых волос. В результате я получил превосходный ужин, угостился похлебкой из лука, гороха и морковки с кусочками бекона и белой рыбы; далее последовал жареный перепел и здоровенный кусок оленины, а увенчалась трапеза сыром. Не обошлось и без подогретого вина со специями. Я уверен, что знаменитый гурман, император Филипп, не пробовал ничего лучше – все его бастарды питались овсянкой. (Тебе понравился “гурман”? Я его только что придумал.)

Мне вновь сказали, что я не получу кровати, и предложили спать в конюшне с другими слугами, однако моя новая подруга Люси жила в маленьком домике, рядом с постоялым двором, и мы всю ночь согревали друг друга с помощью глинтвейна. Я пришел на завтрак счастливым и отдохнувшим, а оба посла провели отвратительную ночь с гораздо менее приятными компаньонами – у обоих на коже краснели пятна от укусов насекомых. К счастью, мне по-прежнему не нужно было ехать с ними в одной карете – оба постоянно чесались, я же испытывал огромное удовольствие, наблюдая со стороны за их страданиями.

Следующие три дня путешествия к Амберстоуну прошли как утомительное повторение пройденного: ужасная дорога, нищета расположенных вдоль обочины деревень, отвратительная компания, а также тучи, дождь – и никаких тебе удовольствий. Мне не удалось встретить подобную Люси девушку, готовую прогнать скуку, и больше ни одной постели, ни с насекомыми, ни без.

Однако солома в конюшнях служит примером простой деревенской радости и к тому же не дает замерзнуть.

Последние три ночи подряд мы проводим в городе, в гостях у графа Олдера, кузена милорда Уттербака. Я спал под крышей, не в лучшей, но и не в самой плохой постели. Послы побеседовали с лордом-правителем, рассчитывая, что он отправит часть своих солдат для защиты Этельбайта и Нового замка. Насколько я понял, им удалось прийти к соглашению, так что наше путешествие уже нельзя назвать совершенно напрасным. А настоятель обещал прислать монахов! А посему тебе гарантированно философское утешение, даже если будет грозить бедность и голод.

Кроме того, послы много раз принимали ванны, и в результате им почти удалось избавиться от вшей. Мы вместе с монахами до сих пор молимся за их успехи.

Теперь, когда мы добрались до города, я избавился от кошмара карет и купил себе лошадь, немолодого мерина гнедой масти, еще сохранившего немало сил со времен своей молодости, как заверил меня продавец.

Я немного на нем прокатился и понял, что мерин обладает очень легким аллюром. Его зовут Гренок, в честь любимого вида еды.

Я надеялся, что дальнейший путь до Селфорда мы проделаем по морю, но экои блокировали побережье даже возле города. Людей брали в плен на глазах у горожан, пушки форта открывали огонь по пиратам, но им не удалось потопить ни одного вражеского корабля. В городе снарядили к бою принадлежащий маркизу Стейну могучий галеон. У него четыре мачты, он вооружен сорокадвухфунтовой пушкой на нижней палубе и кулевринами на верхней, а также множеством фальконетов, стоящих на носу и на корме. Очень скоро он выйдет в море, и я не могу представить, что корсары против него выстоят, даже весь их флот целиком, если он соберется вместе. Разве что если вдруг начнется полный штиль и полубаркасы смогут подойти к галеону на веслах и взять его на абордаж.

Кроме того, в городе в ближайшую неделю ожидают прибытия королевских кораблей.

Остается надеяться, что корсары будут окружены на Коровьем острове, если на то будет воля богов.

Но я забыл рассказать тебе о хороших новостях! Твой корабль “Метеор” прибыл в Амберстоун, груженный оливками, фигами, соленой рыбой и бочками с вином из Варселлоса! Я знаю, ты опасался, что корсары могут захватить его с грузом, но он прибыл в порт до того, как они появились, и теперь ему ничего не угрожает. Ныне ты можешь радоваться и рассчитывать, что твое состояние начнет постепенно восстанавливаться.

В настоящий момент между нашими послами возникли разногласия относительно следующего шага: следует ли нам продолжить движение по прибрежной дороге, чтобы через четыре или пять дней прибыть в Ньютон-Линн, откуда мы сможем за три дня добраться на корабле до Селфорда, или проделать весь путь до Селфорда по дороге Мавор. Последний вариант пути существенно короче, но он проходит через горы, а про них говорят так: “Там сплошные подъемы и совсем нет равнины”. Большой карете будет трудно преодолевать такие препятствия, и на это уйдет не менее двенадцати дней. Я ратовал за Ньютон-Линн и морской маршрут, милорд Уттербак согласился со мной в своей обычной, едва слышной манере; однако августейшая особа все еще не готов отказаться от торжественного въезда в Селфорд, где все должны будут упасть на колени, увидев карету, достойную бога, поэтому я опасаюсь, что нам предстоит долгое путешествие по горам. Впрочем, какое это имеет для меня значение? Теперь я буду ехать верхом на собственной лошади! А карета может хоть провалиться в болото – вместе с августейшей особой.

Надеюсь, ты не против того, что я посматриваю на женщин. Я хочу сохранять благородство в отношениях с прекрасным полом, а потому стараюсь быть откровенным.

Мои пустые разговоры безобидны и больше похожи на комедию, чем на романтические приключения. О чем ты со временем узнаешь».

Я оторвался от письма, услышав на набережной стук каблуков, и увидел темноволосую молодую женщину изумительной красоты, шедшую с корзинкой турнепса на плече. Яркие пучки зелени колыхались у нее за головой, словно солдатский плюмаж. Она встретилась со мной взглядом и некоторое время не отводила глаз, потом отвернулась и зашагала дальше. Я посчитал несправедливым, что столь прекрасная женщина носит тяжести, и быстро уложил письменные принадлежности в картонную коробку, намереваясь помочь ей донести турнепс, но тут увидел, что вслед за ней идет лорд Уттербак.

Одежда Уттербака соответствовала его положению – ярко-синий и желтый цвета, розовые галуны, изысканный орнамент, вышивка и белевшая в открытом вырезе камзола атласная рубашка. На бедре висела шпага с бронзовым эфесом, голову венчала шляпа с плюмажем и бриллиантовой булавкой. Во время путешествия я успел привыкнуть к тому, что Уттербак носил обычную скромную одежду, поэтому сейчас его парадный нарядный вид меня удивил.

Однако Уттербак не кичился своим статусом, не важничал в роскошных одеждах, а смотрел на дорогу, сложив обе руки за спиной, под накидкой, отороченной черными вороньими перьями.

Уттербак помедлил, словно обдумывая мысль, только что пришедшую ему в голову, потом поднял взгляд, и на его лице появилось легкое удивление, словно он только сейчас понял, где оказался. Потом он увидел меня и узнал.

Я подошел к нему с лицом уважительного придворного:

– Милорд.

Уттербак заморгал.

– У тебя ко мне поручение? – спросил он.

– Нет, милорд. Я сидел в таверне и писал письмо, когда увидел, как вы прошли мимо.

Пожалуй, лорд Уттербак обдумывал мои слова дольше, чем они того заслуживали, а затем задал вопрос, показавший, что его разум далек от причала, писем или таверн:

– Йомен Квиллифер, согласен ли ты с утверждением Эйдрича Паломника о том, что цель человека может быть найдена только при принятии Необходимости?

Я сильно удивился и смог ответить лишь после некоторых раздумий.

– Думаю, это сильно зависит от определения Необходимости и, вероятно, все как раз наоборот.

– Некоторые называют противоположность Свободой.

– Милорд, – сказал я, – мне будет трудно презирать Свободу.

– Пройдись со мной, – предложил Уттербак.

Я зашагал в компании с ним, и сын графа тут же вернулся к беспокоившей его проблеме.

– Сострадательный Паломник сказал: «Свобода – это иллюзия», – заметил Уттербак. – Первое движение привело к созданию мира, после чего оно вызвало к жизни новое движение – и так продолжалось до тех пор, пока не появились мы, в нас возникли принуждение и желание, а мир вокруг наполнился людьми, их стремлениями и прочими заботами, так что достичь свободы стало невозможно.

– И все же, – возразил я, – если я наклонюсь и подниму камень, а потом брошу его в реку, он полетит в воду. Камень не обладает свободой воли в данной ситуации, напротив, складывается впечатление, что он повинуется моей воле, так же, как плечо и рука.

Уттербак замедлил шаг, взял меня за руку и развернул к себе. Его карие глаза смотрели прямо в мои с расстояния нескольких дюймов.

– Ты желаешь женщин? – спросил он.

В голове у меня, возбужденно размахивая крыльями, заметались лихорадочные, дикие мысли, меня удивили смена темы и неожиданная близость графского сына. Ужасно захотелось сделать шаг назад, но я остался стоять на месте.

– Да, милорд, – сказал я.

– Как и я, – к моему облегчению ответил Уттербак. – Но вот что важно: желаем ли мы их по собственному выбору или в силу Необходимости, заложенной в нас природой? Возможно, путь к истинной Свободе состоит в отказе от желаний, присущих нам?

Я напялил маску невинного мальчика-хориста.

– Про себя могу сказать, – заявил я, – что следую заветам Паломника и не сопротивляюсь диктату Природы.

Уттербак улыбнулся и отпустил мою руку. Он снова зашагал по причалу, и я пошел за ним. Мысли у меня в голове смешались и пришли в беспорядок от дикости ситуации. За время путешествия лорд Уттербак произнес не больше дюжины фраз, обращаясь ко мне, а сейчас неожиданно готов обсуждать философские вопросы. Неужели именно эти идеи занимали лорда все время, проведенное в пути? Возможно, они помогали ему переносить общество Гриббинса?

– Необходимость сделала меня лордом, – сказал Уттербак. – У меня нет заслуг, делающих меня достойным сыном моего отца. Но являются ли сами лорды Необходимостью? И вызвано ли Необходимостью мое поведение лорда?

– Разве у вас не больше Свободы, чем у других? – осторожно начал я. – У вас есть богатство, вы приняты при дворе, вассалы и благородные родственники вас поддерживают, у вас имеются привилегии…

– Но в некоторых аспектах у меня меньше Свободы, чем у большинства. Я должен жениться на женщине, выбранной для меня отцом. Я могу посетить двор, но только тогда, когда меня отправит туда отец. Если я пойду на войну, то только с разрешения отца или вместе с ним. По выбору отца я поступлю на военную службу, чтобы во всем поддерживать его союзников и бороться с противниками. Даже друзей и врагов я не выбираю сам.

– Нет бесчестья в повиновении отцу. Таковы обычаи. А когда вы вступите в права наследства, то станете повиноваться только самому себе.

– О, тогда все будет еще хуже. – Уттербак рассмеялся. – Мне придется самому находить союзников и врагов. Придется искать способы усиления власти, стараться выгодно женить своих детей, чтобы получить преимущество, и изо всех сил стремиться упечь врагов за решетку или отправить на эшафот.

– Не могу поверить, что у вас нет иного выбора, – сказал я.

– В таком случае мы возвращаемся к исходному вопросу. Можно ли считать Необходимостью для лорда вести себя, как лорд?

Уттербак дошел до конца причала, где мощный деревянный причал слегка просел на древних сваях. Здесь стоял на якоре галеон «Неотразимый», и его полубак отбрасывал тень на пирс, а по трапу один за другим поднимались носильщики с припасами.

– Ты видел корабль Стейна? – спросил Уттербак.

– Я как раз писал о нем другу. У меня создалось впечатление, что он один способен прогнать корсаров от наших берегов.

– Только если вступит с ними в сражение, – сказал Уттербак.

Я удивился:

– А что еще он может сделать?

Уттербак провел пальцами по темной заостренной бородке, прищурился и взглянул на причал.

– Уже две недели как «Неотразимый» вернулся после путешествия на север с грузом древесины, смолы и скипидара. Восемь дней назад прибыл курьер от маркиза с приказом готовить корабль к боевым действиям. Ранее большие пушки унесли в трюм, чтобы освободить место для груза, а теперь все шестьдесят пушек потребовалось вернуть и разместить на трех палубах. На борт доставляют порох, ядра и другие припасы, кроме того, они вербуют способную сражаться команду… количеством не менее шестисот человек. Стейн рассчитывает выйти в море в течение следующей недели.

Я напряженно размышлял с той секунды, когда услышал цифру: восемь дней.

– Где находится поместье лорда Стейна? – спросил я.

– В Аллингхэме, в горах. Путь туда занимает всего четыре или пять дней в северо-западном направлении.

– Значит, – медленно проговорил я, – он отдал приказ готовить корабль к войне до того, как узнал о нападении на Этельбайт.

Легкая улыбка тронула уголки губ Уттербака.

– Именно.

– А он мог знать заранее, что корсары нападут на наш город?

Уттербак пожал плечами.

– Сомневаюсь, что они сообщили ему о своих планах, – сказал он.

– Быть может, он нанял прорицателя? – предположил я.

– И попросил его обратить особенное внимание на океан в надежде, что флот корсаров прибудет к нашим берегам впервые на памяти целого поколения? Полагаю, Стейна, живущего высоко в горах, не особенно заботит безопасность побережья.

– Значит, он собирается на кого-то напасть, – предположил я. – Но на кого? Мы ни с кем не воюем.

– Может быть, стоит подумать о том, что этот великий аристократ считает Необходимостью.

И я подумал, но не сумел прийти ни к одному выводу.

– Вы превосходно описали обычаи аристократов, – осторожно проговорил я. – И напомнили мне, что аристократы образуют союзы друг против друга, полагаю, в истории найдется немало таких примеров, но я не припомню случаев, когда один союз аристократов совершал бы морскую атаку на другой, по крайней мере, не в мирное время.

Ответ Уттербака последовал мгновенно.

– Разве в Дьюсланде царит мир?

– Если не считать корсаров.

– А внутри собственных границ? – спросил Уттербак.

Я колебался.

– Король мертв, – сказал я.

– Стилвелл мертв. И кого он оставил на троне?

– Двух принцесс. – Тут мною завладела ошеломляющая идея. – Неужели принцессы воюют между собой?

– Мир – это больше, чем две принцессы, йомен Квиллифер. – Уттербак поднял затянутую в гладкую перчатку руку и начал загибать пальцы. – Принцессы. Молодая королева Лорел. Три бывшие королевы, ведь они еще живы и у каждой полно благородных родственников и сторонников. Есть еще три или четыре незаконнорожденных дочери, хотя они не играют большой роли, потому что их семьи не обладают влиянием. И еще сын-бастард, Клейборн, выросший при дворе, чья мать, графиня Терна, недавно подтвердила свои права, но позднее вышла замуж за герцога Адриана, владеющего богатыми землями в Бонилле. Клейборн популярен при дворе – приятный молодой человек, остроумный, красивый и обаятельный, он во многих отношениях напоминает своего отца, если не брать во внимание безумную лень. У него полностью отсутствует тщеславие, но многие скажут, что из него получится хороший король. Принцесс вырастили матери, однако ссылка сделала их недостаточно популярными, им не хватает известности.

У лорда оказались загнутыми все десять пальцев. Я посмотрел на его изысканные перчатки.

– Вы хотите сказать, что Клейборн может попытаться захватить трон?

– Возможно, он сам, или его склонит к восстанию мать, лишившаяся престола по милости своего глупого первого мужа, наотрез отказавшегося дать ей развод даже после того, как его попросил сам король. С тех пор миледи Терна постоянно чувствует отсутствие спинки трона за спиной.

Мой взгляд вновь обратился к могучему галеону, стоявшему у причала.

– Значит, лорд Стейн готовится к гражданской войне. И на чьей стороне?

– Он друг графини, ведь еще в прежние времена герцог состоял в союзе со Стейном. Лорд постоянный гость застольных пиров бастарда. Я ничего не знаю о его отношениях с нынешней королевой и существуют ли они вообще.

Я задумчиво посмотрел на бочки и другие припасы, которые поднимали на борт галеона в сетях, перекинутых через нок-рею над трюмом.

– Если Стейн намерен присягнуть королеве Берлауде, – заметил я, – ему нет нужды подниматься на борт боевого корабля, достаточно приехать в Селфорд из собственного поместья, что займет всего три или четыре дня. И нет необходимости никуда плыть, если бастард Клейборн находится там, куда можно добраться по суше.

Уттербак махнул рукой.

– К какой из партий принадлежит лорд-наместник? Вот в чем вопрос. Стейну могут позволить плавать свободно, в то время как меня бросят в тюрьму. – Уттербак нахмурился. – Как бы мне хотелось узнать мнение отца по этому поводу. Мне известно, что он хорошо относится к Клейборну и является одним из любовников его матери, но я не имею ни малейшего представления, достаточно ли сильна чувственная связь между ними, чтобы он вступил в ряды мятежников. – Он снова взглянул на галеон. – Интересно, захотел бы отец, чтобы я присоединился к Стейну на борту корабля?

– И что же в итоге, – задумчиво проговорил я, – посчитает Необходимостью великий аристократ?

– Ха. – Мои слова вызвали у Уттербака мрачную улыбку. – Секретарь становится дерзким, чтобы обратить слова господина против него.

– Господин ведет себя легкомысленно, – парировал я, – когда говорит о восстании в присутствии слуги. – Я шагнул к Уттербаку и зашептал ему на ухо: – Мы ничего не знаем о том, вспыхнет восстание или нет, потому что корсары заперли нас здесь, и мы не можем получить новостей с моря. Давайте возьмем лошадей и поскачем в Ньютон-Линн, я не могу представить, что экои заплыли так далеко на север, а там наверняка нас будут поджидать новости.

Уттербак бросил на меня оценивающий взгляд:

– Неужели ты настолько любишь риск? Или так мечтаешь о приключениях, что готов участвовать в восстании?

– Я только что все потерял, – ответил я. – Семью, состояние, будущее. Один принц не лучше и не хуже другого, если он будет щедрым к своим сторонникам.

Уттербак не сводил с меня внимательного взгляда.

– А ты готов к более серьезным испытаниям, чем в Этельбайте? Ведь, если начнется гражданская война, разграбление городов станет таким же обычным делом, как пятна на шкуре леопарда.

Я почувствовал, как внутри у меня все сжалось. И не нашел слов для ответа. Уттербак положил руку мне на плечо.

– Я тоже не настолько кровожаден, – сказал он утешительным тоном. – Тут нет никаких сомнений.

Он вздохнул, повернулся и тяжелой поступью зашагал по причалу обратно. Я присоединился к нему.

– В качестве одного из принципов своей философии Паломник предлагает бесстрастное подчинение диктату Необходимости – как первое из всех достоинств, – сказал Уттербак. – Поэтому я вручаю себя судьбе и буду продолжать участвовать в печальном и бесполезном посольстве, покуда Необходимость не вынудит меня сменить курс. – Он пожал плечами и оглянулся на меня. – И тогда я буду послушным сыном, а если не получится, стану послушным заключенным в тюрьме, коль скоро того захочет судьба.

– Как пожелает милорд, – сказал я. – Однако скромный секретарь хочет напомнить господину, что существует и другое направление, еще не затронутое в нашем обсуждении.

– О, всегда есть возможность уйти в монастырь! – Уттербак усмехнулся и насмешливо поклонился, взмахнув шляпой с перьями. – Хозяин благодарит секретаря и позволяет ему вернуться к недописанному письму с надеждой, что секретарь сохранит содержание нашей беседы в тайне.

Я поклонился:

– Конечно, милорд. Секретарь прекрасно понимает, что не стоит писать о достоинствах восстания в послании, доступном любому, кто пожелает его вскрыть и прочитать.

Но даже без пересказа разговора с Уттербаком мне пришлось снабдить письмо к Кевину очень длинным послесловием.

Рассказ о возможном восстании Клейборна я представил как один из слухов, гулявших в порту, точно так же, как и предположение, что «Неотразимый» готовят к войне – и вовсе не с корсарами. Если даже какая-то часть предположений окажется правдивой, то Этельбайт не сможет получить помощь будущей зимой, и едва ли кто-то ему посочувствует.

Я начал понимать, как мало мой родной город интересовал страну и какими незначительными и мелкими становились его тревоги на фоне интриг сильных мира сего.

Королевское посольство выехало в путь поздним утром, после долгого завтрака с гильдией аптекарей. Тучи закрыли небо, и в середине дня начался холодный дождь. Я взял с собой длинный плащ, позаимствованный, как и остальная моя одежда, из брошенного дома. Плащ из овечьей шерсти оказался очень теплым, а в его просторном капюшоне поместилась шапочка.

В целом я чувствовал себя неплохо, но пожалел, что не купил накидку из непромокаемой ткани. Дождь не прекращался весь день, и к вечеру путешествие стало по-настоящему отвратительным.

Мой новый гнедой мерин, Гренок, шедший иноходью, с легкостью отмахивал версту за верстой, и я получил бы от поездки удовольствие, если бы не бесконечный дождь. Я подкупил Гренка его любимой едой и утешал себя тем, что больше не должен сидеть в раскачивающейся карете, пусть и ценой дождя и холода.

Я не могу назвать себя прирожденным всадником и после первого дня едва ходил от боли во всем теле. Но путешествие продолжалось. Боль отступила, и у меня появилось ощущение, что между мной и мерином возникло понимание, пусть и основанное на подкупе.

Дорога Мавора находилась в лучшем состоянии, чем Прибрежный путь, но погода заметно усложнила наше положение. В течение пяти дней карета катилась вперед под дождем, большие колеса разбрасывали в стороны водяные струи, когда мы пересекали пруды, лагуны и фиорды. Периодически карета застревала в грязи, и тогда ее приходилось выталкивать на более твердую землю.

Наконец дорога начала подниматься в горы, по холмам с крутыми склонами, заросшими лиственными деревьями. Здесь состояние дороги стало хуже, и временами она полностью скрывалась под водой. Бухты и реки разлились между холмами, и, хотя берега некоторых соединялись мостиками, большинство приходилось преодолевать вброд, а стоявшая высоко вода все усложняла. Над дорогой возвышались старые замки, многие специально разрушили, привели в негодность и обратили в руины, чтобы помешать разбойникам в них укрыться. Вскоре Гриббинс и Уттербак снова начали чесаться, а я наслаждался ночлегом на свежей соломе.

Нам не попадались скакавшие навстречу по дороге курьеры – и никто не сообщал новостей о войне, восстании или смерти королей.

Иногда склоны становились такими крутыми, что пассажирам приходилось покидать большую карету и идти под дождем, что ужасно досаждало Гриббинсу. Его высокий раздраженный голос разносился по дороге, и я с радостью подгонял своего мерина, чтобы слышать только пение птиц и стук копыт, эхом отражавшийся от деревьев.

На третий день в горах погода наконец изменилась, и широкие золотые лучи солнца обрушились, подобно колоннам света, на покрытую зеленью местность, а над листвой и вершинами гор появился густой туман.

Горные хребты уже не казались такими крутыми, как те, что остались у нас за спиной, и я почувствовал, что скоро мы покинем горы и спустимся в роскошную местность, долину реки Саелле.

Позднее, тем же утром, дорога спустилась в длинную ложбину, рядом бежал быстрый чистый ручей, над которым склонялись ивы. Листья только начали темнеть, и яркое солнце сияло золотыми и алыми вспышками на зеленых ветвях, свисавших над водой.

Я на несколько сот ярдов опередил посольство, наслаждаясь плавным аллюром Гренка по запущенной дороге, радуясь кипящей жизни в ложбине, где птицы пели в ветвях деревьев, а река смеялась, пробегая по камням.

За поворотом я придержал коня, увидев, что поперек дороги лежит древняя ива, преграждая путь, и практически сразу понял, что дерево упало не от старости – его спилили. Птицы смолкли, и я почувствовал в воздухе слабый запах дыма – не древесного, а с привкусом серы, как у запального фитиля.

Мое сердце гулко забило в набат, я тут же развернул Гренка и ударил пятками по бокам гнедого. Немолодая лошадь от удивления чуть помедлила, а потом поскакала вперед изо всех сил. Очень скоро Гренок мчался галопом, а я размахивал рукой и кричал:

– Засада! Разбойники! Засада!

Трое лакеев, кучер и форейтор смотрели на меня с одинаковым выражением идиотского удивления. Кровь застыла у меня в жилах, когда я понял, что Королевское посольство оказалось практически беззащитным – трое лакеев были вооружены мушкетонами, но дожди давно промочили фитили, а слуги ровным счетом ничего не сделали, чтобы восстановить запалы. Теперь кремневые ружья уже не могли служить огнестрельным оружием, превратившись в неудобные дубинки.

Затрещали выстрелы, белый дым стал подниматься над зеленым берегом вдоль дороги, толпа диких мужчин выскочила из укрытия и побежала что есть мочи вслед за мной.

Разбойники прятались за поваленным деревом, и теперь им пришлось преследовать меня, поскольку я предупредил о них посольство. Однако они не стали менее опасными от того, что им пришлось пробежать сотню ярдов. Я оглянулся через плечо и увидел, что разбойников около дюжины и все вооружены мечами, пиками или секирами.

Я сделал мысленные подсчеты, и все они привели к очевидному неутешительному выводу: посольство ограбят, а делегатов побьют или убьют. Я, с моим маленьким мечом и престарелым мерином, никак не мог повлиять на исход битвы, поэтому посчитал разумнее всего спасать собственную жизнь.

В конце концов, кто-то должен доставить послание о трагической участи Этельбайта в столицу.

Гренок промчался мимо большой кареты стремительным галопом. Багажный экипаж, где сидели слуги, только сейчас начал притормаживать, кучер привстал, чтобы получше рассмотреть приближавшуюся катастрофу. Я промчался мимо, и на мгновение сердце у меня в груди радостно запело, когда я увидел пустую дорогу… но тут на нее вышел мужчина, который преградил мне путь.

Это был старый седобородый человек в плоской шляпе. На плечи он набросил потускневшее одеяло; пара тяжелых, точно ведра, сапог болталась на тонких ногах. В руках с крупными ладонями он держал копье.

Я решил, что, если уж разбойник посчитал необходимым встать у меня на пути, мой долг сбить его с ног. Поэтому пригнулся к шее лошади и ударил ее пятками по бокам.

Старик шагнул вперед, принялся размахивать копьем вверх и вниз, как мухобойкой, и закричал:

– Хой! Хой! Хой!

Гренок, увидев похожее на пугало явление, оказался перед нелегким выбором. Судя по всему, он решил серьезно отнестись к своему преклонному возрасту, а также учесть мои совершенно непонятные нападки и крики – не говоря уже о полном отсутствии гренков в качестве стимула – и в результате застыл посреди дороги.

Мир вокруг меня перевернулся, я перелетел через шею лошади и приземлился на спину посреди дороги, дыхание у меня перехватило, и я мог лишь отчаянно ловить ртом воздух, когда пожилой разбойник в огромных сапогах подошел ко мне и приставил острие копья к моему горлу.

– Ты сдаешься? – произнес его беззубый рот. – Или мне вырезать твой желудок?

Не в силах дышать или говорить я молча вскинул руки и сдался.

Глава 6

Думаю, путешествие в лагерь разбойников заняло два или три часа. Они связали мне руки за спиной, а для того, чтобы я не запомнил путь, на голову надели мешок из грубой ткани. Тропа поднималась и опускалась, мы пересекали ручьи. Один из разбойников шел рядом со мной, чтобы помогать сохранять равновесие и преодолевать препятствия. Однако он вовсю развлекался, позволяя мне спотыкаться и падать, а однажды я с головой оказался в воде, и к тому моменту, когда мы добрались до лагеря, моя одежда стала мокрой, разбитые колени обильно кровоточили, а на лице остались глубокие царапины от веток, хлеставших меня сквозь мешок.

Последняя часть нашего путешествия шла вдоль реки, я слышал журчание воды и ощущал ее свежий аромат.

Меня заставили подняться по каменным ступенькам и втолкнули туда, где земля была вымощена булыжниками, их покатые спины я чувствовал сквозь подошвы сапог. Звуки вокруг меня – грохот лошадиных копыт, шум шагов, резкий смех и грубый обмен приветствиями – сопровождались эхом, и я решил, что мы находимся в замкнутом пространстве.

У меня появилась возможность перевести дух. Мешок из грубой ткани с меня сняли, я тряхнул головой, чтобы отбросить волосы с лица, и обнаружил, что нахожусь в одном из старых фортов, расположенных в горах. Чтобы сделать форт бесполезным для разбойников, его стены пробили в двух местах, а вход в крепость разрушили; тем не менее разбойники устроили убежище среди развалин.

Я жадно втягивал в себя воздух с ароматом древесного дыма, стоя в одном строю с другими пленниками. Лорд Уттербак, как я отметил, не получил заметных ранений и сейчас растерянно озирался по сторонам. «Быть может, – подумал я, – он утешает себя рассуждением о том, что все случившееся продиктовано Необходимостью».

Вокруг нас бродили грабители, глядя на пленников, как волки смотрят на потерявшегося теленка. Вблизи преступники оказались еще страшнее, чем в тот момент, когда атаковали нас на дороге, я видел следы увечий, оставшихся после предыдущих преступлений: отсеченные уши, щеки, обезображенные королевским клеймом, отсутствующие фаланги пальцев или руки, изувеченные пыточными тисками.

Несмотря на увечья, они выглядели крепкими и выносливыми, все были вооружены мечами, щитами, пистолетами, копьями и кремневыми ружьями, а у некоторых имелись даже отдельные части доспехов. Почти все разбойники казались молодыми, лишь немногим перевалило за двадцать пять лет; единственное исключение составляло взявшее меня в плен старое пугало – он расхаживал по двору с копьем на плече, громко хихикая беззубым ртом.

В отряде я заметил и женщин, по большей части они выглядели усталыми и потрепанными, но некоторые были вооружены и казались столь же опасными, как и мужчины. Другие устроили бесстыдное шествие в награбленных атласных одеждах, на пальцах поблескивали кольца с самоцветами, словно они указывали на готовность женщин продать свое тело за будущую добычу.

Но больше всего меня удивила пара монахов в грязных сутанах, чьи тонзуры успели зарасти. Они не носили оружия, но выглядели такими же отбросами, как и остальные.

Что же до добычи, ее привезли на лошадях вместе с Гриббинсом – ему отказали ноги, и его попросту швырнули поперек седла.

Мешки вместе с Гриббинсом свалили в одну кучу, потом двое разбойников подняли его на ноги и поставили рядом с остальными пленниками. Когда с его головы сорвали мешок, он заморгал, глядя по сторонам мутными голубыми глазами, казалось, не понимая, куда попал. Из носа у него шла кровь, под глазом наливался синяк.

Из всех пленников пострадал только Гриббинс. Возможно, только он и оказал сопротивление: никто из крепких лакеев, чья работа состояла в том, чтобы нас защищать, не получил никаких ранений.

Под руководством высокого узкоплечего мужчины багаж вскрыли и осмотрели. Придворные одежды лорда Уттербака, сшитые из бархата и шелка ярких расцветок, вызвали веселые комментарии и смех.

Его кошелек и мешочек с серебром опустошили в большую деревянную чашу, принесенную специально для этой цели, как и кошельки Гриббинса, мой собственный и всех остальных. В чашу добавили кольца, снятые с Уттербака и Гриббинса.

Я не жалел об утраченной одежде, ведь я сам присвоил ее в брошенном доме в Этельбайте, чтобы заменить ту, что сгорела во время пожара, и вот она снова попала в руки грабителей. Однако я поморщился, когда высокий разбойник распутал шпагат, которым я перевязал шкатулку, найденную среди развалин отцовского дома. Мужчина посмотрел на шкатулку, вытащил золотую цепь ольдермена, принадлежавшую моему отцу, и поднял повыше, чтобы вся толпа смогла ее разглядеть.

– Смотрите! – крикнул он. – Среди нас крупное официальное лицо! Давайте должным образом поприветствуем вассала короля! – Толпа радостно взревела.

Я не удержался и бросил взгляд на Гриббинса, не сводившего глаз с цепи. Взгляд аптекаря снова стал осмысленным, как будто он начал что-то понимать. Гриббинс посмотрел на меня, затем перевел взгляд на цепь и снова на меня.

– Ты лжец, сэр! – прошипел он. – Ты заверил меня, что цепь пропала! Ты лжец и вор!

Я собрался спросить, не следует ли ему тревожиться о других вещах, но один из разбойников, решивший, что Гриббинс высказался по его поводу, ударил аптекаря по голове, и тот упал на четвереньки.

Слушая стоны несчастного, я решил держать язык за зубами.

Высокий грабитель продолжал рыться в моей сумке и вскоре наткнулся на две книги, которые я взял с собой в путешествие, открыл одну из них и посмотрел на заголовок.

– Кориниус? – сказал он. – «Сатиры…» – сильная вещь! – Хотя он был экои, разбойник хорошо владел языком людей. Он засунул первую книгу в карман и открыл другую. – Маллио! – Его голос исполнился презрения. – Разве ты не знаешь, что перевод Делварда лучше, чем Роулингса, который едва ли знал, чем отличается урезанная собственность от движимого имущества? – Он посмотрел на пленников. – Ты станешь тупоумным, мерзким адвокатом, если рассчитываешь на перевод Роулингса! – Он швырнул книгу в общую кучу и продолжил разбирать багаж, пока не обнаружил золотую цепь Гриббинса, лежавшую в дорожном сундуке аптекаря.

– Еще один член магистрата! – вскричал он. – Следует ли нам склониться перед их величием? Следует ли дрожать от ужаса перед представителями общественного порядка? Несомненно, безделушки, украшающие карету, говорят про их высокое положение!

Большую карету, забрав из нее всю добычу и убедившись, что орнамент из золотых листьев всего лишь краска, столкнули в реку. Когда я бросил на нее последний взгляд, она плыла на боку, и течение уносило ее прочь.

«Она может увидеть Селфорд раньше, чем любой из нас», – подумалось мне.

Любопытно, что не принадлежавших посольству лошадей отпустили на свободу – мы получили их на последнем почтовом постоялом дворе, и отвечал за них форейтор. Я решил, что хозяева гостиниц платили разбойникам, чтобы не терять постоянно своих лошадей, – возможно, даже предупреждали разбойников загодя о появлении на дороге богатых путешественников.

Вождь разбойников закончил рыться в багаже, поднялся по лестнице, ведущей в верхнюю часть форта, и встал перед пленниками. Он был высоким и худым, одет в ярко-зеленый камзол и короткие штаны, желтые лосины и сапоги выше колен – я решил, что все это он отобрал у других путников. В темной заостренной бородке пробивалась седина, длинные волосы спадали на спину. Плащ, серый, точно вялый утренний свет в горах, окутывал лодыжки, наряд завершала шляпа с высокой тульей. Он повернулся к пленникам.

– Лорды, члены магистрата и тому подобные болваны! – Он заговорил с рокочущими модуляциями северного Форнланда. – Я сэр Бэзил из Хью. – Свои слова он произнес с акульей усмешкой, и я вспомнил, что действительно о нем слышал, впрочем, я знал лишь, что он знаменитый разбойник.

Медленным театральным жестом сэр Бэзил завел руку за спину и вытащил оттуда длинный кинжал с прямым лезвием и железной рукоятью в форме желудя.

– Это мой кинжал! – сказал он всем нам. – Он находится в моей семье вот уже две сотни лет, его выковали темные чародеи Ночного братства Амбрус Эквитус. Двенадцать некромантов молились над железом в течение двенадцати ночей, двенадцать девственниц замуровали живьем, чтобы гарантировать чистоту стали, и двенадцать пленников принесли в жертву, чтобы собрать кровь для закалки клинка.

Он медленно провел кинжалом над головой, словно перерезал горло невидимому великану.

– Из-за того что кинжал создан Ночным братством, он предназначен для ритуальных жертвоприношений развращенных негодяев и волшебников-убийц, а потому алчет крови. – Сэр Бэзил громко рассмеялся, и его взгляд поочередно остановился на каждом из пленников. – Мне с огромным трудом удается удерживать клинок, чтобы не дать ему вонзиться в ваши печени! Вот почему, – он снова взмахнул кинжалом, – мне потребуется ваша помощь, чтобы его остановить. Вы должны мне помочь, чтобы уцелеть! А лучший способ, – и вновь на его губах появилась акулья усмешка, – это убедить вашу родню заплатить за вас щедрый выкуп! Лучший и единственный способ помешать ритуальному оружию испить вашей крови.

Усмешка осталась, хотя кинжал вернулся в скрытые от глаз ножны.

– Сначала я буду говорить с лордом Двойная Спина, или как там тебя зовут. Подойди ко мне, юный сэр.

Уттербак не пошевелился.

– Я бы предпочел, чтобы мне развязали руки, – сказал он. – Вам не следует меня опасаться, ваши люди уже убедились, что я безоружен.

Разбойник сделал вид, что его удивили и позабавили слова Уттербака, затем снял шляпу и отвесил ему низкий поклон.

– Я боюсь, у меня недостаточно мужества, чтобы без трепета посмотреть в лицо Невооруженной Кривой Спины, или как там звучит твой титул. – Он встал и улыбнулся. – Однако я призову остатки храбрости, все еще оставшейся от моего подпорченного рыцарства, и осмелюсь встретиться с тобой лицом к лицу, даже если меня будет сотрясать дрожь. – Он сделал широкий жест. – Развяжите его. Развяжите всех!

Веревки на руках Уттербака разрезали, и он некоторое время стоял, глядя на свои распухшие руки, приобретшие пурпурный оттенок и ставшие совершенно бесполезными, потом поднялся по лестнице на второй этаж, где возле древнего резного камина находился стол и несколько стульев. Разбойник и его пленник сели и, как мне показалось, начали вполне цивилизованный разговор.

Между тем мои путы также упали на землю, и я посмотрел на руки, такие же распухшие и бесполезные, как у лорда Уттербака. Сначала онемение никуда не уходило, но, по мере того как кровь снова потекла по жилам, я ощутил острую боль. Я твердо решил не становиться объектом насмешек, сдержал стоны и не стал корчиться из-за своих несчастных рук – я стоял, сжав ладони перед собой и сморгнув навернувшиеся слезы.

Когда в голове у меня слегка прояснилось, я встретился глазами с одним из разбойников, молодым парнем в шляпе с опущенными полями, покрытым шрамами лицом и презрительной усмешкой. Я расправил плечи и ответил ему дерзким взглядом. Разбойник рассмеялся в ответ на мою смелость и отошел в сторону. Я же принялся стряхивать грязь с ободранных колен.

Лорд Уттербак и сэр Бэзил завершили разговор и вышли на лестницу. Разбойник широко усмехнулся и обратился к толпе:

– Я с радостью сообщаю вам, что лорд Гладкая Спина согласился щедро оплатить наше гостеприимство! – Разбойники радостно закричали, а затем вежливо похлопали благородству Уттербака. – Настолько щедро, что милорда переведут в Дубовый дом, где он насладится всеми удобствами, какие имеются в нашей горной местности. Также ему выдадут необходимые для письма принадлежности, чтобы он мог отправить послание своему отцу, графу Шайлока.

На смуглом лице Уттербака появилось стоическое и одновременно ироничное выражение, когда Бэзил исковеркал титул его отца, затем в сопровождении двух разбойников он покинул форт через брешь в стене.

Сэр Бэзил оглядел оставшихся.

– Быть может, мне следует теперь заняться одним из членов магистрата? – сказал он, указав на Гриббинса. – Вот этим, что ползает, как собака. Мы должны прийти к соглашению прежде, чем он сдастся в борьбе со своими благородными ранениями.

Гриббинса, ползавшего на четвереньках с того самого момента, как его ударил по голове грабитель, подняли двое разбойников и потащили вверх по лестнице, после чего усадили за стол. Сэр Бэзил небрежно поставил на другой стул ногу, и они начали переговоры.

Я наблюдал за ними, массируя и растирая плечи и руки. Бэзил что-то говорил, Гриббинс отвечал, потом снова вступал разбойник.

– Любезный, я посол! Посол королевского двора! Вам следует немедленно меня отпустить, или об этом узнает король! – послышался капризный голос Гриббинса. Тут он оборвал себя, сообразив, что сделал ошибку. – Я имел в виду королеву! – Он погрозил Бэзилу пальцем. – Королева все узнает!

Я поморщился. Все, кроме Гриббинса, понимали, к чему идет разговор. Однако сэр Бэзил сделал вид, что удивлен.

– Ты призываешь королевскую защиту? – спросил он.

Гриббинс выглядел очень довольным собой.

– Да! Именем королевы, вы должны немедленно меня отпустить.

Сэр Бэзил встал и повернулся к разбойникам и пленным.

– Этот добрый человек призывает королеву! – сказал он. – Должно быть, он очень удобно расположился между ее чудесными белыми бедрами, если обращается к ней, а не к его королевскому величеству!

Разбойники стали смеяться. Беззубый старик в больших сапогах поднял трясущиеся руки.

– Нет! – заорал он и задрожал от деланого ужаса. – Только не королева! Не призывайте королеву!

– Только не королева! – закричали разбойники.

Все они начали выть и стонать, дрожать и заламывать руки, словно были вне себя от ужаса. Их вопли отражались от покрытых мхом стен форта, они били себя кулаками в грудь и умоляли Гриббинса о пощаде.

Я легко мог представить, что будет дальше. Мне хотелось что-то придумать, чтобы изменить ход событий, но вдохновение меня покинуло. Я стиснул зубы и решил следовать суровому духу Необходимости лорда Уттербака.

Гриббинс покраснел, но продолжал дерзко смотреть на разбойников. Сэр Бэзил окинул своих людей одобрительным взглядом, потом сделал жест, призывая их к молчанию, перевел глаза на аптекаря и приложил ладонь к уху.

– Сэр Посол, я не слышу королевы. Как и короля. А также их армий. Быть может, их величества тебя бросили? Или тебе следует взывать к ним громче?

– Я не стану играть с тобой словами, любезный. Я посол и вы должны меня отпустить, – твердо ответил Гриббинс.

Сэр Бэзил снова обратился к своей аудитории:

– Несмотря на то что он называет себя послом, этот джентльмен – аптекарь, иными словами, шут. Какой выкуп следует установить за изобличенного шута?

– Десять империалов! – последовал ответ.

– Так, десять империалов. Но данный джентльмен еще и ольдермен, то есть тот, кто сладко живет на налоги, которые собирает с простого народа. Каков выкуп за изобличенного сборщика налогов?

– Двадцать пять империалов! – закричали разбойники.

Я поморщился, услышав цифры. Умелый ремесленник способен заработать двадцать империалов за год, Гриббинс, несомненно, выручал больше, но не за один день, и я понимал, что едва ли у аптекаря отложено на черный день тридцать золотых, даже если бы его дом не подвергся ограблению. И, если у него нет денег, кто их для него соберет? – жена? брат? сын? – кто пойдет к ростовщику и возьмет в долг под сто или сто пятьдесят процентов, или даже больше, если учесть, что сейчас в Этельбайте осталось очень мало наличных.

Сэр Бэзил повернулся и указал рукой на Гриббинса.

– А джентльмен еще и посол! – сказал он. – Ни один посол еще не имел удовольствия наслаждаться нашим гостеприимством, поэтому я даже не знаю, какой выкуп просить. Но я понимаю, что задача посла состоит в том, чтобы лгать королю, а потом отсылать ложь короля обратно домой, иными словами, возить ложь туда и обратно, то есть быть поставщиком лжи. Итак, какой должен быть выкуп за профессиональную ложь?

– Двадцать империалов! – сказал один из разбойников.

– Тридцать!

– Пятьдесят!

– Пятьдесят! – Сэр Бэзил расхохотался. – Пусть будет пятьдесят! – Он шагнул к слушателям и бросил на них заговорщический взгляд. – Ко всему прочему, джентльмен воззвал к королевской защите. – Он развел руки в стороны. – Каково, друзья мои, наказание за обращение за помощью к королю?

– Удвоение выкупа! – радостно закричали все.

– Да! Удвоение выкупа! – Сэр Бэзил снова повернулся к Гриббинсу, только теперь начавшему осознавать свое положение. Сэр Бэзил протянул руку, словно просил на чай. – Всего сто семьдесят империалов, господин аптекарь. Как ты намерен платить?

Лицо Гриббинса исказил ужас.

– Я не могу заплатить.

– Неужели у тебя нет друзей? – спросил сэр Бэзил. – Нет жены? Сыновей?

Я знал, что Гриббинс владеет домом с аптекой на первом этаже, но все вместе не могло стоить больше пятидесяти империалов. И даже если бы аптекарь заложил дом, то и тогда сумел бы выплатить лишь часть выкупа, оставив семью в долгах. Вероятно, он вкладывал деньги в торговые предприятия, но доход выплачивался лишь по окончании доставок, так что, весьма вероятно, все исчезло в дыму во время атаки корсаров.

Несомненно, Гриббинс делал в уме похожие подсчеты. Его рот открывался и закрывался, словно он пробовал разные аргументы и отбрасывал их до того, как успевал произнести вслух. Ему следовало с этого начать.

И вновь я попытался придумать способ вмешаться, сказать нечто умное, спасти Гриббинса от последствий его собственного тщеславия и непредусмотрительности. Однако мне в голову не приходило ничего, что могло бы изменить течение событий, если только я не намеревался броситься на мечи разбойников в надежде, что моя смерть удовлетворит сэра Бэзила сотоварищи.

– У меня нет такого количества денег, – сказал Гриббинс. – Но, если выкуп составит тридцать пять империалов, я смогу его собрать.

– Ты что, намерен торговаться со мной? – проревел сэр Бэзил. – Он подошел к стулу Гриббинса, дернул его за руку и заставил встать. Затем подтащил аптекаря к началу лестницы, чтобы тот увидел, как угрожающе рычат и потрясают оружием разбойники. – Ты осмелишься торговаться с ними?

Гриббинс сделал попытку сохранять спокойствие.

– Сэр, – сказал он, – я искренне сожалею, если поставил под сомнение вашу…

– Ты намерен торговаться с этим? – спросил сэр Бэзил.

Я попытался не смотреть, но опоздал. Кинжал действовал стремительно, точно атакующая змея, он вылетел из-под плаща разбойника и вошел в бок Гриббинса так быстро, что я и глазом не успел моргнуть. А дальше уже не в силах отвернуться я увидел изумленный взгляд Гриббинса, затем его колени подогнулись, сэр Бэзил вытащил кинжал и сбросил Гриббинса вниз по лестнице, где аптекарь исчез за спинами разбойников.

Толпа, вскинув вверх оружие, радостно взревела.

Сэр Бэзил несколько раз взмахнул кинжалом, чтобы стряхнуть кровь, и убрал в ножны. Его беспокойный взгляд пробежал по двору и отыскал меня.

– Ты следующий, йомен. Иди сюда.

Я медленно прошел через толпу разбойников, неохотно расступавшуюся передо мной. По пути я увидел, как внизу у основания лестницы умирает Гриббинс, его голубые водянистые глаза моргали, глядя в приближающуюся темноту.

Я почувствовал, как горлу подступает тошнота. За последние два месяца я не раз желал смерти аптекарю, но теперь, когда он действительно умирал, не испытывал ни малейшего удовлетворения.

Чтобы начать подниматься по лестнице, мне предстояло перешагнуть через умиравшего Гриббинса. Я обдумал это и обнаружил, что не в силах так поступить, поэтому отошел от края лестницы, ухватился за кромку пола второго этажа и подтянулся.

Сэр Бэзил из Хью с легким удивлением посмотрел на меня, когда я неожиданно возник перед ним, взобравшись на антресоли, отступил в сторону и предложил мне присесть на стул, только что освобожденный Гриббинсом. Я осторожно сел, а сэр Бэзил небрежно опустился на свой, и полы его плаща разлетелись в разные стороны. Он скрестил ноги и уставился на меня черными глазами.

– Я вижу, ты адвокат, – сказал он.

Тут только я сообразил, что шапочка ученика все это время оставалась у меня на голове.

Сэр Бэзил прищурился.

– Я не люблю адвокатов, – заявил он.

– Мне и самому они не слишком нравятся, – ответил я, решив, что буду соглашаться с ним всякий раз, когда появится такая возможность.

– Мой собственный адвокат оказался совершенно бесполезным, – продолжал сэр Бэзил. – Он считал, что я виновен. И преподнес меня присяжным, как кусок сладкого пирога.

Очевидно, сэр Бэзил считал себя настолько известным, что я просто не мог не знать всех подробностей суда над ним.

Я надел личину опытного адвоката-со-стажем.

– Должно быть, адвокат был ни к чему не пригодным.

– Я позаботился о том, чтобы он стал совсем непригодным, – заявил сэр Бэзил. – Я разрезал ему нос и сжег дом.

Я кивнул, рассчитывая, что сэр Бэзил посчитает это знаком одобрения:

– Вы действовали решительно, сэр Бэзил.

– Увы, я не сумел поймать судью, – добавил разбойник, – но зато ограбил его жену.

Щеки сэра Бэзила покраснели, черные глаза сверкали.

Воспоминания об убийствах порадовали разбойника, и он заговорил быстро и оживленно.

– Меня ложно обвинили в краже, – заявил он. – Я был верным жрецом богини Сильвии, и да, у меня имелся ключ от сокровищницы, расположенной под скамьей храма. Но замок вскрыл другой человек, который забрал все деньги и приношения! – Он зарычал. – Я готов признать любые совершённые преступления, – например, я только что убил этого болвана, – но не стану признавать того, что не делал. – Он сердито постучал пальцем по столу. – Они не обнаружили у меня в доме ни единого украденного предмета, у них вообще не нашлось никаких доказательств – и, однако, меня признали виновным!

– Звучит как чудовищная несправедливость, – сказал я.

– Я молился богине, – продолжал разбойник. – Но она оказалась такой же бесполезной, как мой адвокат, – прорычал он и указал сжатым кулаком в небо. – Да будут прокляты все адвокаты на свете! Будут прокляты все боги! Будь проклят Паломник и король вместе с ним!

Я кивнул и подумал о том, что было бы неплохо сменить тему.

– По крайней мере, один пункт вашей программы исполнен. Король Стилвелл мертв.

Сэр Бэзил приподнял бровь:

– Так вот почему идиот взывал к королеве.

– Да. Теперь нами правит королева Берлауда.

Разбойник презрительно фыркнул.

– Она долго не протянет. Женщины не могут править. Какой-нибудь амбициозный мошенник отнимет у нее трон или женится на ней и заставит нарожать столько детей, что она не сможет ему возражать. – Он задумчиво разгладил пальцами бороду. – И все же, раз она женщина, а женщины сентиментальны и глупы, возможно, она объявит амнистию? Как ты думаешь?

– После коронации обычно всегда происходят помилования. – Я немного подумал, решил воспользоваться представившимся шансом и нацепил лицо уважительного ученика. – Я мог бы поработать вашим адвокатом в столице, если вы пожелаете.

Сэр Бэзил посмотрел на меня и рассмеялся.

– Моим адвокатом! – Его губы презрительно скривились. – Только этого мне не хватало, еще одного адвоката! К тому же адвоката, читающего Маллио в переводе Роулингса, ха! – Он указал на меня пальцем. – Послушай, ты, – переведи-ка следующие слова: «Quatenus permittit aurum prodit lex?»

Я с некоторым удивлением обнаружил, что снова оказался в школе, но решил принять вызов.

– «Закон идет вслед за золотом». – Слово prodit имело настолько тонкий смысл, что я не мог дать более точный перевод; оно содержало определенный оттенок предательства, хотя и предполагало, что все будет сделано по правилам, в четком соответствии с Необходимостью.

– Шаблонно, но вполне пригодно, – оценил мой перевод сэр Бэзил. – Однако вот как это место звучит у Роулингса: «Как бы то ни было, закон и золото всегда идут рука об руку». Он даже не понимает значения слова prodit! Хотя оно очевидно, как… – Сэр Бэзил сжал кулак. – Как коррупция в общем праве судебной власти!

– Дома у меня есть перевод Делварда, – сказал я. – Но я предпочел им не рисковать и не взял с собой в путешествие.

– Первые разумные слова, которые я от тебя слышу. – Сэр Бэзил снова рассмеялся и покачал головой. – Мой адвокат! – Его блестящие черные глаза изучали меня несколько неприятных мгновений. – Значит, насколько я понял, ты не посол?

– Я выполняю разную рутинную работу, – ответил я, – в качестве простого секретаря. Я отнюдь не ольдермен и не член магистрата. И я уж точно не стану взывать к королеве Дьюсланда в то время, когда сам нахожусь во власти короля Гор.

Разбойник скупо улыбнулся.

– Лесть может подарить расположение королей, но только не сэра Бэзила из Хью. Мы еще не определили твой выкуп, йомен… – Он поискал нужное слово, но не нашел его. – Йомен, я не знаю твоего имени.

– Квиллифер, сэр Бэзил.

– Это имя или фамилия?

– Мое единственное имя, – сказал я. – И один из способов оставаться одиноким.

Разбойник рассмеялся.

– А как же золотая цепь? – осведомился он.

– Я хотел сохранить ее в память об отце. Он имел высокое звание ольдермена, но его убили вместе со всей семьей две недели назад во время нападения на Этельбайт корсаров-экои.

Моя история не вызвала сочувствия у сэра Бэзила, но позабавила.

– Значит, ты сирота? К тому же нищий сирота? – осведомился сэр Бэзил.

– Совсем недавно я не был нищим, сэр Бэзил.

– Выкуп за нищего сироту, йомена Квиллифера, составляет пять империалов.

Я ждал худшего, хотя и пять империалов были серьезной суммой. Возможно, мои шутки заставили сэра Бэзила слегка уменьшить мой выкуп.

– Я напишу своему другу, – сказал я.

Я знал, что у Кевина нет денег, но он, наверное, сумеет при необходимости взять взаймы пять монет, в особенности если его корабль «Метеор» уже прибыл в Амберстоун.

Мысль о «Метеоре» заставила меня вспомнить о галеоне «Неотразимый», и я неожиданно сообразил, что могу избавиться от долга и, возможно, даже окажу услугу королеве. Я откинулся на спинку стула и посмотрел на разбойника.

– Сэр Бэзил, я подумал, что мог бы при определенных условиях получить ваше прощение.

Взгляд разбойника стал холодным.

– При условиях? Определенных условиях? Когда я слышу слово условия, мне в уши сразу врывается крик жаждущего крови кинжала.

– Я могу предложить выкуп больше любого другого, который вам удавалось когда-либо получать, – ответил я. – Если моя информация откажется верной, вы меня отпустите на свободу?

– Ты хочешь стать доносчиком? – В мрачных глазах разбойника появился смех. – Вне всякого сомнения, я могу предсказать тебе славную и успешную карьеру в суде.

«Этот человек, вероятно, совершил предательство», – подумал я. В любом случае он владел поместьем и хорошо вооруженным галеоном, и деньги для него намного доступнее, чем пять золотых для меня.

– Маркиз Стейн проследует на юг по дороге Мавор в течение ближайших нескольких дней, – сказал я. – Он намерен подняться на борт своего галеона «Неотразимый» в Амберстоуне, чтобы совершить путешествие за границу.

Циничный и недоверчивый взгляд сэра Бэзила исчез – теперь он смотрел на меня оценивающе.

– Откуда ты знаешь?

Я начал объяснять, и сэр Бэзил слушал меня очень внимательно.

– Я не знаю, поедет он в карете или поскачет верхом, – закончил я свой рассказ, – но наверняка в сопровождении отряда вооруженных слуг. Однако такой умелый мастер засад, как сэр Бэзил из Хью, не должен ничего опасаться.

– Мне нет нужды их опасаться. – Голос сэра Бэзила был не дерзким, а задумчивым. Он внезапно вскочил на ноги, и полы его плаща взметнулись вверх. – Тебе дадут перо и бумагу, чтобы ты написал другу. Ну а будет ли письмо другу отправлено, зависит от того, насколько верной окажется твоя информация.

Он широким жестом указал мне в сторону лестницы, потом бросил мрачный взгляд на толпу оставшихся пленников: среди них были только слуги.

– А теперь следуйте за мной, – сказал он. – Все, кто остался.

Я видел Гриббинса, лежавшего у основания лестницы, и, чтобы не переступать через труп, предпочел спрыгнуть вниз. Проходя мимо бездыханного тела с бледным лицом и открытыми глазами, я замедлил шаг и разглядел в них недоумение, так часто возникавшее при жизни. Путешествие за славой в столицу для аптекаря Гриббинса окончилось.

Один из разбойников принес мне бутылочку чернил, лист бумаги и доску, чтобы подложить ее под бумагу. Я написал короткое письмо Кевину, сообщив, что Гриббинс убит из-за попытки спорить с разбойниками о выкупе. Кроме того, предложил городу отправить новое посольство к королеве, полагая, что пройдет довольно много времени, прежде чем мы с лордом Уттербаком сможем продолжить нашу миссию в качестве послов.

Пока я писал, разбойники разбирались с добычей. Деньги в деревянной чаше сосчитали, потом вернули обратно в чашу вместе с золотыми цепями и драгоценностями. Чашу унесли, чтобы добавить ее содержимое к другим сокровищам разбойников и поделить позднее. Остальное – одежду, багаж, оружие и менее ценные безделушки – они разделили между собой способом, считавшимся у них справедливым. Разбойники усаживались на землю спиной к сэру Бэзилу, а он брал в руки один предмет за другим и произносил:

– Кто хочет это?

Тот, кто успевал закричать первым или поднимал руку, получал приз. А потом началось настоящее веселье – разбойники пытались обменяться друг с другом ненужными предметами, доставшимися им при дележе.

Мое письмо отнесли сэру Бэзилу, чтобы он его одобрил. Судя по всему, возражений у него не нашлось, и он спрятал письмо в карман. К этому времени сэр Бэзил закончил допрос слуг и заявил, что один из лакеев и личный слуга Гриббинса решили присоединиться к банде. Разбойники радостно взревели, а остальных слуг увели в специальное помещение.

Затем последовала формальная церемония посвящения, когда сэр Бэзил заставил новых рекрутов произнести ужасные, безбожные клятвы на том самом ритуальном кинжале, пролившем кровь ольдермена Гриббинса. Я посчитал церемонию смешной, впрочем, пока клятвы звучали, сохранял на лице выражение благоговейного уважения.

К тому моменту, когда все закончилось, солнце уже окрасило красным деревья на западе и тени заметно удлинились.

– А теперь ужин! – объявил сэр Бэзил. – Давайте выпьем за наших новых соратников!

Отряд прошел в одну из брешей во внешней стене, и я увидел, что форт когда-то возвели для охраны лощины, окруженной мощным полукругом утесов. В скрытой от посторонних глаз зеленой долине в самом центре было маленькое озеро. Из его прозрачного голубого глаза вытекал небольшой ручей, именно вдоль него мы ехали всю последнюю часть нашего путешествия.

Возле озера стоял загон с лошадьми разбойников, среди них оказался и мой гнедой предатель Гренок. Я также увидел там дойных коров, коз и множество собак.

В лощине разбойники устроили свой лагерь: группа строений примыкала к одному из утесов. Дома разбойников были облицованы камнем, и я сделал вывод, что грабители построили свой лагерь на развалинах древнего города, используя оказавшиеся под рукой материалы.

Один из разбойников утром убил косулю, из мяса сварили похлебку с пастернаком и морковкой, диким луком, грибами, тимьяном, розмарином и другими травами, которые росли поблизости.

Кроме того, на ужин подали овсяные лепешки с маслом и домашним сыром, что говорило о хорошо организованном снабжении. Разбойники и новые рекруты пили вино, но мне и другим пленникам выдали кислый эль.

Вернув миску и деревянную ложку на обветшалую кухню, я пошел к озеру, чтобы промыть царапины на коленях и лице. Я сильно морщился, когда проводил эту болезненную процедуру, и тут ко мне подошел мужчина средних лет. У него была длинная неухоженная борода, поношенная и грязная одежда.

Оказалось, что он также пленник и его зовут Хиггс. Хиггса держали в плену уже пять месяцев, а до этого он являлся преуспевающим купцом, и разбойники поймали его на дороге с двумя фургонами, полными товаров. Он обратился с просьбой выплатить выкуп к брату, но деньги так и не прибыли, и Хиггс начал подозревать, что брат его предал.

Хиггс рассказал, что здесь находился еще один купец, брошенный своим партнером, – тот попал в плен еще раньше, когда отряд разбойников перебрался сюда со своей прежней базы на севере. Разбойники превращали пленных в рабов.

– Я уже начал подумывать о том, чтобы присоединиться к ним, – сказал Хиггс. – Судя по всему, другого способа уцелеть не существует.

Я стряхнул холодную воду с волос, но ничего не смог предложить Хиггсу в качестве утешения.

– Присоединись к ним, завоюй доверие. А потом, когда появится шанс, сбеги.

– Это не так просто, как кажется, – ответил пленник.

Хиггс провел меня по лагерю и показал Дубовый дом – небольшое строение с решетками на окнах, стоявшее в поле; вход в него находился наверху. Там заперли лорда Уттербака в качестве привилегированного пленника, с охраной, не позволявшей заключенному вести разговоры.

«Теперь, – подумал я, – у Уттербака достаточно времени, чтобы поразмышлять о Необходимости и натренировать правильное отношение к смирению».

Хиггс продемонстрировал мне арсенал, сейчас запертый, а также сыроварню, где всем командовала женщина-экои по имени Доринда, заправлявшая, кроме того, на кухне. В отличие от своих соплеменников, она обладала широкими плечами и силой, а ее золотая кожа потемнела от того, что она постоянно находилась на открытом воздухе. Она стояла перед кухней и оглядывала все вокруг суровым взглядом необычных глаз с маленькой радужной оболочкой, окруженной белой полосой, подобно черным жемчужинам в раковине устрицы.

– Это леди сэра Бэзила? – спросил я, мне показалось, что ее яростный взгляд должен хорошо сочетаться с жестким атаманом разбойников.

– Она сама по себе, – ответил Хиггс. – И ты не захочешь стать ее кухонным рабом.

– Я постараюсь ее избегать, – сказал я, хотя прекрасно понимал, что у меня не будет выбора в данном вопросе.

– А это, – сказал Хиггс, указывая на очередное строение, – сокровищница. Здесь лежат твои деньги и мои товары – те, что еще не проданы.

– Она похожа на храм, – заметил я.

Это было массивное прямоугольное здание с портиком и четырьмя колоннами. Черепичную крышу заменила солома, служившая в качестве кровли всех зданий лагеря.

Сокровищницу окружала грубая деревянная ограда, между частоколом оставалось достаточно пространства так, что никто не мог там спрятаться. На деревянной двери висел большой замок. Я увидел, что кто-то ползает за оградой, и у меня по спине пробежал холодок.

Они ползали по земле, толстые тела покрывала зелено-черная чешуя, но, когда одно из существ оперлось об ограду, чтобы получше меня разглядеть, я увидел у него пару маленьких рук с когтями. Глаза горели злобой и ненавистью. Я не смог выдержать взгляд существа и отвернулся.

– Да, – сказал Хиггс, – это виверны. Сэр Бэзил выращивает их с того момента, когда они вылупляются из найденных в горах яиц. Держись от них подальше, они дышат пламенем. – Он указал на другое строение. – Их хозяин живет в соседнем доме.

Я услышал стук копыт, и сам хозяин проскакал мимо нас на сером в яблоках жеребце.

– Послушай, Квиллифер! – крикнул сэр Бэзил из Хью. – Поднимайся в крепость! Нужно похоронить тело твоего господина.

Нам пришлось отгонять собак от тела Гриббинса. Вместе с другими слугами Королевского посольства мы отнесли тело в одеяле на зеленую лужайку, расположенную за старым фортом, где уже имелись четыре могилы в ряд. К тому времени, когда мы начали копать, наступила ночь, и единственным источником света была пара факелов в руках у двоих охранников, вооруженных отобранными у лакеев посольства мечами и дубинками.

Затем нас, потных и грязных, отвели в лагерь и заперли в одной из темниц, окруженной массивными камнями, служившими основанием форта. Там нам показали наши места в свете лампы из рога, после чего оставили одних в темноте, захлопнув дверь.

Я сделал из шерстяного плаща подушку и завернулся в выданное грабителями грубое одеяло. Сон пришел мгновенно. Мне приснился Этельбайт, сильный и невредимый родной город, яркие стекла на площади Скаркрофт сияли в лучах солнца. Я шел по улицам, восхищался красивой кирпичной кладкой, изящными фронтонами, тонкой резьбой деревянных рам.

Но я гулял по улицам в одиночестве. Город опустел, и я не видел других людей, не слышал никаких признаков жизни, кроме эха собственных шагов. Я шел по городу, созданному моим воображением, и никто не пришел, чтобы разделить мой сон.

Глава 7

Меня разбудил стук двери и мягкий свет утра.

– Подъем! – раздался зычный голос. – Подъем, еда и облегчение желудков!

Я поднялся по лестнице и увидел, что на дворе кипит работа, разбойники чистят оружие, ухаживают за лошадьми, седлают их или наполняют седельные сумки запасами. Сэр Бэзил, разъезжавший на своем сером жеребце, увидел, что меня ведут на завтрак, подъехал и ткнул в плечо хлыстом.

– Тебе следует молиться, чтобы твои сведения оказались верными! – сказал он. – Мой кинжал жаждет отведать крови лжеца.

– Я желаю вам удачной охоты, – ответил я, в этот момент меня сильно подтолкнули вперед, и я едва не упал.

На завтрак пленников кормили гречневой кашей. Отхожим местом служила траншея, выкопанная в открытом поле. Затем заключенных построили и вернули под замок, где мы снова оказались в темноте. Сэр Бэзил выступил с таким большим количеством разбойников, что немногим оставшимся было с нами не справиться, поэтому нам предстояло оставаться в темнице до возвращения основного отряда.

Я расположился на одеяле.

– Кто-нибудь знает песню? – спросил я.

– Заткнись, хилый длинноногий болтун! – огрызнулся один из лакеев.

– У того, кто не любит песни, нет души, – ответил я.

– Души не будет у тебя, когда я с тобой разберусь, – заявил лакей.

После этого в свои права вступили темнота и тишина.

Нас выпустили только вечером небольшими группами и снова накормили гречневой кашей, в сопровождении двух разбойников, вооруженных дубинками, мы совершили еще одно путешествие в отхожее место. Два монаха, которых я видел раньше, – других здесь не имелось, – наблюдали за нами издали и обменивались шутками. Затем нас вернули в нашу тюрьму, и мы провели еще одну ночь в плену.

Я дремал почти весь день, а теперь уснул и ночью. Однако насекомые не давали мне крепко спать: на моем теле поселились паразиты точно так же, как почти у всех жителей королевства. Больше я не мог испытывать превосходства над великими послами и их вшивыми постелями.

На завтрак нас кормили овсяной кашей под дождем. После холодного потопа сухая камера стала огромным облегчением.

Утром третьего дня я услышал стук копыт во дворе, затем дверь темницы распахнулась, и в тюрьму заглянуло ослепительное солнце.

Я заморгал и выглянул наружу – разбойники вернулись с большим количеством пленных, никак не меньше двадцати человек, а также великолепными лошадьми и дорогим экипажем. Пленники были связаны, на головах плотные мешки; на многих дорогая одежда, качественно выделанная кожа и кружева – не вызывало сомнений, что большинство были джентльменами. Когда с них сняли мешки, несмотря на помятый вид, лица показались мне ухоженными, а длинные волосы – красиво подстриженными. У некоторых я заметил синяки и царапины, но большинство не имело серьезных ран.

«Судя по всему, – подумал я, – такие люди берут с собой цирюльников, когда собираются совершить предательство.

Маркиз Стейн был высоким и вялым, с длинными седеющими волосами и аккуратной маленькой бородкой, обрамлявшей застывший в презрительной усмешке тонкогубый рот. Под богато украшенной черной кожей камзола виднелась ярко-желтая шелковая рубашка, ее рукава и отвороты сапог украшали кружева. Он хранил мрачное молчание, его взгляд переходил от одного разбойника к другому, словно маркиз старался запомнить лица, чтобы отомстить каждому.

Разбойники принесли багаж, открыли его, и на покрытую мхом мостовую вывалились шелк и кружева. Монеты со звоном падали в большую деревянную чашу.

У пленников оказалось много доспехов, знамен и оружия – все их вещи летели на мостовую.

– Как много мечей и пистолетов! – воскликнул сэр Бэзил. – Дорогие нагрудники, бедренные пластины, оправленные в серебро! И все это они отдали без малейшего сопротивления!

Качество добычи так радовало сэра Бэзила, что он с трудом сдерживался, чтобы не пуститься в пляс от удовольствия.

Разбойник с легкостью взлетел по лестнице в свой «кабинет» на полуразрушенном этаже разбитого форта, резко повернулся лицом к собравшимся, и полы его плаща взметнулись в воздух.

– Я сэр Бэзил из Хью, – заявил он. – Быть может, вы меня знаете. – Он снял шляпу и сделал драматическую паузу, после чего вытащил кинжал. Я заметил у него на руках тонкие кожаные перчатки сэра Уттербака. – Это мой кинжал! Он находится в моей семье вот уже две сотни лет, его выковали темные чародеи Ночного братства Амбрус Эквитус!

Далее последовала сцена, уже разыгранная перед нами три дня назад, почти теми же самыми словами. Лорд Стейн отправился на переговоры с главарем разбойников, после чего его отвели в Дубовый дом к лорду Уттербаку. Затем наверх по очереди поднимались остальные пленники, и тем, кто согласился написать письмо с просьбой о выкупе, принесли перья и бумагу.

В плен попал только один слуга, возможно, из-за того, что разбойники сосредоточились на хозяевах. Слугу привели последним: им оказался юноша на вид лет пятнадцати, с длинными волосами цвета пшеницы и руками, все еще связанными за спиной.

– А где наши новые рекруты? – крикнул сэр Бэзил. – Где Антони и Маленький Дикон?

Двух новых разбойников вытолкнули вперед, и они со смущенным видом встали рядом с пленником. Антони был крупным лакеем с вьющимися волосами, а второй – коротышкой с мелкими чертами лица, служил раньше у Гриббинса. Сэр Бэзил хлопнул обоих по плечам и со значением посмотрел на пленного юношу.

– Этот парень сегодня стоит на том месте, где еще несколько дней назад находились вы, не так ли? – спросил сэр Бэзил.

– Да, – ответил Маленький Дикон, а его спутник кивнул.

– И тогда же вы дали клятву и присоединились к нашему отряду!

– Да.

– Вы дали клятву быть истинными братьями всем, кто входит в наш отряд, быть кровожадными и решительными в сражении и без колебаний выполнять приказы вашего командира?

Оба кивнули. Сэр Бэзил показал на пленного юношу и сказал:

– Достаньте ножи и убейте его.

Антони и Маленький Дикон так удивились, что лишь молча смотрели на юношу, который закричал и попытался вырваться. Сэр Бэзил схватил его за шиворот и приволок обратно. Затем он посмотрел на двух новых рекрутов.

– Значит, вы намерены меня ослушаться? – грозно спросил он.

– Нет, сэр, нет, – сказал Антони и достал короткий кинжал.

Маленький Дикон последовал примеру товарища и вытащил из-за пояса нож.

– Нет, сэр, нет! – закричал пленный. – Я ничего плохого не сделал! Я не заслуживаю смерти!

Мое сердце сжала тоска, я смотрел на замшелую мостовую и отчаянно пытался придумать, что могло бы заставить сэра Бэзила проявить милосердие.

– Почему вы медлите? – потребовал сэр Бэзил ответа у новых рекрутов, и его сильный голос северянина эхом отразился от стен. – Какие тут могут быть сомнения? Вот что я скажу: смерть злодею, который колеблется! Мой кинжал напьется допьяна его кровью!

– Сэр, – казалось, Маленькому Дикону каждое слово давалось с большим трудом, – что совершил этот несчастный пленник, чтобы заслужить…

Сэр Бэзил выхватил свой кинжал из ножен и резко поднял его над головой. Теперь его голос наполнило презрение.

– Я здесь не для того, чтобы мои слова ставили под сомнение! Разве вы не клялись повиноваться? Разве в вашей отчаянной клятве не говорилось, что приказы следует выполнять? – Он рассмеялся. – Клянусь всеми лишившимися доверия и бесполезными богами, какая мне польза от вас, если вы не в силах убить даже связанного пленника?

Юноша начал плакать и молить о том, чтобы ему сохранили жизнь. Я почувствовал, как у меня немеют пальцы.

Я выступил вперед и заговорил:

– Сколько нужно, чтобы сохранить жизнь этому парню? – спросил я. – Сколько стоит его жизнь, сэр Бэзил?

Все разбойники разом втянули в себя воздух, повернулись и посмотрели на меня, и по выражению их лиц я понял, что они ожидают сразу нескольких убийств, которые произойдут в следующие минуты.

– Благодарю вас, сэр! – воскликнул пленник. По его лицу текли слезы. – Да благословят вас боги, сэр!

Сэр Бэзил довольно долго молчал, склонив голову набок, – он размышлял над ответом. Затем он шагнул ко мне и указал на мою грудь острием кинжала.

– Значит, ты намерен выкупить его жизнь, йомен?

Я постарался контролировать и сделать твердым свой голос, готовый, как мне казалось, дрогнуть в любую секунду.

– Вам известно, сэр Бэзил, сколько денег у меня есть. – Я оглядел последних пленников с модными прическами и в дорогих одеждах. – Но здесь те, кто обеспечен гораздо лучше меня.

– Мои поздравления, йомен. – Сэр Бэзил сделал вид, что он доволен. – Ты воспользовался моим примером – быть щедрым, используя чужие сокровища!

Это вызвало смех у его соратников, напряжение стало рассеиваться, и у меня появилась надежда, что, возможно, я не получу сегодня нож под ребра. Сэр Бэзил, пританцовывая, приблизился к краю сцены и направил кинжал в сторону собранных внизу перед ним пленников.

– В таком случае, пятьдесят империалов! – заявил он. – Кто спасет жизнь мальчишки за столь символическую сумму?

Я почувствовал, как моя душа поникла до самой земли. Пятьдесят золотых – выкуп за богатого человека.

Пленные господа молчали, их глаза бегали, лишь бы не задерживаться на связанном юноше.

– Пожалуйста, сэры! – закричал пленник. – Пожалуйста, спасите меня!

Ответом ему послужило молчание.

– Я буду работать на вас! – вскричал юноша. – Я буду работать на вас всю свою жизнь!

Я стиснул кулаки.

– Каждый из вас может заплатить понемногу, – сказал я.

– Слишком поздно! – заявил сэр Бэзил. – Йомен Квиллифер показал, как он легко расстается с чужими деньгами, а замечательные джентльмены продемонстрировали способность к состраданию, достойную Северного жюри присяжных, впрочем, я ничего другого от них не ожидал. – Он повернулся к двум новым разбойникам, Антони и Маленькому Дикону. – Убейте его, – повторил он, – и сделайте это быстро, иначе сами присоединитесь к нему в неглубокой могиле.

– Милосердие! – закричал юноша. – Молю о милосердии!

Я отвернулся, не в силах это видеть, и мой взгляд остановился на Хиггсе, смотревшем на меня с печальным выразительным видом. Я понял, что Хиггс уже наблюдал раньше за подобными расправами – судя по всему, такие кровавые сцены регулярно происходили в лагере сэра Бэзила.

После недолгих колебаний разбойники-новички приступили к казни. Оба не умели убивать, им потребовалось некоторое время, и удары ножей чередовались с криками жертвы. Я прижал руки к ушам, но все равно до меня доносились звуки расправы. Наконец мальчик умолк, я услышал, как его тело упало на землю, а Маленького Дикона стошнило.

Ко мне подошел Хиггс.

– Я говорил тебе, что присоединиться к отряду сэра Бэзила совсем непросто, – прошептал он мне на ухо. – Новых рекрутов заставляют совершить убийство, как только находится подходящая жертва, для того, чтобы предотвратить предательство, ведь, если кто-то из них донесет на разбойников, остальные могут обвинить их в убийстве, и тогда несчастных повесят.

– Я буду стараться обрести свободу, – ответил я.

Я не мог признаться, что сэр Бэзил обещал меня отпустить в обмен за поимку отряда Стейна. Значит, мне придется осуществить смелый побег.

Ведь теперь я наравне с убийцами являлся виновником смерти юноши. Он бы не попал в плен, если бы я не стал доносчиком, и даже то, что я сдал предателей, не могло служить мне утешением.

Я направился в заднюю часть двора и уселся у стены. Крики умиравшего юноши все еще звучали у меня в ушах.

Похоже, моя судьба заключалась в том, чтобы от одной бойни переходить к другой. Я лежал на холодных камнях, смотрел в яркое голубое небо и погружался в безысходную тоску.

«Во всяком случае, скоро я получу приз предателя и доносчика, став свободным», – думал я.

Сэр Бэзил читал новые письма о выкупе, пока его заместители вели подсчет награбленного, в том числе украшений, оружия и доспехов. Я подумал, что к концу распределения банда сэра Бэзила, вероятно, станет самым хорошо вооруженным отрядом в истории Дьюсланда.

После окончания подсчета сэр Бэзил разделил письма на две части и отдал их монахам, тут же уехавшим верхом. Теперь я понял, что они делали в лагере – именно они доставляли письма семьям пленников и получали выкуп – или, что более вероятно, отвозили деньги в местный монастырь, а потом забирали их из другого монастыря, расположенного ближе к горам. Монастыри, как и храмы старых богов, часто использовали в качестве хранилищ золота и серебра под защитой богов.

Монастыри Милосердного Паломника принимали деньги в одном месте и выдавали чек, чтобы в обмен на него клиент получил их в любом монастыре страны по его выбору. Таким образом, они исполняли функции банков, но только для денежных переводов, потому что давать деньги в рост запрещал закон, а также их собственные доктрины, не позволявшие давать в долг ссуды или брать проценты.

Сэр Бэзил приказал нескольким важным джентльменам похоронить слугу, что вызвало незначительную попытку сопротивления, и ему пришлось вытащить кинжал, после чего пленники безропотно унесли тело жертвы. Всех остальных пленных отвели в лощину и дали работу – главным образом, они занимались приготовлением ужина для всего отряда. Доринда, повариха-экои, стукнула меня по спине деревянным черпаком и суровым голосом велела носить воду из озера. Мне выдали коромысло и кожаные ведра, болтавшиеся на его концах.

У берега я нашел полевую горчицу и кресс-салат, нарвал немного и с полными ведрами воды вернулся на кухню, где обнаружил пленных джентльменов, которые нарезали овощи, разводили огонь и отводили телят на бойню под надзором разбойников, разодетых в шелка и атлас, отнятые у все тех же пленников. Разбойники занимались тем, что все время обменивались друг с другом одеждой, оружием и доспехами.

Доринда стояла посреди кухни и выкрикивала приказы, ее необычные, полные злобы глаза с белой радужкой внимательно следили за пленниками, она щедро лупила деревянной ложкой, заменявшей ей хлыст, всех подряд, в особенности тех, кто недостаточно быстро выполнял ее распоряжения.

– Salvio, domina, – сказал я.

Она повернулась ко мне, и ее деревянная ложка тут же оказалась у меня перед носом, словно меч.

– И что означает твоя болтовня? – рявкнула она. – Я родилась в этой стране и говорю на твоем языке не хуже, чем ты.

– Я принес кресс-салат, – ответил я.

Она взяла салат, подозрительно его понюхала и откусила кусочек. Затем указала на коромысло.

– Налей воду в котелок.

Я повиновался, а потом принес еще воды и салата. Когда я возвращался с третьей порцией воды, я встретил сэра Бэзила из Хью, ехавшего на одной из захваченных лошадей вдоль берега озера. Это был превосходный гнедой жеребец с черными ногами, белой отметиной на лбу и щедро украшенным серебром седлом. Он придержал лошадь, неспешно зашагавшую рядом со мной. Я заметил, что сэр Бэзил так и не снял перчатки лорда Уттербака из тонкой кожи, зато надел ярко-зеленый камзол и желтую шелковую рубашку. Поверх он накинул длинный плащ с алой атласной подкладкой, отделанный золотой парчой.

– Как тебе мой новый конь? – спросил разбойник. – Смотри, как сбруя блестит на солнце.

– Несомненно, вы выбрали лучшего, – польстил ему я. – Быть может, теперь, когда у вас появились такие замечательные скакуны, вам не потребуется мой почтенный мерин. Могу я им воспользоваться, когда буду вас покидать?

Сэр Бэзил со смехом посмотрел на меня.

– Если ты сумеешь миновать моих людей и их стрелы, а также оторваться от собак, которых пустят по твоим следам, то можешь прихватить с собой все, что пожелаешь. Таково правило нашей свободной компании – каждый волен взять все, что ему захочется, пока он понимает, какие его ждут последствия. Ну а сейчас, – он указал концом хлыста с серебряным наконечником, – ты должен носить воду.

Я поудобнее переместил на плече коромысло. Дым древесных костров наполнял воздух.

– Так я и сделаю, – ответил я, – не сомневаясь в том, что вы исполните свое обещание меня освободить.

Черные глаза разбойника сверкнули.

– А когда я давал такое обещание?

– Вы сказали, что отпустите меня на свободу, если моя информация о лорде Стейне окажется правдивой.

– Ба. – Губы сэра Бэзила презрительно изогнулись. – Ты все запомнил неправильно. Я ничего тебе не обещал.

Только воспоминания о том, как ловко сэр Бэзил владеет кинжалом, помешало мне вылить на него ведро воды.

– Но, сэр Бэзил, – сказал я, – я дал вам возможность получить величайшую добычу, а также самого маркиза вместе с его придворными. Несомненно, это стоит такой незначительной мелочи, как моя свобода.

Казалось, сэр Бэзил был искренне возмущен.

– Ты просишь меня обмануть мой отряд? Они имеют право на часть твоего выкупа в пять золотых, и я позабочусь о том, чтобы они получили то, что им причитается. – Он снова указал на меня хлыстом. – А теперь носи воду, иначе я расскажу другим пленным, какую роль ты сыграл в том, что с ними произошло.

Мое сердце похолодело. Я расправил плечи и посмотрел сэру Бэзилу в глаза.

– Как прикажете, – ответил я и зашагал к кухне.

Я не мог верить сэру Бэзилу, даже если Кевин пришлет пять золотых. Я имел дело с кровожадным бандитом, шедшим на поводу у своих прихотей и получавшим удовольствие от совершаемых им преступлений.

Он убьет меня с такой же легкостью, с какой прикончил Гриббинса – и ему не потребуется повод.

Уж лучше подумать о том, как сбежать.

Монотонные звуки – чоп-чоп-чоп — наполняли воздух, когда я принес на кухню воду и снял с плеч коромысло, чувствуя усталость во всем теле. Ярко пылал костер, Доринда помешивала содержимое котелка. Звуки утратили ритмичность, и я услышал проклятия и громкие споры. Я повернулся на шум и обнаружил, что два джентльмена сидят на корточках у корней бука и пытаются выпотрошить теленка.

Им удалось убить животное и спустить кровь, и теперь они пытались отсечь конечности. Они не сняли с него шкуру – очевидно, собирались это сделать после того, как отрубят ноги.

– Неужели вы никогда не видели, как ваши охотники свежуют и разделывают оленя? – спросил я. – Или вы сразу отправлялись играть в кости и пить вино из Лоретто?

Один из пленных господ, смуглый мужчина с раздвоенной бородкой, поднялся на ноги. Его переполняла ярость. Вся его одежда, с головы до ног, была перепачкана кровью теленка, а прежде идеально подстриженные волосы растрепались.

– Можешь сам попробовать! – проорал Раздвоенная Борода и протянул мне тяжелый нож. – Попытайся и сгори в самой ужасной части ада!

– Я готов на эту адскую работу, если вы принесете вместо меня воду, – сказал я. – К тому же вам не помешает умыться.

Кавалер и его спутник с покатыми плечами побросали ножи на землю и с мрачным видом ушли – тот, кто выглядел не таким разъяренным, забрал коромысло с ведрами.

Я посмотрел на инструменты, счел их вполне пригодными, после чего принялся изучать теленка. Я решил, что он еще не испорчен окончательно, перевернул его на спину так, что ноги оказались направленными в сторону осеннего солнца. Сделав небольшую паузу, чтобы снять плащ, камзол и рубашку, я освежевал тушу и снял кожу с брюха. Потом я срезал грудинку и посмотрел на росшую рядом березу. Любая из ее мощных нижних ветвей годилась для того, чтобы подвесить животное, но я заметил блок на одной из них и решил, что здесь и находится мясная лавка Доринды, пропустил веревку через блок и поднял тушу в воздух.

Через десять минут я разрезал ее на четыре части, и это отняло у меня так много времени только из-за того, что пришлось отгонять собак от потрохов, к тому же пила, чтобы разрезать хребет, оказалась не лучшего качества. Я остановился лишь однажды, когда вспомнил, как убивали юношу в крепости, и на миг мне показалось, что мир начал вращаться вокруг меня.

После этого я выбросил из головы все воспоминания и занялся теленком так, словно превратился в машину, мои руки делали необходимые движения без участия головы. Под конец, оторвавшись от работы, я увидел, что Доринда стоит рядом и смотрит на меня, задумчиво прищурив свои странные глаза.

– Ты хочешь, чтобы я оставил часть на потом? – спросил я.

– Это приведет к тому, что сюда спустятся с гор медведи, – сказала Доринда. – Все пойдет в котел, чтобы накормить толпу мерзавцев и наглых богов.

– Напрасный расход хороших отбивных, – сказал я. – Но я готов остаться дежурить ночью и пристрелить любого медведя, вознамерившегося нас обидеть, и тогда завтра мы полакомимся медвежьими отбивными.

Доринда расхохоталась и стукнула меня по локтю деревянной ложкой. Боль пронзила кость и дошла до самых зубов, вызвав онемение руки.

Когда я пришел в себя, мне ничего не оставалось, как закончить свежевать теленка – я сложил все получившиеся у меня куски на соломенную крышу кухни, чтобы до них не добрались собаки. Я знал, как расколоть череп, не повредив мозг, и, сделав это, сложил его в миску вместе с зобной и поджелудочной железами.

Закончив, я отдал собакам обрезки, снял одежду и отправился на озеро, чтобы помыться, но сделал небольшой полукруг, глядя на окружающие горы в надежде найти тропу, которая привела бы меня к свободе. Я обнаружил несколько тропинок, уходивших в развалины в верхней части долины, но все они, во-первых, оказались достаточно крутыми, а во-вторых, находились на виду у вооруженных разбойников. Попытка побега в дневное время стала бы настоящим самоубийством. А на ночь меня запирали в тюремной камере, так что только хитрый план мог помочь мне обрести свободу.

Конечно, путешествовать в горах ночью намного опаснее, и я мог заблудиться в местах, которые разбойники прекрасно знали. Я плохо ориентировался в лесу и совсем не представлял, как ускользнуть от неизбежной погони.

Дорога привела меня к ручью, питавшему озеро, там я сбросил оставшуюся одежду и нырнул в холодную чистую воду. Как крысы с тонущего корабля, вши бросились спасать свои жизни, а я давил их ногтями, пока они отчаянно трепыхались в воде.

К сожалению, в большинстве своем они переживут купание, и мне оставалось утешаться тем, что я покончил хотя бы с одиночными представителями этого рода мучителей.

После купания я вытерся пучками травы, оделся и вдоль ручья пошел через ивовую рощу к утесам.

Рощу наполнял свежий прохладный аромат, а с наступлением осени листья стали золотыми. Около утесов я обнаружил древнее сооружение: полукруг желто-коричневого песчаника, заросший кустарником и стеблями вьющихся растений, а перед ним глубокий и широкий желоб, наполненный водой, которая текла из источника у основания скалы. Я увидел рухнувшие колонны и арки и сообразил, что передо мной зимний сад, памятник божественному духу источника.

Я знал, что подобные сооружения строили в древней империи экои. Они никогда не покоряли Форнланда, тем не менее кто-то построил здесь копию древнего сооружения.

Охваченный любопытством, я осмотрел развалины и обнаружил древние погребальные урны из мрамора, со следами изящной резьбы, изображениями цветов и виноградной лозы, тяжелой от спелых гроздьев, сейчас превратившиеся в развалины.

Печальные руины среди плакучих ив соответствовали моему мрачному настроению. Я запрыгнул на край желоба, перешагнул через воду и оказался там, где когда-то стояла центральная арка. Природный источник бил в маленьком гроте, а оттуда вода вытекала по свинцовой трубе с толстыми стенами – она вполне могла просуществовать тысячу лет.

Над трубой находились руины арки, заросшие вероникой и ползучим вербейником. Вода, которая сочились сквозь стены грота, падала в источник, и в замкнутом пространстве звучало тихое эхо.

Я присел на корточки на берегу источника и опустил руку в холодную воду. С берега в желоб плюхнулась лягушка.

Когда мои глаза приспособились к сумраку грота, я заметил нечто бледное среди мусора и, наклонившись ближе, разглядел человеческую руку.

На миг кровь похолодела у меня в жилах, а потом я увидел, что рука принадлежит не трупу, а сделана из розового мрамора. Я осторожно расчистил мусор и водяные растения с руин арки и обнаружил статую женщины в древних одеяниях. Статуя была высотой в четыре фута и лежала на боку, опираясь щекой на руку, словно спала.

Полностью очистив статую от мусора, я, словно ребенка, поднял ее на руки, вынес из грота и положил в желоб, чтобы отмыть мрамор, а потом поставил внутри развалин. Она была изображена в изящной позе, одной рукой подпирала щеку, в другой держала букет водяных лилий. Одеяния открывали одну грудь, волосы плавно струились по плечам, но черты лица настолько исказило время, что сейчас я мог только догадываться о том, как оно выглядело прежде: нос полностью стерся, остались лишь слабые очертания лба и губ. А на губах след озорной улыбки.

Несмотря на преклонный возраст и плачевное состояние, в древней статуе чувствовался проказливый дух, некое веселое кокетство, сильно поднявшее мне настроение.

– Ну, госпожа, – сказал я. – Складывается впечатление, что мы оба попали в трудное положение.

Я набрал в ладони воду и смыл пятно грязи с шеи нимфы. И тут я услышал, как в лагере разбойников затрубил рог – всех собирали на ужин.

Я встал и вежливо поклонился статуе.

– Я надеюсь поухаживать за вами завтра, – сказал я, – если негодяи мне не помешают.

Я вышел из рощи с неожиданно легким сердцем. Клонившееся к западу солнце окутало лощину тенями, и лишь кроны росших на скалах деревьев оставались ярко освещенными. Я едва успел разглядеть человеческую фигуру на фоне неба, солнце оставило алый отблеск на его красной шляпе или рыжих волосах, потом он повернулся и исчез.

Хотя я видел его всего несколько секунд, сам факт появления непонятного человека испортил мне настроение.

«На скалах часовые, – подумалось мне. – Я могу туда взобраться, но меня застрелят, как только я окажусь наверху».

Когда я приблизился к лагерю, в воздухе пахло жареным мясом. Я увидел пару разбойников, тащивших тарелки к Дубовому дому, чтобы два аристократа насладились свежим мясом. Другие разбойники, беспорядочно смешавшись с пленными, устроились на траве вокруг озера с тарелками и чашами. Я подумал было, что это подходящее время для побега, когда разбойники расслабились, но, бросив взгляд на старый форт, увидел блестящие шлемы часовых.

Я пришел последним, кухня уже опустела. Доринда сидела одна у озера, склонившись над тарелкой.

На длинных столах стояли тарелки, лежал хлеб и деревянные ложки. Осталось немного телячьей похлебки и вареных овощей, но они выглядели не слишком привлекательно, поэтому я поискал не использованные поварами остатки мяса. В миске я нашел телячьи мозги, взял их, срезал перепонки и сосуды, потом выложил мозги в котелок с водой, кипятившейся для того, чтобы вымыть тарелки. Когда мозги сварились, я разрезал их на кусочки, посыпал мукой, поджарил на железной сковороде с маслом, петрушкой, чесноком и побегами розмарина и принялся за еду, поздравив себя с тем, что мне досталась лучшая трапеза в лагере.

Я поднял глаза от своей тарелки и перехватил взгляд Доринды, смотревшей на меня и сжимавшей в руке деревянную ложку. Я скорчил маску внимательного придворного.

– Никто больше не готовит мозги, – сказал я.

Она нанесла мне оглушивший удар по голове, так что у меня перед глазами замелькали звезды.

– Никто в этом лагере не использует свои мозги! – вскричала она, хрипло расхохоталась, а потом еще раз треснула меня ложкой.

Под суровым взглядом Доринды я поторопился вымыть сковороду вместе со своей тарелкой, а потом быстро прошелся вдоль ручья, который втекал в озеро мимо форта. Я смотрел в долину, поросшую деревьями, пытаясь понять, где нахожусь, когда услышал многозначительный щелчок, поднял глаза и увидел, что двое часовых смотрят на меня со стен форта, а один и них нарочито возится с замком кремневого ружья. Я помахал ему снятой с головы шапочкой и вернулся в лощину. Очень скоро рог сообщил пленникам, что пора возвращаться в темницу.

Пробираясь сквозь брешь в стене, я окинул взглядом разбойничий лагерь и увидел женщину, стоявшую в одиночестве возле озера, быть может, в сотне ярдов от меня. Она была в темной юбке, выделявшейся на фоне ярко-зеленой травы, и темной шали поверх ярко-рыжих волос.

С бледного лица на меня смотрели темные глаза. И от их взгляда я вздрогнул и застыл от удивления. Женщины лагеря были уставшими, наглыми или порочными, но эта женщина разительно от них отличалась, ее свежесть и красота казались пришедшими из песни.

Мы стояли и молча смотрели друг на друга, но тут один из разбойников выругался и толкнул меня в сторону темницы, и я зашагал в темноту, к камере, а в голове у меня воцарился хаос.

После часов, проведенных на солнце, под открытым небом, отвратительная вонючая темница казалась еще более невыносимой, и мне пришлось призвать на помощь все свое хладнокровие, чтобы молча спуститься вниз по крутой лестнице.

Я нашел одеяло там, где оставил его утром, и приготовился провести еще одну ночь в отвратительной компании вшей.

– Мне досталось грязное одеяло! – пожаловался кто-то. – Клянусь Паломником, я думаю, это кровь!

Я оглянулся через плечо и увидел двух аристократов: Раздвоенную Бороду и Покатые Плечи, тех, что не справились с разделкой теленка. Один из них, сердитый Раздвоенная Борода, держал выданное ему одеяло, и я сразу узнал, что именно на нем мы несли Гриббинса к его могиле.

Я собрался посоветовать ему вернуться и попросить другое, но в этот момент кавалер посмотрел на меня и потребовал:

– Эй, ты! Отдай мне свое одеяло!

Я бросил на него холодный взгляд.

– Я не твой слуга, – ответил я.

– Послушай, маленький мясник, – заявил кавалер. – Ты знаешь, кто я такой?

– Ты человек, который позволил взять себя в плен, не оказав сопротивления, – ответил я. – Зачем мне знать что-то еще?

Аристократ взревел от ярости и топнул ногой.

– Ты назвал меня трусом? – громко закричал он. – Будь ты благородного происхождения, я бы…

– Сдался? – подсказал я.

Кавалер поднял руку – я не знал, собрался он ударить меня или это просто был красивый жест, – но на сегодня с меня хватило оскорблений. Одно дело терпеть их от сэра Бэзила, и совсем другое – этот тип.

Я швырнул свое одеяло ему в голову и, пока он пытался от него избавиться, врезал ему в челюсть: удар получился настолько сильным, что он рухнул на пол без сознания.

– Подлый удар! – заявил Покатые Плечи. – Это было…

И тут дверь темницы захлопнулась, стало абсолютно темно. Я наклонился, чтобы забрать одеяло, и почувствовал, как над моей головой пролетел кулак. Я выпрямился, почувствовав, что Покатые Плечи находится где-то рядом, ударил наугад левой рукой по дуге – и угодил в голову. Покатые Плечи сдавленно вскрикнул и отшатнулся, а я продолжил атаку, перемежая удары тычками, пока не услышал, как нога кавалера задела о трубу отстойника, и мне в голову пришла отличная идея.

Я поднырнул вниз, схватил его за лодыжку и дернул. Покатые Плечи закричал и с громким воплем упал в отстойник.

Пленники пробыли в темнице уже три дня, и желоб был полным.

Я схватил его за вторую ногу, болтавшуюся рядом, навалился всем моим весом, и он лицом вниз окунулся в желоб. Послышался плеск, глухой стук и крики, жуткая вонь наполнила нашу камеру. Я продолжал удерживать Покатые Плечи до тех пор, пока он не расслабился, после чего вытащил его наружу, плакавшего и кашлявшего.

Накинув свое одеяло на плечи, я отошел подальше от вонючего тела. Сердце отчаянно колотилось у меня в груди, в крови пылала ярость, и возникло ощущение, что я готов в одиночку сражаться со всеми.

– Есть ли еще желающие подышать мочой? – громко спросил я.

Ответа не последовало.

Отойдя к дальней стене, я устроил себе постель между двумя слугами лорда Уттербака. Когда я заворачивался в одеяло, один из лакеев коснулся моей руки.

– За эту шутку я тебя ущипну за ухо, мой храбрец![4] – с одобрением сказал он. – Хорошая работа, молодчина! Этих буйных юных джентльменов просто необходимо было кому-то привести в чувство.

«Пожалуй, – подумал я, – это первые приятные слова, сказанные мне слугой».

Я устроился отдохнуть, положив плащ под голову в качестве подушки, а когда ярость улеглась, вспомнил женщину на зеленой траве, то, как пристально она на меня смотрела, и испытал трепет, как в тот момент, когда она взглянула на меня в первый раз. Интересно, кто она такая, ведь, если она из лагеря и свободно по нему разгуливает, значит, наверняка принадлежит кому-то из разбойников. Возможно, самому сэру Бэзилу, она настолько отличалась от остальных, что вполне могла быть любовницей главаря.

«Или, – подумал я, – если она не жена и не любовница сэра Бэзила, то, возможно, дочь. Защита его быстрого кинжала могла объяснить, почему она гуляет одна и никто не осмеливается к ней приблизиться – дочь сэра Бэзила вполне могла бросать дерзкие взгляды на незнакомцев».

Перед тем как мной овладел сон, я придумал очаровательную романтическую историю о пленнике и дочери разбойника и о том, как эта история приводит героя к любви и свободе.

Утром, когда я проснулся, мне показалось, что я услышал пение мандолы.

В тот день я снова увидел незнакомку.

Глава 8

Аристократ с раздвоенной бородой, барон и его друг-рыцарь оказались вассалами лорда Стейна. С той ночи оба молчали в моем присутствии, и я не сомневался, что мечтали о мести, хотя сейчас могли позволить ее себе только в воображении. Им не оставили никакого оружия, кроме разума, но с этим у них явно имелись проблемы. Каждую ночь я перемещал свою постель в новое место после того, как мы оказывались в темноте, и они не могли меня найти, пока я спал. Однако даже нападение ночью оказалось для них слишком сложным делом.

Я устроился поудобнее в мраморном желобе и брызнул водой в лицо, чтобы привести в порядок щетину: кожа у меня на лице ужасно чесалась. Больше всего на свете, если не считать свободы, я мечтал о бритве, чтобы расправиться с недельной щетиной вместе с насекомыми, поселившимися там. Я наклонился назад, чтобы намочить волосы, и принялся их тереть, а потом попытался вытряхнуть из них воду. Повернувшись к нимфе из розового мрамора, я снова заговорил:

– Забавно наблюдать за трудами юных джентльменов, – сказал я. – Как они нарезают овощи, взбивают масло, кипятят грязное белье и выносят помои. Из них вышли отвратительные слуги, но разбойники получают удовольствие, давая им различные поручения, а Доринда особенно охотно пускает в дело свою тяжелую деревянную ложку. Их красивая одежда начинает постепенно рваться, их осаждает армия вшей и блох, и они не умеют ухаживать за волосами. Они выглядят печальными и униженными…

Послушайте, госпожа, – продолжал я, серьезно глядя на маленькую богиню, – сорок кавалеров отправились вслед за своим господином, рассчитывая, что их ждут увлекательные приключения: они собирались свергнуть монарха и разбогатеть благодаря военной добыче, но оказались побежденными бандой разбойников еще до того, как успели что-то предпринять. Половина армии Стейна разбежалась при первом же выстреле, а остальные, попав в плен, превратились в самых бесполезных слуг во всем Дьюсланде! – Я рассмеялся. – Их мир перевернулся с ног на голову. Аристократы работают, а грабители расхаживают в их лучших одеждах. Вас это зрелище изрядно развеселило бы, если бы вы выглянули из своего грота, чтобы посмотреть на зеленый мир.

Статуя ничего не ответила, но ее игривая улыбка уже сама по себе служила достойным ответом на любой вопрос.

Прошло три дня с тех пор, как я впервые обнаружил обитель нимфы, и с тех пор возвращался сюда каждый день. Я расчистил желоб от водорослей и тины, превратив его в личную ванну, где ежедневно купался, стараясь избавиться от насекомых. И каждый день болтал с розовой богиней. Словно она была моей самой близкой подружкой, я рассказывал ей новости лагеря, делился своими мыслями. Она оказалась идеальной слушательницей, молча выслушивала мои жалобы, хвастовство и шутки, проявляла бесконечное терпение – и даже одобрение, если ее улыбка что-то значила.

Я уперся руками в края мраморного желоба, выпрямился, и вода каскадом полилась с моих плеч. Затем я уселся поудобнее и хлопнул ладонями по бедрам.

– Но меня тревожит не Раздвоенная Борода, госпожа, – сказал я. – Речь идет о сэре Бэзиле. Он находит меня в лагере каждый день, ему хочется со мной говорить: о своих услугах королю Стилвеллу во время войн, о рыцарстве, полученном на поле боя, и несправедливостях, жертвой которых он стал. Он рассуждает о войне, женщинах и поэзии, о Маллио в переводе Роулингса и пьесах, виденных им в Селфорде в дни молодости. Он рассказывает о храбрости, проявленной им во время войны с вампирами, и ссорах с соседями, о вызовах, брошенных им… Его превосходное знание законов вызвано тем, что соседи всякий раз подавали на него в суд, главным образом за драки. – Я посмотрел на богиню через плечо. – И я начинаю думать, что жюри признавало его виновным не из-за того, что он, по их мнению, совершил преступление, а потому, что боялось проблем с его соседями.

Я стоял, дрожа и стряхивая холодную воду.

– Сосед, доставляющий неприятности, – повторил я. – Как вы думаете, он когда-нибудь оставит меня в покое? Или сэр Бэзил так нуждается в образованном собеседнике – человеке, а не разбойнике, – что будет держать меня здесь вечно, превратив в наполовину слугу, наполовину шута?

Я потянулся к камзолу и вывернул его наизнанку. Затем достал моток фитиля, который нашел в лагере и принес с собой, чтобы сжечь насекомых, бегавших по моей одежде.

– Он отправил Кевину требования о выкупе, – продолжал я. – Но сначала письмо должно найти моего друга, ведь Кевин мог куда-то уехать или уплыть, чтобы лично заняться торговой сделкой. Кевин должен найти или занять пять империалов в городе, откуда корсары выгребли большую часть денег. После чего их должны доставить сюда, в горы, в сокровищницу сэра Бэзила, охраняемую вивернами. – В воздухе неприятно запахло палеными насекомыми.

Я посмотрел на богиню.

– Как вы считаете, насколько такое вероятно? И сколько времени пройдет, прежде чем деньги окажутся здесь? Ведь сэр Бэзил отсюда уйдет, как только прибудут выкупы за двух лордов, чтобы найти себе другое убежище, не дожидаясь, когда разгневанный лорд Стейн наймет армию, чтобы с ним покончить. И, если я покину лагерь до того, как привезут мой выкуп, деньги ведь все равно до него когда-то доберутся.

Я вздохнул:

– Если меня прежде не убьет какой-нибудь каприз сэра Бэзила или меня не пристрелит в лагере безумный дикарь просто развлечения ради.

Вода звонко рассмеялась в желобе, в ивах тихонько вздохнул ветер, золотые листья сверкнули в воздухе и посыпались на землю.

– Я должен отсюда бежать, – сказал я маленькой богине. – Ни о чем другом я больше думать не могу.

Находиться в лагере стало невыносимо, я не верил, что сэр Бэзил сдержит слово и отпустит меня, и уж точно не хотел, чтобы меня прикончили.

Я вытряхнул яйца вшей из швов камзола, бросил его на землю и принялся за рубашку.

– Да, – сказал я, – я не могу сбежать днем, потому что разбойники всегда выставляют часовых. Мне нужно, чтобы спустилась ночь и я успел подальше отойти от форта, а для этого необходимо, чтобы меня не заперли на ночь в темнице. Но разбойники очень внимательны и каждый раз пересчитывают пленников, прежде чем закрыть их в тюрьме. Значит, я должен уйти, получив разрешение. И тут возникает Доринда.

Я немного помолчал, сжигая особенно крупное насекомое.

– Она одиночка в лагере, – продолжал я. – Большая часть женщин замужем или связана с кем-то из разбойников, а остальные – проститутки, продающие свое тело за серебряные монеты, безделушки или тонкие шелковые рубашки. С первыми я не могу говорить, чтобы не рассердить их мужчин, остальные презирают меня за то, что у меня нет денег. Но Доринда…

Я посмотрел на богиню, словно она меня прервала.

– Вы смеетесь надо мной, госпожа, – сказал я. – Если честно, я и сам над собой смеюсь. Да уж, Доринда!

Я склонил голову, словно слушал ответ, а потом продолжал:

– В лагере нас вполне прилично кормят. Разбойники больше не рыщут по дорогам, опасаясь встретить вооруженные отряды, отправленные на поиски лорда Стейна, поэтому развлекаются охотой. А из-за того, что сэр Бэзил намерен переместить свою базу, он планирует съесть всех домашних животных, которых они не смогут увести с собой. Я стал мясником в отряде грабителей и каждый день разделываю туши. Из-за того что я показал себя исключительно умелым в данной области, мне даже доверили рубить эскалопы для их светлостей Уттербака и Стейна. Передника мне не дали, а это очень грязное занятие, и я работаю почти обнаженным.

Я заметил, как смотрит на меня Доринда, когда я разделываю оленя или кабана, и, несмотря на синяки, которые получаю практически каждый день от ее тяжелой деревянной ложки, я льщу себя мыслью, что ей нравится то, что она видит. Вот почему, если я покажу ей свою заинтересованность, если она выберет меня в качестве любовника, если моя спина выдержит это испытание – она сильная женщина: я видел, как она с легкостью поднимала бараний бок, так же как лорд Стейн брал со стола засахаренные фрукты, – если она потом крепко заснет и если я сумею незаметно выскользнуть из ее спальни… – Я рассмеялся.

– Слишком длинный список если! Если я сумею сбежать по горам и не сверну по дороге шею, если мне удастся ускользнуть от собак и разбойников, посланных по моему следу… Я буду двигаться вдоль ручья, чтобы они не смогли взять мой след, верно? И тут возникает еще одно если – если я не утону и доберусь до Селфорда, то стану свободным человеком. – Я рассмеялся. – Ну а если нет – я труп. Или сожитель дикой, полубезумной поварихи. Или пленник-сумеречник вроде Хиггса. – Я посмотрел на богиню и улыбнулся. – Что вы думаете о людях, утративших надежду? Кстати, как вам словечко сумеречник? Я взял его из древнего языка экои – от слова сумерки.

Я покончил с рубашкой, положил ее на траву и взялся за бриджи. Пока я проверял швы на наличие вшей, мой тоскующий взгляд остановился на богине. – Но я хочу обратить внимание не на Доринду. И не на вас, заранее прошу прощения. На другую женщину, которую я видел только дважды.

Я поднял голову, когда порыв ветра зашумел в золотой листве.

Конец фитиля вспыхнул и погас. Я приподнял брови и посмотрел на богиню.

– Вы ревнуете, госпожа? – спросил я. – Не беспокойтесь, она для меня недоступна. Два дня назад, – продолжал я, – мне удалось ее увидеть, она гуляла по зеленой лужайке за озером, пока весь лагерь обедал. Вчера вечером, когда спустились сумерки, я заметил, что она стояла всего в пятидесяти ярдах от меня, но со мной вел беседу сэр Бэзил, вбивший себе в голову обсудить какие-то детали закона. И я не мог от него отойти. А она смотрела на меня зелеными глазами, и мне показалось, что я единственный мужчина на свете… – Мой голос смолк, и я погрузился в воспоминания. Потом встряхнулся, рассмеялся и взглянул на розовую богиню. – Вы смеетесь надо мной, госпожа! И все же, и все же… – Я положил руку на сердце. – Ее зеленые глаза вызвали у меня трепетную дрожь. Поэт сравнил бы ее кожу со слоновой костью и назвал бы глаза «смарагдами», а потом нашел бы подходящую рифму для этого слова! – Я с горечью рассмеялся. – Но я пленник без гроша в кармане, ведь все, что у меня есть, это надетая на мне одежда!

Мой голос наполнила тоска.

– И все же я бы осмелился, если бы мог.

Я закончил возиться с фитилем, загасил его каблуком и свернул все остальное. Затем поспешно оделся и растер руки и ноги, чтобы поскорее согреться.

– Я единственный ваш почитатель, – сказал я статуе, – а потому позволительно ли мне обратиться к вам с просьбой? Не могли бы вы обеспечить меня завтра горячей водой? Купаться в это время года слишком холодно.

Я поклонился богине:

– С вашего разрешения я приду завтра, чтобы снова почтить вас у ваших ног?

Я набросил на плечи плащ и сквозь дождь тонких желтых листьев зашагал к выходу из рощи.

Я шел вдоль ручья, глядя в землю. Меня поглотили воспоминания о рыжеволосой незнакомке. И тут откуда-то сверху прозвучал звучный аккорд.

Я в глубоком удивлении посмотрел вверх и увидел таинственную незнакомку, сидевшую на ветке одной из больших плакучих ив, а ее ножки болтались у меня над головой. Она была одета просто, в темно-синюю бархатную юбку и темно-красную блузу, этот цвет еще называют кармазинным, и длинную темно-зеленую шерстяную шаль, укрывавшую голову, один конец шали она изящно перебросила через плечо. Наряд довершали сапожки из темной замши.

За спиной у нее мерцало ярко-золотое сияние листьев, похожее на море под солнцем. На коленях она держала мандолу и перебирала струны, и в зеленых глазах искрился смех.

– Госпожа! – У меня замерло сердце, и я почтительно снял шапочку. – Мне повезло тебя встретить.

– Повезло? – спросила она. – Едва ли. Я полагаю, колесо фортуны отвернулось от тебя, сэр, и ты упал на жесткий камень.

– В таком случае могу я подняться вновь?

Не дожидаясь разрешения, я бросил плащ в траву, схватился за ветку двумя руками, закинул на нее обе ноги и под шорох падавших листьев подтянулся. Вскоре я уже сидел на соседней ветке так, что наши ноги почти соприкасались.

Она скоромно опустила глаза и сыграла несколько аккордов на мандоле.

– Я думала, что никто не нарушит мое одиночество, – сказала она.

– Ты можешь поиграть, если пожелаешь, – проговорил я. – А я сделаю вид, что меня здесь нет.

Ее полные губы изогнулись в улыбке. Она отбросила в сторону прядь волос, выбившуюся из-под шали, и посмотрела на меня блестящими глазами.

Я почувствовал, что у меня перехватило дыхание.

– Могу я узнать ваше имя, госпожа?

Ее глаза обратились к небу, словно она придумывала себе имя.

– Меня зовут Орланда, – ответила она.

– А меня Квиллифер.

Она улыбнулась.

– Я и сама это вижу, – заявила Орланда.

Я рассмеялся.

– Прекрасная госпожа Орланда, – сказал я. – Как ты здесь оказалась?

– Я взобралась на дерево, – просто ответила она.

– Я хотел сказать, что ты свободно перемещаешься по лагерю, – сказал я. – А это уже привилегия.

– Если я обладаю привилегией, то кроме нее у меня есть еще и каприз, – заявила она. – И мой каприз состоит в том, чтобы воспользоваться привилегией и не отвечать на твой вопрос.

Она возвращала любую мою подачу – никогда прежде я не видел таких соблазнительных игроков в теннис. Я предпринял новую попытку.

– Я полагаю, ты смотрела на меня, – сказал я.

– Я смотрю на новые вещи. – Она взяла низкий аккорд на своем музыкальном инструменте.

Мне его звучание показалось меланхоличным, ведь он сопровождал такой радостный голос.

– Ты печальна, госпожа? – спросил я.

В ответ она запела:

– О да! Когда я смотрю перед собой

Вдоль текущего времени,

Сквозь меня проходит медленная музыка,

Словно я слышу похоронный плач,

Как нежный цветок, он мчится

Все быстрее, его сладкое дыхание ускоряется,

Красота увядает, он прячет свое лицо

И находит покой среди мертвых.

Мертвых многих поколений

Из своего хрупкого сообщества,

Бесчисленных мертвых племен и наций,

Что однажды жили открыто

И видели полуденную славу,

И пили радость жизни, но слишком быстро ушли.

О да! Бесконечная история!

Последний аккорд смолк, и в роще воцарилась тишина. Орланда задумчиво на меня смотрела. «Интересно, сколько ей лет?» – подумал я и решил, что она на несколько лет старше меня.

– Песня для осени, – сказал я. – Но, послушай, мы молоды и можем разжечь лето в наших сердцах.

– Ты предлагаешь поджечь мое сердце? – спросила она. – Словно в нем солома или хворост? – Она с сомнением посмотрела на меня. – Я надеюсь, ты не перепутал меня с сухими дровами?

– Я предложил наполнить твое сердце огнем. Огнем, что живет в моем сердце. – Я протянул к ней руку.

Орланда ударила по струнам мандолы, извлекая из нее неблагозвучный аккорд, и я убрал руку. Она улыбнулась одобрительно и заиграла нежную мелодию.

– Здесь не раз полыхало лето, – сказала она. – Однако все закончилось. Многие надежды зародились в построенном в этом месте городе, но они исчезли, когда закончилось серебро.

– Серебро? – Меня удивили ее слова.

– Здесь находился рудник. – Орланда посмотрела в сторону утесов, но ветви и листва помешали мне увидеть, куда направлен ее взгляд. – Город и замок появились из-за рудника. Когда-то тут была огромная деревянная галерея, по ней руду доставляли в долину.

Ее пальцы заиграли новую мелодию, и струны вдруг зазвучали, точно звонкие монеты.

– Мелкие серебряные монеты из Моркантса были знамениты, они оплатили войну, прогнавшую прочь Морских королей. Но серебро закончилось несколько столетий назад, Моркантс потускнел, и Форнланд объединили сыновья Морских королей, а не Моркантсы. Местные лорды остались в замке и еще долго притесняли народ, пока не вымерли.

«Династия Моркантсов, – подумал я, – которые являлись великими воинами, поэтами и строителями, существовала одиннадцать столетий назад. Если верить истории, они были богаты, – и теперь я знаю почему».

– Но рудник все еще там? – спросил я.

– Темные туннели наполовину обвалились, но серебра там не осталось.

– Я подумал, что смогу там прятаться, пока разбойники не перестанут меня искать, – сказал я.

Несколько долгих мгновений Орланда разглядывала меня, и мелодия умерла на струнах ее мандолы.

– Ты хочешь убежать, – сказала она.

Я посмотрел на нее.

– Я хочу убежать с тобой. Мы можем отправиться в столицу. У меня есть срочное сообщение для королевы: мой город разграбили и подвергли блокаде, нам необходима помощь. Я должен убедить двор прислать солдат. А после того, как я окажусь в Селфорде, у меня появится возможность заняться юриспруденцией и чего-то добиться в этой жизни. Стать судьей, или придворным, или членом парламента. Я оставлю свой след в мире! Моего тщеславия хватит на нас обоих.

Ее лицо стало печальным, а пальцы повторили уже знакомый припев: «О да! Бесконечная история!»

– Рудник не даст убежища, как и королевский двор, – сказала она и отвернулась. – Поговори еще немного об огне, – попросила она. – Становится холодно.

– Я разожгу огонь в каждой клеточке твоего тела, – сказал я и снова потянулся к руке Орланды, и на этот раз она позволила ее взять. – Твои пальцы так умелы, – продолжал я, – они способны извлечь мелодию из дерева и слоновой кости. – И я поцеловал их, потом перевернул кисть и поцеловал ладонь. Наклонившись к Орланде, я убрал волосы от ее лица, спустил шаль на плечи и вдохнул аромат волос, густой и земной, точно вечерняя поляна. – Твои волосы уже в огне. А щеки… – я начал их целовать, – гладкие, словно сливки. – Она посмотрела на меня, и я ощутил ее тепло на своей коже. – Твои глаза, – продолжал я, – так похожи на…

– Смарагды? – спросила она. – Или это слишком рифмоплетно?

Я молча на нее смотрел, слова замерли у меня на губах.

– Тебе понравилось слово «рифмоплетно»? – спросила она. – Я его только что придумала.

Я закинул голову назад и расхохотался.

– Ты подслушала! – радостно воскликнул я.

В ее изумрудных глазах я увидел радостный смех.

И посмотрел на нее с упреком.

– Ты видела меня голым! – вскричал я.

– Я ничего не видела, – застенчиво проговорила она. – Я сделала вид, что меня там нет.

Я снова рассмеялся и сжал ее руку.

– Госпожа, мы должны бежать отсюда! Ничто не сможет нас остановить, если мы будем вместе! Покоренный мир ляжет у наших ног, предложит нам сладкое вино и восточный жемчуг.

– И я захочу такую ерунду? – спросила Орланда. – Запомни, я полна капризов и привилегий. Что для меня Селфорд или весь мир?

– Оправа для твоей красоты, – ответил я. – Избранная аудитория для твоего остроумия. Игровая площадка для твоих капризов. Кроме того, госпожа, неужели ты останешься здесь? В лагере разбойников до тех пор, пока сэр Бэзил не перейдет со своим отрядом в какую-то другую заброшенную местность?

Туча пробежала по ее лицу.

– Меня все устраивало, – ответила она, – до того, как появился ты.

Я поднял ее руку и поцеловал.

– Все устраивает тех, кто уже вступал в схватку с жизнью и одержал победу. Все устраивает стариков, пьющих подогретое вино со специями, и пожилых женщин с внуками или толстых немощных собак, лежащих у огня. Такое не для молодых и отважных, кто хочет оставить собственный след в жизни. Беги со мной! Ты знакома с этой горной страной; тебе должно быть известно, как скрыться от погони.

– Ты нарисовал убедительную картину, – сказала Орланда.

Я поцеловал ее в щеку:

– Позволь мне увлечь тебя дальше.

Я снова поцеловал ее, она повернулась ко мне, и мы собрались поцеловаться еще раз, но в этот момент в лагере прозвучал рог. Орланда приложила два пальца к моим губам и мягко меня оттолкнула.

– Тебя призывают на ужин, – сказала она. – Не опаздывай.

– Я увижу тебя завтра? – спросил я. – Чтобы получить мои поцелуи?

По ее губам промелькнула улыбка.

– Я обещаю, что я увижу тебя.

Я рассмеялся:

– Мы встретимся у фонтана маленькой богини. Быть может, искупаемся и, чтобы не пострадала наша скромность, сделаем вид, что нас там нет.

Я спрыгнул на землю, подобрал плащ и с легким сердцем зашагал вдоль ручья, постоянно оборачиваясь, чтобы помахать ей, пока она не исчезла за золотыми листьями ив. Доринда зарычала в мою сторону из-за того, что я опоздал, и хорошенько отходила ложкой. Она била меня, пока я раздавал похлебку бандитам, затем нарезал мясо для лордов и передавал тарелки жене разбойника, относившей ужин в Дубовый дом. Я практически не чувствовал ударов.

После собственного поспешного ужина я отправился мыть чашки, миски и ложки, а затем спустился в темницу и сделал подушку из плаща. Меня преследовал аромат волос Орланды.

«Смарагды», – промелькнула у меня глупая мысль, и очень скоро я заснул.

Я проснулся, ощутив аромат ее волос, а потом почувствовал на губах нежный вкус ее поцелуя.

Глава 9

Мое удивленное восклицание было уничтожено новым поцелуем.

Я поднял взгляд и увидел, что Орланда смотрит на меня и ее лицо сияет в свете маленькой лампы из рога. Она наклонилась к моему уху.

– Пойдем со мной, только тихо. Я не могу освободить других, только тебя.

Я быстро вскочил на ноги и схватил плащ, мне удалось быстро проснуться, и я сходил с ума от радости. Она приложила палец к губам, призывая меня к молчанию, а потом взяла за руку и повела к лестнице.

Вокруг громко храпели мужчины. И, хотя некоторые беспокойно ворочались, никто не проснулся, когда я проходил мимо. «Возможно, мне снится сон, – подумал я, – и это лишь ночная фантазия».

Орланда беззвучно поднималась по крутой лестнице, я следовал за ней, вскоре мы покинули зловонную яму и оказались в царстве прохладного свежего воздуха, полного росы. Толстая дверь камеры была распахнута, и Орланда повернулась, чтобы отдать мне лампу и закрыть ее. Я услышал, как тяжелый деревянный засов встал на место, потом Орланда забрала маленькую лампу и повела меня прочь от замка, в сторону лагеря.

– А где часовые? – шепотом спросил я.

– В своих постелях. После того как пленников запирают в темнице, охранять ничего не нужно.

– Мы пойдем в лагерь? Но зачем? – Я указал туда, где исчезал из виду ручей. – Почему не в долину?

И вновь Орланда поднесла палец к губам, я смолк, и мы зашагали вдоль домов, стоявших у подножия утесов. К моему удивлению, собаки в лагере молчали. Сердце замерло у меня в груди, когда Орланда остановилась у ивовых ворот, которые вели в сокровищницу разбойников.

– Нет, – прошептал я, – виверны разорвут тебя на куски.

Она не обратила на мои слова никакого внимания и распахнула ворота, а я приготовился сражаться со смертоносными зверями, обученными рвать и поджаривать человеческую плоть. Но Орланда спокойно вошла за изгородь и направилась к портику старого храма. Я последовал за ней, заметив, что чудовища лежат в углу двора, и решил, что Орланда их отравила.

Я не видел, что именно она сделала с замком, но услышал, как он щелкнул и открылся и она вошла в храм. Я шел за ней и в тусклом свете маленькой лампы увидел ящики и мешки, стоявшие на полу и лежавшие на столах.

Орланда вложила мне в руки кожаный рюкзак.

– Поспеши! – сказала она.

Я открыл ящики и увидел аккуратно сложенные серебряные кроны.

Обнаружился и небольшой сундучок с золотыми монетами, в другом лежали самые разные драгоценности, среди которых я узнал золотые цепи ольдерменов Этельбайта. Сначала я высыпал в рюкзак империалы, затем добавил туда кроны. Серебряные монеты со звоном покатились по каменному полу.

– Не шуми! – прошептала Орланда.

Со следующим сундучком я обращался осторожнее. Вскоре рюкзак был полон, я насыпал сверху драгоценности, потом закрыл его сверху кожаным клапаном и завязал.

– Жалко оставлять столько сокровищ, – заметил я.

– Пойдем. – Орланда вывела меня из старого храма и, пока я пристраивал на спине рюкзак, заперла замок на двери.

Рюкзак получился тяжелым, но я знал, что в нем лежит мое состояние, и твердо решил нести его хоть на край света. Пока я расправлял на плечах лямки, до меня донеслось фырканье вивернов. Вспыхнуло пламя, и я едва не выпрыгнул из собственных сапог.

Нет, они не были мертвыми – просто спали. Отравлены, но живы.

Я все еще чувствовал себя как во сне, словно свобода и богатство были ночной фантазией, которая развеется с первыми лучами солнца. Мы с Орландой покинули загон с вивернами, она его заперла, а затем провела меня между сокровищницей и домом сэра Бэзила. Я шел осторожно, стараясь не дышать, и, к своей радости, не услышал, что разбойник заворочался на кровати в своем доме. Мы подошли к основанию утеса, окружавшего лощину.

– Эта тропа ведет к границе лагеря, – прошептала Орланда.

Свет ее лампы упал на камни, и я увидел узкую тропинку, не замеченную мной во время прошлых прогулок по лагерю.

– На вершине утесов есть часовые? – спросил я.

– Нет, – ответила она. – Зачем они там нужны?

Я последовал за ней и танцевавшим светом по тропинке. Днем идти было бы совсем легко, но ночью оказалось непростым делом, так как она огибала большие, похожие на колонны камни, подобные часовым долины. Иногда нам даже приходилось на них взбираться. Первопроходцы, давно уже лежащие в могилах, когда-то вырубили углубления для рук и ног, и Орланда всякий раз их освещала. Лишь однажды, когда я обходил базальтовую колонну, я едва не упал, и вес рюкзака чудом не утащил меня назад. Я взмахнул одной рукой в поисках опоры, голова закружилась, и я подумал, что вот-вот упаду, но Орланда схватила меня за руку и помогла восстановить равновесие. Я немного пришел в себя, и мы продолжили подъем.

К тому моменту, когда я добрался до вершины утеса, ощущение, что это сон, исчезло окончательно. Грудь у меня тяжело вздымалась, и я втягивал в себя прохладный воздух с ароматом сосен, окружавших долину. Мои ноги превратились в воду, и я сохранял вертикальное положение лишь благодаря мучительным усилиям воли. Орланда ждала с нетерпеливым видом, пока я отдышусь, потом вела меня вдоль гребня до тех пор, пока не вышла на новую тропу. Шум наших шагов приглушали сосновые иголки, легкий ветерок шептал в ветвях у нас над головами. Впереди я заметил лань, щипавшую траву, которая поспешно убежала, едва нас заметила.

– Скоро взойдет луна, и станет лучше видно, – сказала Орланда.

– Давай немного отдохнем, – попросил я, сжимая ее руку.

Она повернулась.

– Ты уже устал? – Звездный свет отразился в ее глазах.

– Нет, госпожа, – сказал я и обнял ее. – Я лишь хочу тебя поцеловать и поблагодарить за обретенную свободу.

Я нежно поцеловал ее, а потом во мне проснулась страсть. Я чувствовал тепло ее тела. Ее дыхание было свежим и чистым, словно ягоды можжевельника, аромат волос сводил с ума.

Она тихонько ахнула и отстранилась.

– Пойдем. – Она взяла меня за руку. – Нам предстоит долгий путь, а сэр Бэзил будет преследовать тебя до самого ада, чтобы вернуть серебро, что ты несешь на спине.

Мы прошли вдоль гребня горы над лощиной, потом спустились в долину и перешли ручей. Поднялась луна, мягким серебром осветившая лежащую перед нами тропинку, и Орланда задула маленькую лампу. Запели ночные птицы, мимо пробежал олень, почувствовал людей и умчался прочь большими прыжками. Ловкие лисицы и ворчливые барсуки перебегали тропинку.

Дорога уводила нас все дальше, вниз, влево, вправо. Временами мне казалось, что мы вернулись на прежнее место. Однако холодная ночь оказалась настолько красивой и мирной, что я буквально чувствовал, как кровь играет у меня в жилах. Я без особого труда нес тяжелый рюкзак на плечах, уверенно шагая по освещенной луной тропинке и с удовольствием наблюдая за окружающим миром.

На этом петлявшем маршруте мы провели часы, затем тропа ушла вниз, в заросшую соснами долину, и мне показалось, что я услышал обрывок мелодии в воздухе, возможно, кто-то играл на виоле.

– Послушай! – сказал я, мы остановились, и я напряг слух.

Мелодию было трудно различить из-за шума ветра в соснах, но наконец я уловил звуки виолы, бубна и продольной флейты, вместе исполняющих куранту.

– Ты слышишь? – спросил я. – Там люди.

– Нам не нужно бояться музыкантов, – сказала Орланда.

– Музыканты ничем не отличаются от других людей, – заметил я. – И они любят серебро. Нам может грозить опасность.

– Быть может, мы к ним присоединимся? – предложила Орланда.

– В таком случае мне очень жаль, что ты оставила ради меня свою мандолу. Я куплю тебе другую, она будет еще лучше.

Мы продолжали идти между деревьями, и звуки музыки становились все более четкими. К первым трем присоединились другие инструменты, за курантой последовала гальярда, а за гальярдой – канарио. Мне показалось, что я услышал смех и звон бокалов.

– Если пир тянется так долго, значит, это свадьба, – подумал я вслух. – Серенады новобрачных обычно заканчиваются поздно.

Орланда бросила на меня взгляд через плечо.

– Да, это и правда свадьба.

Она взяла меня за руку и повела вперед, дальше мы шли рядом.

Впереди появился неясный свет, точно костер, который прятался за раскачивавшимися деревьями. Мы по камням перешли небольшой ручей, лес кончился, и мы оказались в степи, перед голым круглым холмом. От холма исходило мерцание, как от восходящего солнца, и его силуэт выделялся на фоне перемещавшихся лучей белого света, острых, точно копья.

В ярком свете все виделось в мельчайших деталях, вплоть до каждой травинки. На вершине холма поднимался древний земляной вал, а над ним возвышалась разрушенная башня из черного камня, похожая на сломанный клык. Гремела музыка, и казалось, что радостный звон колоколов весело мчится вниз по склону.

В моем сознании распахнулись двери, меня посетило откровение, и я догадался, куда попал. Я понял, почему чудовища и часовые спали, а двери храма гостеприимно распахнулись перед его хозяйкой.

Быть может, я выставил себя жутким глупцом, но до этого момента не понимал, что ушел из мира в песню.

Пораженный своим открытием, я повернулся к Орланде. Она выжидающе на меня смотрела, а ее глаза казались темными в тени безмятежных бровей.

– Миледи, – рискнул заговорить я. – Чей это дом?

– Мой, – ответила она. – И я приглашаю тебя провести здесь сегодняшнюю ночь.

– А чью свадьбу празднуют музыканты? – спросил я.

Она сжала мою руку.

– Нашу, – ответила она, – если ты этого захочешь.

– О, моя леди фонтана, – сказал я, – ты играла со мной.

Богиня показала всю свою красоту, идеальное лицо, озаренное великолепием, объятые пламенем волосы, простая одежда превратилась в шелковое платье, расшитое жемчугом, юбку украшали вышитые фигуры животных и птиц. Бриллиантовое ожерелье каскадом сбегало с груди, подобно искрящемуся фонтану, великолепный воротник обрамлял лицо ореолом. В волосах сияла золотая корона.

Ослепительное великолепие Орланды ударило меня с такой силой, что я упал на колени. На миг она приняла вид статуи мраморной нимфы фонтана, одной рукой подпирая щеку, а ее улыбка обещала проказы, но затем она резко изменила позу.

– Я ведь каприз, верно? – сказала она. – Однако мои обманы не причинили тебе вреда.

– Ты неизменно помогала мне, – сказал я. – И я обязан тебе свободой.

– Тогда мы можем принять участие в свадебном пире, не так ли? – Она помогла мне подняться с колен и повела вверх по склону холма.

Однако я обнаружил, что мне почему-то не хочется за ней следовать, я стал подволакивать ноги, и она ко мне повернулась.

– Миледи, – начал я, – правду ли говорят люди, что свадьба может продолжаться сто лет, а когда я, шатаясь, встану с супружеского ложа, то окажусь в совершенно чужой стране?

– Тебе нет нужды уходить отсюда, – ответила она.

– Но это, – осмелился я возразить, – не ответ на мой вопрос. Если я захочу навестить друзей или родной город или просто отправиться в путешествие… найду ли я известный мне прежде мир или попаду совсем в другую, чужую страну?

Она посмотрела на меня с некоторым сожалением.

– Ты знаешь, кто такой Бинат? – спросила она. – Бинат Медведь, Бинат Бронзовое Копье, Бинат Чемпион?

– Я не слышал этого имени, – ответил я.

– Величайший герой из всех, кого знала эта страна. Победитель сотен схваток, убийца зверей и чудовищ, основатель королевства.

– Я никогда не слышал ни о нем, ни о его королевстве, – честно ответил я.

– О Бинате сложены тысячи песен. Поэты описывали его могучие плечи, блистающие глаза, могучий смех и смертельное копье. Эпическую поэму о Бинате исполняли все барды страны. Но где сейчас Бинат, если песни о нем перестали петь, а о королевстве все забыли? – спросила Орланда.

– Под горой? – Я кивнул в сторону холма, земляного вала и каменного клыка.

– Нет. Я уложила любимого в нескольких лигах отсюда, в высеченную в скале гробницу, и поместила его великолепное копье рядом с ним. В память о нем я посадила золотую вьющуюся розу – она, как и моя любовь, цветет во все времена года.

– Он оставил твое ложе? – спросил я. – Ушел и умер в мире, не знавшем его?

Орланда медленно покачала головой.

– В те дни я была другой, – ответила она. – Я помогла ему подняться к славе. Сражалась с ним рядом и даже давала советы по управлению королевством, разделяла славу. Когда он наконец пришел в мой дом, он стал седым воином, несгибаемым, но утомленным, и ушел только вместе со смертью. – Ее изумрудные глаза заглянули в мои. – Смерть приходит ко всем смертным, и моя помощь способна лишь ее отодвинуть. Но Бинат долго прожил в моем доме и пользовался почетом и уважением, пока я не проводила его на вечный покой.

Она подошла вплотную ко мне, ее голос стал низким и серьезным.

– Мне было тяжело потерять Бината, но еще труднее наблюдать за тем, как он постепенно исчезал из людской памяти – у меня на глазах его королевство распалось, великолепные каменные памятники потускнели и рассыпались в пыль, песни перестали звучать. Я получила жестокий урок о том, что земное честолюбие преходяще, с тех пор прошли столетия, но я больше не помогала смертным, желавшим добиться успеха. – Она слегка потянула меня за руку. – Лучше уйти подальше от бренного мира, пока у тебя есть такая возможность, и избежать горького знания, что твои деяния потускнеют, величие превратится в пыль, а стремления были обречены на провал еще до того, как ты с криком пришел в этот мир. Наслаждайся юностью и годами, что я могу тебе дать, и постарайся избежать любых печалей.

Я сделал несколько шагов вперед, но потом снова остановился.

– Миледи, – сказал я, – у меня есть определенные обязательства, я должен доставить сообщение из моего города в Селфорд, а еще похоронить мою семью, чтобы они не лежали в чужом склепе, как сейчас, и поставить им достойный памятник.

– Ну, тебе хорошо известно, что Этельбайт смертен, – сказала она. – Разве важно, когда ты доставишь послание: через десять лет или двадцать, ведь гавань города заблокирована. Очень скоро сам Селфорд падет, и река унесет его славу в море. А твоей семье уже все равно где лежать.

– Я чту покой моей семьи не ради мертвых, – сказал я, – а чтобы иметь возможность смотреть в зеркало и не испытывать стыда. Если я не отдам им последний долг, я не буду достоин щедрого предложения, сделанного тобой.

Орланда прищурилась.

– Я и только я решаю, кто достоин стать гостем моего дома, – заявила она.

– Однако я буду знать…

Орланда обратила на меня огонь своих зеленых глаз.

– Что за вопросы? – резко сказала она. – Что за странная адвокатская логика и затейливые конструкции? – Она шагнула ко мне, и холодный страх заставил мою кровь застыть в жилах, а волосы на затылке встали дыбом.

Голос Орланды прозвучал в моих ушах, как удар хлыста.

– Совсем недавно ты рассуждал иначе, когда тебе требовалась моя помощь для побега из логова разбойников! Куда подевались слова любви и восхищения, что ты говорил мне? Или ты намерен меня обмануть?

Несмотря на охвативший меня ужас, я сумел ответить.

– Я полюбил смертную девушку, – сказал я. – Я любил ту, что лазала по деревьям, играла на мандоле и давала мне надежду на сладкие поцелуи. Однако теперь выяснилось, что она на самом деле совсем не та, кем казалась.

Ее гнев исчез.

– Я та девушка, – заявила она. – Я могу стать для тебя той девушкой или любой другой по твоему выбору. Но, – слегка смягчилась она, – если у тебя есть вопросы, задавай их.

Я постарался привести в порядок разбегавшиеся мысли, и из множества вопросов, теснившихся в голове, задал один, показавшийся мне самым безобидным:

– Зачем я тащил это серебро? – спросил я. – К чему оно мне, если я получу в распоряжение все сокровища твоего дома?

– Должен произойти обмен, вот и все, – ответила она. – Чтобы жить в моем мире, ты должен принести с собой нечто ценное. Серебро оказалось под рукой.

Я вспомнил историю Минассо и какую часть его самого потребовала богиня Сильвия за право жить в ее владениях и мгновенно почувствовал благодарность за короткое пребывание в сокровищнице разбойников. Я задал, как оказалось, самый важный и опасный вопрос.

– Сколько времени пройдет в смертном мире, пока будет длиться наша свадебная ночь под холмом?

– Я надеюсь, она будет долгой, – ответила Орланда. – Ее продолжительность зависит от силы нашей страсти и того, как долго наши желания будут оставаться с нами, возникать снова и дарить нам удовлетворение, а мы станем достигать насыщения, пусть и временного. – Она поняла, что я намерен задать новый вопрос, прижала пальцы к моим губам и сказала: – Если ты покинешь мой дом после этой ночи, то окажешься чужаком во внешнем мире. Никто не вспомнит о твоем существовании, и никто не поверит в твой рассказ. – Она отняла руку, а потом поцеловала меня в губы теплыми губами. – Поэтому тебе не следует уходить, оставайся со мной одну ночь за другой ради песен, пиров и танцев, ради прекрасных одежд, украшенных самоцветами, и долгой жизни, ведь ее я могу гарантировать тебе в течение тысяч ярких ночей взаимного удовольствия под вечными звездами.

Она снова поцеловала меня, и от вкуса ее губ мой разум утратил точку опоры.

Однако я сумел превратить мысли в слова.

– А если я приму решение выполнить свои земные обязательства в обычном мире и откажусь от великолепного предложения, сделанного тобой? Проклянешь ли ты меня или отправишь в мир с миссией мести?

Ее глаза снова сверкнули, и она отступила от меня на шаг.

– Я не могу ответить на твой вопрос, – сказала она. – Мужчины ни разу не отказывались от моих предложений.

Взяв ее руки, я поднес их к лицу и поцеловал теплую ароматную кожу.

– Я готов отдать тебе все, что угодно, в благодарность за свое спасение, – сказал я. – Все, кроме того, чтобы остаться до конца моих дней в твоем доме.

Лицо Орланды вспыхнуло от ярости и презрения.

– За твоим отказом стоит тщеславие!

Я мог противопоставить ее силе только правду.

– Не буду этого отрицать.

Не стал я и озвучивать другую мысль: не для того я избежал рабства в руках экои, чтобы стать домашним любимцем капризной нимфы.

Она посмотрела на меня глазами столь же холодными, сколь и великолепными.

– Ты сможешь получить приключения и власть, – сказала она, – но это пройдет. Ты найдешь любовь, однако она будет цвести лишь в тени смерти, и все закончится могилой.

Кровь в моих жилах похолодела.

– Таково твое проклятие? – спросил я.

– Ба! Мне не пришлось использовать свою силу, чтобы сделать пророчество! – Ее губы надменно изогнулись. – Ты проклят не в большей степени, чем все другие смертные люди, и обречен на смерть, страдания и тщетные стремления.

Я снова поцеловал ее руки, но она сжала их в кулаки.

– Я уважаю тебя больше остальных, – сказал я, – и готов отдать тебе все, кроме своей жизни.

– Единственного, что имеет значение. – Она одарила меня холодным взглядом зеленых глаз. – Тебе придется заплатить цену за такое решение.

– Самая высокая цена будет в том, что я больше тебя не увижу, – сказал я.

Улыбка коснулась уголков ее губ.

– Возможно, – сказала она, – но я имела в виду совсем другое. – Орланда высвободила руки и указала в сторону деревьев, росших вокруг холма. – Там внизу ты найдешь тропу, она приведет тебя в долину. Далее следуй вдоль ручья, пока не доберешься до дороги. Свернешь налево, окажешься в деревне, где найдешь лошадь и сможешь отправиться выполнять свое драгоценное, никому не нужное поручение. И в итоге оно приведет тебя лишь к одному – к могиле.

– Миледи.

Я низко поклонился, стал медленно и осторожно пятиться до того места, где меня больше не касалось исходившее от нее сияние, затем бросил последний взгляд на прекрасную фигуру, повернулся и зашагал в лес. Мне казалось, что вокруг меня рушились целые миры.

В лунном свете тропа выглядела самой обычной, и я довольно быстро шел между соснами, сменившимися осинами, когда я начал спускаться вниз по склону, потом я добрался до дна долины, и появились ивы. Холодный ручей, смеясь, бежал рядом с тропинкой, довольно быстро превратившейся в тележную дорогу. Небо на востоке посветлело, и я почувствовал, что в сердце у меня начала зарождаться надежда. Чем дальше я уходил от холма Орланды, тем сильнее становилось ощущение свободы. Вскоре я нашел обещанную ею деревню. Там я заглянул в рюкзак и обнаружил, что серебро в нем отнюдь не улетучилось, в отличие от утреннего тумана.

Арендовав казенную лошадь у злобного, несчастного почтового служителя, я поскакал дальше и, когда ветер ударил мне в лицо, рассмеялся, не в силах сдержать радость.

Сквозь шторм из падавших листьев я скакал от одной почтовой станции к другой, на каждой меняя лошадей, останавливаясь только для того, чтобы поесть хлеба, мяса и пива, которые предлагали служители. Ни одна из лошадей не обладала приятным аллюром моего мерина, но все приближали меня к столице. К полудню я оставил за спиной крутые, извивавшиеся горные дороги и оказался в плодородной долине Саелле, на прямом, как полет стрелы, тракте отличного качества.

Я ехал весь день и всю ночь, а к утру, когда мной овладела усталость, арендовал маленькую легкую карету и проспал весь следующий день, пока лошадьми правил кучер. Когда я стал засыпать, я неожиданно понял, что перестал чесаться. Орланда преподнесла мне прощальный дар: меня больше не терзали насекомые. Когда день начал клонился к вечеру, я вновь оказался в седле, и теперь мой конь скакал уже по богатому фермерскому краю, где во все стороны, до самого горизонта тянулись поля, а люди собирали яблоки в садах. Я заплатил пенни за пиармин и, продолжая стремительно мчаться вперед, насладился сладким воспоминанием о доме.

И вновь рассвет застал меня в седле, я проезжал через большие и маленькие деревни. В полдень светлого дня, когда солнце сияло на золотой пшенице, а по небу бежали серебристые облака, я приблизился к стенам Селфорда и на крутом утесе над рекой увидел белые башни королевского дворца. Внутри его стен собралась огромная толпа с развевавшимися яркими флагами, в ее центре, на коническом холме я разглядел высокий балдахин, а под ним – трон, вокруг которого собралось невероятное множество мужчин и женщин в ярких шелках. Я сразу понял, что прибыл в столицу в день коронации принцессы Берлауды, новой королевы Дьюсланда.

Глава 10

Пусть ты молчишь, но я чувствую в тебе определенную долю скептицизма. Ты могла подумать, что описанные выше события являются фантазией или вымыслом ума, слишком долго томившегося в темнице. Быть может, для меня так даже лучше – по крайней мере, безопаснее, – если ты так считаешь.

Но то, что последует дальше, есть исторический факт, которому имеется множество свидетелей, и, если тебе удастся найти кого-то из них, вы сможете поговорить и обсудить произошедшее.

Толпа, окружавшая Холм Коронации, была такой большой, что с легкостью заняла бы всю площадь Скаркрофт в Этельбайте. Я ехал сквозь нее верхом, пока не увидел людей, стоявших под балдахином красно-золотого цвета династии Эмелин. Балдахин поддерживали мужчины в одеждах рыцарских орденов. У основания трона мужчина в сутане обращался к толпе, используя тщательно сформулированные фразы, рядом замерли солдаты в доспехах и с клинками наголо. Другие стражи, в красных шлемах и черной коже, выставили вперед копья, чтобы держать толпу на некотором расстоянии.

На троне сидела светловолосая, бесстрастная женщина, одетая в золотой шелк, с наброшенными на плечи плащами различных цветов. По обе стороны от нее стояли высокая женщина в ярком сине-желтом одеянии, чей взгляд, яростный и нервный одновременно, метался по толпе, и темноволосая девочка лет пятнадцати, утопавшая, как казалось, в огромном вышитом шелковом платье. Головы женщин украшали маленькие короны.

Должно быть, решил я, это мать Берлауды, Леонора, одна из разведенных жен Стилвелла, и юная сводная сестра новой королевы, Флория, дочь другой королевы, также разведенной.

Складывалось впечатление, что в стране имелся переизбыток королев. Я начал испытывать сочувствие к Флории, вынужденной довольствоваться скромной ролью принцессы.

За троном расположился полукруг великолепных мужчин и женщин, в большинстве своем в диадемах и алых, подбитых мехом одеждах, – вероятно, родственники новой королевы. Еще один блестящий полукруг выстроился лицом к трону, и, судя по украшениям и знаменам, это были придворные. Они выглядели более молодыми, чем те, кто находился за троном, и старались держаться за спинами воинов с копьями.

Пока монах продолжал произносить звучные фразы, парившие в воздухе, я поискал взглядом знамена отца лорда Уттербака, графа Венлока, но не сумел их найти.

Монах наконец добрался до конца своей витиеватой речи и призвал всех помолиться Паломнику, что тут же и начал делать, благословляя Дьюсланд и новую королеву. Я знал, что многие последователи Милосердного Паломника остерегаются молитв, считая их бесполезными, и этот вопрос служит причиной раскола в их секте. Сам факт молитвы показывал, чью сторону взяла Берлауда.

Молитва закончилась, монах изящно отступил в сторону, и началась коронация. Дворяне выходили из группы за троном, чтобы прочитать древние стихи и передать королеве пару шпор, надеть кольцо ей на палец или помахать перед ней веером из петушиных перьев. Для меня эти ритуалы выглядели бессмысленными, но все участники держались исключительно торжественно. В руки женщины-монарха вложили державу и скипетр, и она встала, чтобы группа пожилых пэров смогла надеть на нее алый плащ, отороченный мехом горностая, такой длинный, что его поддерживали восемь придворных.

Наконец вперед выступили мать королевы и принцесса Флория и вдвоем подняли корону над головой Берлауды. Возник забавный момент: маленькой принцессе пришлось встать на цыпочки, чтобы удерживать корону над головой более высокой сестры. Я видел, что все мужчины в толпе сняли шапки, а аристократы – диадемы, поэтому и я поспешил сорвать шапочку ученика адвоката. Знамена аристократов и флаги также склонились перед новой королевой.

Зазвучали трубы, и корону возложили на августейшую голову. Толпа радостно закричала, со стен выстрелили пушки, из амбразур повалил белый пороховой дым. Диадемы и шапки вернулись на свои места, хотя некоторые зрители принялись бросать их в воздух, знамена и флаги снова развевались над толпой.

– Да хранят боги ее величество! – взревел мощный голос откуда-то из задней части толпы.

Все вокруг засмеялись и принялись аплодировать.

Королева Берлауда, отягощенная короной, костюмом, регалиями и огромной накидкой, не шевелилась, – возможно, у нее просто не хватало сил, – но по ее лицу пробежала гримаса неудовольствия из-за заминки. Придворные помогли ей собрать юбки и накидки, она отступила назад и уселась на трон. Официальные лица унесли державу и скипетр, кто-то протянул королеве бумагу.

Крики смолкли, и королева Берлауда произнесла клятву, в которой обещала уважать древние права и привилегии дворян и простых людей, творить правосудие, обеспечивать безопасность королевства и наказывать предательство. Когда она произносила «предательство», ее глаза сверкнули, и я посмотрел на сцену передо мной иначе. То, что сначала показалось мне пустым ритуалом, теперь получило более глубокий смысл – монарх успокаивал свой народ в трудное время.

Бастард Клейборн, решил я, все-таки поднял знамя мятежа. В результате в королевстве началась смута, что и привело к поспешной коронации Берлауды, чтобы ее права стали очевидными для народа.

«Ведь, если начнется гражданская война, разграбленные города станут таким же обычным делом, как пятна на шкуре леопарда», – подумал я, вспомнив слова лорда Уттербака, и содрогнулся.

Я припомнил и другие моменты нашего с ним разговора – возможно, если мне не удалось найти графа Венлока в толпе, это значит, что он присоединился к армии мятежников.

Берлауда завершила клятву, и мужчина в доспехах с обнаженным мечом предложил сразиться с ним всякому, кто поставит права королевы под сомнение. Он оглядел толпу свирепым взором, словно Клейборн мог в любой момент появиться из ее рядов и поднять перчатку.

Драматический момент прошел, после чего церемония стала скучной: придворные один за другим опускались на колени, чтобы заявить о своей верности, и целовали руку королевы, стараясь сохранить свои должности.

Все это напомнило мне борьбу за власть в Этельбайте, поэтому я повел свою лошадь прочь, размышляя о том, что делать дальше. Толпа была такой огромной, что я не сомневался: все места на постоялых дворах заняты, а в следующее мгновение мне пришло в голову, что разгуливать по большому чужому городу во время бурного праздника, да еще с состоянием за спиной, может оказаться не слишком полезным для моей последующей жизни или здоровья.

«Быть может, – подумал я, – лучше покинуть город в поисках места для постоя в какой-нибудь деревне».

Вновь затрубили трубы, появились новые копейщики в красных шлемах и быстро выстроились в шеренгу между троном и городскими воротами.

Острия копий стали теснить толпу, и мы с лошадью оказались прижатыми к городской стене. Лошадь недовольно фыркнула, и я понял, что она вот-вот встанет на дыбы и начнет брыкаться. Мысль о том, что у меня под седлом окажется бешеная кобыла, вызвала у меня ужас, к тому же я совсем не знал, как успокоить животное. Не понимая, что делать, я просто похлопал лошадь по шее.

Между тем пушки снова начали стрелять, и лошадь нервно вздрогнула после первого залпа. Я пытался уговорить пешеходов отступить подальше от копыт моего скакуна, но копейщики действовали решительно, и напуганная толпа напирала.

Я прошептал успокаивающие слова на ухо лошади, жалея, что у меня нет для нее никакого угощения. Она прижала уши к голове, бросала злобные взгляды на толпу и фыркала, но после того, как стрельба из пушек прекратилась, немного успокоилась. Ощутив прилив гордости при мысли, как близко я оказался к умениям и навыкам опытного всадника, я увидел, что королева плывет вдоль освобожденного для нее копейщиками пространства. При этом ее фигура оставалась совершенно неподвижной, в руках вновь появились держава со скипетром, красивое лицо смотрело прямо перед собой, и казалось, будто она парила в воздухе.

Ее странное движение получило объяснение, когда я выпрямился в седле и сумел заглянуть за спины копейщиков. Королеву Берлауду несли в изящных позолоченных носилках двенадцать джентльменов, шесть впереди и шесть сзади. Далее следовали ее мать и сводная сестра, их также несли в креслах. За ними шагал закованный в доспехи мужчина, лицо у него страшно покраснело, он явно вспотел после долгих часов, проведенных на солнце, но он по-прежнему держал длинный меч перед собой.

Кто-то выкрикнул приказ, копейщики построились в колонну и промаршировали в город вслед за королевой. Я подумал, что кто-то совершил ошибку, ведь остальные аристократы остались среди толпы.

Масса людей рванулась к воротам вслед за солдатами, и я, решивший покинуть город, чтобы отыскать себе место для ночлега, не смог преодолеть напора толпы. Поэтому мне пришлось остаться возле городской стены, и я наблюдал, как простые люди, дворяне и аристократы толкаются, выстраиваясь в огромную колонну.

Я продолжал искать эмблему Венлока на случай, если отец милорда Уттербака затерялся в толпе, но мне вновь не удалось его увидеть. Вместо него я узнал другую эмблему, серебряные монеты Раундсилвера, и сердце замерло у меня в груди. Кроме того факта, что на него работал адвокат Дакет, герцог Раундсилвер получил всеобщую известность как крупнейший магнат западной части страны, настолько богатый, что он крайне редко появлялся в Этельбайте, поскольку почти все время сопровождал королевский двор.

Хотя герцог пусть редко, но все же бывал в Этельбайте, я узнал его благодаря присутствию в прошлом на больших праздниках. Он имел внешность хрупкого мужчины, чуть ниже среднего роста, с тонкими чертами лица и длинными седыми волосами. Герцог сидел верхом на красивом гнедом жеребце с льняной гривой и хвостом, сверкавшим, точно золото, на солнце. Россыпь бриллиантов украшала темно-синюю бархатную шляпу, на пальцах блистали перстни с бриллиантами. Под алыми одеяниями, отороченными мехом горностая, Раундсилвер носил длинную бархатную тунику более яркого оттенка красного, расшитую сложными золотыми узорами. Красное и золотое, королевские цвета.

Туника, украшенная многочисленными самоцветами, отражавшими свет, а также золотая вышивка создавали ощущение, что сам герцог мерцал, и на него было трудно смотреть.

«Интересно, – задался я вопросом, – хватит ли всех денег в моем рюкзаке, чтобы купить такую тунику?» Я решил, что нет.

Рядом с Раундсилвером на такой же гнедой лошади ехала маленькая грациозная женщина, стройная и оживленная. Казалось, будто она моя ровесница. Массу светлых волос заплели в косы и собрали на голове, чтобы надеть диадему. Она также была в плаще, отороченном мехом горностая. Создавалось впечатление, будто ее шелковое платье полностью состояло из серебра и, как костюм герцога, было украшено сложной вышивкой и инкрустировано самоцветами и серебряными нитями. Она смеялась и непрерывно болтала, а герцог бросал на нее ласковые взгляды.

Я направил своего скакуна вперед.

– Ваша светлость! – позвал я. – Милорд Раундсилвер!

Они меня не услышали или сделали вид; тогда я подъехал ближе и снова выкрикнул его имя. На этот раз герцог ко мне повернулся, посмотрел на меня темными глазами и решил, что увиденное производит не слишком пугающее впечатление.

Вести разговор у ворот оказалось невозможно, нас со всех сторон окружали потоки людей, поэтому он махнул рукой, предлагая мне следовать за ним.

Я направил лошадь сквозь толпу и двинулся вслед за яркой парой через темный тоннель ворот на широкую улицу, которая начиналась за ними. Там герцог придержал коня и позволил мне нагнать его.

Я снял шапочку.

– Ваша светлость! – сказал я. – Я прибыл из Этельбайта. Город пал.

На лице с изящными чертами появилось удивление. Молодая герцогиня, услышав новость, коснулась руки мужа.

– Узурпатор захватил город? – спросил он.

Узурпатор. Значит, бастард Клейборн все-таки начал мятеж.

– Нет, ваша светлость. Корсары из Старой империи захватили половину жителей в рабство, в том числе мэра, лорда-наместника, а также хранителя Нового замка. Меня отправили предупредить королеву и попросить прислать помощь и собрать денег для выкупа.

Лошади шли медленным шагом, пока Раундсилвер, продолжая сжимать руку герцогини, обдумывал мои слова.

– Сегодня это невозможно, – сказал он. – Королева обременена обязанностями и церемониями, я уже не говорю о торжественном обеде. Нам придется обратиться к ней завтра.

Я услышал «цевемонии» и «завтва», из чего сделал вывод, что либо герцог не мог произносить букву «эр», либо она ему попросту не нравилась.

– Как тебя зовут, йомен? – спросил герцог.

– Квиллифер, ваша светлость. Сын ольдермена Квиллифера.

Герцог никак не показал, что знал моего отца.

– Ты приехал один?

– Я секретарь посольства, отправленного городом в столицу, но в горах нас захватил атаман разбойников, сэр Бэзил из Хью. Ольдермен Гриббинс убит, а лорд Уттербак находится в плену ради получения выкупа. Мне удалось сбежать, и я три дня проскакал на лошади, чтобы сюда добраться.

И вновь темные глаза оценивающе посмотрели на меня, но на этот раз герцог, видимо, пришел к другому выводу.

– Ты уже нашел место для ночлега? – спросил он.

– Пока нет, ваша светлость, – ответил я.

– Сегодня тебе не удастся ничего отыскать в городе, – продолжил герцог. – Ты можешь остановиться в нашем доме до тех пор, пока не найдешь подходящее место. Я дам инструкции своему слуге, чтобы он нашел для тебя постель и выдал одежду.

Я постарался сдержать улыбку, когда он произнес инствукции.

– Вы очень добры, ваша светлость.

– Сегодня королева устраивает торжественный обед для своих гостей. Мы должны на нем присутствовать, но ты без проблем сможешь поесть в любом другом месте в городе.

– Я не сомневаюсь, ваша светлость.

– Ты все расскажешь мне завтра, а я подумаю, как лучше всего преподнести твою новость королеве, – сказал герцог.

– Хорошо, ваша светлость.

Так, познакомившись с одним из первых людей державы, я въехал в столицу.

Тремя днями позже я сидел в заполненном книгами кабинете, выходившем окнами на парк у дома герцога в Селфорде, и заканчивал письмо Кевину Спеллману.

«Он сказал «наш дом», но его светлость живет во дворце, более грандиозном, чем все, что мы видели на площади Скаркрофт. Он занимает всю западную часть парка в модном районе, чуть ниже Замка, фасад полностью сделан из кирпичей Этельбайта всех цветов – лучшая реклама для нашего города, какую только можно представить. Здесь есть большой зал для менестрелей, длинная галерея с картинами и статуями, библиотека под куполом из ограненного хрусталя, всюду мраморные колонны.

У слуги возникли некоторые проблемы, когда ему пришлось размещать еще одного гостя, так как дворец был переполнен друзьями герцога, но довольно скоро мою лошадь поставили в конюшню, а мне нашли место для ночлега. Я получил воду, чтобы умыться, и после небольшой задержки мне выдали одежду, принадлежавшую одному из музыкантов герцога, которого на улице случайно затоптала взбесившаяся лошадь. Меня предупредили, что стиль покойного немного вышел из моды, но я обрадовался рубашке из узорчатого шелка, камзолу, штанам из коричневого бархата и льняному белью – все прекрасно мне подошло. Кроме того, я получил коричневую шапочку в королевских цветах – красном и золотом. Еще недавно я находился в темнице в качестве пленника, теперь же выгляжу великолепно. (То, как мне удалось выбраться из плена, столь странно, что я не стану излагать эту историю в письме и поведаю тебе при следующей встрече.)

Я тревожился, что не смогу найти надежного места для моих сокровищ, но решил, что едва ли меня здесь обворуют, и в тот момент, когда все ушли на праздник, спрятал рюкзак под кроватью и с легким сердцем отправился в город.

Город переполняло веселье, со всех сторон до меня долетали ароматы готовящейся пищи. На каждой площади на вертелах жарили гусей и кур, рядом готовили баранину, козлятину и говядину.

Бочки с легким пивом стояли в ряд, точно артиллерийские батареи, караваи свежего хлеба возвышались на столах, подобно крепостным стенам. Королева твердо решила в день своей инаугурации накормить весь город, а в его стенах проживают четыреста тысяч человек, не говоря уже о сотне тысяч гостей и жителей пригородов, также пришедших на праздник. Акробаты выделывали удивительные трюки, женщины и мужчины устраивали настоящие представления на натянутых между башнями веревках. Менестрели пели, актеры играли пьесы на импровизированных сценах. Профессиональные бойцы проводили поединки на секирах, посохах, мечах и щитах.

Прорицатели и монахи молились на перекрестках, но на них по большей части никто не обращал внимания.

Подготовка к великому празднику заняла всего несколько недель, поскольку после того, как в столице стало известно о смерти короля и мятеже Клейборна, прошло совсем немного времени. И, хотя кое-где возникали небольшие проблемы, настроение толпы было настолько приподнятым, что казалось, будто люди забыли обо всех своих неприятностях. Я наелся до отвала впервые после абсурдного прощального завтрака в Амберстоуне, заметно приободрился и решил прогуляться до холма с королевским дворцом, чтобы увидеть королеву на ее домашней территории.

Замок, как и большая часть города, сложили из белого песчаника, украшенного резьбой с изображением виноградной лозы, фруктов и фантастических животных в таких огромных количествах, что казалось, будто он окутан кружевами. Тут и там я видел тритонов из Форнланда, грифонов из Бонилле, красных лошадей из Эмелинса. Лица богов смотрели из всех углов, на одной из башен обитала стая сов, глядевших на веселившихся людей своими огромными желтыми глазами.

Королевский пир проходил за огромным столом, стоявшим во внутреннем дворе, и толпа зевак, в том числе автор этого письма, переходила от одних ворот к другим. Королева говорила мало, но выглядела довольной прошедшим днем, хотя и бросала редкие взгляды на молодого человека, который ей прислуживал, он был великолепно одет в голубое и серебряное, а на камзоле сверкали бриллиантовые булавки. Разведенная королева Леонора, мать Берлауды, сидела возле дочери с «триумфом на челе», как написал бы поэт. Она смотрела на пир, замок и толпу с таким выражением, как будто они принадлежали ей, – и, возможно, так и было.

Я увидел юную принцессу Флорию по левую руку от королевы, подобно сестре, она говорила мало, но смотрела по сторонам блестящими глазами воробья. Мать Флории, разведенная королева Натали, сидела рядом с дочкой и трещала без умолку.

Вокруг них расположились дворяне, в первую очередь – родственники королевы, и среди них Раундсилвер, друживший, как мне показалось, со всеми. Впрочем, я не имел никакого представления о том, какие отношения связывали членов этой семьи, да и между кем бы то ни было – кто знает, что скрывалось за приятным выражением лиц; вполне возможно, они думали, как бы незаметно добавить яд в чашу соседа.

Они ели лебедей, которых подавали жареными, но в полном оперении. Я не понимаю, как такое удается поварам.

Наглядевшись на очаровательную главную семью нашей страны, я вернулся в город и продолжил участвовать в пире. У меня имелась полная свобода, я знал, что во дворце у герцога меня ждет мягкая постель, мое состояние находилось в надежном месте и я решил позволить миру узнать о моем прекрасном расположении духа.

Я отыскал небольшую площадь под каштанами, встретил девушку, ученицу модистки: она успела выпить вина и намеревалась продолжить веселье. Я оказывал ей самые учтивые знаки внимания, пока ее брат, чем-то недовольный, не увел ее прочь.

Я уже писал тебе раньше о том, что братья – это зло?

Вот тебе еще один пример.

Но конец празднику положила погода, а не наступившая ночь. Над городом собрались тучи, и разразился жуткий ливень.

Лето, все еще бродившее по нашей стране, всего за несколько часов превратилось в зиму, я радовался, что ливень не застал меня в дороге, и поспешил во дворец герцога, в свою комнату, где мое сокровище продолжало лежать там, где я его оставил. Я растопил камин и заснул под теплым одеялом из кусачей шерсти.

Утром я утолил голод вместе с гостями, друзьями и членами семьи милорда герцога, некоторые из них были из Этельбайта или с Запада. Они ничего не знали о судьбе нашего города, поэтому именно мне пришлось сообщить им печальную новость. Боюсь, мой рассказ расстроил многих, ведь я не мог ничего сообщить о судьбе их друзей и родственников.

Трапеза в большом зале оказалась такой роскошной, что я испытал настоящее потрясение. Сначала мы подошли к Столу Кувшина, где Йомен Кувшина помог нам тщательно вымыть руки чистой ароматной водой. Затем настала очередь буфета, где всем вручили красивые чаши из дутого стекла, доверху наполненные вином – каждому свою, так что не приходилось ее делить с четырьмя или пятью другими гостями. А когда мы расселись, каждый получил льняную салфетку, вместо того чтобы всем вместе пользоваться скатертью. Каждому выдали ложку и вилку, хотя нож для трапезы, конечно, все принесли с собой.

Впрочем, ножи нам не потребовались, потому что на специальном столе находилась Разрезная доска, где три мастера резали мясо перед тем, как его подавали на стол. (Должен признаться, что я бы справился лучше.)

У меня сложилось впечатление, что герцога и его невесту связывает искренняя любовь. Они постоянно прикасались друг к другу, или держались за руки, или отпускали комплименты. Я получал огромное удовольствие, глядя на них.

После окончания трапезы герцог отвел меня в кабинет – комнату, наполненную сокровищами. Там стояли небольшие изящные статуэтки, высеченные из халцедона или гипса. Медали и золотые шкатулки, покрытые эмалью, украшенные мифологическими фигурками, миниатюрные портреты в драгоценных рамках, камеи с фигурами старых королей, тщательно очищенные древние монеты, выставленные на всеобщее обозрение, редкие минералы и фарфор с далекого Востока, а также кости животных и чудовищ.

Голубой потолок украшали изображения золотых астрологических фигур, а под ними стояло чучело василиска, перья которого бессильно повисли, а несущие смерть глаза заменили на стекло.

Я мог бы провести полдня, разглядывая убранство комнаты, но даже быстрый осмотр позволил оценить вкус герцога, показавшийся мне экстравагантным и чувственным. Маленькие статуи по большей части изображали обнаженных атлетов или воинов в моменты их высочайшего триумфа или опустошения, медальоны на драгоценных шкатулках хранили портреты королей, получивших смертельные ранения, или королев в момент последней агонии самоубийства. Весьма странные эпизоды, но мастерство художников было стилистически безупречно – эти произведения искусства явно создавали истинные мастера своего дела.

Я не знал, является ли это образцом вкуса в столице, или такова предрасположенность милорда герцога.

Герцог со своей стороны демонстрировал экстравагантность только в одежде – надетый на голое тело ослепительно яркий зеленый халат из шелка, расшитого фруктами, виноградными лозами и кроваво-красными сердцами. Он также носил заостренные туфли и нечто вроде тюрбана с кисточками. Я пришел к выводу, что это обычный домашний костюм, а не дань моде, потому что никто больше не одевался в таком же стиле.

Во время нашей беседы его светлость не стал выставлять передо мной свои капризы или экстравагантность, был очень серьезен и вежлив, когда задавал вопросы. Я рассказал ему все, что знал о нападении на город, назвал имена пленных и численность корсаров, иными словами, сообщил информацию, которую он мог использовать при докладе у королевы. Он спросил: в чем в первую очередь нуждается город, и я ответил, что не в еде, так как корсары ограбили склады с товарами, но не тронули зернохранилища; но сказал, что крайне необходимы солдаты, строительные материалы на восстановление домов и деньги для выкупа. Он покачал головой и ответил, что деньги и солдаты потребуются для войны, но он намерен помочь Этельбайту из собственных средств, а кроме того, попросит друзей оказать помощь городу.

Герцог также пообещал создать нечто вроде комитета или объединения, чтобы поддержать город.

Я рассказал о сэре Бэзиле из Хью и о том, что он захватил в плен лордов Уттербака и Стейна, не умолчав о намерениях Стейна. (А это еще одна тема из тех, что лучше не затрагивать в письме.) Затем герцог встал и сказал, что они с герцогиней должны переодеться для посещения дворца, где он постарается сделать для нас все, что будет в его силах, после чего предоставил мне заниматься моими собственными делами. Я взял с собой свой рюкзак и первым делом купил кошелек, чтобы тут же наполнить его звонким серебром.

Затем под дождем я дошел до здания Гильдии Уважаемого объединения мясников, где многие его члены продолжали праздновать, – ведь если в городе дается грандиозный бесплатный обед, то для мясников это работа – и теперь, после пира, когда город понемногу возвращался к нормальной жизни, мясники могли позволить себе день отдыха.

Поскольку я знал пароль Гильдии, меня впустили в зал, где я встретился с Деканом Гильдии, который любезно меня поприветствовал. Он состоял в переписке с моим отцом по делам Гильдии и выразил мне соболезнования, когда узнал о гибели моей семьи и произошедшей в Этельбайте трагедии. Он тут же организовал Прощание – церемонию, принятую у мясников, когда умирает кто-то из их Гильдии, оказав таким образом честь моему отцу. Прощание будет проходить через четыре дня.

Я спросил, примут ли в Гильдии мои деньги на хранение (для членов Гильдии имеется такая услуга), и меня отвели в специальное помещение, где я положил треть моих денег, а также все драгоценности. Попросив рекомендации к каким-нибудь надежным банкирам, я зашел к двум из них и в каждом из банков оставил еще треть своего состояния: теперь, даже если один из двух банков обанкротится, его падение не станет для меня катастрофой.

Я не хотел оставаться в одежде мертвеца, поэтому сразу после банков направился к портному, где заказал два новых костюма, подходивших для посещения двора. Существовали два запрещенных цвета: алый и золотой, как вместе, так и по отдельности, – их могли носить только члены королевской фамилии и их родственники, в том числе большая часть дворянства, – хотя оттенки желтого и красного, вроде горчичного или кармазинного, разрешались, а портной предложил мне строгий коричневый. В результате я заказал себе степенный коричневый костюм, а в придачу к нему более роскошный из темно-синего бархата, открывавший в вырезе рубашку небесно-голубого цвета с соответствующими штанами и лосинами. Должно получиться просто великолепно. Возможно, на меня слишком большое впечатление произвели наряды герцога.

Вернувшись к герцогу, я как раз успел на ужин и обнаружил, что компания заметно поредела: многие вернулись домой, другие отправились в Этельбайт, чтобы выяснить, в каком состоянии находится их собственность. Герцог сообщил мне, что не сумел пробиться к королеве, так как слишком многие хотели получить у нее должности, ведь не вызывало ни малейших сомнений, что она изменит состав Большого и Малого советов, а также сделает новые назначения в другие органы управления. Но никто ничего пока не знал наверняка, поэтому самые разные люди питали надежды. Тем не менее многим дворянам герцог успел рассказать о судьбе Этельбайта, прежде всего тем, кто прибыл с Запада и имеет там интересы.

В следующие два дня я нашел квартиру с отдельным входом в доме одного из членов Гильдии мясников, но еще не успел переехать. Его добрая жена вызвалась готовить для меня еду. Также важно то, что мой отдельный вход выходит на Дорогу Канцлера, проложенную в сердце делового района столицы и поднимающуюся на холм внешних кварталов Замка. Там расположены Королевский суд и Верховный суд, заседают адвокаты и проходят обучение их ученики. Если я сумею получить соответствующий сертификат, то смогу там жить и заниматься юриспруденцией в Селфорде.

Во время моих прогулок по столице и разговоров с герцогом, герцогиней и их гостями я начал понимать, каково нынешнее состояние двора и королевства. Теперь я находился уже не в королевстве Дьюсланд, а в Королевстве Женщин.

И речь не только о правящей королеве, но и ее матери, Леоноре, которая много лет возмущалась тем, что покойный король отодвинул ее в сторону, и теперь, как считали многие, она намеревалась пользоваться всей полнотой власти через свою дочь. Тем временем по ту сторону водной преграды, в восточной столице, Хауэле, живет мать бастарда Клейборна, графиня Терна. Клейборн, как поведал мне герцог, никогда бы не поднял мятеж, если бы не амбиции матери и отчима, лорда Адриана, желавшего прорваться к власти вместе с ним. Кроме того, есть еще разведенная королева Натали, она рассчитывает на свою юную дочь, принцессу Флорию, но у нее нет ни могущественных друзей, ни двора, чтобы оказывать влияние на то, что происходит в королевстве.

Судя по всему, нам следует также обратить внимание на Марсию, графиню Колдуотер, новую близкую подругу королевы. Когда покойный король развелся с Леонорой, он приказал ей и принцессе отправиться жить в Дом Колдуотер, расположенный на северном побережье, и Марсия стала для нее старшей сестрой. Предполагается, что Марсия имеет на нее заметное влияние, сравнимое с влиянием матери, так как королева утвердила за Марсией титул ее отца, один из немногих, передающихся по женской линии.

Кроме того, в игру вступила еще одна женщина, поскольку бастард Клейборн поднял знамя мятежа не в свою пользу, а выступил в роли регента еще не рожденного ребенка королевы Лорел, чтобы тот, если окажется мужского пола, стал законным королем Дьюсланда.

Те, кто принадлежит к фракции королевы Берлауды, утверждают, что королева Лорел не носит ребенка и ее держат в качестве заложницы в Хауэле, а через пять или шесть месяцев на свет появится ребенок, не имеющий никакого отношения к королю Стилвеллу. Между тем Клейборн повторяет, что королева Лорел не только беременна, но астрологи, знаменитые врачи и ученые уверены, что у нее обязательно родится мальчик, которому предстоит долгая и здоровая жизнь.

Его светлость герцог сказал, что он не склонен верить в существование наследника, так как в последние месяцы своей жизни король оказывал исключительное внимание юной фрейлине и что именно с ней король проводил ночи перед тем, как отправился в Бонилле. Из-за этого увлечения короля королева Лорел отправилась туда раньше, а две принцессы задержались, чтобы никто не услышал жалоб или не увидел одобрения нового увлечения короля.

В ответ ее светлость лишь тяжело вздохнула и сказала:

– Бедная Лорел!

Теперь стало очевидно, что юная девушка, чья единственная вина состояла в том, что она вышла замуж за неверного и ветреного короля, стала пленницей, ею воспользуются хищные политиканы ради получения собственной выгоды, а фракция королевы Берлауды посчитает предательницей. Возможно, она уже никогда не увидит дневного света, и я, как человек, который еще недавно находился в плену, испытываю к ней искреннее сочувствие, а еще больше жалею ребенка в ее утробе, если он, конечно, существует, поскольку не вызывает сомнений, что он станет жертвой либо одной стороны, либо другой…»

Я добрался до конца страницы, остановился, чтобы прочитать написанное, и пришел к выводу, что избрал слишком дерзкий тон. Мнение, приемлемое для высказывания вслух во время обеда или частной беседы, могло оказаться фатальным, если появлялось на листе бумаги. Страна находилась в состоянии войны, вокруг не только формировались армии, но имелось множество информаторов и шпионов. В королевстве существовали частные компании, которые доставляли почту, но не вызывало сомнений, что правительство вскрывало любые письма всякий раз, когда у него возникало такое желание. Как поступит один из приверженцев королевы Берлауды, прочитав слова о графине Колдуотер и ее амбициях? Или о моих симпатиях к несчастной королеве Лорел и ее нерожденному младенцу?

Любое проявление сочувствия, вероятно, можно будет истолковать как измену, не так ли?

«Мне следует, – подумал я, – разорвать написанное». И я уже собрался так поступить, но в последний момент меня охватили сомнения. «Быть может, – подумал я, – мне следует отыскать надежного человека и поручить ему доставку моего письма в Этельбайт или хотя бы в Ньютон-Линн».

Но корабли будут оставаться в гавани до тех пор, пока корсары не уйдут подальше от Этельбайта, и на данный момент не было никаких оснований считать, что они убрались восвояси.

Я спрятал письмо и посмотрел на два других, написанных ранее: одно к вдове Гриббинса, где сообщил об убийстве ее мужа и советовал, чтобы она ни в коем случае не соглашалась выплачивать выкуп. А другое – отцу лорда Уттербака, графу Венлоку. Венлок не присутствовал на коронации, но не потому, что решил поддержать Клейборна, просто королева отправила его на Север, к лорду-наместнику Блэксайкса, чтобы собрать там армию для войны с бастардом Клейборном.

Я написал Венлоку об обстоятельствах пленения Уттербака, высоким стилем рассказал о храбром поведении его сына перед лицом злобного грабителя сэра Бэзила и очень коротко о собственном побеге. Я также сообщил, что у меня находится кольцо с печатью лорда Уттербака, попавшее в рюкзак вместе с остальными его кольцами и самоцветами, но я заметил это только три дня назад, когда оставлял их на хранение в Гильдии мясников. Я прибавил, что собираюсь их держать там до тех пор, пока его светлость не скажет, что с ними делать.

Кроме того, ко мне в рюкзак попали кольца маркиза Стейна и его сторонников, но они меня волновали гораздо меньше. Позднее я спрошу у герцога, куда можно написать маркизу.

Эти письма, подумал я, можно спокойно отсылать. Впрочем, согласится ли кто-нибудь доставить письмо в осажденный Этельбайт, я не знал.

Я сложил письмо Кевину и спрятал его в камзоле. Потом надписал адреса на двух других.

Их я взял с собой и стал спускаться по лестнице, когда паж сообщил мне, что меня ждут к обеду.

Глава 11

Я вошел в большой зал, ступая по скрипучему, выложенному елочкой паркетному полу, и обнаружил, что количество гостей герцога заметно сократилось: их осталось всего несколько, и все они занимали места в верхней части стола – герцог, герцогиня, строитель по имени Рансом, драматург и актер Блэквелл и безмятежный аббат Амвросий, обладатель седой бороды и одежды из мягкой небеленой шерсти – его представили как философа Транстеррена, служившего у покойного короля. Тонзура, выбритая на макушке, делала голову аббата похожей на яйцо. Все вместе они составляли причудливую компанию, однако именно так выглядел ближний круг герцога, прибывшего на коронацию.

Оркестр исполнял тихую, приятную мелодию.

Огромный зал украшали колонны из зеленого камня, они же поддерживали сводчатый потолок с изображениями мифологических сцен: розовокожие боги и богини пировали среди облаков. Между колоннами стояли статуи девушек, державших подносы с фруктами или мехи с вином, пол был выложен наборным паркетом из твердых сортов древесины, ряд расположенных под потолком окон наполнял зал светом. Под окнами шел фриз, где гербы с монетой Раундсилвера чередовались с фантастическими рыбами и животными, образовавшими круг и похожими на весело танцевавших демонов, а под фризом стены покрывали гобелены со сценами из прошлого предков Раундсилвера, командовавших армиями или эффектно умиравших на поле брани – складывалось впечатление, что война забрала немалое число родных герцога.

Несколько дней, проведенных во дворце герцога, позволили мне уделить некоторое время изучению разных чудес. Я изо всех сил старался не выглядеть как объятый благоговением сельский житель – ну а если и производил такое впечатление, то все, с кем я общался, были слишком хорошо воспитаны, чтобы сообщить мне об этом.

– Я уже нашел квартиру, ваша светлость, – сказал я герцогу, усаживаясь. – С вашего разрешения я перееду завтра и перестану обременять своим присутствием вашего управляющего.

– Только сообщи ему, где ты остановился, – ответил Раундсилвер. – Ведь тебе предстоит давать при дворе показания о трагедии Этельбайта уже завтра: мне удалось договориться о встрече с канцлером, поэтому тебе стоит отложить переезд на один день.

Я с удовольствием согласился воспользоваться гостеприимством герцога еще на один день, о чем весьма охотно ему сообщил.

– Тебе следует встретиться с Халме, пока он остается канцлером, – посоветовал Амвросий. – Возможно, ее величество пожелает его заменить. – Он тихо рассмеялся. – Халме успел заиметь множество врагов, пока исполнял свои обязанности, как и многие другие верные сторонники покойного его величества короля. – Он вздохнул. – Как и я сам, хотя прежде о том не ведал.

Из чего я сделал вывод, что королева Берлауда выбрала другого философа, пришедшегося ей больше по нраву, а Амвросия отправила на покой.

– Сэр, – сказал я ему, – я не знаком с вами и вашей прежней должностью. Существует ли также и Светский философ?

Аббат улыбнулся и кивнул в сторону Рансома.

– Да, их называют строителями.

Рансом рассмеялся и провел по усам тыльной стороной ладони. Они выглядели очень хорошо ухоженными, как и доходившие до плеч длинные блестящие черные волосы, как и безупречная белизна его льняных одеяний. Рансом был высоким и немного пухлым и выглядел самодовольным. Он казался настолько удовлетворенным собой и окружающими, что было трудно не разделять его чувств.

– Есть лишь одна истинная философия, лорд аббат, – сказал он. – Наука позволяет нам перейти из несовершенного, больного состояния к идеальному, здоровому и неизменному. И данная наука живет в земле, металлах, экстрактах, вытяжках, эссенциях, а не на небе, где она витает в ваших надземных эфирах.

– С нетерпением ожидаю минуты, когда вы станете идеальным, здоровым и неизменным, – сказал актер Блэквелл. – Но до тех пор буду сохранять толику сомнений относительно устремлений вашей науки. А что касается вас, сэр, – он поклонился аббату, – я признаюсь, что пребываю в постоянных колебаниях между предубеждением и убеждением, между большим основанием и пустым местом, между святостью и вашей светлостью. В любом случае, когда вы говорите о докторе или доктрине, у меня возникают подозрения, что главная причина использования столь сложного языка состоит не в том, чтобы описать Природу, а чтобы скрыть невежество.

– Однако, – заметил Амвросий, – вы используете этот язык в своей поэзии.

Блэквелл улыбнулся:

– Я никогда не утверждал, что моя поэзия есть нечто большее, чем просто стихи. Она описывает момент времени, а время неидеально и преходяще, если вам будет угодно, но данный момент существует только в моем сознании. Я не утверждаю, что описываю реальность, не говоря уже о бытии, чем бы оно ни являлось.

Я бы с радостью поаплодировал Блэквеллу. Ему было около тридцати, очень худой, со светлыми волосами, бородой и глазами цвета темного ультрамарина, одет в красновато-коричный костюм, в ухе золотая серьга. А голос – чистый тенор.

Блэквелл обратил на меня темно-синие глаза:

– Как игра этого человека. Музыка может иметь структуру, мелодию, чувство и ритм. Но утверждать, что она описывает мир, равносильно фальсификации ее сути.

Я понял, что он принял меня за одного из музыкантов Раундсилвера.

И ничего удивительного, он судил по моей одежде.

– Квиллифер не служит музыкантом в нашем оркестре, – уточнила герцогиня.

– Его светлость в своей бесконечной доброте любезно одолжил мне этот костюм, когда я попал в беду, – сказал я. – Я не музыкант, а ученик адвоката, и потому мой лексикон является еще более редким и бесполезным, чем тот, что вы нам продемонстрировали.

Мои слова их позабавили. Если мне и удалось узнать нечто новое в качестве ученика адвоката, так это то, что все или ненавидят адвокатов, или делают вид, но были готовы мне аплодировать, когда я притворился, что разделяю их предубеждение.

– А к какому Объединению вы сейчас принадлежите? – спросил Амвросий.

– Сейчас ни к какому, – ответил я. – Я только что прибыл в город.

– Йомен Квиллифер прискакал сюда из Этельбайта, – сказал Раундсилвер. – Он единственный из всего посольства, кому удалось выскользнуть из цепких лап корсаров и разбойников, которые перекрывают горные дороги.

Монах с интересом на меня посмотрел.

– Этельбайт? – спросил он. – В городе есть монастырь.

– Он подвергся захвату и разграблению, как и весь город, – сказал я.

– Я постараюсь организовать выкуп для наших братьев, – пообещал Амвросий.

«Да, конечно, – подумал я, – сейчас Этельбайту как никогда необходимы монахи. Впрочем, действия Амвросия могут принести городу деньги, необходимые для выкупа других людей».

– Теперь понятно, почему вы оказались в беде и вам потребовалась помощь его светлости, – сказал Блэквелл. – Но его светлость говорил не только о корсарах, а еще о разбойниках?

– Речь шла о сэре Бэзиле из Хью и его банде, – ответил я. – Надеюсь, что в один прекрасный день я увижу, как его повесят вместе с негодяем, предавшим Этельбайт.

Мои последние слова удивили герцогиню.

– О ком вы говорите? – спросила она. – Я не слышала про предателя в Этельбайте.

Я объяснил, что корсары атаковали город, зная, как устроены каналы и организована оборона, а также места, где жили самые богатые люди города.

– Корсаров умело вел и направлял кто-то из горожан, – сказал я. – Пес, заслуживающий новой конуры, в самом пекле ада!

Блэквелл нахмурился над своей тарелкой.

– Но вы не знаете, кто это? – спросил он.

– Не знаю, – признал я. – Хотя думаю, что его будет несложно найти в домашнем порту корсаров. Он должен получить солидное вознаграждение, а большие деньги обязательно привлекут внимание.

Герцог бросил на меня мрачный взгляд:

– Ты намерен самостоятельно искать предателя?

– Не знаю, – ответил я. – Пираты лишили меня семьи и дома, теперь ничто не держит меня в Дьюсланде. И ничто не помешает мне пересечь море с миссией мести, кроме одного: уверенности, что я потерплю неудачу. Я адвокат, а не солдат, наемный убийца или шпион.

Аббат посмотрел на меня и погладил белую бороду.

– Тот, кто встает на путь мести, должен выкопать сразу две могилы, – сказал он. – Одну для своей будущей жертвы, а другую – для себя.

– Но перед тем, как копать могилу для себя, – ответил я, – мне необходимо выполнить другие обязанности. Я должен попытаться собрать как можно больше помощи для своего города. И позаботиться о достойных похоронах моей семьи. Только после этого я подумаю о будущем.

– Я бы не хотела, чтобы вы погубили свою жизнь ради безрассудных приключений, – сказала графиня.

Я заглянул в ее хрустальные голубые глаза.

– Я тронут заботой вашей светлости, – сказал я.

Меня действительно тронули ее слова, а еще я по-новому взглянул на герцогиню. Она была привлекательной и умной, живой и доброй и замужем за человеком намного старше нее. Мне уже не раз приходилось сталкиваться с похожими ситуациями, когда такие женщины смотрели на меня с симпатией.

Если бы я находился в Этельбайте, то прекрасно понимал бы свое положение. Но она являлась герцогиней, а я никем, к тому же оказался слишком далеко от дома, а потому не знал, как вести себя дальше.

Кроме того, мне нравился ее муж, проявивший ко мне огромную доброту. Я не хотел оскорбить этот гостеприимный дом, не хотел наносить герцогу рану. Поэтому постарался ограничить свои галантные инстинкты.

– Я с вами согласен, – кивнул герцог, – со временем личность предателя станет известна.

– Значит, завтра у канцлера, – сказал я.

– Совершенно верно, – подтвердил герцог.

Разговор перешел на другие темы. Герцог, как оказалось, передал королеве пару огромных бронзовых пушек, гигантских размеров оружие, стрелявшее каменными ядрами весом по шестьдесят восемь фунтов каждое.

На поле боя они были неудобны: чтобы сдвинуть каждую такую пушку с места, требовалось не менее сорока лошадей. Эти орудия предназначались для осады крепостей, неизбежных в ближайшем будущем. Рансом занимался отливкой пушек и обнаружил чудесный рецепт для металла. Насколько я понял из дискуссии об экстрактах, эссенциях и алхимических зельях, Рансом считал себя экспертом в алхимии, к смеси меди и олова он добавлял опермент, оксид цинка, оксид магния и для прочности толченые алмазы, а соотношения между компонентами держались в строжайшей тайне.

Аббат Амвросий со своей стороны внес посильный вклад в общее дело, отправив на двадцать четыре дня двадцать монахов молиться над металлом вплоть до момента плавления, чтобы придать оружию силу, точность и способность разрушать вражеские стены.

– Поскольку эта могучая сила, – заявил аббат, – может быть призвана на защиту лишь теми, кто обладает абсолютной чистотой, и я льщу себя уверенностью, что дисциплина тех, кто встал на Путь Паломника в моем монастыре, превосходит всех остальных. Монахи в Этельбайте, насколько мне известно, не использовали магию, но, возможно, причина в том, что им не хватало чистоты. Во всяком случае, они не пытались творить волшебство при создании артиллерии.

Интересно, что сказал бы сам Паломник о такой практике. Насколько мне известно, его философия направлена на достижение личного совершенства, а не способности уничтожать городские стены.

Что до актера Блэквелла, он возглавлял «Общество Раундсилвера» – одну из ведущих актерских трупп столицы. Герцог спонсировал такие спектакли Блэквелла, как «Красная лошадь» или «История короля Эмелина», предназначенные для исполнения в присутствии ее величества.

Пока беседа переходила от актерской игры к алхимии и от поэзии к осадной артиллерии, начался обед с многочисленными и разнообразными блюдами. Пироги с пряностями, пироги со свининой, кролик, сваренный в собственной крови со специями, говяжье филе с апельсиновым соком и розовой водой, паштет из угрей, кроншнепы с имбирем, барсуки с абрикосами, морская свинья и лосось. Каждое блюдо было изящно оформлено, окружено фруктами или цветами, а пироги со свининой украшала выпечка в форме головы кабана, соусы же подавали на специальных тарелках в форме сложных узоров. Перемены блюд сопровождались сменой сортов вин. Большая часть кушаний оказалась щедро приправленной завезенными специями – практика, на мой взгляд, весьма сомнительная. (Как демонстрация богатства это неплохо, но лосось едва ли нуждается в том, чтобы его покрывали мускатным орехом, а бифштекс – сахаром и корицей, чтобы дополнительно порадовать вкусовые сосочки. Впрочем, возможно, у меня плебейские предпочтения.)

Нашему вниманию также представили кокентриса – не чудовищного василиска, чучело которого висело в кабинете герцога, а настоящую гастрономическую химеру: к передней половине свиньи пришили заднюю часть каплуна, затем получившееся чудище фаршировали и жарили до тех пор, пока не трескалась коричневая, как мед, кожа. Этот кулинарный изыск сначала пронесли мимо наших носов, чтобы мы могли им полюбоваться, после чего Главный Резчик разделал его и выложил на тарелки.

Я внимательно наблюдал за хозяевами, чтобы запомнить, как следует себя вести в высшем обществе, например, есть некоторые новые для меня блюда и не потеряться среди столь необычных вещей: я имитировал поведение их светлостей и ел всего понемногу. Теперь, когда я провел в их доме несколько дней, я уже знал, что даже трапезе в такой скромной компании неизменно сопутствует изобилие, рядом с которым даже жареные королевские лебеди с оперением уже не казались удивительными.

Кроме того, я знал, что мне предстоит повторить все это за ужином.

Меня растили в атмосфере бережливости, и все во мне протестовало против расточительства и сумасбродства, но до некоторой степени успокаивало то, что остатки пиршества ежедневно отдавали беднякам, которые выстраивались в переулке за дворцом. Объедки со стола герцога утоляли голод многих.

Мне было интересно, что оборванные бедняки думали о замках из марципана, скульптурной выпечке и модных химерах вроде кокентриса. Наверняка для нищих эти дары представлялись чем-то фантастическим, словно пища со столов богов.

В конце трапезы подали десерт – сладкий заварной крем на тарелке из сахара, причем есть его полагалось при помощи ножа и вилки, также сделанных из сахара. Я повернулся к аббату.

– Преподобный сэр, я задумался о вашем прежнем титуле. Как слуга Паломника может быть философом Транстеррена? Разве Милосердный Паломник не утверждает, что человек должен изучать человека? А как его изучать вне границ мира?

Амвросий обдумал мой вопрос с той же безмятежностью, с какой размышлял обо всем, за исключением, пожалуй, утраты места королевского советника. Наконец он нахмурил брови и заговорил:

– Милосердный Паломник (да пребудет его душа в мире) действительно советовал начинать изучать истину с нашего мира. Он ругал философов, чья концепция добродетели и безупречности основывалась на знании иных миров. Но не запрещал изучение Транстеррена, лишь хотел, чтобы оно опиралось на твердый земной фундамент, на полное понимание человечности и вселенной, где живут люди. Таково понимание, завещанное всем нам Паломником Эйдричем (да будет он благословлен).

– Но разве он не унижал достоинство богов? – спросил я.

– Да, это хорошо известный факт, он поступал так, используя слово, которое я не стану повторять в присутствии миледи. – Он отвесил изящный поклон герцогине. – Ведь, когда мы начинаем осмысливать истории о богах, они предстают перед нами тираничными, капризными, своенравными и распутными существами, далекими от моральных образцов и идеалов. Паломник советовал не обращать на них внимания, воздержаться от принесения жертв, к примеру, и проведения празднеств в их честь, а строить человеческую этику, основываясь на нашей реальности.

– Но разве Паломник не говорил, что, если бы боги были справедливыми, – вмешалась герцогиня, – они бы награждали доброту в людях вне зависимости от того, почитают они их или нет; но если они несправедливы, то нет никакого смысла им поклоняться (раз нет уверенности в справедливой награде); ведь, если боги вообще не существуют, зачем их почитать?

– Ваша светлость сделала хороший перевод данного отрывка, – заметил аббат.

«Амвросий, – подумал я, – не склонен льстить богам, но прекрасно знает, как угодить своим хозяевам».

– Многие последователи Паломника отрицают существование богов, – сказал я.

Аббат в ответ безмятежно кивнул:

– В данном случае они следуют выводам собственного разума. Но Паломник (пусть он остается примером добродетели для всех нас) не высказывался по поводу существования богов, он лишь говорил, что нет смысла строить для них храмы или им поклоняться.

– А каково ваше мнение? – спросил я.

Аббат поджал губы.

– А вы довольно настойчивы, – заявил он.

Я улыбнулся:

– Вы ведь последователь философии Транстеррена, не так ли? Разве это не ваша область?

– Хорошо, – сказал он с едва заметным неудовольствием. – Раз вы настаиваете на ответе. Я предпочитаю думать не об осязаемых, материальных богах и богинях, а об универсальной сущности, доступной для восприятия тем, чьи чувства усилены дарами природы или долгим изучением потустороннего. Возможно, я имею в виду некоторых поэтов… – Он кивнул в сторону Блэквелла, – а также музыкантов и великих духовных лидеров, в особенности Милосердного Паломника Эйдрича (да пребудет он в мире). Более того, я считаю, что тем, кто не готов к понимаю божественного, должно почтительно следовать за такими фигурами, в особенности за Паломником.

Его ответ никак мне не помог. Я надеялся найти хоть какое-то объяснение моей встрече с Орландой, но услышал болтовню о божественной сущности, доступной для восприятия лишь великим духовным лидерам, и, скорее всего, Амвросий считал себя одним из них.

Меня все еще преследовали воспоминания об Орланде и выборе, который она мне предложила. Кроме того, я всякий раз вздрагивал при виде рыжеволосой женщины, опасаясь, что богиня явилась, чтобы мне отомстить.

– Я знаю человека, встречавшего бога, – сказал я. – Ну, если не бога, то существо, обладающее божественной сущностью.

– Многие утверждают подобное, – ответил строитель Рансом и разгладил усы. – Большинство из них безумны, а остальные стали жертвами заблуждения.

– Этот человек не безумен, – сказал я. – И в нем нет ничего экстраординарного, он обычный уважаемый буржуа. В городе к нему относятся как к веродоверчивому.

– Веродоверчивому? – уточнил Амвросий.

– Это новое слово. Я его только что придумал, – заявил я.

– От credentus — доверие, – пришел на помощь герцог.

– Вот как. – Амвросий махнул рукой. – Конечно.

Я вернулся к рассказу о мифическом, выдуманном мной буржуа.

– Он пользовался хорошей репутацией. И сказал, что во время путешествия в Бонилле, еще совсем молодым человеком, наткнулся на старый колодец – священный колодец с нимфеумом.

– Пожалуй, я знаю такое место, – сказал Амвросий.

Старый мошенник! Я выдумал сказочный колодец в Бонилле, чтобы скрыть существование настоящего водоема в Форнланде.

– Он очень осторожно выказал уважение нимфе, обитавшей в нем, – продолжал я. – Позднее, на дороге, он встретил женщину. Прелестную живую женщину, очень молодую, по его словам. Они беседовали около часа, и, полагаю, он вел себя галантно, но она игриво отклонила его ухаживания, а потом их дороги разошлись, и они распрощались.

Позднее, во время ливня, когда он укрылся в старой каменной конюшне, одна из стен обрушилась прямо на него, он оказался погребенным под обломками, получил серьезные ранения и был близок к смерти. Если бы он не умер от ран, то наверняка замерз бы от холода еще до прихода помощи.

Однако молодая женщина, встреченная им на дороге, его спасла. Она сумела убрать тяжелые камни, что уже само по себе казалось очень трудным делом, перевязала его раны и помогла сесть верхом на лошадь. Ночь выдалась холодной, и он не знал, куда ехать, однако она повела его лошадь мимо сел и полей. По мере того, как шло время, она отвлекала его беседой, и вскоре он почувствовал, что все раны на его теле исцелились.

Она привела его в свой дом в старый форт среди гор, рядом с озером Гурлидан, где сиял свет и шел пир – и он понял, что это нимфа из колодца. Она предложила ему стать ее любовником…

– Он согласился и отсутствовал сто лет. – Рансом махнул рукой. – Я полагаю, все мы слышали эту историю.

Его слова меня рассердили, но я постарался сохранять хладнокровие.

– Напротив, – сказал я, – мужчина вспомнил о собственном доме и постели и постарался уйти со всей возможной вежливостью.

Она была в ярости, но разрешила ему ее покинуть. С тех пор он живет в страхе, что богиня прокляла его за то, что он отказался от ее предложения.

Я увидел, что в глазах драматурга Блэквелла загорелся интерес, но Рансом и Амвросий заговорили одновременно, оба пришли к выводу, что либо выдуманный мной буржуа тщеславный лжец, либо у него путались мысли от ранений, и эта вся история возникла в его воспаленном разуме.

– Я не могу поклясться, что он говорил правду, – сказал я, – но отмечу, что этот мужчина прославился своей честностью и не производил впечатления человека, легко впадающего в заблуждение, – продолжал я. – И все же, – я повернулся к аббату Амвросию и надел лицо ученого адвоката, – если боги не обитают в вашей стране Транстеррен, тогда что из существующего вообще достойно вашего внимания? Вашу божественную сущность можно успешно изучать здесь, как и в эфире, я полагаю.

Амвросий выглядел ошеломленным. Возможно, раньше никто не задавал ему такого вопроса.

– Ну, – неуверенно заговорил он, – правильное изучение философии включает подобные материи, а также их проявления в нашем мире, однако вопрос может быть определен и их отсутствием. Насколько нам известно, материя полностью принадлежит земле, и потому…

Рансом рассмеялся:

– Вы изучаете материю в ее отсутствие? С тем же успехом можно сказать, что вы изучаете жизнь, глядя на слитки свинца!

– Полагаю, существуют планеты, звезды и хрустальные сферы, – заметила герцогиня.

– Однако именно люди с телескопами сумели расширить наши познания о мире, – сказал Рансом, – а не философы.

– Есть еще Периодическая Комета, – добавил Блэквелл. – И она превращает знания о сферах в пыль. – Он приподнял брови и взглянул на Амвросия. – Вы не обсуждали с вашими коллегами, что Комета может быть убежищем богов?

С момента открытия Периодической Кометы, возвращавшейся каждые семьдесят семь лет, некоторые последователи Паломника начали утверждать, что ставшие ненужными благодаря проповеди Паломника и его учению боги удалились на Комету до тех пор, пока в них снова не возникнет нужда.

Таким образом, они возвращались через равные промежутки времени, чтобы выяснить, действует ли до сих пор учение Паломника, после чего, разочарованные, снова улетали.

– Очаровательный миф, – сказал Амвросий, – но серьезные мыслители не воспринимают его всерьез.

– Но разве вся ваша философия Транстеррен не миф? – бросил ему вызов Рансом.

Когда я также начал ставить под сомнения постулаты философии Транстеррен, которые защищал Амвросий, Рансом почувствовал запах крови и показал себя полным решимости покончить с нашим общим противником, пусть и в максимально уважительной и приятной для последнего форме. Однако он не смог продолжить из-за появления пажа, сообщившего, что пришел портной и ждет герцога и герцогиню.

Они встали, мы поблагодарили их за трапезу, и все разошлись по своим делам.

Я отправился на поиски управляющего, чтобы сообщить мой новый адрес, а на обратном пути прошел мимо гостиной, где их светлости разговаривали с портным, мастером Фулке. Рансом стоял чуть в стороне и, заметив меня, жестом попросил подойти.

Проходя мимо гостиной, я успел заглянуть внутрь и увидел Фулке, который вместе со своими помощниками показывал их светлостям большие рулоны дорогих тканей, вышитые шелка и блестящий атлас на новые платья для герцогини. Раундсилвер со знанием дела говорил о тканях и моде, а его жена внимательно его слушала, не сводя с герцога восхищенных глаз.

Рансом пригладил усы.

– Его светлость играет с новой куклой, – заявил он.

Я едва не сказал, что с этой куклой стоит поиграть, но потом решил, что такое замечание будет вульгарным для столь утонченного окружения.

– Он просто ею восхищается, – сказал я.

Рансом взял меня за руку и отвел в сторону. Пока мы шли к входной двери, он склонил ко мне голову.

– Вы совсем недавно знакомы с его светлостью? – спросил строитель.

– Мы познакомились в день коронации, – ответил я.

– Я советую вам не показываться чересчур часто рядом с герцогом, – доверительно проговорил он.

Я бросил на него быстрый взгляд:

– Могу я узнать почему?

– До свадьбы, – ответил Рансом, – это место прославилось порочными практиками. Здесь загублено множество репутаций.

– Я не заметил никаких признаков разгульной жизни, – сказал я. – Если не считать роскошных обедов.

На пухлых губах Рансома появилась покровительственная улыбка.

– Ее светлость еще молода. Я не сомневаюсь, что он ее тоже развратит, и уверен, что его дом снова станет центром самых разных пороков. Послушайте. – Он снова склонился ко мне. – Его светлость женился только из-за того, что дал обещание матери, когда она умирала. А как только ее светлость произведет на свет наследника, герцог будет свободен от обещания и сможет вернуться к прежнему образу жизни.

Меня возмутил его совет, данный столь снисходительным тоном, как если бы он считал меня ниже себя.

– Его светлость был единственным человеком в городе, проявившим ко мне доброту, – возразил я.

В глазах у него появилось понимание.

– Значит, он вас отметил, чтобы сделать одним из своих слуг. Я прошу, не становитесь одним из его тупого стада акробатов, актеров и резчиков мяса.

Я почувствовал себя оскорбленным, но не предположением, что герцог попытается меня развратить, а доверительным тоном и самодовольной манерой Рансома, и напрягся.

– Думаю, я знаю, как сохранить те остатки добродетели, что у меня еще есть, – заявил я.

– Я всего лишь дал вам полезный совет, – сказал Рансом.

– Благодарю вас, – ответил я, – за совет, если он является добрым.

«Пока это лишь демонстрация злобы, – подумал я. – Так что можешь проваливать».

Возможно, он что-то почувствовал и больше ничего не сказал. Я попрощался с Рансомом у двери, а потом решил, с учетом вина и очередной грандиозной трапезы, что мне стоит подождать до ужина.

Я прошел мимо одной из библиотек – их здесь было не меньше трех, но эта считалась самой большой – и увидел там драматурга Блэквелла, что-то переписывавшего из толстого тома в записную книжку. Я вошел. Он взглянул на меня, но ничего не сказал. Его перо продолжало скрипеть, хотя ультрамариновые глаза смотрели на меня.

– Простите, что помешал, – извинился я.

– Я всего лишь выполняю небольшое упражнение, – ответил он. Его перо продолжало стремительно бегать по бумаге. – Я перевожу сонет Ринальдо на язык экои. Пентаметр в классический гекзаметр, на языке, знаменитом своей лаконичностью.

– Но не на наш язык? – спросил я.

– Это уже сделал Себастиан, и у него получилось очень неплохо. – Блэквелл посмотрел на свои записи, нахмурился и закончил писать. – В последней строфе волосы любимой сравниваются с красно-коричневым цветом домотканой одежды, но экои такую не носят. – Он указал на свой красно-коричневый камзол. – Подобную ткань создали всего несколько столетий назад здесь, в Дьюсланде. Я мог бы изобрести слово, что-нибудь вроде красно-кор, но подумал, что честнее будет узнать, как сами экои называют такой цвет, и мне в голову пришел черный халцедон, что дает нам calcedonius niger. Оказалось, он как раз подходит под нужный размер.

– Красно-коричневый и черный – это нечто разное, – заметил я.

– Вот почему мой перевод неидеален, – проговорил Блэквелл. – Но в искусстве дозволительно некоторое несовершенство. – Он улыбнулся. – Возможно, даже необходимо.

– Быть может, темный оттенок агата? – предложил я.

– Achates densus? – Он нахмурился, глядя на свои записи. – Думаю, это не подойдет.

Я уже собрался предложить смарагдо-агат, но решил, что с меня хватит смарагдов.

– Achates purpureus? – предпринял я еще одну попытку.

– Не думаю, что поэт имел в виду пурпурные волосы, даже для удивительной леди. – Он положил перо. – Ладно. Достаточно.

Блэквелл посмотрел на меня темно-синими глазами:

– Ваш рассказ о путешественнике и его нимфе показался мне интригующим. Я обдумываю, не написать ли мне пьесу.

Сначала я хотел спросить: «И вы сможете это сделать?» Но потом понял, что, конечно, сможет. Из любой истории можно сделать пьесу, поэму или песню, хотя я очень сомневался, что Орланда хотела бы стать героиней чего-то подобного.

– Но это лишь эпизод, – сказал я.

– Из вашего эпизода получится превосходный первый акт. Затем мне предстоит придумать новые встречи между путешественником и разгневанной богиней, заполнить эти сцены персонажами и клоунами, а также небольшими сопутствующими историями. Но главный вопрос в том, какой будет пьеса – комедией или трагедией.

– А разве нельзя, чтобы все сразу: обычная история? – спросил я.

– Люди приходят в театр не ради обычных историй. Их они могут услышать от своих бабушек. – Блэквелл посмотрел на испачканные чернилами руки. – Если это трагедия, – уточнил он, – то мстительная нимфа будет преследовать путешественника, мешать исполнению его планов и убивать всех, кого он любит, пока сам путешественник не умрет в финальной буре пентаметра. Ну а в комедии она станет причиной неправильного толкования, откладывающего радостное окончание до последнего акта пьесы.

– В таком случае пусть будет комедия, – с надеждой предложил я.

На самом деле я от души надеялся, что Блэквелл выкинет из головы эту историю.

Я взял стул и сел напротив актера.

– Рансом предупредил, что герцог намерен меня развратить.

Мои слова позабавили Блэквелла.

– Но не без вашего согласия, – заметил он.

– У него такая плохая репутация? – спросил я.

– Вместо того чтобы отправиться на войну, грабить города и плести интриги для получения высокой должности, он является покровителем поэтов и художников. Это делает его чудовищем.

– В таком случае, – заметил я, – из него получился бы плохой покровитель, если бы я стремился к какой-то должности.

– А вы стремитесь? – поинтересовался Блэквелл.

– В течение последнего месяца я только и видел людей, рвущихся к власти, должностям или деньгам. Теперь должность уже не выглядит такой желанной, особенно в подобной компании.

Он улыбнулся:

– Вы можете позволить герцогу вас развратить. Уверен, это будет изысканно и весьма музыкально.

– Я бы не хотел разочаровать герцогиню, забирая у нее мужа, – признался я.

– Ну… – Он махнул рукой, – если все дело в совести, то эту проблему мы сами себе создаем. Однако они и в самом деле прекрасная пара. – Он посмотрел на свои записи, затем почистил ручку и сложил бумаги. – Я должен сочинять пьесу, а не развлекаться переводами.

– Я желаю успехов вам и вашим гекзаметрам, – сказал я.

Я встал, а он положил все бумаги в сумку и направился к двери. Но, не выходя из библиотеки, с задумчивым видом повернулся ко мне.

– Мне представляется, что новая пьеса станет доводом против существования богов, – проговорил Блэквелл. – Существуют ли боги на самом деле, будут ли возмущены, глядя на то, как мы их используем в своих развлечениях? Не навлеку ли я на себя проклятия, если отнесусь к нимфе вашего друга с недостаточной серьезностью?

– Я не стал бы рисковать, – сказал я, пожалуй, слишком уверенно.

Он приподнял брови.

– Благодарю вас за совет, – ответил он. – А я вам советую переосмыслить проблему леди с пурпурными волосами.

Глава 12

На следующее утро я решил избавиться от одежды умершего музыканта, зашел к портному и забрал у него строгий коричневый костюм. Меня немного огорчило, что мой великолепный наряд из голубого бархата еще не был готов, но когда я присоединился к герцогу для встречи с канцлером во дворце, то обрадовался, что пришел не в лучшем костюме – потому, что этого оказалось бы недостаточно.

Женщины при дворе сверкали бриллиантами и рубинами, пользовались вышитыми веерами и были в платьях из шелка, расписанного вручную, а мужчины, если такое можно представить, пытались превзойти их блеском. Герцог надел на встречу накидку, отороченную собольим мехом, алый шелковый камзол с золотым шитьем, украшенный элегантными узорами из мелкого жемчуга, каждый палец украшало кольцо, туфли с золотыми пряжками дополняли наряд. На шляпе красовался карбункул величиной с куриное яйцо, а в ушах сверкали крупные жемчужины. И не скажу, что он выделялся среди придворных избыточной роскошью – все вокруг выглядели столь же великолепно. Многие отдавали предпочтение золотому и красному – королевским цветам, подчеркивая свою близость к трону.

Я походил на бедную коричневую курицу, затесавшуюся в компанию петухов, и радовался, что мой голубой бархатный костюм еще не готов – наряд, казавшийся мне превосходным, сочли бы в такой компании вульгарным. Я бы выглядел так, словно пытался копировать придворных, но у меня ничего не получилось.

Некоторые из мужчин и женщин, полностью одетые в белый шелк или атлас, выделялись среди других придворных. И, хотя цвет казался простым, ткани были дорогими и даже роскошными, они сияли серебряной вышивкой, жемчугами или бриллиантами. Я повернулся к его светлости.

– Кто эти лорды и леди в белом? – спросил я.

– Их называют Ревнители. Они пытаются очистить философию Паломника от порчи, накопившейся за столетия. – Он покачал головой. – Я бы назвал это мрачной работой, ведь исходная философия Паломника была весьма унылой.

Я улыбнулся, услышав Вевнители герцога.

– В Этельбайте последователей Паломника слишком мало, чтобы делиться на противоборствующие секты.

– Похоже, я являюсь единственным членом собственной секты, – сказал герцог. – Я считаю главным достоинством Красоту и стремлюсь восхищаться ею превыше всех остальных вещей. Ведь Красота не ведет войн, не плетет интриг, никому не причиняет вреда. Другие Добродетели вроде чести, верности и справедливости служат источником бесконечных раздоров, но все узнают Красоту, когда ее видят, и каждый поклоняется ей по-своему.

Я уже хотел согласиться с истинностью его слов, когда наш разговор прервал кто-то из знакомых герцога. Это оказалась первая из целой серии подобных встреч, и всякий раз герцог вел себя с привычным очарованием. Мы уже миновали Внешнюю, Среднюю и Внутреннюю линии охраны и теперь находились в Большой приемной, огромном холодном зале с потолком из древней древесины, тускло освещенным высоко расположенными окнами. Два огромных мраморных камина, украшенных нимфами и саламандрами, не могли обогреть зал. Гобелены с Эмелином и богами закрывали стены и выглядели бы очень яркими, если бы освещение не оставалось таким тусклым. Всюду, где мог располагаться орнамент, он присутствовал, и за нами наблюдали глаза птиц, животных, чудовищ, рыб и разных гротескных существ. Трон стоял под балдахином в дальней части зала, но сейчас он пустовал, королева встречалась с Тайным советом в другом помещении.

В результате блестящим придворным ничего не оставалось, кроме как сплетничать и плести интриги между собой; они бродили по залу, расспрашивая друг у друга о свободных должностях и последних назначениях, а также мятеже Клейборна. Считалось, что Раундсилвер, как член Большого совета и почти родственник королевы, много знает, поэтому к нему часто подходили с расспросами. Он вежливо представлял меня придворным, я надевал лицо законопослушного ученика и старался держаться прямо среди важных лордов и леди. А они со своей стороны были настолько погружены в политику и поиски должности, что едва ли реагировали на мое присутствие. Вероятно, считали, что я какой-то слуга.

Толпа притихла, когда прозвучал зов труб – музыканты скрывались на верхней галерее, – который отразился от балочного потолка, а в следующее мгновение вошла ее величество королева в сопровождении членов Тайного совета. Мы все сняли шляпы и низко поклонились, когда я выпрямился, то обратил внимание на мать королевы, Леонору, подругу королевы, графиню Колдуотер, а также молодого человека, все еще одетого в костюм с бриллиантовыми булавками, того самого, что прислуживал королеве во время пира и подносил ей жареного лебедя, – тогда ему досталось немало улыбок Берлауды.

– Кто этот джентльмен? – спросил я шепотом у герцога.

– Виконт Брутон из Харт-Несса, – ответил он.

Я заметил, что многие бросали сердитые взгляды на юного виконта, и сказал:

– Он не слишком популярен среди друзей королевы, но ее величество явно к нему благоволит.

– Когда известие о мятеже Клейборна достигло столицы, – ответил герцог, – никто не знал, как далеко зашел заговор, кто среди пэров сохраняет верность и продлится ли правление королевы Берлауды больше часа, прежде чем сторонники Клейборна ворвутся во дворец и бросят королеву в темницу. Даже лучники-йомены, охраняющие монарха, попали под подозрение, потому что в Хауэле другой королевский полк объявил о верности Клейборну.

Виконт Брутон собрал отряд из своих друзей, въехал в город и объявил о своей верности королеве, а его соратники поклялись ей в верности и стали ее стражей. Все сошлись во мнении, что он совершил смелый и достойный поступок.

– А другие, естественно, пожалели, что сами не догадались поступить так же? – спросил я.

– Другие пожалели, что не успели перерезать горло Брутону до того, как он это провернул. Ее величество сделала его Мастером охоты, и предоставила место в Тайном совете, и – так говорят – отдала свое сердце.

Я посмотрел на виконта. Он был миниатюрным мужчиной, но с хорошей фигурой, светлой бородкой и золотистыми волосами, спадавшими ниже плеч. Сегодня его зеленый камзол украшали жемчужные булавки, серебряные нити, белый гофрированный воротник и рукава.

– Красивый мужчина, – сказал я. – Быть может, ее величество также поклоняется Красоте.

Герцог улыбнулся.

– Красота, – сказал он, – к несчастью, имеет жену.

– Ее отец разводился, – заметил я. – И не один раз.

Герцог кивнул:

– Но отнять столь прелестную игрушку у жены… печальное начало для правления, слишком уж похоже на поведение покойного короля. К тому же сейчас королевство находится под угрозой. Многие будут ратовать за брак, который поможет укрепить трон.

Я наблюдал за королевой и ее свитой, пока они обходили зал, и обратил внимание на взгляд Берлауды, брошенный ею на сопровождавшего ее мужчину, а также твердую линию ее подбородка.

– И все же королевские особы, – сказал я, – умеют находить способ получить желаемое.

Мужчина с экстравагантно широкими рукавами подошел к королеве Берлауде, снял шляпу и низко поклонился. Они о чем-то заговорили, он сопровождал свою речь изящными жестами, а она отвечала коротко и бесстрастно.

– Посол Варселлоса, – сказал герцог. – В Варселлосе имеется несколько свободных принцев, и посол предлагает их по отдельности или всех вместе, в зависимости от вкусов королевы.

К королеве поспешно подошел другой мужчина, высокий, с красивым смуглым лицом и постоянно приподнятыми бровями. На шее у него сверкала золотая цепь. Мужчина также поклонился и присоединился к послу Варселлоса, явно раздосадованному его появлением.

– Посол Лоретто, – пояснил герцог. – У Лоретто есть только один неженатый принц, и он наследник трона.

Я с удивлением посмотрел на его светлость:

– Неужели это серьезное предложение? Объединить Дьюсланд с его величайшим врагом?

– Но, если свадьба состоится, они перестанут быть нашими врагами и превратятся в родственников, – ответил герцог.

– В таком случае они сильно недооценивают силу семейных ссор между родственниками.

Королева Берлауда некоторое время слушала обоих послов, потом кивнула им и продолжила обход зала. Она подошла к герцогу, и мы оба низко поклонились, сняв шляпы. Королеву сопровождал сильный цветочный аромат, окутавший меня, когда я выпрямился.

– Сегодня вас не сопровождает ее светлость? – спросила королева. – Мы ее не видели.

– Она появится при дворе днем, – ответил герцог.

– Передайте ей, что мы без нее скучаем. – Слабая улыбка пробежала по бесстрастному лицу.

– Я обязательно сообщу ей о вашей доброте. – Его светлость повернулся ко мне. – Ваше величество, позвольте представить вам Квиллифера, сумевшего ускользнуть как от корсаров, так и разбойников и добраться до Селфорда, чтобы поведать нам о несчастливой судьбе города Этельбайта.

Королева посмотрела на меня бледно-голубыми глазами.

– Нам сообщили о бедах верного города, – сказала она. – И это нас огорчило.

– Благодарю вас, ваше величество, – ответил я.

– И мы благодарим вас, лорд Квиллифер, за вашу отвагу и предприимчивость, которые помогли вам доставить в столицу эти новости.

Я решил, что не следует поправлять королеву и говорить ей, что я никакой не лорд.

– Я всего лишь выполнял свой долг, ваше величество, – ответил я.

– Если бы все наши подданные имели такое же чувство долга! – Произнеся эту фразу, она царственно повернула красивую голову и прошествовала дальше.

Мы с герцогом снова поклонились, а когда выпрямились, я заметил, что герцог обменялся взглядами с очень высоким мужчиной из свиты королевы, одетым во все черное, от туфель до легкой маленькой шапочки. Его костюм не украшал жемчуг или инкрустации, как у других, хотя он носил золотую цепь, говорившую о его должности, а кольца, надетые поверх перчаток, усыпали сапфиры и смарагды. У него было худое, озабоченное лицо, в волосах серебрилась седина. Герцог снова повернулся ко мне.

– Квиллифер, это сэр Денис Халме, лорд-канцлер.

Я поклонился:

– Сэр.

– Давайте пройдем в мой кабинет, – предложил канцлер.

У него оказался низкий, глубокий голос.

Он вывел нас из приемного зала в другое помещение, где мы с его светлостью уже побывали ранее. Оно было великолепным, с роскошной мраморной лестницей, поднимавшейся на два этажа. Она показалась мне настоящим чудом – прежде я никогда не видел прямой лестницы, лишь спиральные или винтовые, менявшие направление в каждом пролете. Потом я сообразил, что не видел таких лестниц, потому что не бывал в доме достаточно большом, чтобы она в нем поместилась.

Канцлер провел нас на второй этаж, и я заметил несколько кабинетов, где скрипели перьями писцы. Он снял с шеи ключ, открыл окантованную железом дубовую дверь и завел нас в маленькую комнату, в которой стояли письменный стол и пара шкафов, всюду лежали книги и бумаги. Запах бумаги, пыли и чернил заставил меня вспомнить, как пахло у моего прежнего наставника Дакета в его небольшой конторе над площадью Скаркрофт, в здании, принадлежавшем герцогу. Комната освещалась окном «бычий глаз», однако, несмотря на это, было довольно темно.

Его превосходительство предложил нам сесть, наклонился, достал кубки из дутого стекла и бронзы, наполнил их сотерном и протянул нам. Герцог взял кубок, и я последовал его примеру. Затем канцлер наполнил свой кубок, сел за письменный стол и положил перед собой чистый лист бумаги.

– Йомен Квиллифер, – сказал он. – Насколько я понял, ваш доклад пропал, когда вас захватил сэр Бэзил из Хью. Но вы ведь помните, что в нем было написано?

Доклада не существовало – я собирался его написать во время путешествия, с необходимыми ссылками на перевод «Судебной риторики» Делварда, но Гриббинс требовал, чтобы я спал в амбарах и на сеновалах, что не способствовало подобной работе. Но я помнил цифры и смог без труда продиктовать их лорду-канцлеру. Он быстро все записал, скрип его пера показался мне громким в маленькой комнатке, а закончив, он посмотрел на меня через стол.

– Ваш доклад получился исключительно детальным, молодой человек, – сказал он. – А теперь расскажите, в чем нуждается ваш город. В провизии?

– В наших амбарах осталось довольно много провизии, – ответил я. – У корсаров не было возможности вывезти все, поэтому они оставили амбары полными. Но город нуждается в деньгах, чтобы выкупить своих граждан, а также в солдатах для защиты.

– Деньги необходимы королеве для подавления мятежа, – ответил канцлер. – А вот провизию я мог бы предоставить.

– Тогда продайте провизию, – предложил я, – и используйте вырученные деньги для выкупа.

Канцлер улыбнулся и поднес кубок с сотерном к губам.

– Двенадцать лет я экономно расходовал ресурсы королевства, – сказал он. – Я надеялся, что в следующем году мы наконец расплатимся по оставшимся займам, сделанным королем во время последней войны. А теперь потребуется брать новые.

Меня поразили его слова, ведь последняя война короля Стилвелла шла еще до моего рождения, причем завершилась триумфально: армии Дьюсланда оккупировали целые области западного Лоретто. Королю Лоретто Эдоардо пришлось выкупать собственные города за огромные суммы, и он оставался в плену до тех пор, пока все долги не были выплачены.

Со временем король вернулся в Лоретто, чтобы лично собрать выкупные деньги, но место Эдоардо в золоченой тюрьме в Хауэле занял его сын и наследник – и умер там через несколько лет.

В связи со смертью принца Антонио, а еще через год – самого Эдоардо выкуп так и не был полностью выплачен; и мне даже не могло прийти в голову, что военные долги не удалось полностью погасить за два десятка лет.

– Мы можем надеяться на короткую войну, – сказал герцог.

– Да, вы правы, – задумчиво проговорил канцлер, делая глоток из кубка, – но я не стал бы делать ставку на будущее государства, ожидая короткой кампании. Основу доходов следует укладывать кирпич за кирпичом, чтобы одновременно выдерживать расходы королевства. Но, честно говоря, у меня может не хватить времени, чтобы оказать вам какую-то помощь: множество людей хотело бы занять мое место, чтобы разбрасывать золото и серебро для достижения популярности. И они могут оказать более серьезное, чем я, влияние на королеву.

– Я постараюсь убедить королеву, чтобы она сохранила за вами пост канцлера, – сказал герцог. – Казну нельзя доверять человеку, ищущему выгодную должность.

– Я вас благодарю, хотя мне самому постоянно напоминают, что я такой же соискатель должности. Ваша светлость очень добры, забывая о моем низком происхождении, но другие о нем прекрасно помнят. – Канцлер оторвал взгляд от кубка и посмотрел на меня. – Я надеюсь, вас не разочаровали эти обстоятельства.

– Сэр, – ответил я, – в последние месяцы я привык к разочарованиям. – Золотые и серебряные монеты крутились в моем сознании, в голову мне пришла новая идея, я наклонился вперед и надел лицо просвещенного адвоката. – Сэр, вы должны тратить деньги, чтобы вести войну. Разве вы не можете выделить часть на Этельбайт? Там имеются королевские доки, способные построить небольшие суда для флота, полубаркасы, плавучие базы и пороховые баржи.

Канцлер коротко, рассудительно кивнул:

– Часть подобных операций находится в пределах моих возможностей. Другие потребуют консультаций с лордами из совета Адмиралтейства.

– Армии и флоту также потребуется провизия: сухари, сыры, говяжья и баранья солонина. Этельбайт богат такими припасами и может сделать большие поставки.

Еще один короткий кивок.

– Вы совершенно правы.

– И подумайте о нашей репутации в качестве каперов. – Мой энтузиазм рос по мере того, как я продолжал держать речь. – Имея лицензии каперов, наши капитаны смогут атаковать побережье местностей, принадлежащих Клейборну, что нанесет серьезный урон его торговле. А захваченные товары пойдут на нужды Этельбайта.

Канцлер поднял палец в перчатке.

– Здесь имеется определенная опасность, – сказал он. – Во времена смуты гражданской войны будет нелегко понять, кого поддерживают владельцы кораблей – Клейборна или королеву. Предположим, один из ваших каперов захватит корабль, а капитан скажет: «Я верен королеве и оказался в Бонилле случайно». Как мы сможем понять, насколько правдивы подобные заявления?

– Сэр, для таких случаев существуют призовые суды, – ответил я. – Кроме того, если после того, как будет внимательно изучен судовой журнал, среди владельцев корабля окажутся враги королевы, судно и его груз могут быть вполне законно и справедливо проданы. Если один из наших капитанов захватит корабль, принадлежащий человеку, известному своей верностью королеве, я уверен, что его отпустят, ведь ни один капитан не захочет участвовать в заведомо проигранном суде.

– Вы весьма успешно защищаете свои идеи, – заметил канцлер. – Но эти вопросы следует обсуждать с королевой.

– Хорошо, сэр.

Канцлер сделал еще пару глотков сотерна:

– У вас есть другие идеи о том, как собрать деньги для Этельбайта?

– Процветание Этельбайта основано на шерсти, – ответил я. – Не вызывает сомнения, что королевской армии потребуется одежда, а также палатки, одеяла и тому подобное. Кроме того, мы производим хорошую кожу для упряжи, а также кожаные защитные камзолы и вареную кожу.

– Это я должен записать, – с деланой неохотой канцлер снова взялся за ручку и сделал несколько записей, а потом поднял голову. – Ваш город должен радоваться, что выбрал вас, – сказал он. – Вы хороший адвокат.

Я надел лицо внимательного придворного:

– Сэр, я всего лишь верный слуга королевы.

Он улыбнулся.

– Разумеется, как и все мы. – Затем он заговорил о королевских должностях в Этельбайте и о том, кому следовало их занять. Я сомневался, что сэр Таусли Кобб станет достойным лордом-хранителем, о чем и сказал с поддельной неохотой. Кроме того, я заметил, что сэр Стенли Мэттингли, новый лорд-наместник, является страстным любителем охоты и самопровозглашенным отважным ветераном последних королевских войн; однако я знал, что он обманул джентльмена при продаже земли, и был не вполне уверен, будет ли ее величество удовлетворена, если утвердит лорда Стенли в качестве лорда-наместника, ведь эта должность связана с деньгами и искушения могут оказаться слишком велики.

Положив конец, как я надеялся, надеждам наглых фанфаронов, я слушал, как канцлер и герцог обсуждают список кандидатов на должности. Я знал, что двоих из названных захватили корсары, о чем и сказал, и тогда прозвучали другие имена. Но по большей части я потягивал превосходный сотерн и размышлял о моих планах улучшить судьбу Этельбайта, а заодно и собственную.

Канцлер отложил перо и снова повернулся ко мне.

– Его светлость рассказал мне, что вас захватили разбойники, когда ваше посольство направлялось в столицу.

Я рассказал его превосходительству историю моего пребывания в гостях у сэра Бэзила и не стал скрывать, что явился свидетелем двух убийств за несколько дней плена.

– Он кровожадный убийца, к тому же безумен, – сказал я. – Если его не поймают и не повесят, то по его вине погибнут и другие достойные люди.

– Я не отвечаю за поимку преступников, – сказал канцлер. – Вам следует обратиться к министру юстиции, как только ее величество его назначит.

– Так я и сделаю, – кивнул я.

– Как вам удалось спастись? – спросил канцлер.

Я заранее продумал, как мне следовало отвечать на этот вопрос, и решил, что упоминание нимфы может вызвать ко мне недоверие. Я выдал канцлеру заранее приготовленную ложную версию.

– Нас пересчитывали перед тем, как отправить в темницу на ночь. Но я воспользовался неожиданно возникшим замешательством и сумел ускользнуть в наступивших сумерках.

– Вы оказались весьма предприимчивы, – заметил канцлер.

– Да, я проявил больше инициативы, чем замечательные сторонники лорда Стейна, – сказал я. – Он имел с собой небольшую армию, направлявшуюся на его военный корабль в Амберстоуне, они сдались, как смирные овечки, и даже вели себя за столом разбойников точно лакеи.

В кротких глазах канцлера зажегся интерес.

– Армия, – сказал он. – Военный корабль?

Я объяснил, что маркиза Стейна взяли в плен вместе с его армией, в то время как галеон «Неотразимый» со снаряженными пушками на борту ждал прибытия маркиза в порту.

– Как все неудачно сложилось для его светлости, – заметил канцлер и сделал еще какие-то заметки.

Через полчаса, когда мои щеки раскраснелись от вина, я попрощался с герцогом и канцлером, так как у них оставались еще дела, и спустился по грандиозной лестнице на первый этаж. Начался сильный дождь, и я вернулся в Большой приемный зал.

Королева Берлауда с величественным видом восседала на троне, ее окружали леди и джентльмены, в том числе неизменно улыбавшийся виконт Брутон из Харт-Несса.

Под предводительством виконта танцы вокруг ее величества продолжались – бесконечные попытки получить должность и внимание королевы. В зале над головами придворных летало несколько голубей, и их помет падал на придворных, словно насмешливая оценка происходящего.

Я немного постоял в зале, наблюдая за герцогиней Раундсилвер, которая беседовала с несколькими джентльменами, а затем решительно к ней направился. Ее нарядное платье, украшенное жемчугом и желтыми сапфирами, даже в тусклом свете зала окружало сияние, подобное маяку. Увидев ее широкую улыбку, я подошел, снял шляпу и поклонился.

– Я надеюсь, вы меня поздравите, ваша светлость, – сказал я, – благодаря усилиям вашего мужа меня назначили Грумом Пудинга, о чем будет объявлено в следующую среду.

Она удивленно заморгала, но затем в ее голубых глазах загорелся озорной свет.

– Как замечательно! – сказала она.

– Прошу меня простить, сэр, – сказал один из джентльменов, – но я не знаком с данной должностью.

Я надел лицо полнейшего превосходства.

– Я Квиллифер, – сказал я. – И моя должность новая, потому что покойный король не особенно любил пудинги, в отличие от нашей новой королевы. А так как ее величество обожает пудинг из фиг и слив, а также пудинги на нутряном сале с изюмом…

– Бланманже, – вмешалась ее светлость. – Пудинг «кабинет».

– О, ее любимый! – заявил я. – А также пудинг доков, клафути, пудинг на грече с корицей, ирисовый пудинг, воронье гнездо…

– Пудинг с патокой, – сказала герцогиня. – Финиковый, крупяной, гороховый, овсяный.

– Детский пудинг и копытце! – сказал я в заключение, а потом повернулся к джентльменам. – На самом деле ее величество любит все пудинги, и она желает, чтобы главный специалист по пудингам постоянно находился при ней.

– Грум Пудинга! – с восхищением повторила герцогиня. – Вы будете постоянно находиться у ее локтя!

Я поклонился.

– Да, я буду удостоен этой чести, – сказал я. – И можете не сомневаться, ваша светлость, сделаю все, что в моих силах, чтобы отблагодарить вас за доброту, отстаивая ваши интересы перед королевой.

– Сожалею, сэр, я не расслышал ваше имя, – сказал один из джентльменов.

Мы с герцогиней продолжали развлекаться, посмеиваясь над бедными джентльменами, полными амбиций, и, пока мы чрезмерно восхищались моей новой должностью, я заметил, что новость разнеслась по толпе, как внезапно пошедший град. Не все поверили в мою историю, но некоторым она показалась вполне правдоподобной и даже вероятной. В конце концов, Грум Пудинга выглядел ничуть не безумнее, чем Хранитель ночного горшка, более известный, как Грум Табурета. Это была древняя, прославленная должность, исходно принадлежавшая обычному лакею, подававшему монарху салфетку, когда тот завершал естественные акты; но со временем интимные контакты грума с королем превратили должность в нечто важное и уважаемое – и многие стремились ее получить, в том числе знатные дворяне.

Я обнаружил, что привлек внимание нескольких придворных, завязались серьезные разговоры о пудингах и доброте Раундсилверов. Я признался, что надеюсь сделать королеву любительницей пудингов с сатуреей, и в качестве примера рассказал о рецепте моей матери, пудинге с рублеными бараньими почками.

Когда эта тема начала провисать, я стал рассказывать о разграблении Этельбайта, а также историю моего пленения сэром Бэзилом из Хью, расписав вдобавок свое бегство – в слегка улучшенной версии.

Я уже упоминал прежде о необходимости демонстрации моих талантов людям, чтобы они не смотрели на меня сверху вниз. Теперь же обнаружил, что меня перестали игнорировать, ко мне подошла молодая женщина, одетая в тщательно продуманное гофрированное платье из яркого зеленого атласа, с буфами на рукавах и подолом, вышитым золотой нитью и инкрустированным хризобериллом кошачий глаз. Длинные рыжие волосы украшали жемчужины, изящную шею – ожерелье из изумрудов и бриллиантов. В одной руке она небрежно держала сложенный веер из перьев павлина. Незнакомка заморгала, глядя на меня сонными карими, слегка удлиненными глазами – казалось, она только что проснулась после долгого и приятного сна.

– Вы лорд Квиллифер? – спросила она. – Я слышала, что у вас есть новости о моем муже.

Я не стал гадать имя ее мужа, но сразу снял шляпу и низко поклонился.

– Квиллифер, – сказала герцогиня, – могу я представить вам ее светлость, маркизу Стейн?

Я выпрямился и посмотрел на одетую в шелка женщину, стоявшую передо мной.

– Когда я в последний раз видел вашего мужа, с ним все было в порядке. Его тщательно охраняли, но не стали заковывать в кандалы или плохо с ним обращаться. – Я ободряюще улыбнулся. – Кроме того, вам следует знать, что мне удалось забрать из казны разбойников его кольцо с печатью и оно сейчас у меня.

Сонные глаза широко раскрылись.

– Оно у вас с собой? – спросила маркиза.

– Я оставил его в надежном месте до тех пор, пока не найду возможность вас отыскать, – ответил я.

Маркиза улыбнулась, показав мелкие белые зубы.

– Завтра днем я буду дома, – сказала она. – Если вы принесете мне кольцо и дополнительную информацию о моем муже и его друзьях, вы сможете рассчитывать на мою благодарность.

Я снова поклонился.

– Ваша светлость оказывает мне честь, – сказал я, а когда выпрямился, оказалось, что она уже с важным видом удаляется, а веер из павлиньих перьев болтается на ее кисти. Я наблюдал за ленивыми движениями бедер, когда маркиза скользила над полом, и тут почувствовал внимательный, оценивающий взгляд маленькой герцогини.

– Мастер Квиллифер, – сказала она, – я думаю, вы продвинулись дальше пудингов.

Глава 13

Имея склонность к честности, я должен признаться, что четыре дня спустя мы с маркизой Стейн лежали, как две ложки, на пуховой постели в моей новой квартире на Канцлер-роуд. Сильный дождь стучал по крыше, в камине весело потрескивал огонь.

Пальцы ее светлости скользили по краю оправленного в серебро кубка, и она искоса поглядывала на меня через плечо своими миндалевидными глазами.

– Твоя комната лишь наполовину обставлена, – сказала она, – однако ты позаботился о том, чтобы обеспечить себя самыми необходимыми вещами.

– Постель, хорошие простыни, подушки, пахнущие лавандой, вино и огонь, – перечислил я. – Стол и стулья в другой комнате, это и есть роскошь.

Она сделала глоток из серебряного кубка и передала его мне. Мы наслаждались сладким мускатто из Варселлоса, что напомнило мне другой случай, когда я поцелуями пил вино с теплых губ Эллы. Вдохновленный воспоминаниями я поцеловал ее светлость еще раз.

– Однако я не знаю, что мне делать с седлом, – сказал я.

– Ты можешь купить лошадь.

Седло хорошей работы – черная и красная кожа – укоризненно смотрело на меня со стола. Седло, набор из четырех серебряных кувшинов, серебряная булавка для шляпы, ароматический шарик, бочонок вина из Варселлоса и позолоченный медальон – подарки, начавшие прибывать во дворец Раундсилверов на следующее утро после того, как я провозгласил себя Грумом Пудинга. Это были попытки подкупа, их прислали люди, рассчитывавшие, что я использую свое влияние на королеву в их пользу.

Я не ожидал, что моя шутка зайдет так далеко, и, когда подарки начали прибывать, не знал, что с ними делать. И сразу же обратился за советом к герцогу и герцогине. Сначала герцог стал меня укорять, что ситуация вышла из-под контроля.

– Если об этом узнает королева, – сказал он, – твоя шутка может помешать нам в оказании помощи Этельбайту. Она не любит подобные шалости.

Я с ужасом на него посмотрел:

– И что мне теперь делать?

Герцог слегка пожал плечами.

– Напиши письма с подобающими благодарностями, – сказал герцог. – Возвращать подарки нельзя, такой поступок будет расценен как оскорбление. Но, если кто-то из твоих новых друзей попросит вернуть подарок, сделай это без колебаний.

– Но это звучало так забавно! – сказала герцогиня.

И она рассказала историю в подробностях, так что в конце герцог хохотал вместе с ней.

К счастью, этот эпизод не помешал планам оказания помощи Этельбайту. Рядом с седлом на столе лежала черная кожаная папка с десятью разрешениями на каперство, подписанными королевой – их утром доставили от канцлера. Кроме того, я нашел там доверенность на мое имя на путешествие в Этельбайт, чтобы я смог сам раздать лицензии достойным городским капитанам.

– Лошадь? – спросил я. – В такую погоду я бы предпочел не ездить на лошади.

Маркиза повернулась на спину, и ее голова с массой теплых светлых волос оказалась у меня на плече.

– Да, – кивнула она. – Ты предпочитаешь скакать галопом под крышей над головой.

Я снова ее поцеловал.

– Я с радостью отправлюсь на прогулку, – сказал я. – Но только не в такую погоду.

Она улыбнулась, вновь показав мелкие ровные зубы, казавшиеся мне очаровательными вопреки здравому смыслу, и я положил руку на изящный изгиб ее бедра.

Маркиза, урожденная леди Амалия Бриллиана Тревил, являлась седьмым ребенком и пятой дочерью графа Кулме. В сумрачной северной крепости было так много дочерей, что Кулме во многом случайно выдал ее замуж за своего друга, вдовца маркиза Стейна, срочно пожелавшего обзавестись наследником. Она вышла за него в шестнадцать лет, теперь Амалии исполнилось семнадцать, и она уже пять месяцев носила наследника. Тошнота прошла, а муж уехал вместе с армией, сделав неудачную попытку поучаствовать в мятеже. Теперь Амалия намеревалась пуститься в собственные приключения.

Я воспользовался приглашением и нашел ее в небольшом кругу друзей. Я отдал кольцо Стейна, она поблагодарила меня и предложила разделить с ней трапезу. Мы приятно поболтали около часа – я отчаянно боролся с собой, стараясь не искать знака в миндалевидных черных глазах, и, шаг за шагом, обнаружил, что там тлеет огонь. Мы встретились в моей квартире на следующий день.

На людях она была медлительной и немного вялой, а когда я начал ее гладить, реагировала, точно ленивый котенок. Но после того как мои ласки вызвали румянец на ее щеках, а дыхание стало прерывистым, вялость исчезла, и она превратилась в моих руках в тигрицу.

Странное дело, беременность ей шла. От ее тела исходило тепло и жизненная сила. Кожа была гладкой и мягкой, как шелк, а грудь удивительно нежной. Круглый животик казался мне особенно привлекательным, а ее состояние пока не мешало близости.

– Весьма возможно, что мой муж вернется не скоро, – сказала она, продолжая ко мне прижиматься. – Я без особого успеха обращалась к разным ростовщикам.

– А кольцо с печаткой не поможет? – спросил я.

– Стейн и без того сильно залез в долги. Многие его земли теперь под контролем Клейборна, и он не получит ренты до окончания войны.

– Какой выкуп потребовал сэр Бэзил? – спросил я.

– Четыре тысячи империалов.

Я присвистнул:

– Даже не представляю, к кому можно обратиться за такой суммой.

– Я спросила нашего управляющего и наших партнеров – выяснилось, что многие респектабельные банкиры уже давали ему в долг немалые суммы. Я полагаю, что мне придется обратиться к ростовщикам – и даже не к одному.

Я подумал, что Амалии будет даже лучше, если ее муж вообще не вернется, – она станет свободной вдовой, матерью наследника и сможет жить в свое удовольствие. Однако я решил, что мне не следовало предлагать ей такие вещи – я помнил бедного Хиггса, пленника, чей брат бросил его у разбойников, и мне совсем не хотелось, чтобы кому-то пришлось рассчитывать на милосердие сэра Бэзила из Хью.

Впрочем, как Амалия могла избежать подобных мыслей? Она прекрасно осознавала собственное положение. Тем не менее мне бы не хотелось лежать рядом с женщиной, избавившейся от мужа.

От любовника она способна избавиться с еще большей легкостью.

Я решил, что это слишком мрачные мысли, и придвинулся к Амалии поближе.

– Наслаждайтесь, пока можете, – сказал я. – И чем меньше мы будем думать о завтрашнем дне, тем больше удовольствия получим сегодня.

Она повернулась ко мне, и наши губы встретились. У них все еще оставался вкус вина.

– Так ты поэт? – спросила она.

– Да, эти строчки сочинил я. Впрочем, их смысл едва ли можно назвать оригинальным.

Амалия обняла меня за шею, и мы довольно долго целовались, пока не раздался настойчивый стук в мою дверь. Я посмотрел на Амалию.

– Тебя никто не может здесь искать? – спросил я.

– Никто не знает, что я здесь, – отвечала она.

Стук продолжался. Я поцеловал Амалию и встал с постели. Набросив плащ, подошел к входной двери и поискал оружие – мне вдруг пришло в голову, что я совершаю прелюбодеяние с замужней женщиной знатного происхождения и кто-то из любопытных родственников мог заинтересоваться ее местонахождением. Я нашел только кочергу от камина и вооружился ею.

– Кто там?

– Я пришел по поручению графа Венлока! – услышал я отрывистый голос.

Я не рассчитывал, что ко мне придет посланец от отца Уттербака, поэтому ответил не сразу и принялся считать дни. Два дня потребовалось, чтобы мое письмо достигло Блэксайкса, где Венлок был лордом-наместником, и еще два на обратный путь.

– Что вы хотите?

– Я пришел за кольцом лорда Уттербака.

Так, мне все стало понятно. Я посмотрел на Амалию, опиравшуюся спиной на подушку и посылавшую мне воздушные поцелуи, и повернулся обратно к двери.

– У меня его здесь нет. Приходите завтра днем.

В ответ раздался новый стук в дверь.

– Откройте дверь, или я ее выломаю!

Я посмотрел на Амалию и изобразил лицо плачущего ребенка. Она рассмеялась. Дверь начала раскачиваться под тяжелыми ударами.

– Хорошо, – сказал я, – я вас впущу.

Я закрыл дверь в спальню и отпер входную. Вошли трое крупных мужчин в синей с золотом ливрее Венлока под мокрыми от дождя плащами. Я почувствовал, как холодок пробежал у меня по спине, когда увидел, что у каждого на поясе висел палаш на перевязи, а за спиной – массивный кинжал.

– Ну, – сказал я, сразу почувствовав, что под моим плащом ничего нет. – Вы же видите, что кольца у меня нет.

Вожак с седой бородой нахмурился:

– Где оно?

– Спрятано в надежном месте.

Вожак кивнул одному из своих людей, тот быстро подошел к двери в спальню и распахнул ее. Я услышал, как ахнула Амалия, и увидел, что она успела отвернуться и натянуть одеяло до подбородка.

– Всего лишь шлюха, – сказал лакей.

По напрягшейся спине Амалии я понял, что она в ярости.

Вожак снова на меня посмотрел.

– Где кольцо? – спросил он.

– Не здесь.

– Тогда тебе лучше отвести меня туда, где оно находится, – прохрипел он.

– Я могу одеться? У меня сложилось впечатление, что идет дождь.

Он злобно усмехнулся.

– Только без фокусов, – заявил он. – Или я буду обращаться с тобой как с разбойником, коим ты являешься.

– Если учесть, что я сам написал письмо вашему хозяину про кольцо, – ответил я, – ваши слова кажутся мне несправедливыми.

– Разве ты его не украл? – Один из лакеев рассмеялся, словно сказал нечто очень остроумное.

– Я украл его у разбойника, – сказал я.

– Тот, кто способен украсть у разбойника, всего лишь вор, который водит компанию с ворами. – И он вновь захихикал.

Я вернулся в спальню и оделся.

– Я скоро вернусь, – прошептал я Амалии, сжав через одеяло ее колено.

Потом я накинул плащ, взял шляпу и вышел с тремя лакеями Венлока под дождь. Они шли, не отставая, словно для того, чтобы убедить меня в моей полной беспомощности.

Когда идет дождь, Селфорд пахнет как выгребная яма. Мусор валяется в переулках, на улицах и дорогах. Со временем вода находит путь в речки и канавы, уходящие в реку Саелле, но прежде отвратительные запахи раздражают носы горожан.

Здание Гильдии Уважаемого объединения мясников, убежище от вони, находилось в конце Канцлер-роуд, высокое строение с куполом из местного белого камня. Дождевая вода лилась из ртов резных горгулий, украшавших карнизы, свет ламп пробивался сквозь витражное стекло окон с изображением пастухов, скотоводов, коров и овец. Я побывал тут накануне вечером, когда звонили колокола, здесь состоялась церемония, на которой почтили память моего отца.

Прощание получилось достойным, голоса хора подмастерий отражались от высоких потолочных балок, Декан и Хранитель говорили о высоких достоинствах моего отца. Я провел некоторое время в размышлениях, печалясь о гибели моей семьи и взволнованный торжественной церемонией. Смерть моей семьи представлялась бездонной пещерой, но прощание наполнило меня, пусть и временно, неким подобием удовлетворения.

Я прошел через галерею и позвонил в колокольчик, и, пока ждал, вожак лакеев бросил на меня подозрительный взгляд.

– Что это за место? – спросил он.

– Здесь хранится кольцо вашего хозяина, – сказал я.

Дверь распахнулась, на пороге стоял подмастерье. Я видел его накануне вечером.

– Привет, Роджер.

– Сэр.

Я сделал знак пальцами:

– Я бы хотел увидеть Декана или Хранителя, если можно. Или мастера Онофрио.

Глаза Роджера широко раскрылись, и он посмотрел на трех крупных мужчин у меня за спиной.

– Да, – ответил он с некоторой неуверенностью. – Пожалуйста, входите, но вам придется немного подождать.

Нас провели в большой зал.

Под присмотром двух подмастерьев на вертеле над очагом поворачивался говяжий филей, в железных котелках тушилось мясо, воздух наполняли потрясающие ароматы готовящейся пищи, кипела похлебка. День выдался темным, поэтому в зале горели лампы, освещавшие мемориальные доски умерших мастеров, сияли топоры, ножи и другие инструменты мясников, висевшие на стенах.

Роджер подошел к подмастерьям и негромко заговорил с ними. Они выглядели удивленными, посмотрели в нашу сторону и вернулись к своей работе. Роджер вышел из зала, мы стояли и ждали, а вода с наших плащей капала на мраморный пол.

Через несколько минут появился Декан, вежливый и респектабельный пожилой джентльмен, одетый для тепла в длинную накидку из меха хорька, с меховым капюшоном на лысой голове. В одной руке он держал символ своей власти в виде жезла со сферой на конце, похожего на булаву.

– Да? – сказал он, оглядывая трех лакеев. – Вы спрашивали мастера Онофрио?

– Да, я спрашивал, – ответил я.

– Он отсутствует. – Декан приблизился ко мне. – Могу я тебе чем-то помочь?

– Мне нужно кое-что взять из моей коробки в сейфе.

Он снова бросил взгляд на трех лакеев, а затем кивнул:

– Ладно.

Он повел нас в заднюю часть зала, к двери, которая вела в подвал, и снял висевшую на стене лампу.

– Йомен Квиллифер, – сказал он, – вы можете пойти со мной. – А джентльмены должны подождать здесь.

Вожак лакеев решительно направился к двери:

– Мы пойдем с ним.

Декан посмотрел на него мимо длинного носа.

– Вы никуда не пойдете. Вы не имеете права входить в наше хранилище, вам позволено оставаться в зале как гостям одного из членов гильдии.

Казалось, вожак лакеев не знал, что ответить, поэтому я последовал за Деканом в подвал по винтовой лестнице, ведущей вниз. В свете лампы были видны колонны и бледные арки перекрытий.

– Они грабители? – спросил Декан.

– Я не знаю, кто они такие. Возможно, у них есть законные основания для появления здесь, но они ведут себя грубо и неуважительно и грозят оружием.

– Да, я заметил. Тебе действительно необходимо попасть в хранилище или ты просто хотел укрыться от негодяев?

– Мне действительно нужно заглянуть в свой сейф, – ответил я.

– Ты хочешь, чтобы я ушел? – спросил Декан.

– Нет, мне потребуется совсем немного времени.

Я сразу нашел кольцо Уттербака и положил его в карман. После недолгих колебаний взял еще два кольца, похищенных мной из казны сэра Бэзила, после чего вернулся в зал вместе с Деканом.

За время нашего отсутствия количество людей в зале заметно увеличилось. Появились трое сильных подмастерьев вместе с могучим мастером – они стояли у камина и о чем-то беседовали с двумя другими подмастерьями. Я насчитал у них три топора, два мощных мясницких ножа и алебарду. Когда Декан закрыл и запер дверь в подвал, я увидел, как в зал вошли еще трое: крепкая женщина с двумя подмастерьями, вооруженными алебардами.

Я не удивился. Я сделал тайный знак тревоги подмастерью, открывшему мне двери, и попросил позвать «мастера Онофрио», это была кодовая фраза – призыв о помощи. Сигнал тревоги сейчас уже передавался от одной мясной лавки к другой, и подмастерья вместе с мастерами со всех сторон направлялись сюда.

Трое наглых лакеев неуверенно переглядывались. Пока Декан вешал на место лампу, я подошел к одному из рабочих столов и выложил на них три кольца, которые достал из кармана. Затем – в этот момент в зал вошли еще два мастера с вооруженными подмастерьями – я жестом предложил лакеям подойти к столу.

Они с некоторой опаской повиновались. Я заметил, что они отодвинули в сторону полы плащей, чтобы освободить рукояти мечей.

– На столе лежат три кольца, – сказал я. – Если вы сможете определить то, что вам нужно, забирайте его.

Вожак некоторое время смотрел на кольца, а затем указал на кольцо с печаткой Уттербака, изображавшей морского конька, вырезанного в турмалине. Что же, он хотя бы знал, как выглядит кольцо его господина.

– Хорошо, – сказал я, взял кольца и положил их обратно в карман. – А теперь вы все напишете расписку в том, что я вернул кольцо, как и обещал.

Лакеи снова переглянулись. В этот момент входная распахнулась, и в зал вошли новые вооруженные люди.

– Мы не умеем писать наши имена, – сказал вожак.

– В таком случае вы можете поставить свои значки, а я напишу остальное.

Мне принесли перо и бумагу, и я написал:

«Мы нижеподписавшиеся, применив грубую силу и угрозы с оскорблениями, ворвались в дом, чтобы получить кольцо с печаткой лорда Уттербака у Квиллифера Младшего из Этельбайта, который, рискуя жизнью, добыл у разбойника сэра Бэзила из Хью. Мы признаем позор, учиненный нами своему хозяину, графу Венлоку, и его репутации».

Я сделал два экземпляра и протянул их лакеям, стоявшим в окружении толпы вооруженных людей. Вожак бросил мрачный взгляд на новых врагов, но, увидев такое количество обнаженной стали, отказался от любых проявлений неудовольствия, молча взял ручку из моей руки и поставил свой знак. Два других лакея последовали его примеру.

Я взял бумаги и ручку.

– Ваши имена? – спросил я.

Я записал их имена под нацарапанными значками, а потом протянул ручку членам Гильдии Уважаемого объединения мясников.

Декан поставил свою подпись и добавил печать Гильдии. Затем я протянул один из двух экземпляров вожаку лакеев.

– Передай это своему господину, – сказал я, затем засунул руку в карман, достал кольцо лорда Уттербака, швырнул его в дальний конец зала, и оно со звоном покатилось по каменным плитам. – А теперь идите и ищите его, собаки.

Все трое бросили на меня злобные взгляды, их челюсти шевелились, пальцы тянулись к рукоятям мечей. Затем вожак резко повернулся и направился туда, куда я швырнул кольцо. Вооруженные мясники неохотно расступились, пропуская всех троих, а он наклонился и, не оглядываясь, поднял кольцо.

– Они тебя запомнят, – пробормотал Декан, наклонившись к моему уху. – Пожалуй, даже слишком хорошо.

– Возможно, в будущем они будут вести себя прилично, – проворчал я.

– Учиненный? – спросил Декан.

– Это новое слово, я его только что придумал.

– Ты поужинаешь с нами? – спросил Декан.

– К сожалению, меня ждет друг, – ответил я.

Он улыбнулся:

– Возможно, ты хотел сказать: «к ужасному сожалению»?

Между тем три лакея отыскали кольцо и теперь шли через зал к входной двери – однако им пришлось остановиться, чтобы пропустить новую группу вооруженных людей, вошедших в помещение Гильдии. Наконец лакеи, не оборачиваясь, покинули здание. Я встал и обратился к толпе мясников, пришедших ко мне на помощь. Я поблагодарил их, объяснил причины, почему их пришлось призвать, и выразил готовность оказать им содействие в будущем. Я сказал теплые слова о братстве мясников и о том, как многое нас связывает. Я восхвалял их мужество и бессовестно льстил.

– Пожалуй, я отправлю нескольких ребят, чтобы они тебя проводили, – сказал Декан.

– Сначала я должен навестить свой сейф.

Я спрятал документ и вернул туда же два кольца, после чего меня проводили до дома трое подмастерьев с алебардами. Я и сам прихватил алебарду, висевшую в зале на стене, и мы вчетвером выглядели совсем неплохо, шагая под дождем, как настоящие ветераны. Я поблагодарил свой эскорт и с оружием в руках поднялся по лестнице в свою квартиру, где меня ждала маркиза.

Она улыбнулась, когда я вошел, и я вновь увидел ее мелкие белые зубы. Пока я отсутствовал, она оделась в стиле, подходившем ее положению: вместо того чтобы носить традиционные платья и юбки с фижмами и тугой шнуровкой, она перешла на тщательно продуманные пеньюары, обшитые спереди тяжелыми галунами, которые удерживали все сооружение. Отделка и украшения этих шелковых и атласных фантазий ничем не отличалась от роскошных придворных платьев – самоцветы и жемчуг, – но они были гораздо удобнее для тех, кто находился в таком же положении, как Амалия. А мне особенно нравилось, что они не требовали горничных, чтобы всякий раз их шнуровать.

Платья такого фасона придумала Амалия, которая произвела настоящий фурор при дворе, когда продемонстрировала новый наряд в первый раз. Считалось, что королева их не одобряет, хотя Берлауда держала себя с Амалией с безупречной вежливостью и никто не знал, откуда возник этот слух. Увы, так случалось с большинством слухов.

Амалия явно обрадовалась, когда я вернулся. Я отставил оружие в сторону, запер дверь и обнял ее.

– Никаких неприятностей? – спросила она. – Обошлось без насилия?

– Все закончилось миром. Они получили то, за чем приходили, и кое-что еще.

Она положила голову мне на плечо.

– Я беспокоилась и решила подождать еще час, а потом отправиться к Раундсилверу и рассказать, что я видела, как тебя уводили вооруженные люди в ливрее Венлока.

Я протянул руку и принялся распускать галуны на серебряных пуговицах.

– Твоя забота заслуживает одобрения. Я должен немедленно тебя наградить, – заявил я.

Я расстегнул платье и обнял ее, солнечное тепло ее тела было особенно приятным в этот холодный сырой день. Из горла Амалии вырвался глухой смех.

– Ты замерз, сэр. Давай снимем твою мокрую одежду и положим тебя в теплую постель.

– Восхитительная перспектива. Ты превосходная сиделка. – Мои губы скользнули по ее обнаженному плечу, и она задрожала.

Над нашими головами прогремел гром, и дождь с новой силой принялся стучать по крыше.

Глава 14

На следующее утро я отправился вниз по реке в Иннисмор, главный порт столицы, расположенный на большом острове, на левом берегу Саелле. Причалы потемнели от людей и грузов, мачты и такелаж галеонов и круглых кораблей накрыли кружевами серое небо. В Королевских доках кипела жизнь, корабельные плотники готовили королевский флот к войне. Почти все военные корабли находились в резерве, их мачты были сняты, на палубе поставили навесы для защиты от непогоды. Огромные пушки, такелаж, якоря и паруса хранились на складах на берегу, где понемногу ржавели и гнили, и теперь началась невероятная суета, чтобы подготовить их для выступления против мятежников Клейборна.

Я не стал обращать внимания на королевские корабли, мне требовалось частное судно, способное доставить меня в Этельбайт или хотя бы Амберстоун. Я больше не собирался ехать обратно по суше, чтобы избежать новой встречи с сэром Бэзилом, не говоря уже об Орланде.

Я поговорил с несколькими капитанами или их помощниками, но мне никак не удавалось найти корабль, собиравшийся плыть на юго-запад, и я продолжал расхаживать по причалам, чувствуя, как улучшается мое настроение. Пока я бродил по порту, мне вдруг ужасно захотелось домой, и меня порадовал свежий ветер, полный запахов смолы, соли и прибоя, который вспенивал речную воду у свай и раскачивал корабли так, что перлини натягивались, точно тетива лука.

Я обошел вокруг юта огромного галеона и увидел маленькое судно, пришвартованное рядом. Мне сразу показалась знакомой его желтая обшивка, и я узнал «Метеор», маленький галеон, полностью или частично принадлежавший семье Кевина.

«Метеор» стоял у причала, и команда разгружала большие бочки с вином.

Я обошел кипу неокрашенных шкур, которые сгружали на берег с баржи, и поспешно поднялся по трапу «Метеора». Канаты, перекинутые через грот-рею, поскрипывали у меня над головой, выдерживая тяжесть бочонков с вином в грузовой сетке, и я заморгал, глядя на ют, пытаясь понять, смогу ли узнать хозяина корабля. Но тут я увидел Кевина, все в той же высокой жесткой шляпе, слегка сдвинутой набок.

– Эй! – крикнул я. – Мастер Спеллман!

Он посмотрел на меня сначала с недоумением, потом с удивлением, а затем радостью. Я взбежал по сходням на борт, а он помчался вниз, мы встретились на шканцах и обнялись. И оба тут же принялись задавать вопросы, даже не пытаясь на них отвечать, потому что продолжали сыпать новыми. Наконец мы замолчали, чтобы перевести дух, и я успел произнести чуть более осмысленный вопрос.

– Почему ты здесь?

Кевин выдохнул и улыбнулся.

– Твоя вина. Ты прислал мне письмо, сообщив, что видел «Метеор», и я помчался в Амберстоун, решил лично проверить корабль. Вино в любом случае следовало доставить в Селфорд, вот я и отправился сюда, чтобы убедиться, что за него заплатят; кроме того, я хотел выяснить, смогу ли взять заем на строительство новых кораблей.

– Корсары ушли? – спросил я.

– Они уплыли через день или два после твоего отъезда. – Его лицо помрачнело. – Они оставили почти триста трупов на Коровьем острове, – людей, показавшихся им бесполезными в качестве рабов или бесперспективными с точки зрения выкупа.

Я почувствовал, как осколок льда коснулся моего сердца:

– Там погибли те, кого мы знали?

– Я не знаю всех имен, но среди убитых нашли миссис Вейн.

Меня захлестнула волна печали.

– Я купил у нее три корзины пиарминов за день до нападения.

– И мастер Крук.

Моя печаль усилилась.

– У него не было семьи. Я полагаю, мы можем оставить себе его библиотеку.

Кевин беспомощно развел руки в стороны.

– Это долгая трагедия, и мы видели только первые два акта. Даже если мы сумеем собрать все деньги для выкупа, люди будут оставаться в плену в течение месяцев или даже лет, и их ждут страшные испытания.

Мы немного помолчали, обдумывая мрачную и неотвратимую правду, потом Кевин посмотрел на меня.

– А что произошло с Королевским посольством? Вам удалось организовать помощь для Этельбайта?

Я с горечью рассмеялся.

– Теперь я и есть посольство! И я поговорил с канцлером, а также очень коротко с ее величеством, мне удалось добиться некоторых одолжений со стороны двора, и, в самом деле, брат, – я положил руку ему на плечо, – я получил некоторое количество заказов для нашего города, и здесь мне потребуются твои советы, чтобы извлечь собственную выгоду, а также пользу для Этельбайта.

В его глазах я прочитал удивление.

– Ты остался единственным послом? А что стало с Гриббинсом и Уттербаком?

– Это длинная история. Но сначала позволь спросить – ты получил письмо с требованием выкупа за меня?

– Выкуп? – Кевин был поражен. – Нет, ничего похожего я не получал.

– Да, ты не мог получить мое письмо, если сразу покинул Этельбайт после того, как я оказался в Амберстоуне. Письмо написано моей рукой, но ты спокойно можешь его проигнорировать. А насчет свиньи с тонзурой, которая явится к тебе… можешь с чистой совестью треснуть его по башке в качестве привета от меня или связать и доставить к шерифу.

Глаза Кевина широко раскрылись.

– Я вижу, что за твоими словами стоит приключение.

– Я написал тебе письмо обо всех событиях и искал капитана, чтобы его отправить. – Я взял его за руку. – Давай сойдем на берег и найдем таверну, и я расскажу, что случилось с Королевским посольством.

Кевин огорченно покачал головой:

– Нет, у меня сегодня очень много дел. Я должен встретиться с торговцами тканями, банкирами и владельцами складов…

– Я могу прийти завтра утром, – предложил я.

– Я буду в Гильдии торговцев тканями. Переночуй здесь, в Иннисморе, и тогда утром мы сможем вместе позавтракать.

– Тогда последний вопрос. Отсюда ты вернешься в Этельбайт?

– У «Метеора» слишком низкая осадка для Этельбайта. Но, если я смогу раздобыть деньги и груз, мы отплывем в Амберстоун, а оттуда я отправлюсь в Этельбайт или найму судно поменьше.

– Хорошо. Я полагаю, ты захочешь проделать это путешествие как можно быстрее.

– Да? – Он посмотрел на меня так, словно хотел задать еще полдюжины вопросов, но спохватился и пожал плечами. – Ладно, ты все расскажешь мне завтра.

– Да. И купи хорошего черного пороха, он пригодится.

И я оставил его заниматься делами, с нетерпением ожидая завтрашней встречи.

Я все еще оставался на левом берегу, в городе Моссторп, по другую сторону Селфорда, когда грянул гром и небеса разверзлись, – и я поспешил отыскать укрытие от дождя у ворот постоялого двора.

К собственному удивлению, я обнаружил во дворе деревянную сцену с башней и балконом, ее закрывал соломенный навес, чтобы защитить актеров от непогоды. У них шла репетиция, но я ничего не слышал из-за шума дождя. На сцене я увидел стройную фигуру Блэквелла, актера, с которым познакомился во дворце Раундсилвера, поэтому прошел вдоль двора и примостился возле угла сцены, откуда принялся наблюдать за репетицией. Довольно быстро я понял, что это «Красная лошадь, или История короля Эмелина» – я знал, что скоро ее будут играть перед королевой.

В пьесе оказалось много диалогов и прогулок по сцене – происходящее больше напоминало пышную процессию, – часто звучали длинные громкие речи, к счастью, прерывавшиеся появлением клоунов. От моего воображения потребовалось немало усилий, чтобы принимать за девушек юношей, игравших все женские роли, в особенности из-за того, что это была репетиция, без костюмов и грима. К концу пьесы король Эмелин из Форнланда победил двух королевских кузенов из Бонилле, вместе с появившимся в конце претендентом на престол из Лоретто, и объединил королевство Дьюсланд, чтобы принести ему мир на целое поколение.

Союз продержался четыре столетия, до настоящего времени, когда бастард Клейборн сумел убедить большую часть Бонилле выступить против королевы.

Объединение королевства, как я увидел, стало самой важной темой пьесы в это переходное время. Я мысленно поздравил Блэквелла с хорошим пониманием политики.

Сам Блэквелл играл принца Алайна, одного из двух конкурентов из Бонилле, произносившего, как и остальные, свои речи с невероятным пафосом. Автор написал для себя красивый монолог с предложением о капитуляции Эмелину, после чего исторического Алайна отправили в темницу, где тихо прикончили, впрочем, в патриотической пьесе об этом тактично умолчали.

К тому времени, когда репетиция закончилась, дождь прекратился, и золотое солнце согрело финальную речь Эмелина о мире, дружбе, справедливом правлении и славе Дьюсланда. Но я не обращал особого внимания на слова, потому что предыдущая сцена навела меня на мысль, как данную пьесу можно сделать более забавной.

После финальной речи актеры вышли из образов и стали ждать указаний режиссера – они оказались краткими и по существу. Затем я поднялся на сцену и подошел к Блэквеллу.

– Обычно мы берем пенни за просмотр пьесы, – сказал актер.

Я вытащил из кошелька монету и положил ему на ладонь.

– Оно того стоило, – сказал я. – Но, если уж я плачу, тебе следует выслушать мое мнение о вашей работе.

Он развел руки в стороны:

– Я охотно приму любую похвалу.

– А возможно немного увеличить роль клоунов? – спросил я.

Он улыбнулся:

– Я не уверен, что дополнительные остроты понравятся королеве, но они наверняка порадуют клоунов.

– Пока я смотрел, мне пришла в голову дюжина или шестнадцать строк, которые слегка улучшат комедийную часть, – сказал я.

Блэквелл посмотрел через плечо на ведущего клоуна, расхаживавшего по сцене с накладным животом и в курчавом парике.

– Улучшить комедию не слишком сложно, – сказал Блэквелл. – Но я не хочу давать им слишком много свободы, потому что они сразу начнут отпускать грубые шутки, а в этой пьесе не должно быть ничего вульгарного. Перед королевой все должно быть пристойно, во всяком случае в пьесе о ее королевском предке.

– Я могу записать пришедшие мне на ум строки. Ты ведь сумеешь заставить клоунов придерживаться текста?

– Я могу попытаться. Но, Квиллифер. – В его темно-синих глазах появилось задумчивое выражение, словно он обдумывал тактичный ответ, – если ты намерен стать драматургом, полагаю, тебе следует внести свой вклад в благополучие театра.

Я рассмеялся:

– Мое серебро к твоим услугам! Но сначала взгляни на придуманные мной строки, и, если они улучшат пьесу, ты сможешь использовать их, чтобы добиться большей славы, тогда я не стану платить. Но, если мои слова сделают твою пьесу хуже, я открою кошелек и заплачу тебе за беспокойство.

– Это справедливо, – согласился он.

– Ты можешь дать мне бумагу и чернила? Я буду обедать на постоялом дворе, а днем покажу тебе свою работу.

Он согласился, и я пошел на постоялый двор, где заказал пиво и пирог со свининой, щедро приправленный корицей, гвоздикой и тимьяном. Получив столь вдохновляющую поддержку, я принялся улучшать историю лорда Антония Белликоса.

Блэквелл писал, что Белликос был хвастливым солдатом, который следовал вместе со своими прихвостнями сэром Склоном и лордом Крейвеном за королем Бонилле Рольфом, все они похвалялись своими воинскими подвигами, отпускали грубые шутки и сбежали с поля боя, как только знамена героического короля Эмелина появились на горизонте. В конце Эмелин его простил и, как следует напугав, отправил домой.

Я улучшил эту линию, дав Белликосу собственный сюжет, который Блэквелл назвал «вставной историей». В нем Белликос собрал отряд и отправился к королю Рольфу, намереваясь к нему присоединиться и рассчитывая добыть такую славу на поле сражения, что ему предложат корону Форнланда, если не Бонилле. Но он опоздал и обнаружил, что Рольф уже убит, а Эмелин одержал триумфальную победу.

Тогда он развернулся и отправился к принцу Алайну, формально своему врагу, по дороге на него напали разбойники, он бежал, однако все равно вместе со своей маленькой армией попал к ним в плен. Он выплатил выкуп, окончательно разорился, но успел прибыть к месту последнего сражения, чтобы присоединиться к королю Эмелину, где смущенно попросил себе должность.

Я сделал речи Белликоса пародиями на речи остальных актеров, так что его скупость и жажда власти сделали его похожим на королей, соперников Эмелина.

Как только я начал, то обнаружил, что у меня накопилось много слов, и в результате заполнил целые страницы королевской бумаги. К этому времени я уже прикончил обед и вторую кружку пива.

Я вернулся к сцене, где актеры разыгрывали последнее сражение между Алайном и Эмелином, и во время перерыва показал свое творение Блэквеллу. Он быстро их прочитал, нахмурился, а потом поднял на меня взгляд.

– Прекрасно подойдет. У меня не хватало времени, чтобы улучшить роли клоунов, а это должно понравиться как клоунам, так и аудитории.

– Так мне открывать кошелек? – спросил я.

Блэквелл сделал вид, что огорчен:

– Увы, нет.

– Могу я сделать еще одно дополнение, раз уж ты находишься в столь благожелательном настроении?

Актер поднял руку, делая вид, что благословляет меня:

– Да, можешь.

– Я заметил, что одного из подручных Белликоса зовут Склон. Быть может, зрители должны видеть его согнутым в три погибели, скажем, с опущенными плечами.

Блэквелл кивнул.

– Убедительно, – сказал он.

– И другой персонаж, лорд Крейвен – почему бы ему не сделать раздвоенную бороду?

Актер в недоумении на меня посмотрел:

– С чего бы это?

– По двум причинам. Во-первых, раздвоенные бороды выглядят комично. Во-вторых, зрители смогут сразу отличать его от других персонажей.

Блэквелл некоторое время осмысливал мои слова.

– Интересно, – наконец сказал он. – Я обдумаю твои предложения.

– А ты обдумал мои предложения относительно рыжей леди? – спросил я.

Он рассмеялся:

– Пока все на предварительной стадии.

Я покинул постоялый двор, довольный результатами трудов последнего часа. Я не знал, насколько хорошо Блэквелл понимал законы двора и разбирался в современной политике, чтобы понять значение моих дополнений; но, когда пьесу сыграют перед королевой и ее придворными, многие узнают в Белликосе маркиза Стейна, не говоря уже о его приспешниках Раздвоенной Бороде и Покатых Плечах. Дерзкий кавалер и его друзья, собиравшиеся поменять власть в королевстве, сами попали в плен к разбойникам – и теперь он станет предметом насмешек всего двора, а королева будет относиться к нему как к мятежнику, несмотря на то что его вина не доказана.

А я продолжу наслаждаться его прекрасной женой в моей маленькой квартирке над Канцлер-роуд.

Я вернулся к себе и обнаружил посыльного от Амалии, сообщившего мне, что, возможно, госпожа Фриман зайдет сегодня днем. Амалия всегда очень аккуратно выбирала посыльных, никогда не использовала людей из домочадцев мужа и не называла собственное имя. Она ехала утром ко двору или навестить подругу и уже оттуда отправляла ко мне случайных людей, найденных на улице. Затем нанимала носилки, доставлявшие ее в мою квартиру, а когда наступало время ей уходить, я находил другие носилки, на которых она возвращалась домой.

Я дал крону посыльному и подготовился к визиту Амалии: разжег камин, достал два серебряных кубка и наполнил их москатто. Она прибыла через полчаса, сразу после посещения двора. Когда я помог ей снять плащ и капюшон, накинутый на голову, чтобы ее не узнали, оказалось, что она одета в красное атласное платье с воланами спереди, шею украшало рубиновое ожерелье, а рыжие волосы – жемчуг. Я поцеловал ее за ухом, и она улыбнулась, обнажив мелкие белые зубки.

– Сегодня утром при дворе многое произошло, – сообщила она. – Объявили, что в первую неделю ноября новый Мастер охоты устроит грандиозную охоту в королевском доме, в Кингсмере.

Я задвинул засов на входной двери и убедился, что алебарда стоит на прежнем месте – сегодня я не хотел, чтобы нас прервали. Затем я повесил плащ Амалии.

– Ты будешь участвовать в охоте? – спросил я.

– Теперь буду. Как только о ней объявили и королева публично поздравила виконта Брутона с новой должностью, появилась жена Брутона с отцом.

Должно быть, она оставалась в Харт-Нессе, где никому не мешала, но туда прибыл ее отец, чтобы дать ей знать об интересе королевы к ее мужу, – в итоге она прибыла в полном вооружении, в платье, разрисованном змеями. Она подошла к мужу, встала рядом с троном, поцеловала его в губы и только после этого повернулась к королеве.

– Королева отправила ее в темницу или отрубила ей голову? – спросил я.

Улыбка промелькнула в миндалевидных глазах Амалии.

– Нет, она не стала так поступать.

– Несомненно, у нас цивилизованный монарх. Как же поступила ее величество?

– Она холодно посмотрела на виконтессу и ее отца, а потом отвернулась и заговорила со своей матерью.

– А та стала смеяться и непристойно хихикать? – Леонора ненавидела Брутона, считалось, что она поддерживает альянс с Лоретто, во всяком случае, так мне говорила Амалия.

– Она сумела, – ответила Амалия, – каким-то образом выразить сочувствие.

– Для этого потребовалась немалая сила воли. – Я взял кубки с вином и вздохнул. – И все же я хочу, чтобы любовники нашли свое счастье, все любовники его обрели. – Я поцеловал Амалию и протянул ей кубок.

Она его взяла.

– Все любовники найдут немного счастья, – ответила она, и ее рука коснулась шнуровок моего камзола. – Но мы должны правильно выбирать момент.

Временами казалось, что ей гораздо больше семнадцати лет. Возможно, это было как-то связано с беременностью, или все дело в ее воспитании, ведь она выросла в доме, полном слуг и сокровищ, в атмосфере постоянных интриг, окружавших ее семью.

Так или иначе, но именно такое ощущение у меня сложилась, когда через час голова Амалии лежала у меня на плече, меня окутывал аромат ее волос, вина и нашей любви. Жемчужины из ее волос рассыпались по постели. А она рассказывала мне о своих попытках собрать выкуп за Стейна.

– Ты действительно хочешь его вернуть? – спросил я.

Она нахмурилась.

– Все должны увидеть, что я пытаюсь ему помочь, – сказала Амалия.

– Ты говоришь о нем без особой любви, – заметил я.

Она вновь нахмурилась.

– Я знаю его всю жизнь. И у меня нет к нему неприязни. – Она смотрела на потолочные балки. – Я никогда не ждала от брака ничего хорошего. Моя мать сказала, что я должна оказать услугу семье и лечь с мужчиной, который мне не нравится, родить ему детей, а еще что я буду любить детей, если не мужчину, и если я сумею родить детей, то смогу делать все, что пожелаю. – Она поцеловала меня в щеку. – Так что я скоро рожу ребенка, а пока могу делать что захочу.

Я впервые ощутил печаль в этой блестящей аристократке, появлявшейся при дворе в великолепных атласных платьях. Печаль из-за Амалии, печаль из-за королевы и виконтессы, ставших жертвами красивых амбициозных мужчин.

Дочерям мясника, насколько я помнил, разрешалось выходить замуж по любви хотя бы из-за того, что ставки были не так уж велики; но, когда речь шла про дочерей богатых семей, любовь приносили в жертву деньгам и влиянию.

– Я боюсь того, что может произойти, если тебя здесь обнаружат, – сказал я.

И вновь я увидел смех в ее миндалевидных глазах.

– Я думаю, со мной ничего не случится. Меня больше тревожит, что будет с тобой – твое происхождение не обеспечивает тебя иммунитетом, который имеется у меня.

Я попытался увести разговор в сторону от возможных последствий.

Ее муж собрал отряд из своих приятелей, они отлично вооружились и подготовились к насилию. Он вполне мог оказаться мстительным человеком.

– А муж не захочет заточить тебя в башню? – спросил я.

– Он весьма равнодушно относится к тому, чем обладает, не думаю, что я настолько его интересую, чтобы он мог так поступить. В конце концов, он уехал воевать, собрался участвовать в мятеже и оставил меня среди врагов.

Я принялся перебирать жемчуг:

– Я размышлял о смерти короля Стилвелла – она наступила в очень удобный момент для его сына-бастарда.

– Ты полагаешь, что он стал жертвой заговора? – Амалия тряхнула головой. – Если бы существовал заговор по устранению короля с намерением посадить на трон Клейборна, мои муж и отец обязательно в нем бы участвовали. Однако они были удивлены, как и все остальные, когда король умер, оба отсутствовали при дворе, когда это случилось, к тому же их и Клейборна разделяло соленое море. Я думаю, заговор начал зреть, когда король заболел, а потом им пришлось спешить, используя заговорщиков, которых успели собрать.

Амалия забрала у меня жемчужное ожерелье и принялась лениво вертеть им в воздухе.

– На свету жемчуг становится розовым, – заметил я. – Словно краснеет.

Мои слова вызвали у Амалии смех.

– Так пусть они краснеют за меня, – сказала она. – Ведь я сама не краснею.

– Я видел, как на твоих щеках появляется румянец, – сказал я и погладил ее щеку тыльной стороной ладони. Она провела пальцами вдоль моих пальцев, как кошка. Моя рука отыскала ее грудь. – И видел, как ты краснела в других местах.

Амалия повернулась ко мне, ее теплое уставшее тело прижималось к моему.

Она небрежно провела жемчужными нитями по своей шее, сделавшись еще более желанной.

– Я не верю, что краснею, – заявила она. – И не верю, что ты способен меня заставить.

Я почувствовал, что улыбаюсь:

– Едва ли мне по силам не ответить на такой вызов.

Она лениво улыбнулась и закинула руки за голову, точно атлет, готовящийся к началу состязаний.

– Сэр, – сказала она, – я разрешаю вам попытаться.

Глава 15

Утром я встретился с Кевином Спеллманом, прихватив с собой каперские свидетельства, а также официальный документ, написанный мной после того, как Амалия ушла во второй половине дня. В нем мы Кевином становились партнерами в морском предприятии, с доходом в равных долях. Одно из каперских свидетельств я выписал на Кевина, так что его корабль «Метеор» теперь мог действовать как капер, причем половина призовых денег отходила мне (после вычета доли команды). Оставшиеся девять свидетельств Кевину следовало отвезти в Этельбайт и передать кандидатам на роль каперов, оговорив в самом начале, что они должны будут отдавать нам треть призовых денег.

Таким образом, мы, ничем не рискуя, будем получать долю прибыли с девяти других каперов. Небольшие корабли Этельбайта – полубаркасы и другие суда – станут идеальными каперами, ведь для того, чтобы захватывать торговые корабли, требовались скорость и агрессия, а не мощные галеоны с большими пушками.

Мы заработаем деньги для себя, но также выполним важную задачу для канцлера – принесем доход Этельбайту.

Я воспользуюсь деньгами, чтобы восстановить мой семейный дом в Этельбайте, а Кевин выкупит семью, построит корабли и расширит бизнес Спеллманов.

Так как мы с Кевином встретились в Доме торговцев тканями – деловые люди бывали там ежедневно, – мы легко отыскали нотариуса, засвидетельствовавшего наше соглашение и подписи. Затем Кевин ушел, чтобы подготовить «Метеор» к обратному путешествию и купить порох, как я посоветовал ему днем раньше, а я вернулся в Селфорд, чрезвычайно довольный тем, как прошло мое утро.

Я не получил нового послания от Амалии, поэтому надел шапочку ученика адвоката и отправился на Канцлер-роуд, где рассчитывал получить адвокатский сертификат. Никто из столичных адвокатов не собирался верить на слово, что я готов к самостоятельной практике, но ничего другого я и не ожидал. Я надеялся, что сумею стать чьим-то учеником, но и это оказалось слишком сложно. Я объяснил, что моего наставника захватили в плен разбойники и рекомендательное письмо судьи Траверса осталось у них, но и это не принесло мне пользы.

– Вы показали себя слишком неосторожным человеком, если потеряли своего наставника и рекомендации, – заявил один мелкий клерк. – В нашем Сообществе нам не нужны такие адвокаты. Доброго вам дня.

Я находился в растерянности, ведь я прибыл в Селфорд, чтобы сделать карьеру адвоката, но сейчас эта идея казалась совершенно безнадежной. У меня не было надежды на должность и никаких перспектив. Моим единственным занятием оставалась тайная связь с маркизой Стейн, что едва ли можно назвать заслуживающим уважения.

Интересно, что сказал бы мой отец, если бы мог оценить мое нынешнее положение. Ничего хорошего, подумал я, и в таком мрачном настроении покинул Сообщество адвокатов.

Тем не менее у меня есть друзья, и некоторые из них занимают высокое положение. И хорошие перспективы, связанные с каперами. Быть может, я стану купцом, как мой друг Кевин.

Я шел по Канцлер-роуд под звон колоколов, в замке выстрелили пушки. Я спросил у прохожего, в чем причина праздника, и мне ответили, что Старый де Берардинис, именем королевы, занял Лонгфирт. Я не знал, кто такой Старый де Берардинис, но мне было известно, что Лонгфирт – это крупный портовый город в Бонилле, на другом берегу моря. Теперь уже не вызывало сомнений, что война начнется именно там и либо Клейборн приступит к осаде города, либо Лонгфирт станет базой для королевского вторжения в Бонилле.

Позднее я узнал, что сэр Эндрю де Берардинис являлся лордом-хранителем королевского гарнизона города и после нескольких дней неразберихи захватил Лонгфирт силой, после чего решительно отрубил голову мэру и лорду-наместнику графства, вставшим на сторону Клейборна. Обученные отряды Селфорда, народное ополчение, располагавшееся в столице, теперь в срочном порядке отправлялись на помощь сэру Эндрю на всех кораблях, оказавшихся в порту – к счастью, «Метеор», имевший свидетельство капера, избежал этой участи, он и без того уже состоял на службе у королевы.

Я не был при дворе с момента дебюта в качестве Грума Пудинга и не собирался там появляться до тех пор, пока мог держать у себя взятки, полученные в таком качестве. Я не хотел возвращать подарки, что могло вызвать обиды, однако и оставаться в долгу у доверчивых незнакомцев не собирался, поэтому я решил отправить им дары примерно такой же ценности вместе с заверениями вечного расположения и дружбы.

Я отправил кубки из горного хрусталя, золоченую солонку, жемчужные булавки, украшения, ремни и другие мелкие безделушки моим новым друзьям, получившим, таким образом, компенсацию финансовых потерь.

И, пока я ходил по ювелирным лавкам, мне удалось найти кое-что и для Амалии – как мне показалось, это очень ей подходило.

В ломбарде я отыскал черную адвокатскую мантию, подбитую мехом куницы, почти новую, и теперь мог посещать суд в любое время. Йомены-лучники в красных шляпах и черных кожаных костюмах не впустят туда того, кто явно не имеет отношения к суду, но в новой мантии и шапочке ученика я выглядел вполне респектабельно, не великий лорд, но тот, кто наверняка имеет важное дело в замке. Я взял с собой Кевина и представил его их светлостям Раундсилвер. Конечно, Раундсилвер знал его отца и обрадовался, узнав, что Кевин поможет мне в раздаче каперских свидетельств.

Вечером, накануне того дня, когда Кевин и «Метеор» собирались отбыть в Амберстоун, мы Кевином отправились в замок на представление пьесы Блэквелла о короле Эмелине. Сцену установили посреди огромного Зала Приемов, где царил страшный холод. Королева в золотой диадеме на светлых волосах наблюдала за спектаклем, сидя на троне. Вокруг нее на стульях расположились придворные, остальные расселись на скамьях или прямо на каменном полу. Я пришел пораньше и заплатил швейцару, чтобы тот нашел нам место поближе к сцене – впрочем, нам пришлось устроиться сбоку, чтобы не мешать аристократам. Я прекрасно помнил, как трудно обогреть огромный зал, поэтому принес подушки для удобства и коврики, чтобы не замерзнуть.

Рядом с матерью королевы сидела маркиза Стейн, которая завернулась до самой шеи в лисий мех, как всегда, привлекательная и расслабленная.

Она лишь однажды бросила на меня взгляд искоса и приподняла бровь, но этого оказалось достаточно, чтобы кровь закипела в моих жилах.

С древней галереи прозвучал зов труб. Блэквелл открыл программу, прочитав два стихотворения, первое было посвящено достоинствам королевы, а второе, эпиталама – с опозданием в пару месяцев – в честь его покровителей, герцога и герцогини Раундсилвер.

Какую радость или честь можно сравнить

Со святым венчанием, когда оно

Состоит из равных частей

Лет, состояний, рук и сердец?

Когда в счастливом выборе

Супруга и супруг имеют право голоса!

Прекрасные чувства и удачные стихи, но в обоих содержались призывы к множеству богинь (Добродетели, Победы, Плодородия, Супружеской постели и тому подобное) с просьбой благословить супругов или для лестного сравнения. Я же начал размышлять о том, что Орланда может откликнуться и появиться – для того, чтобы благословить королеву или содрать с меня кожу заживо.

Впрочем, насколько мне известно, ни одна из богинь не появилась.

После аплодисментов Блэквелл удалился, на сцену вышли лорд Белликос и его сторонники, и я с радостью услышал напыщенную речь, что я для него придумал. Блэквелл сочинил описание гражданской войны, в которой король Эмелин собирался поучаствовать, а клоуны добавили несколько смешных реплик, и я почувствовал себя немного обиженным из-за того, что они мало использовали мои строки.

После ухода Белликоса появился король Эмелин и произнес речь об опасностях разногласий внутри страны и иностранного вторжения, а также необходимости объединения двух частей древнего королевства Дьюсланд, распавшегося несколько столетий назад после нападения лордов Осби. Так как я сидел у края сцены, я имел возможность наблюдать за королевой Берлаудой, и мне показалось, что ее увлекли слова предка.

И не ее одну. Речь Эмелина вызвала такие энергичные аплодисменты, что пришлось задержать выход короля Рольфа.

Пьеса, как я уже говорил, являлась в большей степени пышным зрелищем, чем драмой, и успешно продолжала свое шествие в тот вечер. Это был первый спектакль, который я смотрел в помещении, к тому же вечером, что позволяло использовать трюки с освещением и тенями, невозможные под открытым небом. Особое впечатление на меня произвел тусклый красный свет, обозначавший город, охваченный пламенем.

И еще меня позабавило то, что худому Блэквеллу пришлось надеть набивные мышцы, чтобы сыграть славного принца-воина.

Без них принца Алайна сдули бы со сцены его собственные трубы.

Между актами пришлось делать большие перерывы, чтобы опускать люстры и менять на них догоревшие свечи. В это время королева и ее друзья уходили в ее покои, чтобы перекусить, а для остальных имелась такая же возможность снаружи, во внутреннем дворике, где менестрели лорда Раундсилвера наигрывали веселые мелодии. Там я увидел фаворита королевы, молодого виконта Брутена, не разделявшего трапезу с ее величеством, а прогуливавшегося по двору с очень красивой женой, немного старше годами, чем он, и висевшей на его руке как ремора. Было забавно и трогательно наблюдать, как два печальных человека объединились в своих несчастьях.

Мы с Кевином купили вина с пряностями и пакет жареных каштанов и принялись прогуливаться по внутреннему двору. Как всегда, Кевин был одет лучше, чем я, все еще продолжая рекламу семейного бизнеса, и люди принимали его за провинциального дворянина. Я оставался в его тени, наслаждаясь вечером и прохладным воздухом, пока не услышал знакомый голос у самого уха.

– Ну, мастер секретарь, как поживает посольство?

Я вздрогнул, повернулся и увидел лорда Уттербака, одетого в меховую куртку с поднятым воротником. В танцевавшем свете факелов я заметил мрачный смех в его глазах. От удивления я на время потерял дар речи. Наконец поклонился, и мне удалось прийти в себя и ответить на его вопрос.

– Милорд, мне удалось сделать кое-что хорошее, а теперь, когда вы появились здесь, мы сможем продолжить. Лорд Уттербак, вы знакомы с моим другом Кевином Спеллманом, торговцем тканями из Этельбайта?

Он повернулся к Кевину:

– Конечно, я знаю вашего отца. У вас есть новости о вашей семье?

– Пока нет. Я пытаюсь привести в порядок наши расстроенные дела, – ответил Кевин.

– Надеюсь, вы скоро воссоединитесь, – проговорил Уттербак.

– Милорд, – сказал я, – как долго вы находитесь на свободе?

– Около пяти дней, – сказал Уттербак. – Я прибыл в город вчера. Мой отец сразу заплатил за всех нас выкуп, если не считать бедного мастера Гриббинса. – Он улыбнулся. – Однако вы не стали дожидаться его щедрости.

Я был ошеломлен:

– Ваш отец заплатил за меня выкуп?

– Я договорился о цене освобождения всего нашего посольства, за исключением бедного мастера Гриббинса, выпотрошенного сэром Бэзилом лично.

Я рассмеялся:

– Сэр Бэзил договорился об отдельном выкупе со всеми остальными! Именно по этой причине он поместил вас отдельно, чтобы мы не узнали, как благородно вы согласились заплатить за наше освобождение!

И вновь сэр Уттербак мрачно улыбнулся.

– Кто бы мог подумать, что разбойник окажется бесчестным? – сказал он.

– Я отдам вам деньги, – обещал я. – Или вашему отцу. Сколько сэр Бэзил потребовал за меня?

– Десять золотых.

– Так много? С меня он запросил только пять.

Уттербак бросил на меня скептический взгляд.

– А вы смогли бы заплатить хотя бы пять?

– Теперь я могу заплатить десять, – заверил его я. – Перед побегом я заглянул в сокровищницу сэра Бэзила.

И вновь Уттербак рассмеялся.

– Это объясняет его ярость! Когда сэр Бэзил узнал о вашем исчезновении, он обыскал весь лагерь – даже проверил Дубовый дом, где я делил приют со Стейном, возможно, рассчитывал найти вас под нашим обеденным столом. Он разослал всадников во все стороны и даже отправил один отряд в старые рудники, расположенные на горе за лагерем.

Я улыбнулся, представив ярость разбойника.

– Как бы мне хотелось это увидеть!

– Он только что не гавкал от ярости и даже избил нескольких пленников, полагая, что они помогли вам сбежать. И без особой на то причины поколотил вивернов, один из них дохнул на него огнем и опалил бороду, после чего сэр Бэзил окончательно потерял голову от злобы. – Уттербак потряс головой. – Я даже обрадовался, что меня заперли в Дубовом доме, пока он выплескивал свой гнев на беспомощных заложников.

Я рассказал лорду Уттербаку, как мне удалось забрать его кольцо с печаткой из сокровищницы, а также о кольце лорда Стейна, которое я отдал его леди.

Тут мне стало ужасно не по себе, казалось, будто холодные пальцы сжали мою шею.

– Лорд Стейн на свободе? – спросил я.

– Нет, его выкуп еще не прибыл. И я не знаю, как те, кто повезет выкуп, смогут найти сэра Бэзила, который решил, что вы приведете большой отряд в его лагерь, и перенес его в другое место, в другое свое убежище.

– Он использует монахов для получения выкупов, а монастыри являются его банками. Я уверен, что он отыщет деньги, когда они ему потребуются, ведь святые отцы преданно за него молятся.

Лорда Уттербака позабавили мои слова.

– Банки разбойников! Воистину, мы живем в век чудес!

В этот момент появился один из актеров с колокольчиком в руках и сообщил, что начинается следующий акт пьесы. Я наклонился к лорду Уттербаку, пока мы шли в Большой приемный зал.

– Я должен кое-что вам рассказать, это связано с вашим кольцом, – прошептал я.

И я поведал ему историю о трех лакеях, отправленных ко мне на квартиру его отцом, который, очевидно, считал меня вором, о том, что произошло в Гильдии мясников, и о признании, подписанном ими по моему настоянию.

– Думаю, я знаю этих людей, – сказал Уттербак. – Сейчас они не представляют дом Венлок, вероятно, доставили мое кольцо отцу, в Блэксайкс.

– Как вы думаете, они попытаются мне отомстить? – спросил я.

Он рассмеялся.

– Расскажите, как вам удалось прожить на земле целых восемнадцать лет? – спросил он. – Вам мало того, что вы ускользнули от пиратов и заимели в качестве врага самого опасного разбойника нашего времени? – Он похлопал меня по плечу. – Я напишу письмо отцу и объясню, что вы вполне респектабельный гражданин, поручусь за вас и попрошу, чтобы он приструнил лакеев.

Я поблагодарил его и вместе с Кевином вернулся на нашу скамейку.

– Я вижу, ты вел очень интересную жизнь, о чем даже мне не рассказал, – заметил Кевин.

– Мы были слишком озабочены вопросами нашего нового бизнеса, и я просто не успел поведать тебе о моих приключениях.

Мы уселись на скамейке, он вытянул перед собой ноги и скрестил на груди руки.

– У нас полно времени до завтрашнего отлива, – заявил Кевин.

– Тогда я расскажу тебе все, что успею, – пообещал я.

Протрубили трубы, начался следующий акт, на сцену вышел лорд Белликос и произнес очередные мои строки. Все дружно хохотали, а я испытал немалое удовлетворение. Я бросил взгляд на королеву и увидел, что она улыбалась, впрочем, я не знал, одобряла она клоунов или была недовольна появлением виконтессы Брутон.

Одна сцена следовала за другой, звучали почти одинаковые монологи, изредка возникали забавные эпизоды. Я незаметно посматривал на королеву, чтобы понять, получает ли она удовольствие от пьесы. В какой-то момент, во время декламаций Белликоса, я увидел, как мать королевы наклонилась и что-то прошептала ей на ухо, и тут увидел на лице Берлауды широкую улыбку. Быть может, Леонора уловила, против кого была направлена моя сатира.

Я взглянул на Амалию – она, прищурившись, смотрела на сцену и хмурилась. Тут только я понял, что совсем забыл о ней. Мой вклад в пьесу являлся всего лишь упражнением в остроумии, я посмеялся над тем, кто заслужил насмешки, но не подумал, какое впечатление мои шутки произведут на жену жертвы. У меня и в мыслях не было унижать собственную любовницу, но теперь я сообразил, что именно так и вышло.

Пьеса закончилась под общие аплодисменты, и клоуны станцевали жигу. Их обычный вульгарный юмор и жига чаще всего заметно сокращаются в присутствии королевских особ, и веселье быстро закончилось. Королева и ее свита ушли на поздний ужин, а я остался только для того, чтобы поздравить Блэквелла с успехом.

– Да, все прошло неплохо. – Он вздохнул. – Во всяком случае, ее величеству понравились речи предка.

– У нее было очень много предков, – заметил я. – Ты можешь написать речи для каждого из них.

– Возможно, я так и поступлю, – сказал Блэквелл. – Но сначала я напишу рассказанную тобой историю.

Я почувствовал холодную руку у себя на шее.

– Какую именно? – спросил я.

– Про горожанина и водяную нимфу.

Очевидно, у меня не было никакой возможности его отговорить, поэтому я вымученно улыбнулся.

– Комедию или трагедию?

– Комедию, – к моему облегчению, ответил он.

Я посмотрел на него.

– Тогда пусть она будет достойной богини, – сказал я.

– Ну, она должна получиться достойной королевы, ведь пьесу предстоит сыграть во время охоты в Кингсмере.

Я подумал о мраке, навеянном этой охотой на весь королевский двор, и попытался представить унылую, безрадостную перспективу для Брутона, его жены и королевы, которым предстояло жить в охотничьем домике в течение недели – интересно, не будет ли там пожара и все ли сохранят головы.

– Ты поставил перед собой трудную задачу, – сказал я, – сочинить комедию в таких условиях.

Блэквелл приподнял бровь.

– Мастер Увеселений потребовал от меня новой комедии, – ответил он. – И театр масок на тему королевской добродетели.

Я мог лишь представлять, какой веселой будет эта часть. Но тут мне в голову пришло, что, быть может, настроение у всех будет слишком мрачным, пьесу признают неудачной и больше никогда не станут исполнять, и у меня сразу улучшилось настроение.

Мы с Кевином забрали наши ковры и подушки и пошли по Канцлер-роуд к моей квартире, где я разжег камин, налил москатто в подаренные мне кубки и долго рассказывал Кевину о своих приключениях. Раскрасневшись от вина и дружеских чувств, уже ближе к рассвету я поведал ему историю Орланды, от чего у Кевина широко раскрылись глаза.

– Я бы не поверил в подобную историю, – заявил он, – если бы мне рассказал ее кто-то другой. Однако совсем недавно ты хотел рассказать мне историю про тритонов. Твоя нимфа ее часть, разве не так?

Я посмотрел на него:

– Нет, все было ровно так, как я рассказал, и готов поклясться на чем угодно, что это правда. Ты единственный человек, который ее знает, и должен сохранить в тайне.

Кевин удивленно на меня посмотрел:

– А кому я могу ее рассказать? Кто еще в такое поверит? Я не уверен, что до конца сам тебе верю.

– Даже для меня все, что тогда произошло, теперь кажется больше похожим на сон, – признался я. – Но, когда я смотрю на свой сейф в Гильдии Мясников и вижу лежащее в нем золото, я понимаю, что это правда.

Мы проговорили до рассвета, потом я прошел с ним до моста, ведущего на Моссторп. Когда мы расставались, я отдал ему кошелек с серебром на сумму в тридцать пять золотых, из них десять следовало потратить на склеп для моей погибшей семьи, остальное предназначалось для выкупа горожан Этельбайта, потом Кевин нанял лодку, чтобы она отвезла его по реке в Иннисмор и на «Метеор». У меня все еще немного кружилась голова после москатто, я вернулся в свою квартиру, позавтракал кашей, приготовленной моей хозяйкой, и проспал до полудня. Почти сразу появился посланец от Амалии, предупредивший о ее скором приходе.

– Весь двор узнал Стейна в этом персонаже, – позднее сказала Амалия, когда мы отдыхали рядом под одеялом. – Стейна и двух его друзей. И теперь все смеются и хихикают, прикрыв рот ладошкой, и делают замечания, не предназначенные для моих ушей, но которые я все равно слышу. Даже королева бросает на меня многозначительные взгляды.

Я подумал, что должен был признать свою вину, будь я благородным человеком, и попросить прощения. Вместо этого я ее поцеловал и сказал, что пьеса не имеет к ней никакого отношения и сатира направлена только против ее мужа.

– Тогда пусть они сыграют ее перед моим мужем! – заявила Амалия. – Нет, они хотели унизить меня.

– И ты унижена? – спросил я.

– Нет, я разгневана.

– Ну, в таком случае, если ты не чувствуешь себя униженной, они не достигли своей цели. Ты не так глупа, как они думают. Ты лишь разгневалась. Они думали, что могут тебя судить, но у них на то нет ни права, ни остроты ума.

Амалия поджала губы:

– Так и есть.

– Тогда не спеши. Их унижение еще впереди, и ты сможешь отомстить. А сейчас покажи всем, что пьеса не имеет к тебе никакого отношения. – Я подумал о ее ленивой, неспешной походке и безупречной апатии. Невозможно представить, чтобы человек, который ведет себя подобным образом, переживал из-за насмешек. – Смейся вместе с ними, если сможешь, – продолжал я. – Но не из-за того, что их выпады достигли цели, а потому, что они совершили промах. Тебе это будет совсем не трудно. Или можешь посмеяться так, словно тебе известно то, о чем не знают они.

Она искоса на меня посмотрела.

– И что же это может быть? – спросила Амалия.

– Те, кто верит в существование Грума Пудинга, не имеют права чувствовать превосходство над другими людьми.

Амалия рассмеялась.

– Ну, – сказала она, – это действительно в мою пользу. Я никогда не верила в существование Грума Пудинга.

Я бросил на нее выразительный взгляд:

– Если ты пожелаешь, я могу продемонстрировать тебе, что такой человек существует.

– Ладно, – сказала она, глядя на меня из-под ресниц. – Я готова позволить тебе его показать, если ты сначала наполнишь мой кубок.

Я выполнил ее пожелание, после чего достал свой подарок – пояс из золотых звеньев на талию и два одинаковых кулона. Каждый был из золота, в центре находилась барочная жемчужина, окруженная выпрыгивающими из воды дельфинами. Из центра одного из них исходили лучи из жемчуга, а из середины второго – черные кабошоны.

– Ты можешь выбрать любой из двух, – сказал я Амалии, – я буду носить другой. Они могут стать тайным символом нашего романа.

Амалия обожала жемчуг, поэтому я не удивился, когда она выбрала кулон с жемчужинами.

– Я возьму другой, – сказал я, – и буду оставаться в тени рядом с твоим сиянием.

«Как тень, – подумал я, – я буду следовать за тобой, пока свет вокруг тебя не станет слишком ярким и я не смогу больше прятаться, тогда я потускнею и исчезну».

«Метеор» уплыл, увозя наши с Кевином объединенные капиталы. Я продолжал бывать при дворе, но он казался мне ужасно скучным, все стояли и болтали, ожидая, когда королева что-нибудь скажет или сделает, чтобы начать ее восхвалять, поэтому я перестал там показываться и появлялся лишь в тех случаях, когда Мастер Увеселений изобретал что-нибудь новенькое. Я посетил лорда Уттербака и вернул ему десять золотых за мой выкуп, а также нанес визит их светлостям Раундсилвер, которые по-прежнему оставались ко мне добры. Я твердо решил использовать подаренное мне седло и стал брать уроки верховой езды, чтобы раз и навсегда разрешить конфликт между мной и лошадьми. Возможно, мне удалось немного продвинуться вперед, и я стал чувствовать себя в седле увереннее.

Амалия приходила, как только у нее возникала возможность, и приносила дворцовые сплетни, недоступные мне.

Однажды я зашел к лорду Раундсилверу и принес подарок за проявленную ко мне доброту – сделанную в форме морской раковины солонку из золота с эмалью и изображением обнаженной фигурки какого-то восточного морского божества, а также углублениями для соли и перца – первый предмет в ювелирной лавке, имевший, как мне показалось, возможность понравиться герцогу, и я его купил, хотя меня немного поразила цена.

Герцогу очень понравился мой подарок, и я подумал, что он знает имя мастера, сделавшего солонку, или хотя бы школу из далекого Табарзама.

Он даже позвал герцогиню, чтобы она полюбовалась подарком, и пригласил меня пообедать с ними в Большом зале. Там также присутствовал Блэквелл, а еще певец из Лоретто по имени Кастинатто.

Их обоих, а также их светлостей пригласили на королевскую охоту в Кингсмере: герцога и герцогиню – в качестве гостей, а Блэквелла и Кастинатто – для развлечения всей компании. Герцог небрежно спросил, не хочу ли я присоединиться к его свите. Я был польщен и согласился.

– Хотя я не столь умел и артистичен, как эти господа, – сказал я, кивая в сторону актера и певца. – Я попытаюсь придумать какое-нибудь развлечение.

Герцог кивнул золотой головой.

– Только не слишком напрягайтесь, – сказал он. – Ведь это будет праздник.

Глава 16

Королевский охотничий домик в Кингсмере находился всего в двенадцати милях к северо-западу от Селфорда, но двору потребовалось два дня, чтобы до него добраться, поскольку королеву сопровождали ее мать, Леонора, сводная сестра Флория, близкая подруга, графиня Колдуотер, а также три герцога, четыре маркиза, девять графов, восемнадцать рыцарей и еще двести домашних слуг, необходимых для ухода за ее королевским величеством. К ним следовало добавить жен гостей-мужчин, отряд королевских лучников, труппу актеров Раундсилвера, группу монахов и хор мальчиков, а еще акробатов, менестрелей, танцоров и возчиков, доставлявших гостей из одного места в другое, для чего потребовалось две сотни карет и повозок.

Маркиза Стейн, величественно беременная, ехала в собственной карете, презрев любое общество, доказав тем самым, по крайней мере себе, что она выше всех других придворных.

Чтобы продемонстрировать свое роскошное седло и возросшее искусство верховой езды, я взял в аренду рысака, и мне показали место в колонне – за каретами гостей и перед повозками слуг. Я оказался среди группы адвокатов, работавших на канцлера; выяснилось, что они довольно приятная компания – к сожалению, никто из них не мог предложить мне работу.

Мост на Моссторп закрыли для движения, пока наша огромная величественная процессия по нему ехала – на что ушла половина дня. После ночи, проведенной в королевском замке в Шорнсайде, где я спал на чердаке вместе с адвокатами, мы отправились в город Джилмортон, жители которого вышли на улицы, чтобы поприветствовать королеву. Большую часть – в чем я ни секунды не сомневался – наняли в Кингсмере, где многие из них работали.

На окраине деревни мы свернули к замковым землям и, после того, как миновали лес, где росли рябина, дубы и ясени, выехали на обширный луг. Там нас приветствовала пара великанов ростом в шесть или восемь футов, один из них бил в литавры, другой поднес к губам огромную сверкавшую трубу и протрубил приветствие королеве. (Я полагаю, что настоящие трубачи сидели в его могучей груди, сплетенной из ивовых прутьев.) Огромные куклы, двигавшиеся при помощи скрытых канатов и блоков, были одеты в плащи с Красными Лошадьми – оба склонили головы из листьев, когда мимо проезжала Берлауда.

Здесь, у дороги, стояли виконт Брутон и его леди виконтесса, а также стюарды, егеря и лесники, чтобы приветствовать ее величество. Судя по всему, любовник, жена и королева вели себя вежливо – я не услышал выстрелов.

Во второй половине дня бродячая ярмарка – а как еще можно было назвать двор? – наконец расположилась в Кингсмере. Старый охотничий домик, купленный дедом королевы, заметно увеличили и перестроили, теперь он превратился в большое здание, выстроенное из золотого песчаника, с двумя длинными крыльями, тянувшимися в обе стороны так, что сооружение имело форму буквы «Н». Центральная часть предназначалась для королевы и ее благородных гостей, одно из больших крыльев – для ее друзей и слуг, а во втором располагались местные жители и находились конюшни для рысаков.

Остальных животных разместили в амбарах и загонах.

Лужайка перед домом спускалась к озеру – здесь гулял ветер. Заходившее солнце золотило рябь на поверхности озера.

У причала стояла построенная Брутоном для ее величества лодка в форме лебедя, покрытая настоящими лебедиными перьями.

Позаботившись о своей лошади, я отдал дань обильному ужину, накрытому в саду под ясным небом – королева и ее избранные гости ели внутри Большого зала. Ночь я провел на вонявшем плесенью тряпичном матрасе в комнате, выделенной для свиты герцога. В данном случае – полудюжине незнакомых мне актеров, впрочем, почти все они были мертвецки пьяными. Мне ничего не оставалось, как пить вместе с ними какую-то ужасную дрянь – надеюсь, больше она мне никогда не попадется.

На следующее утро, когда колокола больно отозвались в моей несчастной голове, я присоединился к Раундсилверам, чтобы целый день заниматься стрельбой. Всех охотников поставили в линию, и целый легион загонщиков, набранных в деревне, погнал на нас огромные стаи фазанов, перепелов и тетеревов.

Герцог и герцогиня стреляли из легких аркебуз, оправленных в серебро, и всякий раз безошибочно попадали в цель. Мне одолжили легкую аркебузу со старым, но ухоженным колесцовым замком, но я не очень хорошо знал, как перезаряжать оружие, не говоря уже о том, чтобы метко стрелять. Мне не удалось поразить ни одной летучей мишени, но я получал удовольствие, стоя рядом с остальными в чудесный осенний день, наполненный запахом пороха. За утро охотники убили более трех тысяч птиц, и нам предстояло питаться дичью до конца недели.

Днем погода благоприятствовала отдыху на озере, и ее величество вместе с Брутоном отправилась кататься на лебединой лодке, его жена не любила лодки и отказалась от участия в прогулке на воде. Но ее величество не осталась наедине с виконтом, множество придворных сели в другие лодки, в баржу усадили менестрелей, а Кастинатто, стоявший на носу, пел.

И все же я видел, как головы королевы и виконта сблизились под навесом на корме, пока шестеро гребцов в ливрее Брутонов налегали на весла.

В течение дня я не раз вспоминал Амалию, устроившуюся под зонтиком на лодке, в то время как ее слуга сидел на веслах. Мне не удалось обменяться с ней даже двумя словами, не говоря уже о том, чтобы уединиться. Однако я постоянно чувствовал ее присутствие, ощущал легкое дрожание воздуха, словно невидимые лучи покалывали мою кожу. Она неизменно находилась где-то рядом, но оставалась недоступной.

Меня переполняли нетерпение и разочарование, и в таком настроении я посмотрел «Триумф добродетели» театра масок, поставленный Блэквеллом.

Я почти не видел актеров Блэквелла, потому что большую часть масок, не имевших своих арий, исполняли придворные в экстравагантных костюмах, слишком дорогих для актеров. Участники маскарада много танцевали, и я заметил среди них чрезвычайно довольных Раундсилверов в масках.

Зрителям представили аллегорию, сделавшую спектакль скучноватым, Кастинатто исполнил партию демона Зла, после чего ему удалось пленить Добродетель и ее подруг: Честь, Чистоту и Благочестие.

Он отправил их в темницу, но оказалось, что там полно музыки и танцев.

Королева Берлауда не принимала участия в представлении, она смотрела его, сидя на своем троне, и одобрительно кивала, когда маски рассуждали о высоконравственных чувствах. Роль добродетели досталась юной принцессе Флории, обладавшей, к моему удивлению, очень неплохим контральто. Она играла слишком манерно, произносила монологи слишком безмятежно и с нескрываемым самодовольством – и я испытал настоящее потрясение: Флория идеально имитировала холодное достоинство сводной сестры прямо на глазах у Берлауды и всего двора. Я тут же посмотрел на королеву, на чьем лице зеркально застыло самодовольство. Очевидно, она не догадывалась, что над ней смеются.

Я обернулся к остальной аудитории и увидел на всех лицах одобрительное выражение, время от времени сменявшееся скукой. Складывалось впечатление, что только принцесса и я знали ее секрет.

Маскарад становился интересным. Я досмотрел его до самого финала, когда Добродетель и ее подруги вырвались из темницы и отпраздновали окончание плена – все станцевали гальярду, а я с радостью аплодировал Флории, когда она в конце вышла, чтобы поклониться зрителям.

Следующий день начался с верховой охоты на оленей с собаками. Мое ограниченное искусство верховой езды не позволило мне в полной мере принять в ней участие – я всякий раз оказывался в самом конце, что меня вполне устраивало, потому что впереди собралась опасная компания с острым оружием в руках. Я старался объезжать любые препятствия, а когда другого выхода не оставалось, мой рысак делал это за меня.

Охота на оленей главным образом предполагала участие мужчин и состояла из долгого преследования; большая часть дам осталась в охотничьем домике, другие следовали за охотниками в каретах, но я видел женщин, мчавшихся на своих скакунах наравне с мужчинами. Некоторых я совсем не знал, других уже встречал при дворе, но мое внимание вновь привлекла принцесса Флория, так низко пригнувшаяся к шее лошади, что ее летящие темные волосы казались продолжением гривы животного. Она была такой маленькой и легкой, что ее лошадь опередила остальных и двум ее грумам с трудом удавалось не отставать.

Однако они не смогли предотвратить ее падения, когда лошадь принцессы не сумела перепрыгнуть через небольшой ручей – маленькое тело Флории, сжавшееся в комок, отбросило в заросли кизила, и во все стороны полетели листья и ярко-желтые плоды. Сердце сжалось у меня в груди, я пришпорил лошадь и помчался в ее сторону, потом остановил свою лошадь у ручья, соскочил на землю и перепрыгнул через препятствие: у меня получилось гораздо лучше, чем у лошади Флории. Принцесса отчаянно барахталась в кустах, мешая грумам поставить ее на ноги.

– Ваше высочество, вы не пострадали? – спросил я.

Она не ответила, но посмотрела на меня карими глазами.

– Умоляю, оставьте меня в покое, – произнесла она четко и ясно. – Я справлюсь сама.

Я с тревогой наблюдал, как принцесса выбиралась из кустов кизила с острыми, похожими на кинжалы ветками. Наконец она встала в своих высоких сапогах для верховой езды и принялась освобождать одежду от сучков и алых ягод кизила. Ее плотную шерстяную юбку, как копьем, порвала одна из веток, но куртка для верховой езды из красной кожи с длинными рукавами защитила от ранений.

Флория сделала несколько глубоких вдохов.

– Моррис, – обратилась она к одному из грумов, – пожалуйста, приведи мою лошадь.

– Ваше высочество намерены продолжать охоту? – спросил я.

Она одарила меня птичьим взглядом карих глаз.

– Либо продолжать, либо есть пудинг, Мастер Грум, – сказала она, – но у вас, как я вижу, нет при себе пудинга!

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы превратиться из не слишком умелого всадника в Грума Пудинга, и все это время я молчал, как неотесанный мужлан.

– Приношу свои извинения, ваше высочество, – наконец заговорил я. – Повар оказался дьявольски ленивым. Какого рода пудинг желает ваше высочество?

– Пшеничный с корицей! – звонко прокричала она, когда появился грум с ее лошадью.

Второй подставил сложенные руки, чтобы помочь Флории вскочить в седло. Принцесса устроилась на дамском седле – нижние юбки виднелась в прорези, – в этот момент подъехала карета с открытым верхом, в ней сидели дамы, и я узнал в одной из них мать Флории, разведенную королеву Натали, и поклонился.

– Флория, дорогая, будь осторожна! – крикнула Натали.

– Зачем? – Принцесса подобрала поводья и прибавила через плечо: – Берлауда не будет скорбеть, если я сверну себе шею.

Пока я размышлял над ее словами, Флория ускакала вперед, а мне ничего не оставалось, как снова поклониться королеве и вернуться к своей лошади.

Я заметно отстал, а когда мне наконец удалось всех догнать, олени находились в большом загоне с такой высокой оградой, что они не могли через нее перепрыгнуть. Среди них были благородные олени и лани, самцы уже начали драться из-за самок, и воздух наполнился костяным стуком соударявшихся рогов.

Однако дрались они зря, грумы въехали в загон и быстро отделили самцов от самок. Самок направили в ворота, в другой загон, где их расстреляют леди.

А оленей будут убивать мужчины, вооруженные копьями и мечами.

Сначала пришел черед самок, и королева сделала первый удачный выстрел, самка упала, последовали аплодисменты, придворные кричали:

– Хорошая работа!

Я обратил внимание, что виконт находился рядом с королевой в карете, но виконтессу нигде не видел.

Началась бойня, но в порядке строгой очередности. Второй выстрел произвела мать Берлауды, следующей была Флория, стрелявшая из седла, ну и так далее. У меня сложилось впечатление, что все женщины, решившие стрелять, делали это умело. Воздух наполнился запахом пороха.

Меня не выводит из состояния равновесия кровопролитие или бойня, ведь с самого детства я видел, как убивали и разделывали животных, и разница между охотой и работой отца заключалась лишь в масштабах. Однако демонстративное кровопролитие, устроенное королевским двором, было больше, чем необходимость получить мясо к ужину. Я размышлял о том, как благородные семьи пришли к власти: по большей части они добились процветания благодаря войнам, как Эмелин, расправившийся с другими королями, или в результате поединка, как предок Раундсилвера, победивший дракона.

Дворяне добивались известности благодаря сражениям, так что это ритуальное убийство являлось не только спортивным состязанием, но и подготовкой к войне.

Я видел, как герцогиня Раундсилвер готовилась к выстрелу, и решил подъехать к ее мужу, сидевшему верхом на лошади немного позади. Лошадь все еще тяжело дышала и дрожала после скачки. Герцогиня стреляла с земли, положив дуло аркебузы на изгородь – и убила олениху с первого же выстрела.

– Превосходно! – вскричал герцог и зааплодировал, а потом повернулся ко мне со счастливой улыбкой. – Разве моя дорогая не великолепна? – спросил он. – Золотая голова, кожа подобна сливкам, глаз орла, а бедра как у мальчика!

– Я не в том положении, чтобы обращать внимание на бедра ее светлости, – ответил я, – но остальные ваши замечания совершенно справедливы!

Когда бойня закончилась, в загоне появилась армия мясников, чтобы освежевать оленей и приготовить ужин. Собаки сходили с ума в ожидании, что им достанутся потроха.

А все охотники отправились к первому загону, где находились олени-самцы.

Здесь действие происходило без строгого соблюдения протокола. Если какой-то джентльмен желал сразиться с оленем, его пропускали в загон. Большинство атаковали животных верхом, одни при помощи копья, другие использовали мечи, и лишь немногие шли на оленя пешком, как на настоящую дуэль.

Даже верхом этот вид спорта был чрезвычайно опасным. Некоторые благородные олени крупнее пони и отличались куда большей агрессивностью, умело используя рога. Пролитая на землю кровь принадлежала не только животным. Дважды атакующие олени опрокидывали лошадей, и всадники с помощью грумов с трудом поднимались на ноги. Одной лошади олень распорол живот, и ее пришлось добить. Те, кто входил в загон на своих двоих с палашом в руках, вступали в поединок только с небольшими оленями, но некоторые из них получили ранения от рогов или копыт. А один неудачливый баронет не сумел увернуться от атаки, его сбили с ног, и он потерял сознание.

Тело несчастного вытащили из загона ногами вперед, и за ним на зеленой траве тянулся кровавый след.

Королева и Брутон наблюдали за поединками из ее кареты, сдвинув головы так, что никто не мог слышать, о чем они беседовали. Флория продолжала сидеть верхом, наблюдая за сводной сестрой. Я оставался с Раундсилверами, и наш разговор переходил с одной темы на другую – от охоты до развлечений и стихов Рудланда.

И вновь я подумал о войне и о том, что охота близка к настоящим поединкам, насколько позволял наш цивилизованный мир. Но сейчас я наблюдал не просто почти военный ритуал, а самую настоящую репетицию. Ведь наша страна стояла перед неизбежностью войны, пройдет всего несколько месяцев, эти господа встретятся с вражеской армией на поле боя – и противник будет куда опаснее ланей и оленей. Лучше испытать себя в подобных поединках, чем учиться во время сражения, когда тебе противостоит армия.

Я с интересом наблюдал за поединками. Многие провоцировали нападение оленя, но в последний момент отскакивали в сторону и пытались перерезать ему горло или сломать спину. Иногда у них получалось, но обычно требовалось несколько попыток.

Другая техника предполагала прыжок между рогами с последующей попыткой вонзить меч между лопатками животного и добраться до сердца, но это удалось только одному, и олень рухнул на землю у его ног. Все остальные, кто использовал эту технику, оказались на земле.

Тому, кто сумел нанести единственный смертельный удар, аплодировали зрители, и он победно вскинул вверх меч, обагренный кровью. Когда он вышел из загона, я смог его разглядеть. Это был высокий плотный мужчина, лишь немногим старше меня. Его черный кожаный костюм для верховой езды украшала бахрома, длинные темные волосы стягивала красная лента гро-гро. Вытирая клинок чистой тряпицей, он искоса посмотрел на меня из-под полей кожаной шляпы.

– Ты Человек-Пудинг? – спросил он.

Стоило мне увидеть его взгляд хищника, мои нервы предупредили меня об опасности.

– Меня зовут Квиллифер, – сказал я.

– Да, Квиллифер Человек-Пудинг. – Его губы изогнулись вместе с темной бородкой. Он кивнул в сторону загона. – Ты не собираешься выйти на ринг, чтобы разрезать нечто более опасное, чем мягкую сладкую еду?

Я посмотрел на него с седла своей лошади, размышляя о том, как лучше всего разобраться с грубым чудовищем.

– Я вас не знаю, – сказал я.

– Я лорд Мейблторп-Кросс. – Он презрительно подбросил окровавленную тряпицу в воздух, грум тут же дал ему кусок овечьей кожи, и лорд принялся полировать клинок. Из-под шляпы блеснули хитрые глаза. – Что ты сказал, Человек-Пудинг? – спросил он. – Ты готов взять меч, выйти на ринг и показать, что твое сердце и желудок сделаны не из бланманже?

Краем глаза я заметил, что герцогиня с ужасом смотрит на меня. Она слегка покачала головой, и я опустил ресницы, чтобы показать, что все понял и у меня нет намерений рисковать жизнью.

– Я не настолько хорошо владею мечом, – ответил я лорду, а затем добавил, рассчитывая, что лесть поможет мне выйти из неприятного положения: – В отличие от вас, обладающего таким замечательным ударом.

– Вот как. – Овечья кожа скользнула по блестящей стали. – Все верно, ты ведь сын мясника, верно? Ты предпочитаешь иметь дело с мясницким топором?

Очевидно, меня обсуждали при дворе, и слухи дошли до воина из Мейблторп-Кросса, находившегося, судя по его акценту, где-то далеко на северо-западе. Я представил мясницкий топор и то, что я бы сделал с его помощью с черепом наглого лорда.

Я старался говорить небрежно, хотя кровь уже стучала у меня в ушах.

– Вы говорите «сын мясника» так, словно мне следует этого стыдиться, – сказал я.

– Будь я сыном мясника, – ответил он, – я бы спросил себя, что я делаю среди тех, кто лучше меня, стыдился бы и не смел бывать при дворе.

– Возможно, мое происхождение не подходит для двора в Мейблторп-Кроссе, где бы он ни находился, – проговорил я, – но меня пригласили мои добрые друзья. – И я посмотрел на их светлостей Раундсилвер: оба внимательно наблюдали за нашим диалогом, герцогиня заметно побледнела и поджала губы, словно не могла решить, стоит ли ей вмешаться.

– Но мясники, – продолжал я, снова поворачиваясь к мелкому лордишке, – не делают работу бесплатно. Вы хотите, чтобы я убил для вас оленя – прекрасно. Что вы можете предложить мне в качестве платы?

Он бросил на меня быстрый взгляд, и его рот слегка приоткрылся, словно он искал слово, но не мог его найти.

– Ты хочешь, чтобы тебе заплатили? – наконец выдохнул он.

– За мою работу, – сказал я. – Я торговец, как вы утверждаете, что ж, давайте поторгуемся. Если вы хотите, чтобы я убил для вас животное, вам следует мне заплатить, и это будет стоить дороже, чем обычно, потому что мне будет грозить некоторая опасность. Но, если вы не хотите платить двадцать империалов…

Мелкий лордик покраснел:

– Двадцать империалов? Мяснику?

– Вы же не думаете, что я стану рисковать жизнью за серебро? – спросил я. – К тому же, если моя цена кажется вам слишком высокой, вы можете поторговаться с кем-нибудь другим.

– Смешно! – сказал он и повернулся на каблуках.

Лордик подошел к своей лошади, вскочил в седло и ускакал прочь, всаживая серебряные шпоры в бока несчастного животного. Я посмотрел ему вслед и повернулся к герцогине.

– Спасибо вам за сочувствие и хороший совет, – сказал я ей.

Ее рот превратился в тонкую линию.

– Я рада, что вы избежали опасности, – сказала она. – У меня возникло ощущение, что этот человек безумен.

– Я не стал бы сражаться с оленем врукопашную, – сказал я. – Так что опасность мне не грозила. Ну а касательно оскорблений, вероятно, когда-нибудь я к ним привыкну.

Мы продолжали наблюдать за поединками, и я сильно удивился, когда десять минут спустя увидел лорда Мейблторп-Кросс, который галопом примчался ко мне, остановил коня и протянул кошелек.

– Здесь двадцать золотых, Человек-Пудинг! Посмотрим, как ты убьешь для меня оленя!

Я взял кошелек, размышляя о том, как следовало ему ответить, и увидел, что там достаточно серебряных крон и золотых монет, чтобы сумма соответствовала заявленной мной цене. Я держал в руке увесистый кошелек, и он казался мне тяжелым, как могильная плита.

– У тебя нет меча, Человек-Пудинг? – спросил лордик. – Я принес тебе свой, запасной.

Я повернулся и протянул кошелек герцогине.

– Ваша светлость, пожалуйста, пусть мои деньги будут у вас, – сказал я.

– Квиллифер, – проговорила ее светлость и посмотрела на меня широко раскрытыми голубыми глазами. – Вы можете этого не делать.

Я улыбнулся ей, как я надеялся, своей самой уверенной и доверительной улыбкой.

– Не беспокойтесь, ваша светлость, я кое-что умею.

Я снова повернулся к лордику и увидел, что он протягивает мне меч.

– Нет, я воспользуюсь копьем, – сказал я.

Сердце отчаянно колотилось у меня в груди, когда я направился к группе джентльменов, стоявших возле ворот загона. Все они уже успели побывать внутри, и мне удалось позаимствовать у одного из них копье. Я выбрал самое короткое, длиной около восьми футов, сделанное из ясеня, с надежным треугольным лезвием, такое не должно было сломаться во время поединка с оленем. Я бы предпочел нечто более короткое, с меня ростом – примерно такова длина рукояти мясницкого топора, привычного для моей руки.

Я не лгал, когда заверил герцогиню, что кое-что умею.

Во время ученичества у отца я убил сотни животных мясницким топором.

У топора имеются острые шипы с двух концов, а также массивное лезвие, а с другой стороны – либо молот, либо еще один шип. Лезвие можно использовать сбоку, чтобы рассечь спину животного или перерезать горло снизу, если ты готов потерять кровь. Но гораздо удобнее наносить корове удар спереди, используя оружие как копье – вонзить шип ей в лоб и поразить мозг.

Животное тут же падает на землю и не страдает, а его сердце еще некоторое время продолжает биться, так что можно получить его кровь и использовать ее для приготовления некоторых блюд.

Разумеется, я никогда не убивал оленей таким способом, но охотники часто приносили оленей в магазин моего отца, и я свежевал туши, поэтому хорошо представлял их анатомию. Мозг у животного находился там, где ему и следовало быть, а череп был не таким прочным, как у коровы.

Передо мной было еще несколько джентльменов, желавших показать свое мастерство, мне пришлось подождать, пока они закончат, и я внимательно наблюдал за поединками, обращая внимание на то, как атакуют олени, чтобы наилучшим способом избежать ударов. Поэтому я не заметил, как лорд Мейблторп-Кросс вошел в загон передо мной и о чем-то поговорил с грумами, которые организовывали схватки – весьма возможно, он их подкупил.

Когда я наконец вошел в загон, ухмылявшиеся грумы выпустили на меня не лань, а красного оленя, самого крупного из всех, возможно, вожака, с мощными разветвленными рогами, покрытыми мхом, как у древних деревьев. Все десять острых рогов, подобно кинжалам, были направлены на меня, их окраска напоминала цвет крови.

Животное неспешно трусило ко мне, размером олень напоминал лошадь. Сердце замерло у меня в груди, а руки сжали копье. Я держал свое оружие над правым плечом, словно собирался его бросить, слегка наклонив острие вниз – именно такую позу я принимал, когда забивал животных мясницким топором.

Слишком поздно мне пришло в голову, что в тех случаях, когда мне приходилось забивать корову, ее держали несколько дюжих подмастерьев.

– Вот так, Человек-Пудинг! – закричал лордик. – Теперь ты заработаешь свои деньги! – Его голос был полон самодовольства, многие рассмеялись.

В загоне сильно пахло кровью и возбужденными оленями-самцами. Каким-то образом мне удалось заставить себя двигаться, и я, скользя по земле, направился навстречу оленю. Мне не удавалось успокоить дыхание, не хватало воздуха. Голова начала кружиться. Я попытался оценить расстояние между наконечником копья и лбом оленя.

Когда самец атаковал, он застал меня врасплох – олень бросился на меня, не опуская головы, прыгнул, опираясь на задние ноги, собираясь ударить меня передними копытами. Я так удивился, что не воспользовался шансом нанести ему удар в горло, а к тому моменту, когда эта мысль пришла мне в голову, было слишком поздно – копыта отбросили копье. Я со всех ног, волоча за собой оружие, побежал в сторону, под смех лордика и его сторонников.

Однако мне удалось взять себя в руки, и я снова поднял копье. Сердце отчаянно колотилось о ребра, и я крепко сжал ясеневое древко, чтобы унять дрожь. Глаза животного следили за мной, но олень не мог быстро развернуться только на задних ногах, чтобы вновь атаковать, поэтому опустился на все четыре и взревел. За оленем я видел лица зрителей, королева сохраняла неизменное спокойствие, в глазах Флории загорелся интерес, герцогиня побледнела от страха.

Боевой клич оленя смолк, и по загону прокатилось эхо. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга с расстояния в пять ярдов, затем огромный самец опустил голову и снова атаковал.

Я зафиксировал цель и бросился вперед, вложив всю свою силу и вес в выпад.

Удар отбросил меня назад на шесть или десять футов. У меня невольно щелкнули зубы, перед глазами все стало расплываться, но я сумел удержать копье в руках, и мне потребовалось одна или две секунды, чтобы прийти в себя и понять, что с копья капает кровь, а огромный самец упал на землю – во лбу у него зияла треугольная дыра.

Раздались приветственные крики. Неожиданно я почувствовал слабость в коленях, и мне пришлось опереться на копье, чтобы восстановить дыхание. Потом на меня накатила волна триумфального ощущения победы и радости, и я поднял руку, принимая восторженный рев толпы.

Затем я вернул копье джентльмену, одолжившему его мне, и принял поздравления остальных. Никто прежде не видел, чтобы кто-то убил оленя именно таким способом, и они посчитали мой удар новинкой.

– Как вы назовете ваш удар? – спросил один из джентльменов.

– Я и не знал, что у него есть имя, – ответил я.

– Удар Квиллифера, – предложил один из моих почитателей, и я благосклонно согласился.

Наконец мне удалось вернуться к своей лошади, которую держал один из грумов Раундсилверов. К ее светлости присоединился герцог, бросивший на меня оценивающий взгляд. Похоже, мне удалось его удивить. Я принял от герцогини кошелек с двадцатью империалами.

– У меня такое ощущение, что я их заработал, – заявил я и улыбнулся, и моя улыбка стала еще шире, когда я заметил, что их светлости смотрят на меня с одинаковым выражением, нахмурив брови и с тревогой поджав губы.

– Квиллифер, – сказала герцогиня, – вы должны обещать мне, что больше никогда не станете так поступать.

Я рассмеялся:

– Такое обещание дать совсем не трудно.

Однако голубые глаза ее светлости оставались холодными, точно осколки льда.

– Тогда я жду ваше обещание, – сказала она.

Меня удивил ее суровый тон. Она была такой милостивой и доброй ко мне, что я никогда не смотрел на нее как на женщину высокого происхождения, родственницу королевы, рожденную повелевать. То, что я возвышался над ней и мы были одного возраста, теперь уже не имело значения. Услышав ее слова, я выпрямил спину, сидя в седле, словно выполнял приказ. И все же, несмотря на суровость, я ощутил тревогу, которую она пережила – и герцог, как я надеялся, – когда я вступил в схватку с оленем. И эта тревога стала причиной, вынудившей герцогиню потребовать от меня клятвы.

Я снял шапочку и приложил ее к сердцу.

– Я повинуюсь, мадам, – сказал я. – И обещаю никогда не вступать в схватку с оленем без разрешения вашей милости.

– А я его не дам, – заявила герцогиня.

– Как пожелаете, – ответил я.

Ее взгляд смягчился.

– У вас есть дела здесь – и в Этельбайте, – сказала она. – Вы не имеете права рисковать жизнью.

Я надел шапочку:

– Ваша светлость ценит мою жизнь выше, чем я сам, и я постараюсь соответствовать вашим ожиданиям, а не собственным.

Я обернулся, услышав, как ахнула толпа. Один из охотников попытался повторить удар Квиллифера при помощи копья в поединке с ланью и оказался на земле.

Я еще некоторое время наблюдал за поединками с оленями, принял поздравления двух доброхотов, а потом решил, как лучше всего провести остаток этого утра. Я извинился и направился в конюшни, где занялся своей лошадью. Затем зашел на кухню.

По большей части мясо готовили под открытым небом; вертела установили сбоку от охотничьего домика над большими ямами, в которых разожгли костры, сотня слуг занималась другими делами. Я нашел подходящего повара, высокую женщину-экои, говорившую с акцентом Лоретто, сумел ее подкупить, и она приготовила мне пару коричных пшеничных пудингов на молоке.

Конечно, в такой пудинг по традиции добавляют оленину, но ее будут жарить только к ужину, и тогда же пудинг подадут как гарнир к мясу. Однако нужные ингредиенты присутствовали, дробленая пшеница и все остальное, и, пока мое блюдо готовили, я зашел в свою комнату, снял кожаный костюм для верховой езды и помылся, насколько позволял кувшин с водой. Потом надел свой скромный коричневый костюм и отправился на поиски лакея, готового польститься на взятку.

День выдался безоблачным, и два часа спустя вся компания уже сидела за столами под открытым небом, на лужайке, между охотничьим домиком и озером. Столы поставили в форме буквы U, а королева и ее свита сидели на платформе. Берлауда расположилась на одном из своих тронов, хор мальчиков, собранных из столичных монастырей, пел на разные голоса нравственно облагораживающие песни. Я устроился среди актеров и музыкантов, выпил половину кубка превосходного вина, потом встал и попросил подкупленного лакея выполнить мое специальное поручение.

Я скорчил гримасу напыщенного члена городского совета, и мы вместе торжественно зашагали к платформе, где сидела королевская семья – с Берлаудой на троне в самом центре. Краем глаза я заметил неподалеку маркизу Стейн, ее миндалевидные глаза наблюдали за мной, и она слегка хмурилась. Я опустился на колени перед королевой, точнее, перед троном ее величества, потом встал и подвел слугу с накрытым крышкой блюдом к принцессе Флории. Изящным движением я снял серебряную крышку, показав коричный пудинг в форме идеальной полусферы, сделанный из яиц, сахара, шафрана, посыпанный миндалем и корицей. – Ваш пудинг, ваше высочество, – сказал я. – Могу я предложить вам его попробовать?

Казалось, Флория слишком удивилась, чтобы ответить сразу, поэтому я взял ложку, положил щедрую порцию пудинга на тарелку, поставил ее перед принцессой и обнаружил, что она изучает меня своими воробьиными глазами.

– Тебе повезло, что я не попросила блюдо из языков жаворонков, – сказала Флория.

– Несомненно, при дворе полно жужжащих языков, – ответил я.

– Жаль, что далеко не все из них находятся в заливном, – заявила Флория, а королева обратила ко мне ничего не выражавшее лицо.

– Лорд Квиллифер, – спросила она, – откуда этот коричный пудинг? Мы думали, его будут подавать вечером.

Тут только мне пришло в голову, что я совершил ошибку, не предложив пудинг сначала королеве. Я повернулся к ней и снова поклонился.

– Такой пудинг будут подавать сегодня вечером вместе с олениной, – сказал я. – Но сегодня утром, во время охоты, ее высочество попросила меня о коричном пудинге. Я подумал, что она пошутила, но решил, что мне не следует ее огорчать, поэтому и принес это блюдо. – Затем я предложил блюдо с пудингом королеве. – Не желает ли ваше величество его попробовать?

– Благодарю, – сказала она, – мы желаем.

Но тут ее мать, сидевшая рядом, положила руку ей на плечо и прошептала:

– Помни о йомене – дегустаторе блюд!

Речь шла о несчастном человеке, который пробовал все королевские блюда, чтобы спасти королеву от отравления.

Услышав совет матери, королева передумала и покачала головой.

– Мы думаем, что не станем есть пудинг, – заявила она.

– Как пожелает ваше величество, – сказал я.

Она подняла руку, отпуская меня, но тут же ее опустила.

– Твой удар был оригинальным, мы видели, как ты убил оленя-самца, – сказала она. – Интересно, как он называется?

– У меня нет для него названия, – ответил я, – но я слышал, как его назвали удар Квиллифера.

На лице королевы появилась слабая улыбка.

– Это правильное название, – сказала она. – Мы одобряем.

И вновь мать коснулась ее плеча и что-то прошептала на ухо. Слабая улыбка Берлауды исчезла, и она слегка нахмурила брови.

– Мне сказали, что я неправильно к тебе обращаюсь, – проговорила она. – И ты не имеешь права на титул «лорд».

– Я не хотел поправлять ваше величество, – сказал я, – ведь речь шла о столь незначительных вещах.

Выражение лица королевы говорило о том, что благородное происхождение не являлось чем-то незначительным для нее, но она промолчала и отпустила меня. Я снова преклонил колени, после чего отправился вместе с лакеем за вторым пудингом. Его я отнес лорду Мейблторп-Кросс, сидевшему на скамье вместе со своими приятелями.

– Наилучшие пожелания от Человека-Пудинга, – сказал я. – И я рекомендую вам съесть его полностью, ведь вы очень дорого за него заплатили.

Он бросил на меня свирепый взгляд, но его друзья посчитали мои слова замечательной шуткой и тут же принялись ее повторять, а я покинул их шумную компанию.

Я вернулся на свое место и с большим удовольствием съел свой обед.

Глава 17

Днем все вновь отправились на озеро, с музыкой и баржей, где собрали девочек, одетых в костюмы водяных нимф. Мне совсем не хотелось думать о нимфах и входить в воду, но я вновь увидел Берлауду и Брутона в лебединой лодке и еще обратил внимание на то, что жена Брутона и ее отец куда-то исчезли. «Быть может, отступили перед неизбежным, – подумал я, – и теперь постараются извлечь максимум выгоды за согласие на развод».

Пока я размышлял о сложностях любви, мне на глаза попалась Амалия, которая шла вдоль изгороди в сад, и я последовал за ней, сделав вид, будто не знаю о том, что она там. Сад был разбит в соответствии с классическими канонами, в центре находилась обветшалая статуя старика или почтенного бога, но она настолько разрушилась, что удавалось разглядеть лишь черные глаза и едва заметную бороду.

Цветы стали коричневыми или умерли, дорожки устилала палая листва, которая хрустела под моими сапогами. Я сделал вид, что удивлен, когда увидел маркизу, одетую в черное платье с высоким воротом, доходившим до подбородка, снял шапочку и, как говорят, «низко поклонился». Налетел прохладный ветер, и осенние листья посыпались с деревьев на дорожку, усыпанную гравием.

– Йомен Квиллифер, – сказала она, – о вас сейчас много говорят.

– Надеюсь, только приятное. – Я выпрямился и надел шапочку.

Она нахмурилась.

– Пожалуй, история с пудингом была избыточной. Шутка уже приелась, – заметила Амалия.

– С этого момента я отказываюсь от любых шуток, связанных с пудингами, – заявил я.

– Мой совет: так будет правильно. – Она подошла ближе, и я с трудом подавил желание ее обнять.

Я заметил у нее на шее жемчужный кулон, который я ей подарил – а я носил его темного близнеца. Она коснулась подбородка кончиком сложенного веера.

– Однако говорят, что ты сумел себя отлично проявить на охоте.

– Да, получилось весьма неплохо. – Я посмотрел на нее. – Однако я надеюсь на успех в совсем другой охоте, – ответил я.

Она посмотрела на меня своими миндалевидными глазами.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Амалия.

– Я надеюсь выследить, где находится ваше логово, миледи.

Она улыбнулась, сверкнув белыми зубами.

– Я тебя укушу, если ты сумеешь. – Она опустила веер. – Но твоя охота обречена на провал. Комнаты для гостей переполнены, и я сплю с двумя горничными. Мы не сможем остаться наедине.

Я зашагал рядом с ней.

– Несколько дней назад мы обсуждали загородную прогулку, – проговорил я. – Сегодня выдался отличный денек, возможно, мы смогли бы найти в лесу уютный уголок, заросший мхом.

– Слишком много посторонних глаз, – сказала она.

– Тогда сегодня вечером. После пьесы. – Я остановился у обветшалой статуи и повернулся к ней лицом. – Мы можем встретиться здесь. Я захвачу одеяла и фляжку с согревающим напитком.

Она улыбнулась и коснулась моей руки веером.

– Я не стану говорить нет, но и обещаний давать не буду.

В саду появились люди, и мы с Амалией расстались.

Я раздобыл одеяла и фляжку с бренди, свернул и спрятал под скамейкой в самой тенистой части сада.

Вечером мы снова ужинали под открытым небом, на этот раз при свете факелов – это было грандиозное пиршество из оленины, которую готовили целый день. Но перед тем как начался ужин, зазвучали арфы, негромко пели флейты, и между столами, стоявшими в форме буквы U, появились дикие лесовики, тащившие головы оленей, убитых утром. Дикие люди полностью заросли шерстью, у каждого имелась огромная борода, и они начали медленный танец с оленьими головами на деревянных подносах. Их повелителем являлся Зеленый человек, чья листва и изумрудная зелень не могла скрыть угловатого тела актера Блэквелла.

Самая большая голова получила название Королевского оленя, ее украшала золотая корона, а мощные рога – золотые блестки. Голова была такой большой, что ее несли два лесовика – сначала они подошли ко мне, я сидел вместе с адвокатами канцлера, и поклонились, показывая голову – я узнал ее и без треугольной раны на лбу. После чего лесовики отнесли Королевского оленя к королеве, опустились на колени и поставили ее в центре высокого стола. Затем лесовики под звуки арфы станцевали свой танец со множеством поворотов и исчезли из виду. Я обратил внимание на умные глаза Блэквелла, смотревшие на меня из-под завесы листьев – он подмигнул мне и кивнул, признавая мой триумф.

Гордость вспыхнула во мне, как костер, и я получил множество поздравлений и тостов в этой симпатичной компании.

Наконец появились слуги, которые принесли блюда с угощением. Подносы с жареной олениной, тушенной с овощами и травами олениной, олениной, обваленной в сухарях, олениной, завернутой в бекон и хорошо прожаренной.

Также нам принесли сладкие соусы с вишнями и абрикосами, сливой и малиной. На большой стол поставили пирог с олениной и фигурками из теста, пирожки с олениной и сосиски из оленины. А еще почки и фаршированную жареную и вареную печень с хересом и горчицей. Нарубленные сердца оленей замариновали со сладким уксусом, поджарили и украсили зеленью. Печень приготовили с маслом, беконом, петрушкой, луком и розмарином или смешали с олениной, чтобы получились фрикадельки, называвшиеся «хворостом». Жареный язык нарезали тонкими ломтиками и разложили на листьях салата или хлебе с подливкой.

Вместе с олениной принесли традиционный коричный пудинг, приготовленный дюжиной различных способов, как сладкий, так и пикантный.

Я ел с заслуженным аппетитом, потом мы посмотрели новую пьесу Блэквелла, ее премьера состоялась на открытой сцене. Поднялся холодный ветер, осенний воздух оказался настолько неласковым, что я пожалел о спрятанных в саду одеялах.

И вновь Блэквелл открыл представление стихотворением в честь королевы, таким же льстивым и полным комплиментов, как и предыдущее. Затем группа лесовиков в меховых костюмах и накладных бородах превратилась в обычных актеров и появилась на сцене.

«Нимфа» имела успех. Блэквелл взял несколько незначительных эпизодов из моей истории и растянул их на два часа. Он добавил пару юных влюбленных и несколько вставных интермедий с клоунами, остротами и песнями. Каждое появление нимфы сопровождалось таинственным дуэтом арфы и лютни, а также световыми эффектами, и казалось, будто воздух мерцал в знак того, что действие происходило в волшебном мире. Я почти забыл, что нимфу играл юноша, сам ее знал и смотрел в невероятные зеленые глаза, стоя на берегу ее владений. Затем наступил черед непристойных шуток, заметно смягченных из-за присутствия королевы.

Я аплодировал вместе с остальными, а потом поспешил к месту своего ночлега, чтобы прихватить старый плащ из толстого твида, взял его с собой в сад, достал одеяла и бренди и стал ждать Амалию.

Я стоял на ветру у старой статуи и смотрел, как тучи скользили между звездами, а когда холодный ветер прикоснулся к моей шее, потянулся за бутылкой с бренди и сделал огненный, согревший меня глоток.

– Твоя шлюха не придет, – сказала Орланда. – Неужели ты думаешь, что она отважится выйти в столь ужасный холод только для того, чтобы совокупляться с таким, как ты?

Я повернулся и с ужасом посмотрел в изумрудные глаза богини. На ней было зеленое платье, украшенное самоцветами, рубины и гранаты украшали волосы богини, ожерелье из золота и гиразоля сверкало на шее, но лицо было перекошено от ярости. В ночи от нее исходило потустороннее сияние, перед которым бледнели эффекты, придуманные для новой пьесы Блэквеллом.

– Я не думала, что ты настолько низок, чтобы так надо мной посмеяться, – мрачно заявила она, – чтобы меня изображал какой-то писклявый мальчишка с его дурацким флиртом и шлюхами.

Хотя страх не давал мне пошевелиться, я сумел заставить двигаться свой язык.

– Леди, – сказал я, – не я написал пьесу.

– Верно, но ты стал вдохновителем, – ответила Орланда. – Ты все рассказал тупоголовому драматургу.

– Если тебе это известно, – заметил я, – ты должна знать, что я просил его не писать пьесу.

– Я знаю одно, – все так же мрачно заявила Орланда, – твои слова – это отражение твоих собственных тайных желаний. Я знаю, что ты лжив, твое сердце полно насмешек и пьеса была лишь ударом Квиллифера по мне.

– Я никогда над тобой не насмехался, – возразил я. – И никогда не говорил о тебе без уважения. Я лишь задал гипотетический вопрос старику, публично хвалившемуся тем, что он якобы знает о существовании иных миров. Драматург подслушал мои слова, а его воображение сделало остальное.

– И все же, – продолжала Орланда, – я видела свой портрет на сцене, легкомысленное, безмозглое, томящееся от любви существо, достойное презрения, и, когда я задаю себе вопрос: «Кто в ответе за это чудовищное безобразие?» — в моем сознании возникает только одно имя. – Она шагнула ко мне и посмотрела с расстояния в несколько дюймов.

Я ощутил глинистый запах ее волос, аромат розмарина в дыхании, а от гневного жара мою кожу стало покалывать.

– Значит, ради такой жизни ты отверг мою любовь? – потребовала ответа Орланда. – Ради неудачных поисков должности или одолжения? Ради того, чтобы развлекать аристократов, играя смехотворную роль Человека-Пудинга? Чтобы оскорблять королевские лицензии продажей? Чтобы стать игрушкой праздной волоокой суки, которая тебя не любит и носит ребенка от другого мужчины? – крикнула она. – Таков твой триумф, Квиллифер?

– Я провел здесь всего несколько недель, – не слишком убедительно возразил я.

Мой разум наконец начал сбрасывать страх и удивление, и я нахмурился, глядя на нимфу.

– Ты слишком много знаешь о моей жизни. Неужели ты за мной шпионишь? – поинтересовался я.

– Я не шпионю, – заявила Орланда, от гнева она почти шипела. – Но я о тебе осведомлена. Ты остаешься в моем сознании не по моей воле, и я тебя уверяю, что мое положение заметно хуже твоего.

Я расправил плечи:

– С того момента, как я в последний раз тебя видел, я решил все задачи, стоявшие передо мной…

Она рассмеялась:

– Твои важнейшие задачи решены, и теперь ты просишь, чтобы я тебя забрала? Я уже говорила, что не делаю подобных предложений два раза!

– Я не прошу тебя повторить твое предложение, – сказал я. – Но повторяю тебе свое. Я прошу тебя присоединиться ко мне здесь. В столице или в любом другом месте бескрайнего мира, но в этом мире. Я обязан тебе свободой и состоянием и готов разделить их с тобой.

Мое предложение заставило Орланду замолчать, и я продолжал:

– Ты говоришь, что осведомлена обо мне и моих действиях здесь, значит, с тем же успехом можешь и сама тут находиться. Мы будем жить в этом мире, и оба станем получать удовольствие от жизни. – Я взял ее за руки. – Ты останешься со мной?

Она вырвала руки.

– Я не стану помогать тебе в осуществлении твоих жалких амбиций! – заявила она. – Не стану к тебе присоединяться в вонючем и жалком придворном мирке! Я не принадлежу к числу твоих глупых подружек, которых ты можешь очаровать и обмануть!

– Как еще я могу тебе служить? – спросил я. – Я говорил, что не стану делать только одно, но на все остальное согласен.

Она прищурила зеленые глаза.

– Я осведомлена о тебе, – сказала она. – Быть может, пришло время тебе стать осведомленным обо мне.

После чего она скрылась в тени, словно просто шагнула из одного мира в другой, и оставила меня одного в саду, со стучавшими от страха и холода зубами. Ее исчезновение, беззвучное и зловещее, напугало меня больше, чем если бы она пропала в сопровождении оглушительного раската грома.

Быть осведомленным о ней. От этих слов у меня сжалось сердце. Я сделал еще один глоток бренди, налетевший порыв поднял в воздух палую листву, и она понеслась над посыпанной гравием дорожкой.

Конечно, в такой холод Амалия не придет. Тут я поверил Орланде. Я взял сверток с одеялами и зашагал обратно, ожидая, что Орланда в любой момент возникнет передо мной или я увижу какого-нибудь жуткого призрака. Но никто не появился, лишь ветер играл с листвой, и когда я приблизился к дому, то увидел, что в нем сияет свет, играет музыка – внутри шло веселье.

Я немного помедлил перед дверью, которая вела в гостевое крыло, где я остановился с актерами, и мне показалось, что ветер принес голос Орланды:

– Еще будут ножи.

Глава 18

Еще будут ножи.

Слова Орланды звучали у меня в голове, точно колокола, в течение всего долгого вечера, хотя двор продолжал веселиться, незнакомцы выражали мне свое восхищение убийством Королевского оленя, а из комнаты высыпали совершенно пьяные актеры. Амалия устроилась со всеми удобствами в гостиной, положив ноги на подушечку, в компании каких-то женщин – очевидно, успела с ними подружиться. Она потягивала вино и сделала вид, что не заметила меня, и я постарался не смотреть в ее сторону.

Праздная волоокая сука, которая тебя не любит. Я вдруг обнаружил, что думаю об Амалии в свете слов Орланды, ядом влившихся в мою душу, – и меня охватила ярость: даже если это правда, Орланда не имела к этому никакого отношения.

Я прошел через шумные комнаты и вдруг понял, что ищу следы заговора, наемных убийц, вооруженных разбойников, прятавшихся в темных углах. Я всматривался в лица входивших в комнату людей, пытаясь узнать, кто мог на меня напасть: лорд Мейблторп-Кросс, лакеи графа Венлока, так грубо вторгшиеся в мою квартиру, или даже сэр Бэзил из Хью, явившийся потребовать назад свои сокровища. Однако все бросали на меня дружелюбные взгляды.

«Пожалуй, – подумал я, – мне следует вооружиться чем-то более серьезным, чем маленький нож, которым я разрезаю мясо, или перья для письма. На стенах висело самое разное оружие, но было бы смешно ходить по замку с пикой или копьем на кабана.

В конце концов я направился в свою комнату, где было полно веселившихся актеров, и попытался спать, пока они пели и шутили, а ветер завывал в дымоходах и рыскал между трубами.

К утру ветер усилился и полил ледяной дождь. Озеро покрылось пеной, похожей на молоко, лебединая лодка королевы раскачивалась у пристани, а ветер уносил прочь белые перья. В охотничьем домике собрались охотники, которые не могли охотиться, и они находились в раздраженном, мрачном настроении. Некоторые играли в карты по таким ставкам, что были мне не по карману, другие предпочли шахматы.

Королева заперлась со своими духовными советниками, и они погрузились в молитвы. Ее фаворита, Брутона, нигде не было видно, очевидно, он присоединился к королеве.

Я посмотрел несколько партий в шахматы, но почувствовал разочарование, такое же, как в тот день, когда впервые столкнулся с этой игрой.

Игра шла на доске с полем в шестьдесят четыре квадрата, фигуры могли перемещаться по нему только по жестким правилам. Так, рыцарь ходил только определенным образом, аббат – другим, а король – третьим. Однако я так и не сумел понять, почему это обязательно: по какой причине королева не могла передвигаться по доске как рыцарь, или хитрый аббат не в состоянии пренебречь границей между белым и черным квадратом и занять сразу две клетки? Почему могучий король не должен ходить как королева, – я уже не говорю о том, что переставлять можно только одну фигуру за ход? Настоящий король сумел бы двинуть свои силы, всю свою армию одновременно под грохот барабанов и зов труб.

У меня сложилось впечатление, что шахматы не отражали мир таким, каким я его понимал или хотел видеть. Будь пешкой в игре, я бы ускользнул с ограниченного пространства доски в шестьдесят четыре клетки, спрятался на большом столе – за чашкой или свечой, – чтобы незаметно обойти врага и внезапной атакой захватить замок или нанести удар вражескому королю. Но, увы, фигуры обречены на исполнение своих ролей, пешки не могут покидать доску, если только не попадут в плен – и тогда им уже нет спасения. Меня преследовала мысль, что все фигуры лишены воображения.

Я решил, что шахматы – это игра, которая нуждается в улучшении, и я бы непременно их внес, если бы мне дали возможность.

Пока шли шахматные партии, ветер стих, а дождь почти прекратился. Некоторые гости стали предлагать желающим отправиться пострелять кроликов. Я устал наблюдать за неправильной игрой лордов в шахматы и прошел через несколько гостиных в ту, где видел на столе кегли. Я настолько погрузился в размышления о шахматах, что забыл слова Орланды, и испытал настоящее потрясение, когда услышал за спиной женские крики.

Я повернулся в сторону шума, и передо мной громко хлопнула дверь. Высокий кавалер, чья шляпа и длинный плащ промокли от дождя, влетел в комнату и врезался в меня. Все произошло очень быстро, я поворачивался, потерял равновесие и в результате столкновения упал. Крики продолжались, теперь их сопровождал звон круглых шпор кавалера, а я никак не мог прийти в себя. Наконец мне удалось подняться на ноги, и я направился в сторону криков, ощупывая себя, чтобы проверить, не ударил ли меня незнакомец ножом.

Я влетел в распахнутую дверь и оказался в комнате, полной дам. Виконтесса Брутон сидела на ковре, прижимая обе руки к животу, а все вокруг застыли от ужаса.

Прошло всего несколько минут с того момента, как я услышал крики.

Я опустился на колени возле получившей удар женщины и коснулся холодных бледных рук.

– С вами все в порядке, миледи?

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Он ударил меня ножом! – сказала она.

Я мягко развел ее руки в стороны и не увидел крови или разреза на бледно-желтом шелке платья. Тогда я перевел взгляд на подол и заметил почерневшую сталь лезвия кинжала, лежавшего в складках. Я вытащил лезвие и увидел, что оно сломано у рукояти.

– Я думаю, вы не ранены, мадам, – сказал я.

Она ахнула и стала шарить руками по платью, но нашла лишь крошечную дырочку возле живота. Из ее глаз хлынули слезы.

– Моя решетка! – сказала она. – Я ношу стальной корсет!

«Еще будут ножи». Последние слова Орланды прозвучали у меня в голове. На миг у меня возникла безумная мысль: неужели Орланда выбрала человека, перепутавшего меня с леди Брутон.

В этот момент появились мужчины, которые принялись расспрашивать, что случилось, и в течение следующих нескольких минут в комнату вбегали все новые люди, и им приходилось объяснять снова. Все они были придворными, каждый хотел быть главным. Один схватил лезвие, и мне так и не удалось его вернуть.

Тут кто-то закричал:

– Держи! Лови! – Половина мужчин выбежала из комнаты.

Эти же слова стали доноситься со всех сторон охотничьего домика, ведь кричать следовало, когда преступника кто-то видел, чтобы не дать ему исчезнуть, но кавалер почти сразу скрылся из виду, и очень скоро стих звон его шпор. К тому же никто из преследователей не знал, как он выглядел.

Затем послышались новые крики:

– Охрана королевы! – и многие мужчины образовали вокруг нее живую стену.

Леди Брутон не отвечала на вопросы и продолжала тихо плакать, по ее щекам медленно катились слезы. Тут я уловил запах укрепляющих капель и увидел маркизу Раундсилвер, которая держала в руке тонкий хрустальный бокал. Я только сейчас понял, что она также находилась в комнате.

– Я полагаю, леди Брутон нужно выпить что-то тонизирующее, – сказала она.

Я передал бокал леди Брутон, и она выпила его содержимое. Это помогло ей прийти в себя, и она посмотрела на окруживших ее дам.

– Кто это был? – спросила она. – Его кто-нибудь узнал?

Оказалось, что никто не смог узнать напавшего на нее мужчину, и все принялись обсуждать – выяснилось, что никто ничего толком не успел заметить.

– Быть может, нам следует переложить леди Брутон на диван? – предложила герцогиня, и все с ней согласились.

Леди теснились вокруг потрясенной женщины – мне и другим мужчинам не позволили к ней прикоснуться, они помогли ей подняться, подвели к дивану и подложили под спину атласные подушки.

Я почувствовал свою бесполезность, решил осмотреть комнату и вдруг заметил рукоять кинжала, лежавшую на полу возле двери. Я наклонился и поднял ее. Она напоминала эфес меча, так как имела крестообразную форму, но с круглой головкой. Лезвие сломалось примерно в дюйме от рукояти, так что осталось клеймо кузнеца, треугольный щит с императорской короной. Головку эфеса из красной яшмы украшала необычная резьба: рука с крылом на месте плеча, сжимающая булаву в форме короны. Я попытался прочитать ее как ребус: крыло-рука-булава-корона. Булава-корона-рука-перья. Летающая-рука-дубинка. У меня не получилось ничего осмысленного.

Я продолжал размышлять над этой загадкой, когда в комнату вошел светловолосый мужчина с точно таким же символом, вышитым на камзоле: виконт Брутон из Харт-Несса, муж жертвы и фаворит королевы. Как только он появился, все разговоры прекратились. Он приблизился к жене и после коротких колебаний взял ее руку. Если в его сердце и была привязанность или тревога, он никак этого не показал. Я отметил про себя его невероятную бледность, несомненно, он пытался понять, как случившееся скажется на его отношениях с королевой.

Его жена уцелела только благодаря корсету, впрочем, сейчас их носили почти все дамы, следившие за модой. Решетка, обычно кусок дерева или кости клинообразной формы, стягивала переднюю часть платья, делая грудь плоской. Я не знаю, почему мода настаивала на том, чтобы женщины изменяли свои естественные формы и их грудь становилась такой же, как у юношей, но сейчас она спасла жизнь леди Брутон, как и тот факт, что она могла себе позволить качественный стальной корсет, более удобный и гибкий, чем деревянный.

Мы все старались не смотреть на лорда и леди Брутон, когда появился сержант лучников-йоменов с короткой пикой в руках, словно он собирался проткнуть всех предателей на свете. Он стал задавать вопросы и тут же получил ответы от всех дам одновременно. Пока он пытался разобраться, появился лейтенант, державший руку на рукояти меча, и ему пришлось разбираться в том, что произошло, под аккомпанемент громких голосов. Он уже почти все понял, когда явился капитан, и все началось сначала.

– Ее величество в безопасности, – заверил нас капитан. – Мы тщательно осмотрим дом и найдем негодяя.

– Он появился из входной двери, – сказал я. – Его шляпа и плащ были мокрыми от дождя. – Я указал рукой. – И побежал вон в ту сторону, вероятно, рассчитывал так покинуть домик.

Капитан посмотрел на лейтенанта, а тот – на сержанта.

– Да, из соседней комнаты есть выход наружу, – сказал сержант. – Мы позаботились о том, чтобы дверь была заперта во время ночных обходов.

Я протянул капитану рукоять кинжала.

– Это сломанное оружие нападавшего, – добавил я. – И я не знаю, куда исчезло лезвие – кто-то его забрал.

Капитан осмотрел кинжал, увидел резьбу на красной яшме головки эфеса, с холодным удивлением посмотрел на Брутона, собрался что-то сказать, но в последний момент передумал, повернулся и вышел, лучники последовали за ним. Капитан направился в комнату со столами для игры в кегли, в которой скрылся убийца. Я пошел за ним вместе с несколькими джентльменами. Казалось, в комнате леди Брутон все успокоились.

Из комнаты со столами для игры в кегли мы вышли наружу, открыв массивную дубовую дверь. Дождь закончился, ему на смену пришел легкий туман, коснувшийся моего лица холодными пальцами. В воздухе пахло сломанными растениями.

Широкая гравийная дорожка огибала дом и уходила в дальнюю часть сада. Садовник в больших сапогах, плаще и шляпе пытался привести в порядок сад после бури.

– Эй, послушай! – позвал капитан. – Ты видел, чтобы кто-то выходил из этой двери?

Капли дождя скатились со шляпы, когда садовник выпрямился. Это был старик с длинной бородой, ее промокшие, похожие на змей пряди доходили ему до груди.

– Да, сэр! – ответил садовник. – Он попросил меня подержать его лошадь, а потом вошел в охотничий домик.

Капитан быстро установил, что всадник подъехал к садовнику, заплатил ему крону и вошел в дом.

Через несколько минут он вышел, вскочил в седло и рысью поскакал в сторону ворот.

– Мы должны последовать за ним! – сказал один из джентльменов.

– Держи! Лови! – сказал другой джентльмен.

– Не сразу, – сказал капитан и задал садовнику новый вопрос. – Какая у него лошадь?

– Гнедая, сэр.

Капитан повернулся к лейтенанту:

– Собери отряд для преследования. Хорошие всадники, хорошие лошади. Потребуется не более полудюжины. Я доложу ее величеству.

– Держи! Лови! – снова прокричал джентльмен, и все разбежались.

Я посмотрел вдоль дорожки туда, куда ускакал кавалер. Преследователям предстояло проехать две мили через лес до главных ворот, после чего решить, в какую сторону свернул подозреваемый: направо, в Селфорд, или налево, в Блэксайкс и далее на север.

Но это в том случае, если он действительно поскакал по этой дорожке, а не выбрал путь через лес, направляясь в одном лишь ему известном направлении.

Я подошел к садовнику.

– Отец, – заговорил я, – вы сказали, что у него была гнедая лошадь?

– Да, сэр. – Он оперся на грабли. – Такой цвет еще называют игреневым, очень темный, ближе к коричневому, чем красному.

– Вы успели его разглядеть? – спросил я.

– Нет, сэр. У него был поднят воротник, а шляпа низко надвинута на лоб. Возможно, имелась борода, сэр.

Ну, бороду носила большая часть мужчин королевства.

– А вы не обратили внимания на его голос, отец? Вы можете определить, откуда он родом?

– Он говорил, как житель Бонилле, – ответил садовник. – Как и большинство из тех, кто остановился в большом доме.

И в самом деле, большая часть придворных смягчали согласные звуки в стиле жителей Бонилле независимо от того, родились они там или нет.

– А что вы можете сказать про сбрую? – поинтересовался я.

– Очень хорошая, сэр. Седло из коричневой кожи, такие используют для скачек. Усиленная стальная упряжь на груди у лошади. С медальонами для украшения.

– Вы запомнили рисунок на них, отец? – продолжал я.

– Что-то похожее на лучи, сэр.

– А еще какой-то орнамент на седле вы не заметили?

– Нет, тут я ничего не могу сказать, – отвечал садовник.

– А кожа как-то обработана?

– Нет, самая обычная, – уверенно продолжал садовник, – но качественная и новая. Коричневая, как я уже сказал.

– И на уздечке?

– Да, – кивнул садовник.

Наверное, я мог бы продолжать задавать вопросы о подпруге, стременах и удилах, но у меня возникло ощущение, что дальнейший обмен репликами ничего не даст. И тут я вспомнил корону-и-щит на рукояти кинжала и почувствовал, как кровь стынет у меня в жилах.

– А была какая-то метка на седле? Клеймо мастера?

Глаза старика загорелись.

– Да, сэр! Там была фигура птицы, рядом с левым коленом всадника. Я ее заметил, когда придерживал его ногу перед тем, как он вскочил в седло.

– Сокол? Орел? – нетерпеливо спросил я.

– Нет, сэр. Совсем маленькая. Может быть, воробей или какая-то певчая птичка.

Я дал садовнику серебряную крону:

– Благодарю, отец. Вы очень помогли.

Тот коснулся полей шляпы:

– Я очень вам благодарен, сэр. Вы настоящий джентльмен.

Я улыбнулся.

– Я совсем не джентльмен! – ответил я и вернулся в домик.

Два лучника стояли на страже в комнате, где королевский врач осматривал леди Брутон. Брутон стоял, прислонившись спиной к стене в соседней комнате, задумчиво глядя в пол и постукивая пяткой по деревянной обшивке стены.

Я вернулся в гостиную, где на столах лежали брошенные карты, а шахматные фигуры застыли на досках. Никто больше не обращал внимания на фигуры – всех интересовала лишь та, что покинула охотничий домик. Люди разбились на несколько групп и беседовали приглушенными голосами. Я увидел, что Раундсилверы с несколькими друзьями расположились рядом с камином, и направился к ним. Они вежливо ждали, пока я заговорю.

Два джентльмена в сапогах со шпорами и плащах вбежали в комнату – они спешили в конюшни, но остановились, чтобы выпить вина. Один из друзей герцога спросил у меня:

– Вы не хотите к ним присоединиться?

– Моя лошадь выносливое животное, – ответил я. – Но она не сможет скакать быстро. – Впрочем, сказанное относилось не столько к лошади, сколько ко мне. Я повернулся к герцогине. – Леди Брутон не стало хуже?

– Она пережила ужасное потрясение, – ответила герцогиня. – Я не могу говорить о состоянии ее ума, но полагаю, тело не пострадало.

– Не представляю, как милорд Брутон переживет случившееся, – сказал герцог. Каким-то образом его абсурдно перепутанные согласные прозвучали одновременно мрачно и пророчески. – Ему предъявят обвинение в том, что он пытался избавиться от жены, чтобы жениться на королеве.

– Но покушение провалилось, – заметил один из джентльменов.

– Это не имеет значения, – ответил герцог. – Важно то, что обвинение будет предъявлено.

– Обвинение будет предъявлено, – сказал я. – Но он может доказать свою невиновность.

Герцог быстро оглядел стоявших рядом людей и пришел к выводу, что в их присутствии может говорить свободно.

– Существуют более простые способы избавиться от жены, – сказал он, – чем пытаться сделать это в присутствии полудюжины свидетелей.

– И лучше все организовать, – добавил я, – не оставляя кинжал, который на него указывает.

Остальные не знали об этой детали. Пока я рассказывал о резной головке эфеса из красной яшмы, до нас донесся шум начавшейся погони, отряд джентльменов отправился за убийцей. Они собрались здесь для охоты, но, к их разочарованию, им пришлось почти целый день провести взаперти, и теперь они умчались прочь, полные энергии и энтузиазма, – погоня за человеком интереснее преследования оленей.

Пока люди у камина обсуждали будущее Брутона, я размышлял о своих перспективах. Я не мог забыть угрозы Орланды, острой, точно обещанные ножи, и пытался понять, каким образом неудавшееся покушение могло быть частью ее плана.

Я не имел к нему никакого отношения – если не считать того, что являлся свидетелем. Я не был ни жертвой, ни исполнителем. Может быть, это не имело никакого отношения к Орланде, и ее удар последует позднее.

Однако все во мне восставало против ожидания неизбежной катастрофы. Я бы протестовал, будь у меня возможность, но мы не находились в суде, и я не мог рассчитывать на защиту адвоката. Вот почему, решил я, следует действовать самостоятельно.

Появился конюший от королевы, призвавшей герцога и других членов Большого совета прибыть к ее величеству, и герцог покинул компанию, а люди у камина начали расходиться. Я остался наедине с герцогиней.

– Я хочу поблагодарить вас за то, что вы позволили мне к вам присоединиться, – сказал я.

Она посмотрела на меня.

– Люди будут долго говорить об этом печальном событии, – сказала она. – Но вы говорите так, словно намерены уехать. Вы все же собираетесь присоединиться к погоне?

– В некотором смысле, – ответил я. – Я думаю, что сумею его опознать, если отправлюсь в Селфорд.

Она посмотрела в окно со стеклами в форме ромба – там, на лужайке, собрались лучники, готовые начать погоню. Герцогиня нахмурилась.

– Уж не знаю, выиграет ли кто-нибудь, если его найдут, – с сомнением спросила она.

Я удивился.

– Если ваша светлость считает, что мне не следует ехать, я останусь здесь, – заверил ее я.

– Я не знаю, будет ли польза от вашей поездки, – продолжала она. – К тому же я не думаю, что теперь королева останется в охотничьем домике. Не сомневаюсь, что Совет порекомендует ей вернуться в Селфорд, но на организацию отъезда уйдет остаток дня, и ее величество отправится в путь лишь завтра.

– Значит, вы не против, если я уеду сейчас? – уточнил я.

Она с легким удивлением посмотрела на меня, словно не ожидала, что я попрошу ее разрешения на отъезд.

– Конечно. И постарайтесь не попасть в лапы разбойников или пиратов.

Я улыбнулся:

– С радостью постараюсь.

– И, если вы найдете злодея, хорошенько подумайте, прежде чем что-то предпринимать, – попросила герцогиня.

Ее совет показался мне необычным, но я обещал, что так и сделаю, поклонился и вернулся в свою комнату. Там я надел сапоги, кожаную куртку и штаны, все остальное засунул в седельные сумки. Затем накинул плащ, неразлучный со мной с тех самых пор, как я покинул Этельбайт, и захватил накидку с капюшоном для защиты от дождя.

Потом я зашел на кухню и попросил пару пирогов с олениной и спрятал их в карманы плаща. Наполнив кожаную бутыль пивом, я направился в конюшни, откуда капитан лучников только что отбыл вместе с отрядом, вооруженным мечами и пистолетами.

Хотя я не рассчитывал догнать убийцу, я собирался двигаться достаточно быстро, ведь мне предстояло преодолеть двенадцать лиг до наступления темноты – в это время закрывались городские ворота. Я не знал, сумею ли подкупить стражу, и мне совсем не хотелось испытывать их честность тем или иным способом.

Отряд лучников пришпорил лошадей и умчался. Должен признать, что я ни разу не видел, чтобы лучники-йомены носили луки, обычно они вооружались пиками, мечами и аркебузами. Современное военное искусство сделало луки устаревшими, но во дворце придерживались традиций, и стража будет продолжать носить имя «лучников» до тех пор, пока стоит дворец.

Пока я седлал своего скакуна, появилась Амалия вместе с горничными, кучером, лакеями и багажом, которая с удивлением на меня воззрилась.

– Квиллифер! – сказала она. – Вы также решили бросить эту «печальную арену борьбы неутоленных амбиций»?

– Да, – кивнул я. – Вы привели цитату из Белло, не так ли?

– Понятия не имею, и мне все равно, – ответила Амалия. – Вы можете присоединиться к нам, если сумеете не отставать.

Я подумал, стоит ли принимать ее предложение – мне действительно хотелось прибыть в город как можно скорее, и, хотя я понимал, что поездка с Амалией будет весьма занимательной, не сомневался, что с ней могут быть задержки.

«И все же, – подумал я, – если сегодня убийца прибыл в Селфорд, он, скорее всего, будет там и завтра».

Амалия приказала опустить верх экипажа, чтобы мы могли вести беседу, и в результате ей и слугам пришлось завернуться в меха, чтобы спастись от холода. Ее четверка лошадей принадлежала к породе кремелло, с розоватыми глазами и яркими голубыми глазами.

Это был не просто удивительно красивый квартет, они сразу взяли высокий темп, и мои страхи опоздать быстро рассеялись. Более того, моему взятому в аренду коню пришлось напрягаться, чтобы не отставать.

Мы скакали через Королевский лес, разбрызгивая лужи и объезжая упавшие деревья. По дороге мы миновали великанов Брутона, двух огромных кукол, символ стремлений – их сбила с ног буря.

Довольно скоро мы стали встречать первых из возвращавшихся преследователей. Они галопом мчались за убийцей, словно преследовали оленя. Очень быстро их лошади выбились из сил, и им пришлось поворачивать назад. Не составляло труда предвидеть, что все закончится именно так даже для придворных, еще до того как они умчались. Те, кто действительно заботился о своих животных, вели их на поводу, а остальные едва брели под тяжестью всадников.

Как только мы оказались на главной дороге, я поехал рядом с каретой, чтобы иметь возможность говорить с Амалией, но колеса разбрасывали во все стороны грязь и щебень, и я поскакал вперед. Через некоторое время грум Амалии позвал меня обратно, и я пересел в карету, а моя лошадь последовала за нами на поводу. Мы с Амалией откупорили бутылку вина, и я разделил с ней мои пирожки с олениной. Мы вели оживленный разговор, ее горничные были взволнованы утренними событиями и в течение утра успели собрать множество слухов, к примеру, в одном из них утверждалось, что убийцу нанял узурпатор Клейборн или посол Лоретто, Брутон или сама королева.

– Зачем Клейборну убивать виконтессу? – нахмурилась Амалия.

Впрочем, она всерьез рассмотрела теорию о том, что за покушением стоял посол, чтобы королева стала свободной и вышла за принца Лоретто.

Во время обсуждения разных версий я сумел завладеть рукой Амалии под мехами и даже поглаживал ее бедро, что заставило ее прерывисто дышать. Но я не рисковал поступать так часто, чтобы не привлекать внимания двух любительниц сплетен, и не позволял себе никаких других вольностей.

Впрочем, судя по блеску в глазах горничных, я решил, что по меньшей мере одной из них я понравился, однако не стал проверять свои предположения.

Мы встречали все больше и больше преследователей, возвращавшихся в охотничий домик. Никто из них не загнал лошадей во время слишком поспешного преследования, но все пришли к выводу, что не догонят убийцу, и повернули обратно в надежде успеть к ужину. Одним из них был лорд Мейблторп-Кросс, который бросил на меня полный ненависти взгляд, увидев, что я пью вино с маркизой.

Последними мы встретили отряд разочарованных лучников, преследовавших беглеца дольше всех. Лейтенанта отправили дальше, чтобы он предупредил часовых у городских ворот на случай, если убийца весь день где-то прятался и решил въехать в город после наступления ночи, но остальные устало возвращались в охотничий домик, чтобы доложить о своей неудаче королеве Берлауде.

Несмотря на то что карета ехала быстро, когда дорога оставалась свободной, буря прекратилась совсем недавно, и на дороге было много грязи и упавших веток, часть оказалась достаточно тяжелыми, так что лакеям и мне пришлось немало потрудиться, убирая их с дороги. Это приводило к задержкам, и к тому времени, когда мы миновали королевский замок в Шорнсайде, заметно стемнело.

– Вероятно, мы не успеем приехать в Селфорд до наступления ночи, – сказал я. – Быть может, ее светлости следует подумать о постоялом дворе?

– О, в этом нет необходимости. – Она искоса посмотрела на меня. – У нас есть загородный домик, и я послала туда грума, чтобы там приготовили постели и ужин. Стюард найдет для вас постель, если вы не намерены скакать ночью. – И ее рука скользнула по моему бедру, подтверждая приглашение.

Я сделал вид, что сомневаюсь, но потом согласился.

Беглец никуда не денется и завтра, решил я. Если, конечно, он отправился в столицу.

Обещанная постель находилась на том же этаже, что и покои Амалии, и оказалась очень удобной, впрочем, я провел в ней совсем немного времени. Как только в доме стало тихо, я прокрался по коридору к спальне Амалии, постучал в дверь, и мы провели чудесную ночь, галопом проскакав под огромным балдахином над ее кроватью, впрочем, должен признаться, меня тревожили мысли об Орланде: вдруг она появится с двумя ножами в каждой руке, чтобы прикончить нас обоих.

Но в спальню Амалии богиня так и не заглянула, если не считать божественного удовольствия, которое мы получили. Когда я наконец заснул, то спал так крепко, что с огромным трудом вернулся в свою постель, чтобы слуга увидел меня там, когда утром принесет мне воду для бритья.

Глава 19

После завтрака я надел лицо благодарного просителя, поцеловал руку Амалии и поехал в столицу, куда прибыл задолго до полудня. Над городом нависали низкие тучи, дул свежий ветер. Я вернул лошадь в платную конюшню в Моссторпе, по мосту перешел в Селфорд с седлом на плече и направился в свою квартиру на Канцлер-роуд. Там я разобрал седельные сумки и, не переодеваясь, зашагал на Клаттеринг-лейн, где находились лавки, торговавшие оружием, и принялся внимательно изучать вывески. Со всех сторон доносился звон кузнечных молотов, я довольно скоро нашел знак, имевший форму щита с короной в центре, и шагнул в лавку Роусона Крониншилда, чье имя, как я обнаружил, когда спросил хозяина, произносилось как Грансел.

Я спросил мастера Крониншилда о кинжале с рукоятью с гербом Брутона, и он сразу же его вспомнил. К нему с улицы зашел покупатель и купил кинжал с условием, что простую стальную рукоять заменят на эфес с гербом Брутона. Обычно Крониншилд работал с резчиком камней над такими заказами, поэтому они вместе быстро выполнили работу.

Крониншилд сказал, что кинжал предназначался в качестве подарка сыну Брутона.

Едва ли его стоило винить за то, что он не знал, что у Брутона нет детей.

– Кто заказал кинжал? – спросил я и с удивлением узнал, что это была леди.

Я попросил описать ее внешность.

Описание получилось у Крониншилда долгим, заняло четыре или пять минут, с пространными отступлениями, сводившимися к тому, что она выглядела как леди и вела себя как леди.

Он сказал, что не услышал у нее ни акцента Бонилле, ни южного Форнланда, заметно отличавшихся друг от друга. Я отметил для себя, что мне не следует вызывать Крониншилда в качестве свидетеля, если я когда-нибудь стану адвокатом.

– Имейте в виду, это была не высокородная леди, – добавил он. – Служанка, но не из простых. Домохозяйка или гувернантка.

Чтобы защитить себя от домохозяек, и гувернанток, и убийственных заговоров, я купил кинжал с рукоятью как у меча и засунул его за пояс под плащом, где мог легко достать его правой рукой. Я поблагодарил мастера Крониншилда и направился в Седельный ряд, где мне не удалось отыскать лавку с символом воробья или какой-то другой маленькой певчей птицы. Далее я посетил Уважаемую компанию шорников и седельных мастеров, где услужливый подмастерье показал мне книгу значков, которые использовала гильдия, и я почти сразу нашел птичку.

– Это лавка Дагоберта Финча, – сказал он.

– И где мне ее найти? – спросил я.

– На другом берегу реки, в Моссторпе.

Я перешел по мосту реку и отыскал Дом Финча в Моссторпе. Он находился рядом с театром Блэквелла, мимо его вывески я уже не раз проходил, но не обращал внимания.

В лавке сильно пахло кожей и копытным маслом, с потолочных балок свисали седла, как туши в лавке моего отца. Мастер Седельщик Финч оказался невысоким язвительным мужчиной с короткими усиками.

– Я продаю очень много седел, юноша, – сказал он.

– Но это вы продали джентльмену примерно моего роста, – сказал я. – Когда я вчера его встретил, у него была черная борода. Он ездит на гнедой лошади.

Я увидел, как внезапно заблестели глаза Финча, он явно понял, о ком я говорил, но его взгляд тут же стал осторожным.

– Что вы хотите знать? – спросил Финч.

– Я должен ему деньги, – ответил я. – Мы оба были на охоте в Кингсмере и заключили пари на одного джентльмена, вышедшего против оленя с мечом, моя ставка проиграла, однако я не успел узнать имя джентльмена.

– Редко встретишь человека, который разыскивает кого-то, чтобы отдать ему деньги, – с сомнением заметил Финч.

– Но я могу себе это позволить. Мне удалось выиграть другие ставки. – И, чтобы продемонстрировать, насколько хорошо у меня идут дела, я положил на прилавок пару крон.

– Сэр Гектор Бургойн, – сказал Финч. – Джентльмен из военных, да? Он будет рад получить ваши деньги. Он заказал седло около года назад, но я отдал его только в прошлом месяце, когда он наконец сумел со мной расплатиться.

– Вы знаете, где он живет?

– Нет, юноша. Но он держит своего рысака у Манди, на главной дороге, а они почти наверняка знают его адрес.

Я отправился в платные конюшни Манди, и один из грумов после того, как получил соответствующую мзду, сумел указать мне, где находилась мансарда Бургойна в Селфорде, в не слишком респектабельном месте под названием Рамскаллион-лейн. Надвинув капюшон, чтобы меня не узнали, я без труда нашел нужную улицу, а на ней нависавшее над ней деревянно-кирпичное сооружение с древней соломенной крышей, которая выступала над карнизом, словно грязная челка. «Не самое подходящее место для рыцаря, если только он не испытывал отчаянной нужды в деньгах – настолько, что согласился совершить убийство», – подумал я.

Зловонный прогорклый запах испускал не только валявшийся на улице мусор, но и проходившая по соседству канава со сточными водами. Я заметил отметки на стенах, которые указывали, что река иногда затопляла этот район, но не настолько, чтобы смыть и унести дома. Я не убирал руки с кошелька все время, пока там находился, чтобы меня не обокрали воры, бродяги, проститутки или их слуги, так и кишевшие здесь. Я видел, как мое серебро вызывало в их завистливых глазах мрачный блеск.

Передо мной встало несколько возможных решений проблемы. Я мог задержать Бургойна сам, но мысль о том, чтобы атаковать отчаянного злодея в столь неприглядном месте, как Рамскаллион-лейн, меня совсем не вдохновляла. Был еще вариант нанять профессиональных ловцов воров, но это обойдется в кругленькую сумму – кроме того, я уже сталкивался с подобными людьми в Этельбайте, когда был учеником адвоката, они и сами способны на кражи, чтобы потом находить «исчезнувшие» предметы и возвращать их владельцам.

Я мог отказаться от использования ловцов воров и обратиться в магистрат, чтобы получить ордер на арест, но мне все равно придется искать помощников, что приведет к тем же проблемам.

Я мог пойти к шерифу, если он в городе, а не уехал в округ. Но тогда он использует своих людей и, скорее всего, заберет все лавры себе.

Я не мог пойти к генеральному прокурору по той простой причине, что королева Берлауда его до сих пор не назначила.

И конечно, я не мог обратиться в казармы лучников-йоменов. Город Селфорд гордился своими традиционными свободами, в том числе невмешательством армии королевы во внутренние дела. Армия не имела права ловить нарушителей закона или еще каким-то образом вторгаться в деятельность преступного мира, если только не начиналась волна протестов (в таком случае солдатам разрешалось задерживать преступников, но только по своей инициативе, а не как часть вооруженных сил) или если речь шла о бунте или восстании, тогда магистрат вводил в действие «Закон о предотвращении беспорядков» и армии дозволялось убивать направо и налево.

«Если же лучники поймают убийцу, – подумал я, – то возникнет любопытная ситуация. Сможет ли сэр Гектор Бургойн заявить на суде, что его арестовали незаконно, потому что армия не имела права его задерживать?»

Конечно, обвинение может заявить, что горожане потребовали арестовать злодея, но защита возразит, что такое возможно только в том случае, если люди видели преступника.

Я бы с удовольствием выступил на суде за любую из сторон.

А еще, чтобы задержать Бургойна, я мог обратиться к кому-то из Стражи. Стража – это главным образом пожилые люди, которые расхаживают по городу ночью и ни во что не вмешиваются, лишь звонят в колокольчик и призывают помощь.

Немощные, получавшие гроши представители Стражи просто не смогут задержать решительного, неразборчивого в средствах мужчину с Рамскаллион-лейн, поэтому я решил обратиться к тем, кто платит Страже, иными словами, к гильдиям. Именно гильдии ее содержат – и стараются расходовать как можно меньше, отсюда плачевное состояние стражников, – но у самих гильдий имеются крепкие молодые подмастерья, которые получат удовольствие от драки на Рамскаллион-лейн. Они охотно пришли ко мне на помощь, когда меня преследовали лакеи графа Венлока, и я подумал, что без особых усилий смогу привлечь их для задержания злодея.

Но потом я отказался и от этого варианта. Если я появлюсь на Рамскаллион-лейн в сопровождении армии, вооруженной алебардами, то будет не арест, а настоящее сражение. Весь район поднимется против захватчиков, и Бургойн ускользнет.

В Селфорде существовало множество способов задержать преступника, но ни один из них мне не подходил.

Значит, придется прибегнуть к помощи ловцов воров. Я пошел по Канцлер-роуд к суду, где можно найти таких людей, и нанял там двух очень крупных мужчин по имени Мертон и Толанд за три кроны каждому и часть премии за поимку преступника. Судя по сломанным носам, отсутствовавшим зубам и многочисленным шрамам, прежде они были профессиональными бойцами, из чего следовало, что умели сражаться с противниками, вооруженными палашами, алебардами и цепами. Толанд, казалось, получил мощный удар щитом в лицо.

Я объяснил им, что Бургойна разыскивают за покушение на убийство, и предупредил, что в прошлом он служил в армии и может быть опасен.

– Следует ли мне нанять еще людей? – спросил я.

– Нет, сэр. – Мертон говорил спокойным мирным голосом, совсем не подходившим к его внешности. – Мы вдвоем привыкли задерживать преступников тихо, а если на Рамскаллион-лейн появится большая группа людей, у нас будут проблемы. Будет лучше, если мы разделим награду на троих. – Мертон с мудрым видом кивнул. – И мне потребуется еще пара крон.

– Для какой цели? – спросил я.

– Для хозяйки дома, чтобы она не подняла шум.

Это показалось мне разумным, и я передал ему серебро. Меня удивило, что даже после моего предупреждения ловцы воров вооружились лишь деревянными дубинками, которые спрятали под плащи.

– Вы уверены, что этого достаточно? – спросил я.

Казалось, Мертона мои слова обидели.

– Сэр, они нас до сих пор не подводили, наши ветераны укротили сотню преступников, которые становились послушными, как милые кошечки.

Мы поднялись на холм к Рамскаллион-лейн, меня сразу затошнило от вони, и я показал на дом, где жил Бургойн. Мертон и Толанд быстро оглядели его, после чего Мертон исчез в доме. Я последовал за ним и в темноте первого этажа увидел, как одна из моих крон исчезла в грязных руках неряхи с огромным носом.

– Сэр Гектор? – осведомился Мертон.

– На самом верху. Со стороны холма.

Мертон не стал тратить время на благодарности, высунул голову наружу и позвал напарника.

– Мастер Толанд останется стоять снаружи, – объяснил он, – чтобы сэр Гектор не сбежал через окно. Вам лучше остаться с ним, если вы не против, а я заставлю негодяя выйти.

– Я пойду с вами, – сказал я.

Мертон ничего не ответил и направился к двери – я сомневаюсь, что его беспокоила моя жизнь или смерть, но он должен был обеспечить мою безопасность. На лестнице не горел свет, а в верхней ее части царила такая темнота, точно наступила безлунная полночь. Ступеньки трещали под тяжестью Мертона. Я сжимал в руке рукоять нового кинжала. Затем последовала вспышка, прогремел выстрел, и тело Мертона отбросило мне на руки.

Я попытался удержать его на ногах, удивленно уставившись в темноту, и увидел Бургойна, который выглядел так же, как при нашей предыдущей встрече, только сейчас он держал в руке большой пистолет. Он задумчиво посмотрел на меня, повернулся и исчез в темноте. В ушах у меня все еще звенело громовое эхо выстрела, но я различил звон его шпор, когда он убегал.

Я уложил Мертона на ступени, и одного взгляда мне хватило, чтобы понять, что он мертв: пуля попала ему в середину лба. В этот момент Толанд взбежал по ступенькам и замер, увидев бездыханным своего напарника.

Во мне пылали гнев и возбуждение, точно искры в кузнице.

– Бургойн застрелил Мертона! – сказал я. – Давай его возьмем!

Я вытащил кинжал и, споткнувшись о тело Мертона, побежал вверх по лестнице. На верхней лестничной площадке пахло порохом, но это был самый приятный из всех других запахов. Я увидел серый свет в конце коридора и поспешил туда, перепрыгивая через мусор, разбросанный обитателями дома.

Я проскочил в низкий дверной проем в конце коридора и оказался возле следующей крутой лестницы, сделанной из старых досок и уходившей вниз, в узкий переулок, шедший вдоль сточной канавы за Рамскаллион-лейн. Темная грязь, густая, как патока, текла по канаве. В ней плавали брюхом вверх мертвые собаки, а пахло хуже, чем в склепе, хуже, чем возле отхожего места в темнице сэра Бэзила, куда я швырнул рыцаря с покатыми плечами.

Бургойн опережал меня на пятьдесят футов и продолжал убегать, периодически оглядываясь. Даже с такого расстояния я видел, что на его лице сохраняется задумчивое выражение, которое я заметил, когда он смотрел с верхней площадки лестницы. Если бы кровь не кипела так сильно в моих жилах, если бы меня не захватил азарт погони, я бы правильно понял его взгляд профессионала, оценивавшего противника.

Бургойн пытался на бегу перезарядить колесцовый замок пистолета. Однако даже в пылу погони я понимал, что он не мог успеть засыпать порох и вложить в дуло пулю, чтобы подготовить оружие к стрельбе, и я знал, что должен его догнать прежде, чем он успеет это сделать.

Я сбежал по крутой лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, и бросился за ним. Очевидно, он понял, что не успеет перезарядить пистолет, и побежал быстрее.

– Стой! – крикнул я. – Стой!

Слова «Держи! Лови!» промелькнули в моем сознании, и я сообразил, что крик «Держи вора!» слышат на Рамскаллион-лейн по двадцать раз на дню, и он вызовет только смех у местных жителей.

– Остановите убийцу! – крикнул я. – Награда за убийцу!

Я предполагал, что обещание награды принесет больше пользы, чем мольбы о помощи, и действительно, пока мы бежали, я увидел, как открываются окна и из-за ставней появляются лица.

– Награда! – кричал я. – Награда за убийцу!

Бургойн бросил раздраженный взгляд через плечо, но продолжал бежать.

Дорога была скользкой, на ней повсюду валялся мусор и трупы разных домашних животных, уже какое-то время дохлых, и мы оба с трудом удерживались на ногах. Тем не менее я сокращал расстояние между нами. Я посмотрел вперед и увидел широкое открытое водное пространство: это поднялась Саелле, начинался прилив, вода стала заливать сточные канавы, и я догадался, что Бургойн намерен свернуть налево, пробежать вдоль берега реки или даже перейти жуткую канаву вброд – впрочем, я не мог поверить, что он на такое решится.

И он действительно побежал налево, а не направо. В конце тропы он повернулся, вытащил рапиру и направил острие мне в грудь.

Моя кровь разом превратилась из кипящей в холодную, как лед, и ноги заскользили по грязи в пятнадцати футах от Бургойна.

Я смотрел на оружие, показавшееся мне длинным, как копье.

– Итак, мальчик, – сказал Бургойн, – погоня подошла к концу. – Он говорил с акцентом северного Бонилле.

Я ахнул, сердце отчаянно колотилось у меня в груди, и я сделал очень глубокий вдох, чтобы набрать побольше воздуха.

– Награда за убийцу! – попытался крикнуть я.

Бургойн оскалил желтые зубы, блеснувшие в черной бороде.

– Если будешь продолжать меня преследовать, я действительно тебя убью, – сказал он.

Я увидел на дороге бутылку, наклонился и швырнул в него.

Он уклонился, небрежно изогнув бедра. Рядом находилась рассыпавшаяся стена, которая когда-то была частью сарая, и я подхватил камень. Бургойн повернулся и исчез за валом на берегу Саелле.

Я собрался продолжить преследование, но подумал, что он мог поджидать меня за углом последнего дома, чтобы проткнуть рапирой, и посмотрел на стоявший слева от меня сарай со сломанной стеной и частично обвалившимися потолочными балками. Я зажал кинжал в зубах – уловка, которая показалась бы мне глупой, если бы я увидел ее в одной из пьес Блэквелла, – подпрыгнул, ухватился за балку и подтянулся. Сарай закачался под моим весом, но я сумел перепрыгнуть на заплесневелую солому крыши старого дома. Я почти бесшумно прошел по соломе, перелез через конек крыши и оказался на другой стороне.

И увидел, что мои крики привлекли наиболее предприимчивых из местных жителей, некоторые стояли в конце Рамскаллион-лейн, глядя вдоль здания, находившегося внизу, под моими ногами. Без особых усилий я сообразил, что их сосед Бургойн стоит именно там.

Я осторожно выглянул за край крыши и увидел широкополую шляпу Бургойна возле угла здания. Очевидно, он ждал, что я выскочу из-за угла, и тогда он без труда проткнет меня рапирой, как каплуна. Похоже, мне удалось его разочаровать: шляпа заглянула за угол, но там меня не оказалось. Тогда он повернулся и зашагал по Рамскаллион-лейн, продолжая держать в руке рапиру.

– Вы не видели здесь мальчишку? – спросил он у соседей.

Кто-то из них посмотрел на крышу дома, и я понял, что сейчас он проследит за его взглядом и сообразит, что я нахожусь наверху; я схватил кинжал и прыгнул вниз.

Я приземлился сзади и слева от Бургойна, совсем близко, мне удалось сбить его с ног в сторону реки, но, главное, рукоятью кинжала я одновременно нанес ему удар по голове. Шляпа частично ее защитила, но он был ошеломлен, ведь мне удалось приземлиться на ноги, и я прыгнул на него, схватив левой рукой за ворот, а правой еще раз врезал рукоятью кинжала. До тех пор, пока я оставался рядом, он не мог воспользоваться рапирой.

Я не хотел нанести ему серьезных ранений. Не вызывало сомнений, что Бургойн был всего лишь наемником, и я хотел доставить его в магистратуру для допроса, чтобы заставить рассказать о том, кто его нанял.

Пока я продолжал наносить удары Бургойну, со стороны улицы донеслись радостные крики. Не сомневаюсь, что здесь обожали подобные зрелища.

Однако Бургойну удавалось защищаться от большей части моих ударов, пока я держал его за ворот и тряс, как терьер крысу. Он попытался нанести мне ответный удар рукоятью рапиры, но я парировал его своим кинжалом, разорвав рукав его плаща. Потом я еще раз треснул его по голове, но он вновь сумел увернуться. Я не знал, что будет дальше, но он каким-то образом повернулся, и я почувствовал, как рука схватила меня за левое запястье и отшвырнула в сторону.

Я чувствительно ударился спиной о землю, но паника заставила меня вскочить на ноги. В бледных глазах моего врага горела жажда убийства. У меня отчаянно сжалось сердце, ведь теперь он мог воспользоваться рапирой, я отпрыгнул в сторону и парировал узкий клинок, направленный мне в живот. Он продолжал атаковать, и я отступил на Рамскаллион-лейн, где зрителям пришлось отбежать в сторону, когда вокруг них замелькали клинки.

Бургойн остановился и оскалил зубы. Я указал на него.

– Награда! – крикнул я. – Награда за убийцу!

Бургойн зарычал и сделал новый выпад, я отскочил.

Мы начали кружить перед зрителями, мужчинами, женщинами и смеявшимися детьми. Их глаза горели от предвкушения, жестокости и жадности, словно мы были псами в яме, дерущимися им на потеху.

– Сбейте его с ног! – сказал я. – Бросайте камни! Бросайте бутылки! Заставьте его споткнуться! Будет награда!

– Сколько? – спросил какой-то прагматик.

Молодой парень швырнул бутылку, но она пролетела мимо головы Бургойна. Тот выругался и бросил злобный взгляд на своего соседа.

В Бургойна полетели новые бутылки, черепки и камни. Кто-то сбросил с верхнего этажа старый горшок вместе с содержимым и обрызгал Бургойна. Я превратил соседей в своих союзников.

Бургойн отбивал большую часть летевших в него снарядов, но они ему мешали, а потом кому-то удалось попасть ему в лоб, кровь начала заливать ему глаза, и он был вынужден все время ее вытирать.

Я видел, что в нем растет решимость, поэтому был готов, когда он сделал еще одну попытку покончить со мной выпадом в сердце – и я бы сумел увернуться, если бы мне не помешала собравшаяся толпа. Внезапно я оказался в зоне досягаемости его клинка, отчаянно извернулся, и лезвие задело пуговицы на моей кожаной куртке для верховой езды. Я ударил его кинжалом, почувствовал, как сталь вошла в правое плечо, но споткнулся о кого-то из толпы и упал…

Я беспомощно лежал перед убийцей, в глазах которого светилось торжество. Он поднял руку, чтобы нанести последний удар.

Именно в этот момент ловец воров Толанд, пробившись сквозь толпу, ударил Бургойна дубинкой по голове, за ухом, и убийца, потеряв сознание, упал на меня.

Глава 20

Высокий деревянный потолок, более всего походивший на перевернутое днище корабля, эхом отражал песнопения монахов. Свет тускнел в дыму. Воздух пах древесным углем, воняло раскаленным докрасна металлом.

– Мне больно произносить эти слова, – сказал его светлость Раундсилвер. – Но я думаю, что сейчас вам следует держаться подальше от двора.

Я почувствовал, как моя спина сама выпрямляется от возмущения.

– Но я не сделал ничего плохого, – заявил я. – Более того, я оказал королеве услугу. Почему я должен прятаться?

– Всему миру известно, что королева испытывает к вам неприязнь, – ответил Раундсилвер. – Если вы появитесь при дворе, то любой, кто ищет королевской благосклонности, станет вас избегать. Это будет унизительно, и вы не принесете никакой пользы своему делу.

Я надолго задумался. Гнев продолжал тлеть в моей крови.

– Я понимаю, – наконец ответил я.

– Скоро внимание двора отвлекут другие события, – продолжал герцог. – И тогда вы сможете вернуться.

Герцогиня посмотрела на меня, и в ее голубых глазах я прочитал сочувствие.

– Я же предупреждала, что вам следует хорошенько подумать, прежде чем действовать, – сказала она.

– Дворцовые заговоры не следует раскрывать, – заметил герцог. – Если вы хотели помочь Брутону, то у вас ничего не получилось. Если желали отыскать виновных, то здесь вам сопутствовал полный успех. Королеве пришлось перейти к действиям, и теперь она испытывает к вам неприязнь из-за того, что вынуждена обратить внимание на интриги при ее дворе.

После того как нам удалось схватить Бургойна, мы с Толандом в сопровождении толпы с Рамскаллион-лейн доставили рыцаря-изменника в магистрат. Люди шерифа появились не из-за пленника, а потому, что опасались беспорядков.

Пока Бургойна вели в тюрьму, я в сопровождении толпы отправился к одному из банков, в котором держал деньги. Увидев такое количество грязных оборванцев, добрые банкиры принялись запирать двери и ставни, уверенные, что сейчас злобная толпа на них нападет. Пришлось провести переговоры, в конце концов меня впустили внутрь и разрешили взять часть серебра, после чего я расплатился с участниками недавних событий.

В то же утро королева перед тем, как покинуть Кингсмер, назначила лорда Слейтстоу новым генеральным прокурором, передав расследование в его руки. Слейтстоу прибыл в город, опередив королевскую процессию, и обнаружил, что Бургойн уже за решеткой.

Между тем королева объявила о награде в триста империалов за поимку преступника, не зная, что он уже задержан.

На следующий день Слейтстоу подверг Бургойна допросу перед Королевским судом и вынудил его назвать имена сообщников. То, что Слейтстоу услышал, вероятно, едва не заставило его вырвать все волосы у себя на голове, но он исполнил свой долг, скопировал запись допроса собственной рукой (больше он никому довериться не мог) и на следующее утро пришел с докладом к королеве.

Бургойн признался, что ему заплатили не только Леонора, мать королевы, но и ее лучшая подруга графиня Колдуотер.

Обеих радовала близость к королеве, и обе опасались потерять ее любовь из-за внезапно появившегося Брутона, к тому же Леонора из политических соображений желала брака Берлауды с принцем и наследником Лоретто, а вовсе не виконтом, обладателем красивого лица.

Отец графини, граф Колдуотер, являлся сеньором Бургойна. Участие Бургойна в войнах за границей позволило ему с почетом вернуться в Дьюсланд, но он оказался повесой и игроком и очень быстро утратил свое положение. Графиня периодически давала ему несколько крон, чтобы иметь его в резерве на случай, если ей требовалось перехватить гонца или перерезать кому-то горло. А потом возникла замечательная идея убить жену Брутона, но так, чтобы вина пала на него. Одна из камеристок графини заказала кинжал с гербом Брутонов.

Должно быть, королева Берлауда была потрясена и убита этими новостями, но ей не хватило ни мужества, ни решительности. Бургойна отправили на виселицу в тот же день. Графине Колдуотер она приказала вернуться в Дом Колдуотер, расположенный на северо-восточном побережье, где ей следовало ждать до тех пор, пока королева не примет окончательное решение; королеве Леоноре следовало сменить двор на королевскую резиденцию, находившуюся в форте Западного Мосса, за Пиками Миннита, настолько далеко от столицы, насколько возможно, не выходя в океан.

Брутону, не имевшему влиятельных друзей, тоже не удалось пережить скандал. И, хотя в вину ему можно было поставить лишь избыточные амбиции, ему пришлось уйти с должности Мастера охоты. Его назначили Генералом-инспектором Фортификаций, после чего отправили на ревизию всех фортов, замков и городских стен королевства. Ко всему прочему, его будут преследовать кредиторы, потому что Брутону пришлось взять значительные займы, чтобы достойно выглядеть при дворе и обеспечить развлечения в Кингсмере.

Мне так и не удалось узнать, радовалась ли леди Брутон возвращению блудного мужа.

В официальном заявлении говорилось, что Бургойна повесили за попытку покушения на королеву. Об участии в этом деле графини Колдуотер и королевы Леоноры не упоминалось, хотя придворные уже через несколько часов все знали. Вероятно, бастард Клейборн получил огромное удовольствие, читая донесения своих шпионов.

Те, кто послужил причиной насилия, понесли наказание, но Берлауда на этом не остановилась. Она потеряла всех, кто был ей дорог и кому она доверяла; королева не могла спокойно смотреть на тех, кто принес ей роковые известия. Не могла смотреть на лорда Слейтстоу, не испытывая боли. В результате он занимал свою должность не более недели, отставка стала для него серьезным ударом, ведь он весьма старательно исполнял свои новые обязанности, не говоря уже о том, что больше не мог рассчитывать на дорогие подарки от тех, кто попадал бы в сферу влияния генерального прокурора, которые помогли бы ему со временем сколотить значительное состояние. Его назначили Смотрителем Королевских доков в Амберстоуне, где возможности к обогащению минимальны.

Ну а моя судьба… Сначала, после поимки Бургойна, все вокруг меня расхваливали, а многие даже завидовали – так вот, мне предложили держаться подальше от двора, потому что ее величество королева не желала больше видеть Квиллифера, виновника громкого скандала. В отличие от Слейтстоу, мне не предложили должности, хотя для него это послужило скорее наказанием, чем наградой.

Я начал сомневаться, одержала ли Добродетель победу над Беззаконием, как в маскараде Блэквелла. Двор Берлауды очистился от одного заговорщика и нарушителя супружеской верности, но не вызывало сомнений, что осталось немало других, ему подобных. Двор также избавился от одного полуадвоката, который слишком рассчитывал на удачу, отчего и пострадал. Я почти слышал смех, отражавшийся от огромных потолочных балок литейного цеха.

Вот только был ли это смех Добродетели, веселившейся в своей скромной обители, или пришел черед торжествовать Беззаконию?

Я все еще ожидал обещанную награду в триста империалов, решив, что если получу их, то разделю поровну между Толандом, семьей убитого Мертона и фондом для выкупа пленных горожан Этельбайта.

Раундсилверы не избегали моего общества – они принадлежали к столь высоким кругам, что даже мнение монарха не имело для них принципиального значения.

Герцог пригласил меня в литейный цех в Иннисморе, где собирался изготовить две огромные осадные пушки, и я нашел бы производство орудий вполне интересным, не будь я так обижен на Берлауду и ее двор.

Однако теперь процесс литья пушек показался мне тяжелым делом.

Двадцать четыре монаха, находившихся в специально отведенной для них галерее, сидели лицом к стене и спиной к нам, чтобы мирская суета не нарушала возвышенных помыслов и молитв. Их бормотание сводило с ума, напоминая шум публики в зрительном зале, когда на сцене играют провальный спектакль, и я чувствовал себя как актер, принимающий участие в этой постановке. Мое раздражение и дурное настроение были столь сильны, что я всерьез опасался испортить недели их молитв самим фактом своего присутствия в цеху.

Поблизости состязались в показном самодовольстве инженер Рансом и аббат Амвросий, мои старые собеседники, знакомые еще по давнишнему обеду во дворце Раундсилверов. Не прислушиваясь к их болтовне, я сосредоточил все свое внимание на этапах отливки орудий.

Сначала модель пушки в натуральную величину делали из воска, тонны которого уходили на создание всех необходимых деталей орудия: от выступающей на казенной части шишки-винограда до дульной кромки ствола. На ту же восковую модель наносили всевозможные орнаменты, начиная с королевского герба, с вензелем-монограммой «БК», к ней же крепились рукояти в виде ныряющих дельфинов, а также изящно оплетавшие казну восковой пушки ветви и листья лавра, изображения старых богов-громовержцев и богинь, надувающих щеки, чтобы направить ядро в сторону врага, надписи и даты, указывавшие на то, что орудия отлиты по приказу герцога, и волшебная формула, дарующая силу и разрушительную мощь. Герцог не отказался от любви к красоте, пусть даже в столь смертоносном оружии, как пушка.

Затем восковые модели со всех сторон облепляли глиной и нагревали, воск растапливался и вытекал, оставляя застывшую обожженную глину. Полученную литейную форму устанавливали в яму рядом с огромным тиглем, где плавили бронзу для орудия.

Рансом попросил всех отойти, чтобы на нас не попали брызги раскаленного металла, когда его начнут заливать в форму. Он суетился уже больше часа, наблюдая за выплавкой бронзы, добавляя алхимические порошки в тигель. Я отошел в сторону и оказался рядом с седым мужчиной в потертой кожаной куртке и матерчатой шляпе, едва скрывавшей лысину.

– Если этот тип будет суетиться еще больше, – заявил он, кивнув в сторону Рансома, – то может случайно забыть о своей привычке корчить из себя кичливого болвана.

– Или в пушке окажется каверна, – ответил я. – И тогда его тщеславие тоже даст трещину.

Он потряс заостренной седой бородой:

– Если пушка треснет, он во всем обвинит монахов. Допустим, один из них позволил себе нечистые мысли в течение последних двадцати с лишним дней – и по его вине как раз и случились неприятности.

У мужчины был напевный северо-западный акцент, с мягкими «эр». Я посмотрел на него.

– Вы работаете здесь, в литейном цехе? – спросил я.

– Нет, я мастер-пушкарь. Я представляю Гильдию пушкарей – по правилам один из мастеров должен присутствовать во время создания каждого предназначенного для королевского арсенала орудия.

Во время прогулок по городу я не раз проходил мимо здания Законопослушной и Уважаемой гильдии пушкарей и обратил внимание на грозный фасад, украшенный настоящими пушками, стоявшими за парапетом крыши и направленными на улицу или соседние дома.

– Я проходил мимо здания вашей гильдии, – сказал я. – Один его вид несет весьма серьезную угрозу соседям.

Он усмехнулся, показав кривые желтые зубы.

– Да, мы грозная команда, тут не может быть никаких сомнений. Все контракты и сделки с нами заключаются исключительно на добровольной основе.

– Если мне когда-нибудь потребуется артиллерия, я постараюсь тщательно изучить текст контракта с вами, – сказал я.

– О, смотрите! Что-то начало происходить, – вскричал он.

Аббат Амвросий решительно направился к монахам, сел к ним лицом, глядя на них и на остальной цех, и стал давать указания, как им следовало изменить молитву. Монахи начали петь по-новому, и их голоса зазвучали громче, отражаясь от деревянных балок высокого потолка.

Не дождавшись начала новой молитвы, алхимик Рансом махнул рукой, давая сигнал начать заливку. Рабочие наклонили огромный тигель, и девяносто центнеров раскаленной жидкой бронзы потекло по каналу, который вел в дуло пушки.

Дым, пар и искры взметнулись ввысь, раздался рев, подобный крику дракона, и перегретый воздух зашипел внутри глиняной формы. Я поднял руку, защищая глаза от яркого сияния раскаленного металла.

Бронза наполнила глиняную форму и вскоре стала переливаться через край сделанного на конце дула отверстия в форме воронки. Искры заметались по полу литейного цеха. Рансом крикнул и снова замахал рукой, после чего рабочие вернули тигель в вертикальное положение и начали закидывать в него слитки меди, олова и цинка, в соответствии с алхимической формулой Рансома. Подмастерья приготовились переместить каналы так, чтобы начать заливку формы второго орудия.

Монахи понизили голоса и начали другую, менее звучную молитву. Пройдет много часов, прежде чем пушка остынет, и некоторое время до того, как приготовят сплав для второй, поэтому я поздравил герцога и герцогиню с успешным созданием нового мощного оружия и покинул жаркий литейный цех, чтобы глотнуть свежего ноябрьского воздуха.

По-зимнему бледное солнце зависло над нок-реями кораблей, стоявших у причалов в Иннисморе. Воздух наполняли запахи смолы, дыма и богатые ароматы прилива. Сквозь крики чаек я различал треск кабестана, песни матросов и веселый зов дудки.

Глядя на происходящее в гавани, я ощутил тоску по дому, и мне вдруг ужасно захотелось в Этельбайт. Для своего родного города я уже сделал в столице все, что мог. Вряд ли у меня получится добиться большего, пришла пора возвращаться домой.

Однако я понимал, что хочу вовсе не в почерневший, разграбленный Этельбайт, каким он стал, а в прежний, безопасный и уютный городок моего детства, исчезнувший навсегда. Моя ностальгия не имела никакого смысла. Я понимал, что уже никогда не вернусь обратно, как бы я ни пытался.

– Ну, тебе пришлась по нраву моя работа? – спросила Орланда.

Ожидание встречи с ней частично овладело мной с того момента, как я впал в немилость и королева больше не хотела меня видеть. Поэтому я держал себя в руках и не выказал удивления, хотя сердце диким зверем заметалось у меня в груди. Повернувшись к ней, я постарался как можно скорее овладеть собой.

Орланда в синем бархатном платье и темном шарфе выглядела вполне естественно на фоне портовой гавани – именно такой я когда-то впервые ее увидел.

Ее глубокие зеленые глаза торжествующе сияли.

– Мне было известно о заговоре против Брутона, – сказала она. – Я понимала, что безликой суке Берлауде не понравится, что ее мать и ближайшая подруга, объединившись, наняли убийцу. – Уголки ее рта изогнулись в жестокой усмешке. – И я хорошо знаю тебя, Квиллифер. Я не сомневалась, что ты постараешься докопаться до истины. И ты не упустил шанса добиться своего перед всем двором. – Она шагнула ко мне. – Я прекрасно изучила тебя, Квиллифер. Ты просто не можешь сидеть сложа руки и ни во что не вмешиваться.

– В таком случае, – парировал я, – ты ничего не сделала. Просто не мешала событиям идти своим чередом.

– Нет. Я противостояла тебе прошлой ночью и обещала, что буду за тобой следить. И знала, какие события подтолкнут тебя к действию. Я предвидела, в какой ситуации ты постараешься доказать мне, что сам себе хозяин, а не пешка в моих руках. – На ее губах вновь появилась страшная мстительная улыбка. – У меня неплохо получилось, не правда ли?

– Тут требовался тонкий расчет, – сказал я. – Хотя цепь событий могла произойти и случайно, без твоего участия.

– Но тогда я не смогла бы получить удовольствие от одержанной победы. – Она снова улыбнулась. – Порадоваться тому, что именно я, а не серия случайных событий привела тебя к такому исходу?

Я посмотрел на нее и кивнул:

– Можешь сколько угодно злорадствовать, но ты действительно дала мне полезный урок. Теперь я знаю: если я в чем-то добиваюсь успеха, это целиком моя заслуга и результат моих собственных решений. А вот неудачи происходят по твоей вине, а не вследствие моих ошибок.

Ее улыбка потускнела.

– Понимаешь, – продолжал я, – люди часто переживают из-за неудач и проводят долгие часы, изучая причины своих ошибок, их мучает совесть, они размышляют о том, как могли предотвратить несчастье. А меня ты избавила от тревог и угрызений совести – теперь мне требуется лишь приложить как можно больше усилий для достижения успеха.

– Быть может, я сумею тебя возвысить, – сказала она, – чтобы падать было больнее.

– Да, ты можешь играть и забавляться со мной, – ответил я, – подобно тому, как мучает муху жестокий мальчишка, но я убежден, что подобные развлечения тебя недостойны.

Ее глаза сузились.

– А твои поступки по отношению ко мне достойны? – спросила Орланда.

– Несомненно, – ответил я, – бери с меня пример и веди себя так же плохо, как я. И даже хуже, если захочешь.

– Вероломный! – прошипела она.

Тем не менее мне показалось, что в ее голосе уже не прозвучало прежней убежденности.

– В течение прошедших недель у меня было достаточно времени, чтобы обдумать свое положение, – сказал я. – Как и твое. И вот что я хочу знать: где остальные? – Я обвел рукой остров, матросов, корабли и торговцев, толкавших тележки с товаром. – Если верить старым легендам, мир прежде наполняли нимфы, наяды, дриады и могучие божества, которые постоянно вмешивались в дела смертных. Куда они все подевались? Отправились на Периодическую комету, как утверждают последователи Паломника?

– Я ничего не знаю об этой комете, – заявила Орланда. – Что же до Паломника, он был костлявым, исключительно неприятным монахом, полным злобы и клеветы.

Я посмотрел на нее:

– Ты осталась одна? В таком случае нет ничего удивительного в том, что тебя огорчил мой отказ.

Она рассмеялась.

– Быть может, нам наскучили смертные с их неизменной глупостью, – сказала Орланда.

– Однако ты не устала от меня, а я ничуть не умнее остальных, – возразил я.

В ее глазах полыхнул зеленый огонь.

– Ты меня разбудил! – вскричала она. – До твоего появления меня ничто не беспокоило.

– И ты получила большое удовольствие, терзая меня? – спросил я. – Сейчас ты чувствуешь себя лучше, чем неделю назад?

– А как чувствуешь себя ты? – ответила вопросом на вопрос Орланда. – Вот что важно. – Ее губы раздвинулись в холодной сердитой улыбке. – У меня имеются века, чтобы вновь обрести спокойствие. А у тебя они есть?

Я моргнул, и она исчезла, а мне оставалось лишь смотреть на порт, на деловитых торговцев и подвыпивших матросов.

Возможно, Орланда сказала все, что хотела, но надо мной не так просто одержать победу в споре, как она рассчитывала.

Размышляя подобным образом, я вновь присоединился к Раундсилверам в одном из цеховых помещений, где нас уже ожидали вино и обед, а также скучное развлечение в образе Рансома, рассуждавшего об алхимических опытах. Его весьма заботило удаление излишков из Камня при помощи кальцинирования, рыхления, дистилляции и замораживания. Я спросил, какой Камень необходимо замораживать.

– Любой Камень нуждается в этом, – сказал он. – И процесс очищения везде одинаковый. Вот, к примеру. – Он показал на медовый пирог. – Когда я съедаю кусок, он попадает в желудок, где на него воздействует мощный внутренний жар, точно так же, как в перегонном кубе.

Затем пирог превращается в хилус, который проходит через печень, где перерабатывается вторично, чтобы стать кровью. Из печени кровь поступает в правую камеру сердца, где получает добавку жизненной бодрости, и только после этого она проходит по сосудам в тело и насыщает его.

– Нечто похожее происходит и с Камнем, – продолжал Рансом. – Он проходит разные стадии, пока не достигнет совершенства, и, несомненно, самый лучший элемент для очищения называется Ненасытный Серый Волк.

Я только что имел весьма неприятную беседу с божественным существом, поэтому рассуждения Рансома о Камне и желудке казались мне дурацкими. Жаль, конечно, что в нашей компании отсутствовал актер Блэквелл, наверняка доставивший бы мне удовольствие своими сардоническими замечаниями, но, как видно, придется придумывать себе развлечения самостоятельно.

– А кто такой Волк? – спросил я. – Возможно, у него есть другое имя, или я должен поверить, что очищения можно достичь только с помощью дикого зверя?

Рансом сделал вид, что его позабавили мои слова, и, прежде чем ответить, доел медовый пирог.

– Мы, адепты Искусства, способны понимать такие имена с точки зрения эзотерики. Ненасытный Серый Волк в зависимости от сферы применения и принадлежности философа к той или иной оккультной школе может также называться Зеленым Драконом, а иногда – прошу прощения ее светлости – Менструальной кровью шлюхи.

Герцогиня продемонстрировала больше заинтересованности, чем смущения, поэтому я счел возможным продолжить обсуждение темы.

– Боюсь, я пребываю в еще большем недоумении, – признался я, – поскольку не вижу никакой связи между публичными женщинами, драконами и ненасытными волками, за исключением, быть может, капризов мечтательного ума. Вероятно, у элемента имеется и общедоступное название?

– Те, чье знание Искусства далеко от совершенства, к примеру аптекари, называют его сурьмой.

– Ужасное вещество! – заметил пушкарь Липтон. – Однажды доктор прописал мне очищение сурьмой, и меня очистило снизу доверху. Я едва выжил.

Я посмотрел на него.

– А вы почувствовали, что приблизились к идеалу? – поинтересовался я.

Он захихикал:

– Нет. Но я, несомненно, утратил избыточность.

Я снова повернулся к Рансому.

– Зачем вообще требуются эзотерические наименования? Почему бы не писать названия ингредиентов на обычном языке, как в случае с рецептом красного вина с пряностями моей матери? – Я обратился к герцогине. – Кстати, рекомендую его вам: она использовала нард и имбирь, их сочетание приятно согревает кровь зимой. – Я посмотрел на Рансома. – Или с хилусом, если я правильно понял ваши слова.

Ответ Рансома получился немного раздраженным – запасы его терпения истощились.

– Со всем почтением к вашей матери, – саркастически ответил он, – людей, практикующих Благородное искусство, нельзя сравнивать с домохозяйками и пивоварами. Требуются многие годы экспериментов и изучения процессов, чтобы достичь полного понимания.

– Но вам понадобится намного меньше времени, если не придется отличать пурпурный кассий от порошка алгорота, а также опермент от флогистированного воздуха. Более того, если вы просто запишете рецепты на обычном языке, люди смогут сами улучшать свои Камни. – Липтон снова захихикал, а я сделал вид, что меня осенило. – Но тогда, – продолжал я, – им не придется платить алхимикам, не так ли?

– Ваши примеры не согласуются друг с другом, – заявил Рансом. – И это показывает озаренным умам, какой вред несут эксперименты без наставника. Ведь львиная доля того, чем занимаются алхимики, таит в себе опасность, и, пряча Искусство за метафорами, мы защищаем обычных людей, а не только охраняем тайну.

После этого он, извинившись, удалился, чтобы насыпать еще немного порошка в перегонный куб.

Через несколько часов настало время заливки второй формы, и это прошло, как и с первой: во все стороны полетели искры, монахи с чистыми помыслами принялись молиться, пока от их песнопений не загудели потолочные балки.

Я присоединился к Раундсилверам на их галере, когда они отправились назад в столицу, где меня ждала холодная и пустая комната – Амалия не прислала записки. Я мучился от безделья, размышляя о своих неудачах и потерях, жалея о том, что рядом нет матери, а на камине не стоит ее горячее вино с пряностями.

Из-за отсутствия других достойных дел я вернулся в плавильный цех на следующее утро и увидел, как отлитые пушки освобождают от глиняной формы. Перед моими глазами возникли сияющие красно-золотые цилиндры, оплетенные идеальным орнаментом. Бронза прошла через доступные отверстия, заполнив литники и каналы, позволявшие воздуху выходить из формы, и металл добрался до всех частей матрицы. Выступающие части срежут, после чего поверхность отполируют.

Пушки имели вид массивных металлических колонн, а внутри них предстояло просверлить огромные отверстия. Во время этой процедуры будущие орудия держат в вертикальном положении, закрепленными на платформах, как огромные кабестаны, которые поворачивают упряжки быков. Сверло обычно зафиксировано на потолке, а сам процесс сверления занимает много часов.

Теперь, когда литье подошло к концу и металл остыл, монахи удалились из цеха. Очевидно, быки и сверло в благословении не нуждались.

Рансом переходил от одной проблемы к другой, полностью довольный своим гением.

– Он мечтает, что его назначат Королевским оружейником, – сказал пушкарь Липтон. – Должность пока свободна.

– Ну, по крайней мере, он неплохо справился с работой, – заметил я.

– Ну, это мы еще посмотрим. Мне предстоит проверить оба орудия, перед тем как правительство ее величества примет их на вооружение. Нужно заложить сорок фунтов пороха в казенную часть и выстрелить ядром весом в шестьдесят восемь фунтов, чтобы выяснить, выдержит ли пушка такую нагрузку. – Он кивнул в сторону отливок. – Вот тогда станет ясно, хорошо владеет Рансом своим ремеслом или нет.

Липтон позвал меня на следующий день отобедать в Общество пушкарей, и я с радостью принял приглашение.

Дома вновь не оказалось записки от Амалии, и у меня возникло подозрение, что здесь не обошлось без козней Орланды.

Обед с пушкарями оказался приятным, хотя никто не говорил об артиллерии. Все обсуждали события при дворе, заговор против Брутона и мое участие в его раскрытии. Слухи быстро вышли за пределы королевского замка и распространились по городу. Моим рассказам внимали с большим интересом.

Я не видел Амалии в течение следующих нескольких дней – и вдруг она явилась рано утром, пока я переваривал завтрак. Она рассказала, что ее навестил отец и она никак не могла отлучиться. Он согласился одолжить ей денег для уплаты за освобождение Стейна, и, если сэр Бэзил поведет себя честно с выкупом, ее муж скоро будет свободен.

Меня не слишком порадовало это известие, но я постарался взять пример с Амалии, спокойно относившейся к ограничениям, которые накладывал на нее брак.

– Нам следует наслаждаться свободой, пока есть возможность, – сказал я, и она согласилась, впрочем, только после бокала вина.

Из-за того, что королева меня больше не принимала, моим главным источником новостей стала Амалия, которая с юмором рассказывала мне о том, что происходило при дворе.

Отъезд Брутона очистил поле для всех лордов страны – каждый постарался прислать к королеве сына, и начался нескончаемый парад эфебов, слабоумных, распутников, вдовцов среднего возраста, проигравшихся игроков, щеголей и просто школьников – Амалия описывала всех с ядовитым вдохновением. Что о них думала Берлауда, оставалось тайной, и даже если она уже выбрала фаворита, то держала его имя в секрете.

Складывалось впечатление, что королева научилась мастерски скрывать свое мнение. Половина выгодных должностей в правительстве оставались вакантными, что заставляло толпы соискателей осаждать двор, они сплетничали, и заключали союзы, и всячески пытались привлечь внимание правительницы.

Очень скоро их станет еще больше, потому что Берлауда объявила о созыве Штатов, чтобы одобрить новые налоги, необходимые для войны с Клейборном. Обычно они собирались зимой в зимней столице Хауэле, но сейчас Хауэл оккупировал бастард, который собрал там собственную Ассамблею, поэтому следовало отыскать подходящее место в Селфорде, чтобы разместить делегатов, которые приедут. Дом Пэров проведет встречу в Большом приемном зале дворца, а представители города соберутся в молитвенном зале монастыря Сокровища Паломника.

Между тем начались споры из-за налогов, пошли разговоры о владении землей, о налоге, освобождающем от военной службы, а также земельном налоге, о сборе на постройку военных кораблей, соляном налоге и выморочном имуществе. Все старались получить для себя послабление, чтобы тяжесть налогового гнета пала на других. Хотелось надеяться, что канцлер Халме сумеет удержать в повиновении горожан, ну а дворянство могла успокоить только сама королева.

Оставался нерешенным еще один важный вопрос: кто возглавит армию? Старый гофмаршал являлся ветераном давно прошедших Королевских войн, но возраст уже не позволял ему командовать; другим кандидатом был граф Стейбл, по прозвищу Констебль, крепкий, полный жизненных сил мужчина, галантный военный, но, к несчастью, его сын и наследник, лорд Руфус Глэнфорд, не только присоединился к мятежникам, но и увел с собой полк жандармов, находившийся в Хауэле и выполнявший вместе с лучниками-йоменами обязанности телохранителей монарха.

Из-за серьезных грехов сына Берлауда не могла доверять отцу.

Многие высокопоставленные дворяне, считавшие себя достойными должности генерал-капитана королевы, всячески подчеркивали свою принадлежность к военному сословию в ее присутствии. Как только королева оказывалась рядом, они начинали громко, во весь голос, обсуждать равелины, вылазки, кулеврины и укрытия.

– Я думаю, что королеве следует устроить турнир – пусть соискатели проведут между собой рыцарские поединки, – предложил я. – Так Берлауда хотя бы сможет выяснить, кто из кандидатов умеет держаться в седле.

Амалия печально улыбнулась:

– Она никогда не сможет придумать ничего столь интересного.

Я представил королеву и толпу придворных.

– У Берлауды есть собственный метод в принятии решений, – сказал я, – точнее, в его полном отсутствии. До тех пор, пока множество должностей остаются свободными, у кандидатов сохраняются надежды, и соискатели будут стараться ее ублажать. А если она сделает все назначения до открытия Штатов, то у большинства не будет причин угождать ей, а некоторые начнут даже открыто интриговать против нее.

Амалия приподняла бровь:

– Ты думаешь, Берлауда настолько изобретательна?

– Скорее всего, нет, – ответил я. – Но у канцлера хватит изобретательности на двоих.

– Ты можешь расспросить своего изысканного маленького друга-герцога, – предложила Амалия. – Он является членом Большого совета.

– Он очень осмотрительно говорит об этих встречах.

– Тогда предложи ему свою теорию, – улыбнулась Амалия. – Тебе останется лишь выслушать ответ – или признание.

Я так и поступил. Его светлость улыбнулся и сказал:

– Пожалуйста, не говорите об этом тем, кто надеется получить должность. Они и без того раздражены.

Прошло немного времени, прежде чем у меня появилась возможность передать его ответ Амалии, потому что вернулся ее муж. Впрочем, надолго в столице он не задержался. Берлауда не забыла о его возможном предательстве и стала пренебрежительно к нему относиться, после чего он решил, что ему нет никакого смысла оставаться при дворе и ждать открытия Штатов. Стейн провел в столице менее недели и отправился на юг собирать ополчение, чтобы покончить с сэром Бэзилом и его разбойниками. Я сильно сомневался, что ему удастся отыскать своего обидчика, разве что он захватит его в плен еще раз.

Амалия вновь начала бывать в моих комнатах, но мы оба чувствовали, что наша связь стала утомительной для обоих.

Не вызывало сомнений, что у нас не было общего будущего. Опасаясь, что в нашу тайну проникнут ее слуги, я не навещал Амалию дома, поэтому мы встречались только в квартире, которую я снимал. Амалию слишком хорошо знали, чтобы мы могли вместе гулять по городу или посещать театр – маркиза не должна водить дружбу с простолюдином. И ей не удалось бы сойти за представительницу моего класса: манеры, акцент и одежда – все указывало на принадлежность к аристократии, и, хотя одежду можно сменить, остальное никуда бы не делось. К тому же она носила ребенка, что стало слишком заметно.

В результате я оказался запертым в двух маленьких комнатках, которые, казалось, становились все меньше, темнее и холоднее по мере того, как зима вступала в свои права. Амалия приходила все реже, а ее визиты становились короче. Оставаясь в одиночестве, я тщетно искал в комнатах воспоминания о ее запахе, миндалевидных ленивых глазах, атласной коже и даже мелких белых зубах…

Но я чувствовал, что воспоминания о ней вянут даже в те моменты, когда она находилась рядом.

Интересно, имела ли Орланда отношение к тому, что наши отношения близились к концу, впрочем, я в этом сомневался и все больше размышлял о словах, которые сказал богине: что она больше не должна оставаться частью моей жизни, и вспоминал нашу с ней последнюю встречу в порту, пытаясь понять, все ли сделал, чтобы получить искомый результат.

Так или иначе, но Амалия была замужем, носила ребенка от другого человека, и наши отношения ждал неизбежный крах.

Конец наступил вскоре после нового года, когда маркиз Стейн вернулся из карательной экспедиции в горы, где ему так и не удалось поймать сэра Бэзила, не говоря уже о возвращении выкупа. Я не получал известий от Амалии целую неделю, пока герцогиня Раундсилвер на одном из званых обедов не поведала мне о ней. Рассказывая, она сочувственно на меня смотрела, чтобы оценить, насколько тяжело я восприму эту новость, но я лишь спросил, удалось ли маркизу отыскать кого-то из разбойников. Следующие недели я провел, сосредоточившись на своих делах.

Как правильно заметила Орланда, я не мог сидеть сложа руки, решил пустить деньги в рост и начать заниматься биржевыми спекуляциями. Мой отец успешно вел дела, и я рассчитывал добиться такого же успеха. Однако он составил состояние, давая ссуды, но я твердо решил пойти другим путем, ведь он одалживал деньги жителям Этельбайта, которых знал всю жизнь; я же был в Селфорде новым человеком и не представлял, кому из столичной публики можно доверять.

Я проконсультировался со знакомыми из Гильдии мясников и с пушкарями, где меня теперь охотно принимали, а также с Блэквеллом и Раундсилверами. Герцог предложил мне сделать вложения в недвижимость и стать домовладельцем, а Блэквелл – поддержать деньгами его новую пьесу.

В ответ на предложение Блэквелла я рассмеялся, и он захохотал в ответ, ведь он пошутил. Подумав, я отказался от покупки жилья, потому что не знал, где захочу жить: продолжу ли предаваться унынию в столице, вернусь ли в Этельбайт, или вовсе отправлюсь путешествовать за границу. Вот почему я вернулся к занятию, которое знал лучше всего: купил крупный рогатый скот и свиней.

В Дьюсланде началась война, и, хотя пока не состоялось ни одной битвы, я понимал, что солдаты, офицеры и матросы должны что-то есть. Мои животные предназначались в качестве провианта для военных лагерей, которые собирались построить вокруг столицы, или же заготовленное в бочках и засоленное мясо можно было предложить для питания военных моряков. Теперь мне предстояло общаться с поставщиками, снабжавшими армию, и один из них поведал мне о предприятии, срочно нуждавшемся в денежном вложении. Его друг купил корабль для перевозки солдат в Бонилле, на войну.

Но судно оказалось в худшем состоянии, чем он рассчитывал – требовался ремонт, а средствами, чтобы оплатить его, новый владелец не располагал. В теперешнем своем состоянии корабль не мог выйти в море. Все свои деньги хозяин вложил в «Морской падуб», и его захлестнуло отчаяние; я пришел к нему на помощь и оплатил ремонт, став в равных долях совладельцем его предприятия.

Меня немного тревожил тот факт, что государство заплатило моему партнеру не серебром, а казначейскими ценными бумагами, сроки погашения которых зависели только от желания правительства. Но я подумал, что мне беспокоиться не о чем, ведь я лично знал канцлера и мог к нему обратиться в том случае, если мне срочно потребуются деньги. К тому же существовал вторичный рынок подобных обязательств, где мне удалось приобрести некоторое количество с большой скидкой, в том числе, частично – от моего партнера. Я мог позволить себе подождать, у меня оставалось достаточно средств на жизнь, и, хотя наличные уже подходили к концу, я еще не начал продавать драгоценности, унесенные из сокровищницы сэра Бэзила.

После наступления нового года Штаты начали заседать и под руководством канцлера одобрили новые налоги. У меня не нашлось налогооблагаемой собственности, ведь сгоревший дом в Этельбайте в счет не шел, и правительство, к счастью, пока не взымало налогов за землю, если на ней не находилось полностью построенного здания.

Мастер Липтон, пушкарь, пригласил меня на испытания новых могучих орудий герцога, и я парадным маршем под общим управлением членов Гильдии возчиков и грузчиков выступил из Иннисмора вслед за сверкавшими пушками, каждую из которых тащило сорок лошадей, а также телегами с зарядными ящиками с необходимым количеством пороха и круглых каменных ядер. Артиллерийские расчеты набрали из участников Законопослушной и Уважаемой гильдии пушкарей, и как только мы прибыли на стрельбище, они взяли орудия под свою команду. Причем они загодя навели порядок в ближайших окопах и траншеях.

Герцог поехать не смог, так как участвовал в работе Большого совета и Дома Пэров, а герцогиня устраивала серию обедов и салонов, на которых решались многие из важных вопросов, поставленных перед Штатами.

Пушки установили на северном берегу Саелле, а в качестве мишени назначили необитаемый остров, который находился на расстоянии трехсот ярдов. Чтобы зарядить первое оружие, потребовалось полчаса, сорок фунтов пороха загрузили в дуло, после чего туда же на толстой цепи спустили огромное ядро. Я в компании с возчиками и большей частью пушкарей наблюдал за происходящим из траншеи, с расстояния в двести ярдов. Подмастерье пушкаря поджег запал при помощи факела и помчался в безопасное место. Огромная пушка выстрелила, заставив смолкнуть крики чаек и выпей. Я смог разглядеть громадный каменный шар, пролетевший над водой и врезавшийся в камыши на противоположном берегу.

Пламя продолжало лизать дуло пушки даже после того, как ядро завязло в глине на другом берегу. Громадное облако белого дыма накрыло все вокруг, и я ощутил резкий запах серы.

– Снаряд летел отлично! – сказал стоявший рядом со мной Липтон. – Не исключено, что песнопения монахов действительно имеют силу.

Из каждой пушки сделали по пять выстрелов, что заняло почти весь день, после чего мастер-пушкарь согласился поставить свое имя под официальным свидетельством, что оба орудия годятся для королевской армии. Но я уже утратил интерес к происходящему, потому что увидел маленький галеон, шедший по течению реки.

«Метеор» – капер, доходы от которого мы делили поровну с Кевином Спеллманом. Он шел по реке под развевавшимся штандартом, за ним следовал захваченный в плен более крупный галеон под белым флагом поражения.

Глава 21

– Наш приз принадлежал герцогу Адриану, – сказал Кевин. – «Леди Терна» отсутствовала почти год, ее владелец не знал, что идет война, и не оказал сопротивления. У корабля на борту груз гвоздики, корицы, кардамона и мускатного ореха с побережья Кандара, все пряности настолько дорогие, что их можно оценить на вес серебра.

Радость вскипела во мне, как пузырьки воздуха в минеральном источнике.

– Вряд ли двор будет против конфискации таких ценностей у приемного отца Клейборна. В особенности если вспомнить, что Корона получит свои двадцать процентов. Но, – добавил я осторожно, – мое имя, если возможно, лучше сохранить в тайне.

Кевин приподнял брови:

– Твое имя? Ты успел запятнать свою репутацию?

– Всего лишь предубеждение со стороны королевы, – сказал я. – Но сейчас я стараюсь не попадаться ей на глаза.

Кевин с опаской посмотрел на меня:

– А… другая леди?

– Да, эти истории связаны, но обо всем в свое время.

Сейчас мне совсем не хотелось обсуждать Орланду. Мы находились в большой каюте «Метеора», точнее, в той ее половине, которую занимал Кевин, ели пирог с мясом и почками, который я купил в лавке, и пили уже вторую бутылку рубиново-красного вина из Лоретто.

Кевин рассказал мне новости Этельбайта. От корсаров прибыл очень вежливый посланник со списком пленников и назначенными суммами выкупа за каждого. Экои понимали, что им не стоило отправлять в город кого-то из своих с подобной миссией, поэтому решили использовать жителя Варселлоса, представителя народа мореходов, живущих между Дьюсландом и империей, так что прибывший мужчина был варселланцем.

– Я прочел список пленных, – сказал Спеллман. – И должен сказать, что мастера Дакета в нем нет.

Я посмотрел на него, почувствовав внезапную тревогу как за моего наставника, так и за собственное будущее: ведь Дакет единственный, кто мог представить меня Гильдии адвокатов. Похоже, еще одна моя надежда была повергнута в грязь и растоптана.

– Я видел, как они захватили в плен Дакета и его сыновей, – сказал я. – А сыновья в списке?

Кевин покачал головой:

– Они в нем не упоминаются.

– Возможно, они умерли по пути в империю, – предположил я.

– Или писарь совершил ошибку. – Он положил руку мне на плечо. – Не тревожься, все еще может разъясниться.

– Боюсь, он погиб, – проговорил я.

– Зато мы можем порадоваться, моя семья возвращается домой, – сказал Кевин. – Благодаря продаже разрешений на каперство мне удалось собрать деньги на их выкуп. Сейчас в Этельбайте снаряжают группу быстрых военных кораблей, возможно, они уже вышли в море за добычей.

Я поведал Кевину часть новостей двора Берлауды и рассказал о различных коммерческих предприятиях, в которые вложил средства.

– Следует ли мне стать твоим поручителем для вступления в Гильдию торговцев тканями? – спросил он.

– Я не думаю, что достаточно богат, – ответил я.

Он печально на меня посмотрел:

– Как и я.

Я рассмеялся.

– После того как ты захватил «Леди Терну»? – заявил я. – Ты владеешь целым состоянием!

– До тех пор, пока призовой суд не решит судьбу «Леди Терны», денег получить не удастся, а сейчас мне необходимо заплатить адвокатам, которые будут вести дело в суде. На выкуп родных ушло почти все мое серебро. У меня практически не осталось наличных денег.

– Ну, если тебе нужна ссуда…

– Чтобы обеспечить «Метеор» всем необходимым для следующего плавания, боюсь, потребуется больше денег, чем у тебя есть. К несчастью, мне придется прибегнуть к услугам ростовщика.

– Под залог «Леди Терны» ты без проблем получишь любую ссуду. Более того, я могу познакомить тебя с надежными банкирами.

– У Спеллманов здесь имеется собственный банкир, – ответил Кевин, наливая вино в кубок и задумчиво на него глядя. – Вино делает меня сентиментальным. Нам незаслуженно повезло, если учесть, что война в самом разгаре, и вспомнить случившееся в Этельбайте. И все же мне грустно, что пришлось заплатить выкуп за мою семью, и я не благодарю судьбу за то, что сумел это сделать и не остаться нищим.

– Сегодня не лучший вечер для печали, – заявил я. – Быть может, нам стоит спеть песню?

Он рассмеялся.

– Возможно, ты прав.

– Еще одно, пока мы не начали горланить «Дерзкого матроса», – сказал я. – Мой «Морской падуб» через несколько дней отплывет в Лонгфирт, чтобы доставить местному гарнизону солдат и снаряжение. Быть может, «Метеор» сможет сопровождать мой корабль до Бонилле и тем самым сэкономить на страховке? А после мы с тобой займемся каперством и оставим Селфорд со всеми неприятностями за спиной.

Кевин успел выпить достаточно вина, чтобы посчитать мою идею отличной. В городе бушевала зимняя буря, мы договорились оставить «Леди Терну» с ее благородным грузом в руках адвокатов, я заплатил моей домохозяйке за три месяца вперед, после чего в трюмы погрузили необходимые припасы, и солдаты взошли на борт «Морского падуба».

Буря закончилась, наши корабли спокойно преодолевали водные просторы, вскоре мы миновали устье Саелле во время отлива и отправились через море Дьюсланда в Лонгфирт, королевский город-крепость в мятежных владениях Клейборна.

Дул сильный юго-западный ветер, и «Морскому падубу» пришлось брать рифы на топселе, однако «Метеор», верный своему имени, атаковал каждую следующую волну, точно полный энергии спаниель, и пена белыми брызгами взлетала за кормой.

Бакштаги натянулись, точно струны арфы, кормчий боролся с румпелем, мощные волны раз за разом били по рулю. Корабль ожил, ветер запел в такелаже, корпус стонал, флаги трепетали над головой. Капитан Оукшотт опытным взглядом наблюдал за кораблем и экипажем, чтобы никто не допустил ошибку.

Я глянул в наветренную сторону и увидел строй солдат вдоль фальшборта «Морского падуба»: все они страдали от морской болезни и сейчас кормили рыб своими завтраками. На борту корабля находилось пятьсот пехотинцев, так что я легко мог представить, какая вонь стояла на нижних палубах.

Мне повезло, морская болезнь обошла меня стороной, поэтому я наслаждался свежим ветром на борту мчавшегося вперед корабля, который с каждым мгновением уносил меня все дальше от Селфорда и – как я надеялся – от Орланды. Я решил, что ей не под силу пересечь водные пространства – впрочем, тут же вспомнил, что она была водяной нимфой, так что едва ли родная стихия могла ее остановить. И тогда я начал тревожиться из-за проказ, которые она могла учинить. Знает ли она о моем путешествии и захвате «Леди Терны»? Способна ли заставить призовой суд принять невыгодное для нас решение? Или при помощи своего искусства убедит королеву конфисковать корабль и весь его груз целиком?

Мой разум наполнили мрачные предположения. Орланда могла устроить пожар на корабле, что привело бы к колоссальным потерям, оставив Кевина с огромными долгами. Или пробить брешь в корпусе «Метеора», чтобы судно пошло ко дну вместе со всеми нами.

Я попытался выбросить все свои тревоги из головы, подумав, что если Орланда способна проникать в мои мысли, то я, сам того не желая, мог подсказать ей множество плохих идей. Поэтому я стал про себя напевать мелодии «Дерзкого матроса», и «Женщины-контрабандистки», и других песен, подходивших для огромного океана, и постепенно мое настроение стало улучшаться, ведь я был молод, находился в море и летел навстречу новым приключениям.

Во время нашего короткого плавания мною овладела решимость узнать как можно больше о кораблях и судовождении. Я хотел стать хорошим капером и решил посетить морскую школу.

Капитан Оукшотт был суровым мужчиной тридцати двух лет, но ветер, ненастье и солнце сделали его заметно старше на вид. Казалось, будто его лицо высечено из красного дерева, длинные волосы и борода были черными. В одном ухе он носил золотое кольцо и ужасно походил на пирата.

Капитан вел «Метеор» зигзагами, рассчитывая отыскать добычу, но буря разогнала все корабли, и, когда наступила ночь, мы приспустили паруса и шли рядом с «Морским падубом». Убрав ширмы, разделявшие каюту, мы пригласили капитана Оукшотта поужинать с нами. Под огненный бренди он рассказал нам сотню историй о море, часть из которых, несомненно, была правдива. Затем ширмы вернули на прежнее место, капитан занял свою половину, а Кевин – свою. Я устроился в гамаке в каюте Кевина, море меня укачало, и я заснул. Вероятно, я спал лучше, чем Кевин в своей глубокой, похожей на гроб кровати.

На следующий день погода выдалась умеренной, и «Морской падуб» поднял паруса, а мы сопровождали его, пока не увидели длинную заболоченную местность вокруг Лонгфирта – даже днем вдалеке горели огни маяков. Там мы легли в дрейф и подняли флаг с просьбой прислать лоцмана.

Лоцман был просто необходим, потому что вход в устье реки Бруд изобиловал отмелями, которые к тому же могли изменить свое положение после недавней бури. Лоцманы провели оба наших корабля по фарватеру, мимо деревянных маяков, потом мы преодолели восемь лиг, отделявших Лонгфирт от океана.

Ветер все еще нам благоприятствовал, и мы прибыли в город перед самым закатом. «Морской падуб» пришвартовался у одного из причалов, чтобы выгрузить на берег счастливых солдат, но «Метеор», у которого не было никаких дел в городе, бросил якорь на реке возле буйков, и лодка отвезла на берег меня, Кевина и Оукшотта. Оукшотту следовало доложить о прибытии капитану порта, Кевин хотел встретиться с одним из деловых партнеров отца, а у меня появилась возможность в свое удовольствие погулять по городу.

Прежде мне никогда не доводилось бывать в Бонилле. Местные жители называют его «Остров». Это имя происходит от древнего выражения «Остров Бонни», содержавшего географическую неточность, ведь в любом случае Бонилле являлся не островом, а полуостровом. Форнланд жители Бонилле считали в меньшей степени островом, чем свой родной край – так они считали.

Когда много лет назад первые полки экои прибыли на западное побережье Бонилле, они увидели перед собой часть океана и, не желая двигаться дальше, назвали его Маре Постремум, что означало Последнее море. Они не знали, что за горизонтом находится Форнланд, а далее безбрежный океан, до самой Страны Химер, что привело бы их в ужас, если бы они это поняли. Таким образом, Бонилле не был островом, а море – последним, но ложные идеи останутся для местных жителей истинными, наверное, до конца времен.

Теперь, когда Форнланд и Бонилле объединились, Последнее море переименовали в море Дьюсланд, хотя на картах сохранилось старое название. Корона заявляет о том, что владеет этой частью водных просторов, и берет налог с каждого иностранного корабля, появляющегося здесь.

В порту все занимались устранением разрушений, причиненных бурей. Некоторые корабли потеряли ярды парусов; другие сорвало с якоря, и они столкнулись друг с другом; один большой галеон, «Звезда Севера», который шел из Амберстоуна в Стеггерду, в Тройном королевстве, потерял две из четырех мачт и серьезно повредил корпус, возможно, из-за столкновения с другим судном или с собственными мачтами – ветер превратил их в настоящие тараны.

Большинство городских зданий были из кирпича, как в Этельбайте, поэтому я чувствовал себя почти дома, хотя отметил, что местный кирпич не так разнообразен и ярок, как у меня на родине. Играя роль аванпоста Берлауды в стране Клейборна, Лонгфирт принял множество солдат, часть которых заполнили цитадель, другие определились на постой прямо в городе, в домах местных жителей, точно вражеская армия, а не обычный гарнизон.

Когда стало известно, что сэр Эндрю де Берардинис занял Лонгфирт именем королевы, в Селфорде сформировали боевые отряды и отправили морем на помощь защитникам города, но они не являлись настоящей армией и могли пригодиться только в определенных ситуациях. Теперь, в ожидании осады армией Клейборна, их заменяли на части регулярной армии, насколько королева могла организовать доставку сюда солдат на кораблях вместе со снаряжением, запасами продовольствия и боеприпасами.

Я поднялся на городскую стену, откуда окинул взглядом окружающую местность. Она представляла собой заполненную водой равнину, зимнее солнце блестело на ртутной поверхности лагун и прудов. За городом, ближе к его границе, шла широкая лента «лонг фирта» – длинного речного устья, где река Бруд становилась шире, превращаясь в длинное, глубокое и узкое озеро, исчезавшее за туманным горизонтом. На стенах расхаживали часовые. Очень скоро меня окликнули, и мне пришлось вернуться в город, чтобы меня не приняли за шпиона.

Вернувшись в город, я осмотрел старую цитадель с высокими куртинами из красного кирпича, где был расквартирован королевский гарнизон сэра Эндрю, напротив главной городской площади и впечатляющей городской стены, украшенной гербами гильдий и богатых семей. Запах жарившегося мяса из ближайшей таверны, а также разноголосое пение привлекли меня и заставили заглянуть внутрь. Солировала молодая женщина с розовым личиком и блестящими каштановыми волосами, закрывавшими ушки, под аккомпанемент распространенной в Варселлосе семиструнной гитары, на которой играл юноша. По большей части песни были старыми и хорошо известными, поэтому аудитория могла подпевать. В общем зале таверны клубился дым, там толпилось много народу, и я не видел свободных мест. Я заказал кружку темного холодного пива, поступавшего с помощью насоса из подвала, и постоял в задней комнате, слушая песни и наблюдая, как жарится на вертеле мясо над огромным очагом.

Через некоторое время менестрели сделали паузу, чтобы промочить горло и пустить по рядам слушателей шляпу, и я охотно внес свою лепту, внимательно поглядывая по сторонам. Я опасался прятавшихся в тени воришек, которые ловко срезали кошельки, пока зрители наслаждались пением. Менестрели вышли на площадь, чтобы спокойно выпить ячменного пива, прежде чем продолжить выступление, и я последовал за ними, потому что в таверне было жарко и душно из-за дыма, и холодный зимний воздух помог мне понять, как сильно я проголодался. В таверне все еще оставалось множество посетителей, и я подумал, что столик освободится не скоро – большие компании платили намного щедрее, чем одинокий посетитель.

Было уже довольно темно, и я подумал, что пора возвращаться в гавань. Передо мной встал выбор: попытаться поесть в городе или вернуться и поужинать на «Метеоре».

Подойдя к музыкантам, я поблагодарил их и сказал, что получил большое удовольствие от их выступления, а потом направился через площадь к реке, с удовольствием вспоминая раскрасневшееся личико молодой певицы. Я шагал по темной улице, когда услышал голос, который сразу вызвал у меня страх.

– Мы отлично провели время, возможно, я найду тебя завтра. Сегодня вечером у меня еще есть дело у реки.

Женщина не ответила, но моя ладонь под плащом сжала рукоять купленного в Селфорде кинжала. Затем я услышал звук удалявшихся шагов, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы заставить свои ноги последовать за ним.

Впереди, в тусклом свете фонарей, висевших над каждой дверью, я увидел высокую фигуру, одетую, как и прежде, в длинный темный плащ и высокую шляпу. Я понимал, что не могу дать ему уйти бесследно в темную ночь, в которой он мог легко затеряться, поэтому следовал за ним, стараясь двигаться бесшумно.

Он подошел к реке, свернул направо и зашагал вдоль набережной. Когда он проходил мимо таверны, где дудочник и барабанщик играли для танцевавших молодых людей, я воспользовался звуками музыки, скрывшими шум моих шагов, и нагнал его.

Он услышал меня только в самую последнюю секунду, но я уже приставил острие кинжала к его горлу, подойдя сзади.

– Итак, сэр Бэзил, – сказал я, – ты оказался очень далеко от гор.

Его левая рука с прежней быстротой метнулась под плащ за черным кинжалом, но я предвидел, что он это сделает, и сильно сжал его запястье левой рукой прежде, чем он успел вытащить оружие из ножен.

– Нет, сэр Бэзил, – сказал я, – этот старый трюк у тебя не пройдет.

Он выпрямился и, поскольку мой кинжал оставался прижатым к его горлу, стоял, не шелохнувшись.

– Я не знаю никакого сэра Бэзила, – заявил он с хорошо знакомым мне северным акцентом. – Меня зовут Морланд.

– На помощь! – закричал я. – Держите вора! Помогите мне!

Танцы сразу прекратились, и очень скоро нас полукругом обступили люди: матросы, агенты по снабжению кораблей и портовые грузчики, часть из них заметно подвыпившие, другие сравнительно трезвые.

– Приведите стражу! – крикнул я. – Или людей из магистрата. Этот человек – вор и убийца!

Круг сомкнулся, и по мрачным взглядам людей я понял, что оказался среди законопослушных граждан: они люто ненавидели грабителей.

– Это ошибка! – заверещал сэр Бэзил. – Я не тот, за кого вы меня принимаете!

– Я собственными глазами видел, как он убил двух человек, – сказал я. – Один из них к тому же являлся членом городского совета.

Кто-то побежал за стражей или военным патрулем, охранявшим округ по ночам.

– Нет, отпустите его! – послышался крик у меня за спиной. – Он невиновен.

Я еще крепче сжал запястье сэра Бэзила, развернув атамана разбойников в направлении голоса и увидел самого старого бандита из его шайки – именно ему посчастливилось взять меня в плен, когда я пытался ускакать прочь, обнаружив засаду. Он все еще носил огромные сапоги, но теперь сменил плоскую шапку на стальной морион, а также надел легкие доспехи, сверкавшие золотой инкрустацией. Вероятно, он снял их с кого-то из людей лорда Стейна. Старик угрожающе направил в мою сторону копье, седая борода топорщилась от ярости.

– Отпусти его, гангренозный негодяй, или я перережу тебе горло! – взревел он, после чего опустил копье и приготовился на меня напасть.

Толпа не знала, как реагировать – у зрителей сложилось ошибочное впечатление, что на помощь сэру Бэзилу пришел представитель гарнизона. Я увидел на их лицах сомнения.

– Приведите скорее стражу! – крикнул я. – Не дайте преступникам скрыться!

Старик сделал выпад копьем мне в лицо, и я спрятался за сэром Бэзилом, почувствовав, как атаман разбойников схватил правой рукой мое запястье, державшее кинжал у его шеи, и в следующий момент сумел резко повернуться. Мне стало ясно, что его левая рука, которую я продолжал сжимать, успела выхватить черный кинжал из ножен. Я начал бороться, стараясь завести его руку с оружием за спину, одновременно направив лезвие моего клинка на шею бандита. Но у меня получилось совсем не то, что я хотел.

Или его черный кинжал действительно выковали темные чародеи Ночного братства Амбрус Эквитус, наполнив жаждой крови, или мой натиск оказался сильнее, чем я рассчитывал, но, навалившись на сэра Бэзила всем телом, я увидел, как его клинок, вместо того чтобы вернуться обратно в ножны, вошел между его ребрами. С тихим стоном сэр Бэзил упал на мостовую, а я остался стоять с оружием в руках, пытаясь придумать способ победить копейщика в доспехах, атаковавшего меня из темноты.

Старик стоял в своих огромных сапогах и широко распахнутыми от ужаса глазами смотрел на лежавшего у его ног сэра Бэзила, потом отбросил копье, упал на колени и заплакал.

Глава 22

Зрители принесли факелы и фонари, бледный сэр Бэзил лежал в круге света, сжимая рукой торчавший из бока кинжал. Он бросил на меня мрачный взгляд.

– Йомен Квиллифер, – сказал он, – ты обездомил меня.

– «Обездомил» – звучит неплохо, – заметил я.

Он скорчил гримасу.

– Это новое слово, я его только что придумал. – Он закашлялся, и на его губах появилась кровь.

– О, мой дорогой! – вскричал старик. – Мой дорогой маленький мальчик!

Сэр Бэзил продолжал пристально на меня смотреть.

– Кто помог тебе сбежать?

– Леди, – ответил я.

Он рассмеялся и сплюнул кровью.

– Тебе помогла сбежать шлюха, но ты бросил ее в лагере. Все женщины остались там, ни одна не исчезла.

– Последний раз я видел ее в Селфорде, – возразил я. – И дела у нее идут лучше, чем у меня.

– Ты бросил ее. Не отрицай. – Он снова усмехнулся. – Я хорошо знаю, каково быть бессердечным молодым человеком.

– Мой бедный, бедный мальчик, – плакал старик. – Мой красивый мальчик.

Послышался звон доспехов, и к нам подошли пятеро солдат под командованием молодого офицера, который нахмурился, глядя на странное трио в мерцавшем свете факелов: мужчину, лежавшего со смертельной раной в боку, рыдавшего старика в доспехах, и меня с рукоятью кинжала в руке. Офицер коснулся пальцами маленьких усиков.

– Кто это? – спросил он, указывая на сэра Бэзила.

– Это сэр Бэзил из Хью, – ответил я. – Знаменитый преступник, атаман разбойников. А второй – старикан из его банды.

Казалось, сэра Бэзила позабавили мои слова.

– А это йомен Квиллифер, – представил он меня. – Юноша и сирота, бессердечный, но уже не нищий.

Офицер не знал, что сказать, впрочем, складывалось впечатление, что ему было все равно. Он взглянул на кинжал, все еще торчавший в боку сэра Бэзила, и наклонился, чтобы его осмотреть. Аккуратно убрав руку сэра Бэзила с клинка, стражник крепко сжал рукоять и резким движением вытащил оружие из раны – и, казалось, испытал искреннее удивление и неудовольствие, когда из раны потоком хлынула кровь.

Черные глаза сэра Бэзила сверкнули.

– Будь ты проклят, безмозглый болван! – прорычал он. – И да будут прокляты все адвокаты и боги. – Его голова упала на землю, и он умер с презрительной улыбкой на губах.

Офицер выпрямился, продолжая держать в руке кинжал. Затем протянул его одному из своих солдат.

– Сохрани его, – сказал он.

Солдат с сомнением посмотрел на кинжал, потом наклонился, обтер его о плащ сэра Бэзила и засунул за пояс.

Командир патруля взглянул на меня:

– Нож твой?

– Нет, у меня есть собственное оружие, – ответил я, – сэр Бэзил нанес себе смертельную рану своим.

– Твой я тоже конфискую, – заявил офицер.

Я протянул ему кинжал. Копье старика также конфисковали, а также кортик, висевший у него на поясе.

Обезоружив, меня и старика отвели в цитадель и каждого посадили в отдельную камеру. Я слышал, как старик плакал всю ночь.

* * *

Цитадель находилась под управлением военных, которые заботились о чистоте заметно больше, чем разбойники – в камере, куда меня посадили, не было насекомых. Но пахло почти так же отвратительно, и я провел здесь столь же неприятную ночь, как в темнице сэра Бэзила. Утром мне ужасно захотелось вернуться на свободу. Однако офицер явился на службу только к десяти часам и ничего не стал предпринимать, лишь спросил мое имя. Я сказал ему, что за меня может поручиться владелец галеона «Метеор» и им следует найти его в гавани, но стражник ничего не ответил, и меня отвели обратно в камеру.

Прошло еще некоторое время, и старик в соседней камере наконец перестал плакать.

К полудню меня отвели к провосту, и я с облегчением увидел Кевина и капитана Оукшотта. Провост оказался долговязым, тощим мужчиной, который постоянно прикасался к своим длинным вьющимся волосам испачканными чернилами пальцами. Он подверг меня настоящему допросу.

– Второй пленник во всем признался, – начал он, растягивая слова, как истинный житель Бонилле. – Он подтвердил, что убитого звали сэр Бэзил из Хью, и это доказывает правдивость ваших показаний. Сегодняшнее слушание необходимо для того, чтобы установить, совершили ли вы убийство и есть ли у вас смягчающие обстоятельства.

Я подумал, что выражение смягчающие обстоятельства не самым лучшим образом подходит к моему делу и едва ли провост правильно понимал этот юридический термин. Но решил не обращать внимания. И сразу перешел к существу вопроса.

– Я пытался его задержать, а он собрался нанести мне удар своим кинжалом. Мое собственное оружие так и не коснулось его, как вы видите.

Перо провоста заскрипело по королевской бумаге.

– У меня нет данных о том, какой из двух кинжалов принадлежал лично вам, – заявил провост.

– Вы можете спросить моих друзей, – сказал я.

– Давайте начнем с самого начала, – предложил провост.

Историю пришлось начать с того, как я попал в плен к разбойникам, и я рассказал, что сэр Бэзил на моих глазах зарезал одного пленника, а другого убили по его приказу. Я также коротко поведал о своем побеге, но не стал упоминать Орланду, обозначил свой нынешний статус и роль на борту «Метеора», а также поведал о череде событий, которые привели к гибели сэра Бэзила.

Провост попросил меня подписать показания и с грустью вздохнул.

– Боюсь, вам придется вернуться в камеру, – сказал он. – И, хотя я не порекомендую начинать в вашем отношении судебное преследование, у меня нет полномочий, чтобы выпустить вас из тюрьмы. Тут все в руках сэра Эндрю, лорда-губернатора, который лично принимает подобные решения. – Он снова взял пальцами завиток своих волос. – Сейчас правосудие на Острове вершится очень быстро: у сэра Эндрю имеются только два вердикта: либо смерть, либо служба в армии ее величества. – Казалось, его это забавляло. – Или вас повесят, или вы вступите на тропу войны. И счастлив тот, кому предоставляют выбор.

– В качестве капера, – заявил я, – я уже состою на службе у ее величества.

– Вы можете привести лорду-губернатору свой довод, – ответил провост, однако из его тона следовало, что едва ли сэр Эндрю станет меня слушать.

Кевин принес мне обед и бутылку вина, и мы немного посидели в моей камере, постаравшись весело провести время. Кевин сидел на моей кровати, а я на перевернутом ведре, служившем отхожим местом. Мы с удовольствием съели хлеб, сыр, масло и колбасу, сдобренную чесноком, фенхелем и медом – в последний раз я видел, как она свисала с потолка в каюте Кевина.

Мою тревогу немного прогнало вино и доброта моего друга, и я почувствовал себя лучше, дожидаясь правосудия в холодной камере из почерневшего кирпича. Я допивал последний стакан пьянящего напитка, полный решимости растянуть удовольствие, поэтому старался подольше смаковать его на языке, прежде чем проглотить. И заметил, что Кевин смотрит на меня со смесью любопытства и беспокойства.

– Интересно, – сказал он, – не стоит ли за этим леди, которую я не осмелюсь упоминать. – Я успел ему рассказать о последних встречах с Орландой и угрозах, высказанных ею в Кингсмере и Иннисморе.

– Я и сам об этом думал, – признался я. – Даже не знаю, какой вариант для меня утешительнее и лучше: что она хотела заточить меня в камеру или не имеет к этому никакого отношения, и я оказался тут по собственной вине или вследствие неудачи.

– Ну, если случившееся – результат ошибок или невезения, – сказал Кевин, – то удачу можно вернуть при помощи некоторых усилий или денег. Если же тебя преследует божественная месть, то я не знаю, чем тут помочь.

– Найди другого бога, – предложил я, – и пусть он сражается за меня.

Кевин поднял руку и обвел все вокруг – широкий мир, что находился за стенами из красного кирпича.

– И где мне искать божественное существо? – спросил он наполовину в шутку.

– Только не спрашивай у философа Транстеррена, – сказал я. – Там я уже искал. – И я заглянул в свой бокал с вином, задумчиво поболтав его. – Однако мне бы совсем не хотелось, чтобы два божества тащили меня в разные стороны, как при перетягивании каната. Если верить древним легендам, подобные развлечения редко заканчивались хорошо для смертных. Вспомни Агату, которую любил один бог – и в результате ее разорвали на куски псы, принадлежавшие другому богу. Или Геродиона, могучего сына небесного короля, которого свела с ума жена того самого короля, и он утонул в озере, сражаясь вместо врага со своим отражением.

Кевин посмотрел на меня трезвым взглядом.

– Полагаю, размышления на эту тему ни к чему хорошему не приведут, – заявил он.

– Как и размышления на любую другую, – парировал я. – Если верить дошедшим до нас старинным сказаниям, эпикам и басням о любви богов к смертным и сражениях богов между собой. Вспомни про осаду Патара, когда разные боги поддерживали обе воюющие стороны – в результате почти все смертные погибли, в том числе победители. Или Война Чемпионов, в которой боги играли воинами, точно шахматными фигурами, и из победителей выжил только один – Никандр Хромой, – тот самый, что не сражался.

– Ну, Никандр хотя бы выделялся своим умом, – заметил Кевин, – и больше других заслуживал королевского трона. Но, брат, о тех временах у нас почти нет достоверных знаний, только фантазии поэтов. Если поэт в своем творчестве отдает предпочтение какой-то идее или действию, вдохновленный богом, возвышается ли тогда человеческая мысль до божественной?

– Или, наоборот, все человеческие деяния лишаются смысла, – ответил я. – Ведь, если мы подобны героям сказаний, а божества и демоны постоянно нашептывают нам в уши подсказки, разве это не ставит под сомнение каждый наш шаг? Могут ли жизни людей иметь какое-то значение, если даже собственные мысли нам не принадлежат, а наши действия продиктованы извне?

Взгляд Спеллмана стал задумчивым.

– Ты слишком глубоко погрузился в размышления, мой друг, – заявил он. – Сдается мне, в твоем нынешнем положении все же лучше воздержаться от философии ради, к примеру, юриспруденции.

– Так я и сделаю. – Я развел руки в стороны. – А пока, будь добр, найди мне бога-покровителя!

Кевин встал и принялся убирать остатки нашей трапезы.

– Будем надеяться, что боги берут взятки. Или, на худой конец, от них не откажутся тюремщики.

Я обнял его на прощанье, а он постучал в дверь и, уже выходя из камеры, передал деньги тюремщику. Я улегся на кровать и погрузился в метафизическую работу.

Я провел еще одну беспокойную ночь в темнице, а наутро тяжелая дубовая дверь распахнулась и провост сообщил мне, что сэр Эндрю приказал меня освободить. А потом очень вежливо пригласил меня разделить с ним завтрак, состоявший из свежего хлеба, вишневого джема, соленой свинины и сладкого вина из южно-восточного Лоретто.

– Боюсь, его купаж далек от совершенства, – сказал он. – Но я бы хотел оказать вам гораздо лучший прием от имени нашего Острова, чем тот, с которым вы столкнулись до настоящего момента. Поставки провианта сейчас являются первоочередной задачей для местных жителей, ведь осада практически неизбежна, а это лучшее, что сумел раздобыть мой слуга.

– Передайте ему мои восторги, – ответил я.

– Полагаю, на корабле ваши трапезы не отличались разнообразием, – заметил провост.

Его вопрос позволил мне выдать себя за опытного моряка, которым я не являлся.

– Наше плавание продолжалось недолго, – сказал я. – Поэтому нам хватило свежих продуктов.

– Скоро все может измениться, – проговорил провост. – Ведь теперь мы подвергаемся блокаде.

Последняя фраза заставила меня насторожиться.

– В блокаде? Неужели город окружила армия Клейборна?

– Пока нет, – ответил провост. – Но его галеон появился недалеко от побережья, ему удалось захватить один из наших кораблей снабжения, и, весьма вероятно, они сумеют перехватить и другие.

– Но в вашем порту много военных судов, – удивился я. – Неужели они не могут справиться с вражеским галеоном?

– Это очень большой боевой корабль, превосходящий любой из наших, – печально ответил провост. – Не думаю, что кто-то из капитанов рискнет вступить с ним в сражение, к тому же мы ожидаем, что вскоре к нам на помощь прибудет военно-морской флот из Селфорда.

И в самом деле, все военные суда находились в Селфорде, и если в начале войны оставались в резерве, то теперь приготовились выйти в море и сразиться с противником. Но как они поймут, что им необходимо прибыть в Лонгфирт, если в столице никто не знает, что враг уже здесь?

– В Селфорде сообразят, что нам нужна помощь, когда ни один из кораблей снабжения не вернется назад, – пояснил провост.

– Но любые корабли с грузами, идущие в вашу гавань, будут перехвачены, – возразил я. – Силы Клейборна получат припасы, предназначенные для королевской армии.

Провост пожал плечами.

– Вы капер, сэр. Если вы захотите вступить в схватку с вражеским судном, никто в Лонгфирте вас не осудит.

У меня не было ни малейшего желания вести маленький «Метеор» в сражение против большого боевого корабля, но и сидеть и ждать, когда появится армия Клейборна и начнется блокада, я не хотел.

– Спасибо за завтрак, – сказал я и встал. – Надеюсь, что у меня еще появится возможность отблагодарить вас за доброту.

– Приношу свои извинения за скудное снабжение, – сказал провост. – И прошу простить меня заранее, поскольку я не знаю, слабый ли у вас желудок: но, во всяком случае, если вы желаете удержать завтрак внутри, вам не следует смотреть в сторону ворот, когда вы будете уходить. На них повешен за шею старик из преступной шайки сэра Бэзила, а рядом висит в клетке тело самого Бэзила, на страх ворам и предателям.

– Вам удалось узнать, кем был тот седой разбойник? – спросил я.

Пока провост провожал меня к выходу, он рассказал, что старика звали Хазелтон и он издавна служил семье сэра Бэзила, знал и любил его с самого детства и везде сопровождал атамана. Сэр Бэзил доверял только Хазелтону, поэтому старик стал единственным его спутником на борту галеона «Звезда Севера», который направлялся в Тройное королевство. Там сэр Бэзил рассчитывал начать новую жизнь как богатый и законопослушный господин. Но корабль получил повреждения во время шторма и зашел на ремонт в порт Лонгфирта, где у сэра Бэзила произошла фатальная встреча с его собственным черным кинжалом, так что ему не представилось шансов улучшить свои познания в области юриспруденции, встречаясь на процессах с новыми соседями.

– Кстати, а что стало с кинжалом сэра Бэзила? – поинтересовался я. – Могу я на него взглянуть?

– Клинок находится в городском арсенале, – ответил провост. – Скорее всего, его отдадут какому-нибудь солдату. Но вы можете забрать ваше оружие в сторожке у ворот.

Мне вернули мой кинжал, я снова поблагодарил провоста и зашагал по своим делам. Я не стал смотреть на мертвых сэра Бэзила и его слугу, но не из-за того, что меня могло вывести из равновесия подобное зрелище, просто сейчас меня полностью занимали мысли о разбойнике, выкупах и бегстве. По пути в порт я встретил Кевина, который шел меня навестить, и мы вместе вернулись в гавань.

– Если сэр Бэзил не собирался возвращаться, – сказал я, – то наверняка прихватил с собой все свои сокровища. Ты не знаешь, пытались ли власти их отыскать?

Кевин улыбнулся.

– Ты намерен обокрасть преступника? А что думает по данному поводу закон? – осведомился он.

– Поскольку деньги прибыли на поврежденном корабле, – ответил я, – их можно счесть обломками кораблекрушения, а значит, они принадлежат любому, кто их найдет. Если же деньги рассматривать как ценный клад, спрятанный animus revocandi[5], чтобы забрать их позднее, то половина из них причитается нашедшему, а половина – Короне. Впрочем, иногда суд заявляет quod nullius est fit domini regis, что означает: «То, что не принадлежит никому, принадлежит монарху».

– А как быть с теми, кто заплатил выкуп? – спросил Кевин. – Разве они не попытаются вернуть свои деньги?

– Справедливое желание, но закон гласит, что выплата выкупа сама по себе является противозаконной и может рассматриваться как денежная помощь преступнику-похитителю.

Кевин заметно удивился:

– Значит, я нарушил закон, когда заплатил за мою семью?

Я махнул рукой:

– Мы нарушаем закон и тогда, когда сражаемся с медведем, красим овец или коз или хороним колдуна на кладбище. Однако я не знаю никого, кому предъявили бы за это обвинение, как и за выплату выкупа.

Кевин удивился еще больше:

– А зачем красить овцу?

– Полагаю, чтобы выдать ее за другой вид, – предположил я.

Кевин немного подумал и покачал головой.

– Мы не знаем, какие претензии нам могут предъявить, если мы отыщем сокровища.

– И все же. – Я улыбнулся. – Нам ничего не грозит до тех пор, пока деньги не найдены.

– Мне кажется, ты можешь завести нас в опасные воды, – с сомнением проворчал Кевин.

– Давай просто поспрашиваем, – предложил я. – Какой вред в том, что мы будем задавать вопросы.

– Вопросы. – Кевин вздохнул. – Именно с них и начинаются неприятности.

Однако он поднялся со мной по трапу на «Звезду Севера», и там мы спросили у старшего помощника, приходил ли кто-то за вещами пассажиров. Да, за багажом приходили, ответил он, но ничего не нашли, потому что пассажир не мог спать из-за постоянно шума от ремонта судна и сошел на берег вместе со своим слугой. Господин называл себя Морландом, а то, что под этим именем скрывался разбойник сэр Бэзил, выяснилось, только когда на корабль явились представители власти, чтобы обыскать его каюту. Морландом он представился и мне, когда пытался убедить, что я схватил не того. Я спросил, не знает ли старший помощник, где остановился пассажир на берегу, но сэр Бэзил, увы, не оставил адреса. Тогда я начал обходить ближайшие постоялые дворы, называя имена сэра Бэзила, Морланда и Хазелтона и описывая их внешность. Но мне нигде не улыбнулась удача.

Потом я вспомнил, что сэр Бэзил появился на причале со стороны площади и свернул направо перед тем, как я его нагнал.

Именно там мы встретились с Хазелтоном – что могло оказаться полнейшей случайностью, а могло означать, что они жили где-то рядом.

Мы с Кевином вернулись назад и отыскали постоялый двор, возле которого умер сэр Бэзил. Там его никто не знал, поэтому мы направились дальше, спрашивая у местных жителей, кто в округе сдает жилье постояльцам.

Наконец мы нашли практически глухую старую даму, которая сидела перед маленькой пивной, наслаждалась солнечным теплом и поглядывала на проходивших по набережной людей. На первом этаже дома располагалась мастерская сапожника, а два верхних этажа явно занимали постояльцы. Я купил кружку эля.

– Доброе утро, матушка, – сказал я. – У вас есть жильцы? – Мне пришлось дважды повторить вопрос, прежде чем она меня поняла.

– Да, у меня четверо постояльцев! Двое солдат из гарнизона, мой внук и еще один джентльмен. Но платит за комнату из них только один, последний.

– Это мастер Морланд?

– Да, – кивнула она. – Но сегодня я не видела ни господина Морланда, ни его слугу.

– Его пригласили переехать к моему хозяину, – сказал я на ухо старушке. – Я пришел, чтобы рассчитаться за постой и забрать его вещи.

Старая женщина обрадовалась, что ей заплатят.

– Губернатор определил ко мне на проживание двух солдат, – сказала она. – И я должна их кормить, но не получаю за это ни пенни. Даже узурпатор не мог бы так меня грабить.

Я посочувствовал ей, помог подняться со стула. Она громко позвала внука, мужчину по имени Альфред, который вышел из сапожной мастерской в переднике, и солнце засияло на его лысой голове.

Старушка сказала Альфреду, чтобы он отвел нас с Кевином наверх, в комнату мастера Морланда, и помог нам собрать его вещи, пока она составит счет. Мы поднялись по узкой лестнице в мансарду, и там мне пришлось еще раз объяснить, почему я забираю вещи Морланда.

– И кто же тогда ваш хозяин? – спросил Альфред, доставая ключи.

– Старый друг Морланда, – ответил я. – Сэр Эндрю де Берардинис.

Кевин с ужасом посмотрел на меня, но никакого другого имени мне в голову сразу не пришло. К тому же в некотором смысле слова сэр Бэзил действительно находился в гостях у губернатора, хотя его новое жилье вряд ли пришлось ему по вкусу.

Альфред повернул ключ в замке низкой узкой двери.

– Вы ведь знаете, что у моей бабушки бесплатно квартируют два солдата, – пожаловался Альфред. – Только благодаря деньгам Морланда ей удавалось сводить концы с концами.

– Генеральные Штаты сейчас заседают в Селфорде, – неопределенно ответил я. – Все денежные вопросы относятся к их юрисдикции.

Мансарда сэра Бэзила оказалась маленькой и сырой, в ней имелся камин, который не топили уже два дня. Вероятно, другого варианта жилья в городе, где все квартиры занимали солдаты гарнизона, просто не нашлось. Судя по всему, сэр Бэзил делил узкую кровать с Хазелтоном, так как больше спального места в комнате не было: все пространство занимали сундуки, сумки и ящики. Сердце подпрыгнуло у меня в груди от радости, как только я их увидел, мне сразу вспомнилась сокровищница сэра Бэзила, но я не показал виду и скорчил мрачную гримасу.

– Я не знал, что у Морланда столько вещей. – Я повернулся к Кевину. – Спустись вниз и поищи людей, которые помогли бы нам это унести.

Мой друг ушел, а мы с Альфредом начали перетаскивать ящики и сумки в коридор. Я сложил в одну из сумок несколько разбросанных по комнате тряпок и зубных щеток. Пока Альфред носил вещи вниз, я осмотрел подушки и заглянул под матрас, но больше ничего не нашел.

Кевин вернулся с несколькими матросами с «Метеора», и они перенесли вниз все вещи сэра Бэзила. Я ушел последним, что позволило мне еще раз осмотреть кровать, а также нишу под окном, камин, ночной горшок и низкие потолочные балки.

Однако мне ничего не удалось там найти, и я спустился вниз, где старая женщина подала мне счет.

Сумма оказалась огромной, даже с учетом дефицита жилья в городе, и я посчитал необходимым запротестовать. В конце концов, получив незначительную скидку, я заплатил и настоял на получении расписки, чтобы якобы потребовать возмещения у Морланда.

Затем мы отнесли добычу в каюту Кевина на «Метеоре» и принялись ее изучать.

Сокровищ мы не нашли. Я обнаружил сумку с пятьюдесятью кронами – очевидно, на дорожные расходы и еще одну с золотыми кольцами, слишком большими для пальцев сэра Бэзила – отсутствие других драгоценностей легко объяснялось, ведь я забрал из сокровищницы все самоцветы. Самыми тяжелыми оказались сумки с красивыми доспехами с небольшими вмятинами, оставшимися от пуль. Также мы отыскали несколько палашей, инкрустированных золотой проволокой, две пары тяжелых пистолетов и один маленький карманный пистолет. Оставалось радоваться, что сэр Бэзил не прихватил его с собой в тот день, когда я случайно на него наткнулся.

В большинстве сумок мы нашли только одежду, по большей части ослепительный атлас, шелк и бархат, которые принято носить при дворе или надевать, играя роль петуха среди самых богатых людей в провинции. Все это, как и доспехи, досталось сэру Бэзилу от людей лорда Стейна.

Кроме того, я нашел тонкие перчатки лорда Уттербака, твердо решив вернуть ему их при следующей встрече.

– Сэр Бэзил был высоким? – спросил Кевин. – Его доспехи тебе подойдут?

Я рассмеялся:

– Я не собираюсь идти в армию!

– Но ты же хотел стать капером? – напомнил мне Кевин. – Ты бы прекрасно выглядел на юте в доспехах!

– И стал бы отличной мишенью для пуль, – проворчал я.

– Доспехи тебя бы защитили. Ты ведь видел отметины, оставленные на них пулями? – спросил Кевин.

Я нахмурился, выслушав его незамысловатое мнение.

– Только глупец поверит в такие вмятины, – заявил я. – Лучше я сам проверю кирасу при помощи одного из пистолетов, прежде чем доверюсь ей на войне, в которой к тому же не хочу участвовать.

Чтобы доставить Кевину удовольствие, я примерил доспехи. Мой рост совпадал с ростом сэра Бэзила, но я оказался более широкоплечим, поэтому доспехи жали мне в предплечьях.

– Это можно исправить, – заметил Кевин.

– Я не представляю себя в доспехах, – возразил я.

– Тебе бы следовало заказать портрет. Ты выглядишь блистательно, в точности как лорд Белликос в пьесе. Ты не мог бы произнести хотя бы несколько строк из его роли?

– У меня нет настроения для глупых шуток. – Я вытащил штырь слева, который удерживал вместе две половины кирасы, и снял ее. – Мы отвлеклись. Я не могу поверить, что сэр Бэзил рассчитывал заложить доспехи после прибытия в Тройное королевство и жить на вырученные деньги. Сокровища непременно находились при нем, или, по крайней мере, нечто, что могло их заменить.

Мы снова тщательно обыскали все вещи, и в конце концов я нашел пергамент со сложной печатью с изображением китов, кораблей и морских чудовищ, спрятанный в старом сапоге. Я нагрел на свече нож и аккуратно снял печать с документа.

Пергамент удостоверял, что четырнадцать тысяч восемьсот тридцать империалов приняты на депозит банка Оберлин Фратерс, на счет Фрэнка Морланда. Я изучил документ, рассмеялся и протянул его Кевину.

– Ты ведешь дела с Оберлин Фратерс?

Он быстро просмотрел документ.

– Нет, не веду, – ответил Кевин.

– Значит, ты не знаешь, как мастер Морланд получил бы свои деньги после прибытия в Стеггерду?

– Печать и подпись, – сказал Кевин, – и, вероятно, пароль.

Четырнадцать тысяч империалов позволили бы сэру Бэзилу жить на широкую ногу до самой смерти, если предположить, что он не спустил бы их на судебные тяжбы и ссоры.

– В Селфорде есть банк Оберлин, – сказал я. – Нам следует сделать там вклад и выяснить, как можно снять деньги в другом отделении.

Кевин аккуратно положил пергамент на обеденный стол.

– Ты и в самом деле намерен обманом выманить деньги у банка? – мрачно спросил он.

– У банка не больше прав на эти деньги, чем у сэра Бэзила, – возразил я.

– Они могут с тобой не согласиться, – покачал головой Кевин. – И хотя я не эксперт, но полагаю, что суд их поддержит.

Я пожал плечами.

– Законы есть величина непостоянная, – возразил я. – Они лишь инструмент, а не окончательный приговор, спущенный нам вместе с богами с Олимпа.

– Инструменты могут обратиться против своих хозяев, – предостерег меня Спеллман.

Я взял документ со стола и спрятал в карман камзола.

– Я еще не знаю, как с ним поступлю. В любом случае я буду вести себя крайне осторожно.

Кевин в смятении посмотрел на кучу разбросанных по его каюте вещей.

– Давай соберем мусор, – предложил он. – И нам уже пора готовиться к выходу в море.

Я удивленно на него посмотрел.

– Разве ты не слышал? Мы в блокаде.

Я передал ему рассказ провоста о большом галеоне Клейборна, который захватил на рейде Лонгфирта несколько кораблей королевы.

На лице Кевина появилось решительное выражение, и он потянулся к плащу.

– Бесполезные поиски сокровищ отвлекли меня от долга, – заявил он. – Мы должны взглянуть на это морское чудовище.

Всего через несколько минут к нам присоединился капитан Оукшотт, мы оказались на корме «Метеора» и с шестью матросами на веслах пошли вниз по течению реки. Нам предстояло преодолеть восемь лиг до устья, и, хотя мы попали на конец отлива, обстоятельства позволили нам быстро справиться с последней частью пути. Затем мы сумели поставить парус, и гребцы получили возможность отдохнуть, их помощь требовалась только в тех случаях, когда нам противостояло сильное течение. И все-таки уже наступил полдень, когда мы увидели галеон: высокую темную тень, перемещавшуюся вдоль западного горизонта.

Кевин и Оукшотт изучали вражеский корабль в подзорные трубы, перебрасываясь короткими фразами.

– Это крупный галеон, – наконец сказал Кевин. – Но я вижу только верхнюю часть и не могу подсчитать количество пушек.

Оукшотт скривил губы:

– Я с уверенностью могу сказать, что у него больше пушек, чем у нас, к тому же они более тяжелые. Его водоизмещение не менее восьмисот тонн, а у нас всего сто пятьдесят.

Мы заметили группу прилично одетых людей на песчаной прибрежной полосе и причалили к берегу. Часть из них были капитанами кораблей, хорошо знакомые Оукшотту, другие оказались военными, и среди них сам губернатор, сэр Эндрю де Берардинис. Берардинис был крепким, сильным мужчиной с длинными седыми волосами, которые, точно флаг, развевались на ветру. Губернатора сопровождала свита из офицеров.

Я взял подзорную трубу у Оукшотта и увидел вражеский галеон, развернувшийся к нам левым бортом: солнце отражалось от высокой кормы, украшенной ромбовидным узором с пересекавшимися ляпис-лазурными и желтыми полосами.

– Голубые и желтые бриллианты, – сказал я. – И на топселе какой-то символ, но я не могу его разглядеть.

Кевин удивился и поднял собственную подзорную трубу.

– Штандарт голубых морских волков, – сказал он. – Я знаю этот корабль. Его построили для торговца тканями Обри Дженкинса в Бретлинтон-Хэд, и он совершил по меньшей мере один рейс на побережье Кандара за пряностями, прежде чем пару лет назад его выкупил военно-морской флот. Раньше он назывался «Лазурный волк», а потом кораблю дали новое имя, «Король Стилвелл», его водоизмещение восемьсот пятьдесят тонн, на борту более сорока пушек, но, скорее всего, пятьдесят.

Мы с Оукшоттом переглянулись. «Король Стилвелл» настолько превосходил «Метеор», что мы не имели никаких шансов на успешный бой, да и в порту не нашлось бы ни одного корабля, который сумел бы справиться с таким врагом.

Я повернулся к Кевину:

– А есть шанс, что «Метеор» сумеет убежать от «Стилвелла»?

Он с сомнением на меня посмотрел:

– Ну, если только в крутом бейдевинде. Но при сильным ветре галеон способен поднять столько парусов, что у нас не останется никаких шансов.

Уже довольно давно дул западный ветер, и если «Метеор» пойдет в крутом бейдевинде, то курсом по направлению к врагу, а не от него.

Оукшотт подошел к другим капитанам, чтобы поделиться с ними плохой новостью, а я стал думать о последствиях блокады Лонгфирта для нас. В лучшем случае наше каперство скоропостижно закончится, и мы не получим дохода от «Морского падуба», если корабль не сможет перевозить припасы и солдат из Селфорда. В худшем нас здесь задержат до тех пор, пока не подойдет армия Клейборна и город, лишившись подкрепления, падет, а мы станем узниками из-за захвата «Леди Терны» герцога Адриана.

Меня охватили подозрения: неужели за происходящими событиями опять стоит Орланда, которая даже сейчас уговаривает Клейборна выступить поскорее?

Но я отбросил эти мысли как бесполезные, к тому же никак не мог помешать Орланде.

Я смотрел на плоскую местность, низкие дюны, поросшие клонившейся под ветром редкой травой, и два огонька за ними. Отсюда город оставался невидимым, скрытым за туманной линией горизонта.

Я снова взглянул на огни, а потом перевел взгляд на море, где «Король Стилвелл» продолжал патрулировать выход из гавани.

– Кажется, у меня появилась идея, – сказал я Кевину.

Глава 23

Два дня спустя солнце окрашивало золотом наши паруса – на закате «Метеор» и «Морской падуб» спускались вниз по течению реки Бруд. «Король Стилвелл» рыскал неподалеку, точно хищник, на фоне заходившего солнца, темный и зловещий силуэт в море, которое переливалось, подобно бриллиантам. Большой галеон сумел захватить еще два транспортных корабля, и их увели в один из портов, принадлежавших Клейборну.

Якоря с шумом упали в речную воду, корабли сбросили скорость и закачались на месте. Ветер сменился на юго-западный, оставаясь довольно сильным, и суда с большим трудом могли выйти из порта. Однако мы надеялись, что наши корабли выглядели так, будто мы рассчитывали вырваться на свободу, как только «Стилвелл» повернется к нам кормой. Мы оставили паруса поднятыми, приготовившись в любой момент начать движение, и надеялись, что офицеры на палубе «Стилвелла» увидят то, что мы хотим.

Судя по всему, так и случилось – «Король Стилвелл» стал смещаться ближе к берегу, готовый преследовать нас, как только мы начнем бегство.

По мере того как солнце опускалось за горизонт, дальний край неба на короткое время стал золотым; но зимняя темнота наступила быстро. Тут же вспыхнуло пламя на вершинах двух деревянных башен, служивших маяками. Прилив ударил в борт корабля. Я ужинал в каюте вместе с Кевином, Оукшоттом и лоцманом, вялым длинноногим мужчиной, который выведет нас в море, если все пойдет хорошо.

После ужина я надел плащ и вышел на палубу, где увидел, что свет в каюте «Короля Стилвелла» стал едва заметным.

Ночью невозможно определить, как далеко находится источник света, но у меня появилось ощущение, что вражеский корабль приближался и расстояние между нами составляло две или три мили. Я спустился вниз, в тепло, и мы с Кевином выпили бутылку вина.

Вскоре после полуночи корабль стал раскачиваться – начинался отлив, и я прихватил ночной стаканчик с собой на вершину грот-мачты. Забравшись туда, я без труда отыскал взглядом «Короля Стилвелла», поскольку в его кормовой каюте горел свет, хотя у меня ушло некоторое время, чтобы привыкнуть к перевернутому изображению в подзорной трубе. Я наблюдал за вражеским судном, которое двигалось взад и вперед, как часовой у ворот, изучал его маневры, расположение мачт и изменение освещения в тот момент, когда он поворачивал.

– Будьте готовы! – крикнул я.

На шканцах я увидел лицо Кевина, которое на миг осветил зажженный им фонарь, и снова стал наблюдать за врагом в подзорную трубу.

Через две или три минуты я увидел, как огни в кормовой каюте «Стилвелла» исчезли – галеон начал поворот, и я заметил промежутки между мачтами.

– Подать сигнал! – крикнул я, Кевин побежал к левому борту корабля и начал размахивать фонарем, не поднимая его выше фальшборта, чтобы враг его не увидел.

Почти сразу после этого огни на башнях-маяках погасли, а вместо них загорелись два других огня, в полутора тысячах ярдов к северу, более чем в половине лиги от нас.

Два маяка стояли на одной линии с безопасным каналом между отмелями. Высокий располагался дальше от моря, низкий – ближе, и с точки зрения команды один источник света в канале корабля находился над другим, и по разделявшему их расстоянию удавалось определить дистанцию до берега. Из-за того что отмели могли перемещаться, а вместе с ними и безопасный фарватер канала, башни соорудили так, чтобы их можно было сдвигать без особых затруднений.

Мой план состоял в том, чтобы зажечь фальшивые огни и заманить «Короля Стилвелла» на отмель. Мне даже удалось заручиться поддержкой губернатора, сэра Эндрю де Берардиниса, который сперва хотел полностью потушить огни, как только вражеский галеон приблизится, но я смог уговорить его, что они должны оставаться зажженными. Потребовалось два дня, чтобы замерить землю и определить места для новых ложных маяков, установленных на тележках, – если бы на побережье начали возводить новые башни, их строительство вызвало бы подозрения, – а затем поработать с угломерами и связать точки, выбранные для фальшивых огней.

Я дождался момента, когда начался отлив, поскольку промежуток между началом отлива и восходом луны в три часа ночи считал идеальным для попытки «Метеора» ускользнуть в море. Кроме того, я хотел, чтобы огни на основных маяках погасили, а вместо них зажгли новые, когда «Король Стилвелл» будет производить маневр, в эти минуты команда сосредоточена на парусах, смене галсов, колдерштоке и компасе, и никто не станет обращать внимания на маяки, ведь никому не придет в голову, что их положение может поменяться.

Я удостоверился в том, что новые огни зажгли, и вновь взялся за подзорную трубу. Глаза мои еще хранили отпечаток на сетчатке после взгляда на яркий свет ложных маяков, поэтому не сразу сумели вновь найти «Короля Стилвелла», но я успел разглядеть вдали огромный галеон в тот момент, когда расстояния между его мачтами стали минимальными, после чего понял, что корабль, подгоняемый попутным ветром, движется по каналу на юго-восток.

Через несколько мгновений я увидел, что капитан «Короля Стилвелла» слишком рано развернул судно по ветру: очевидно, решил, что находится южнее фарватера, и я увидел кормовые огни, когда они поменяли галсы. Корабль пошел курсом на северо-запад, я с трудом различал их маневры в темноте, как вдруг корабль залил яркий свет: одновременно зажглись фонари и факелы. Свет пронесся вдоль борта корабля, часть фонарей опустилась к ватерлинии.

– Я думаю, они сели на мель! – крикнул я, в темноте у меня еще не было полной уверенности, но с палубы раздались радостные крики.

Теперь свет фонарей и факелов позволял хорошо разглядеть «Короля Стилвелла», и, ввиду отсутствия необходимости оставаться на вершине грот-мачты я спустился вниз, чтобы присоединиться к друзьям на палубе, где мне сразу предложили согреться стаканом горячего пунша с виски.

Отлив увлекал корабль за собой. Луна еще только вставала, и разглядеть как следует детали не представлялось возможным, но одно не вызывало сомнений: «Король Стилвелл» оставался на месте, а свет продолжал перемещаться вдоль его бортов. Я подумал, что, скорее всего, галеон сел на мель, но нельзя было исключать и того, что они просто встали на якорь до того момента, когда свет солнца позволит им продолжить движение между отмелями. Я отправился в свой гамак с намерением немного отдохнуть, но волнение не дало мне сомкнуть глаз, и я встал еще до рассвета.

На заре мы приготовились сняться с якоря, и «Метеор» ожидал лишь сигнала к действию. Шлюпки корабля перевели за корму, чтобы вражеский выстрел не превратил их в щепки. Канониры стояли у пушек, а отряд королевских солдат, которых одолжил нам губернатор, выстроился на шканцах с аркебузами в руках.

Команда радостно закричала, когда рассвет подтвердил, что «Король Стилвелл» действительно сел на мель, отлив не оставлял в этом ни малейших сомнений. Огромный галеон сильно накренился на правый борт, и его главная стеньга и бизань-мачта рухнули.

Волны разбивались о его левый борт, пенные брызги раз за разом накрывали корабль. Спущенные на воду лодки сновали вокруг галеона, но никак не могли изменить ситуацию к лучшему.

Наши матросы налегли на кабестан. «Метеор» вздрогнул, когда якорь поднялся с речного дна, после чего его вытащили из воды и почти вертикально подняли шпринтовый парус, а также треугольный парус на бизань мачте, и наш корабль начал медленное движение против прилива, пока не вышел из устья реки. Затем руль переложили, команда поменяла галсы и поставила топсель. Матросы натянули леера, ветер оглушительно зашумел в парусах, которые один за другим наполнял, мы сдвинулись с места с креном на левый борт, и белая пена забурлила перед носом «Метеора».

Лоцман Фостер поднялся на фор-марс, чтобы лучше видеть отмели, что на данном этапе оказалось излишней предосторожностью, ведь течение ослабело и рифы стали видны под водой, точно мутные коричневые пятна, которые вспенивали вокруг себя море. Мы уверенно шли в сторону голубой воды, и я видел, что через десять минут «Метеор» окажется на расстоянии выстрела с кормы «Короля Стилвелла».

– Зарядить пушки! – крикнул Оукшотт. – Картечь поверх ядер!

На борту «Метеора» находились самые разнообразные орудия, настоящий иллюстрированный справочник по истории артиллерии: от стоявших на полубаке железных и старых, заряжавшихся с казенной части и скованных между собой железными прутами, изогнутыми, как ободы у бочки, до современных полукулеврин, размещенных по три вдоль каждого борта, на почетном месте – в середине нижней пушечной палубы. Всего «Метеор» нес тридцать две пушки, но половина были совсем небольшими: миньоны, фальконеты и тому подобные, которых называли истребителями людей. Миньоны стреляли ядрами весом в четыре фунта, подобно старым полевым орудиям, их устанавливали на лафетах с колесами, однако часть из них, поменьше размером, помещались на закрепленных вдоль фальшборта вертлюгах.

Старые железные пушки на полубаке стояли на деревянных колодах, установленных на палубе, – после выстрелов они оставляли борозды, а простые полевые орудия находились у отверстий в бортах. На корабле также имелись настоящие морские орудия, с четырьмя колесами. Неподвижные пушки приходилось заряжать, свешиваясь за борт, а это отнимало время; так что главный расчет был на первый залп, ведь в силу разнообразия пушек и зарядов дальнейшие выстрелы будут менее эффективными.

– Выдвинуть пушки! – крикнул Оукшотт пушкарям, и орудийные порты со скрипом открылись.

Пушки с обычными лафетами протащили по наклонной палубе, остальные, насколько возможно, постарались максимально подготовить к стрельбе. Под казенную часть орудий подложили клинья, чтобы стволы оказались под нужным углом, затем все на палубе смолкли, и довольно долго тишину нарушали лишь шум моря, свист ветра в такелаже и удары волн о корпус.

Я перешел на наветренную часть шканцев и принялся внимательно изучать положение «Короля Стилвелла». Вражеский галеон так сильно накренился на правый борт, что дула пушек левого смотрели в небо, а правого – в воду. Тем не менее команда «Короля Стилвелла» готовилась к сражению, пустые лодки раскачивались на воде у бортов, матросам приказали вернуться на палубу, и я видел, что стрелки столпились в кормовой части, готовясь открыть огонь из аркебуз.

Оукшотт слегка переместил руль, чтобы мы оказались напротив кормы вражеского корабля, приспустил топсель, и парус громко захлопал на ветру, став звуковым сопровождением предстоящего выстрела.

Когда я услышал эти тревожные звуки, моя душа затрепетала, а сердце стало стучать громче, чем парус. Я застыл у фальшборта и смотрел, как приближается вражеский корабль, солнце сверкает на шлемах и аркебузах солдат и матросов противника, готовых нас атаковать, и внезапно мне показалось, что во всем мире не хватит воздуха для моих легких, а в голове у меня заметался морской пейзаж.

Раздался одиночный выстрел со стороны врага, и я отчаянно задрожал – свинцовый шар с жужжанием разъяренной пчелы пролетел у меня над головой, потом я услышал голос вражеского офицера, который отчитывал нетерпеливого стрелка.

– Занять свои места! – прозвучала команда нашего капитана, и стрелки в доспехах и шлемах выстроились в два ряда у фальшборта, обступив меня со всех сторон.

Запах серы разбавил ароматы моря. Я почувствовал, как мое плечо сжала рука, которая потянула меня назад, обернулся и увидел Кевина.

– Не рвись на передовую! – посоветовал он. – Пусть солдаты делают свое дело.

– Ну, да, конечно, – пробормотал я, словно завидовал солдатам, получившим шанс на мгновения славы, как будто не меня минуту назад едва не парализовали дурные предчувствия.

– Стрелять по готовности! – крикнул Оукшотт.

Задний фор-марс заметно снижал нашу скорость, и я понял, что мы пройдем мимо кормы «Стилвелла» очень медленно и каждый из канониров успеет как следует прицелиться.

Теперь мне казалось, что между каждыми двумя ударами моего сердца проходит вечность, за плечами солдат я видел бледные лица врагов, смотревших вниз с наклоненной кормы. Я разглядел королевские гербы, а также изображения тритонов и грифонов, вырезанных на блестящих поверхностях галереи и кормовых окон. Из одного открытого окна свешивался толстый буксирный трос, который шел к большому якорю, закрепленному на корме одной из шлюпок в качестве стоп-анкера или верпа. Но при такой низкой воде пройдут часы, прежде чем у них появится возможность воспользоваться завозом верпа и отверповать корабль с мели.

– Заряжай, товсь! – крикнул офицер, и я не понял, донесся его голос с нашего корабля или с вражеского, но в следующее мгновение услышал треск и лязг со стороны «Короля Стилвелла» – солдаты противника опустили аркебузы, чтобы сделать залп по нашей палубе. Сердце сжалось у меня в груди, я понял, что сейчас в нас начнут стрелять.

И тут выстрелило наше первое орудие, которое заряжалось с казенной части, и я услышал, как наше ядро ударило во вражеский борт.

Обстреливая корму противника, ядра наших пушек били насквозь вдоль всей длины корабля, поражая такелаж, команду и разрушая все, что попадалось у них на пути.

После первого выстрела орудия начали палить одно за другим, близкая дистанция не допускала промахов, и сквозь густые облака белого дыма я видел, как во все стороны летели осколки стекла и дерева с вражеской кормы.

Затем раздался треск ответных выстрелов вражеских аркебуз, и я снова оцепенел, не в силах действовать, не понимая, что мог сделать. Но стрельба из аркебуз «Стилвелла» вскоре потонула в ответных залпах наших пушек. Первый ряд наших стрелков произвел выстрелы и тут же уступил место второму. Ветер нес пороховой дым мне в лицо.

А потом мы завершили проход мимо галеона, и снова наступила тишина, длившаяся пару секунд, после чего наши офицеры отдали пушкарям приказ перезаряжать. Носовой топсель снова наполнился ветром, «Метеор» увеличил скорость, вспенилась вода. Солдаты отступили от фальшборта, каждый достал шомпол и порох и взялся за свою аркебузу. Артиллеристы занялись пушками, стараясь как можно быстрее прочистить дула.

Я вновь оказался в гуще солдатского строя, меня оттеснили к гакаборту, и я стал смотреть на «Короля Стилвелла» – ветер отнес в сторону дым орудий, и мне открылся превосходный вид на корму галеона. Полностью разбитые галереи представляли собой жалкое зрелище, в кормовых окнах не осталось ни одного стекла, сильнее всего пострадали королевские гербы. Но флаги все еще реяли над фор-марсом и обломком грот-мачты, и теперь, когда палуба была наклонена в мою сторону, я видел, что солдаты старались поскорее перезарядить аркебузы, а офицеры пытались оценить понесенный урон. А еще я разглядел неподвижные тела: наша шрапнель успела уложить многих.

Наш корабль вроде бы совсем не пострадал, во всяком случае, в той части палубы, где находился я.

Я смотрел на врага – нас разделяло не менее четверти лиги, и услышал мощный голос Оукшотта, многократно усиленный кожаным рупором.

– Приготовиться! Меняем галсы! – Затем он повернулся к рулевому. – Держать корабль по ветру!

Мы поменяли галсы, и наша скорость увеличилась.

Я попытался понять, куда побегут матросы, которые отвечали за паруса, чтобы не путаться у них под ногами, и оказался рядом с Кевином.

– Мы меняем галсы? – спросил я. – Разве не опасно так напрягать корабль, когда мы только что вышли из-под огня противника, ведь наш такелаж может быть поврежден?

– В их распоряжении сейчас нет оружия, которое способно повредить наш такелаж, – ответил Кевин. – Конечно, случайности всегда бывают, но Оукшотт опытный капитан, а команда хорошо обучена. Не забывай, что я провел на этом корабле больше времени, чем ты, и хорошо знаю его характер.

Я посмотрел в подветренную сторону и увидел широкую полосу свободной голубой воды, и мне стало очевидно, что опасность нам не угрожает.

– Сбросить скорость! – крикнул Оукшотт матросу, стоявшему у руля.

Кормчий налег на штурвал, и «Метеор» стал поворачивать против ветра. Треугольный парус у меня над головой переместился в наветренную сторону, чтобы провести разворот кормы, и я услышал, как захлопала плотная ткань, когда освободился шпринтовый парус.

– Штурвал на ветер! – крикнул один из кормчих, и Оукшотт тут же повторил его приказ в рупор.

Топсель зашумел, начал подниматься, и его наполнил грохот ветра. Внезапно я оказался у гакаборта, где ветра совсем не было, и треугольный парус у меня над головой поник. Оукшотт стоял на полуюте и критическим взором наблюдал за парусами. Затем он поднял руку, словно призывал на помощь небеса, и его голос громом прокатился по притихшему кораблю.

– Подтянуть топенанты! Наполнить топ-марсель!

Матросы забегали по корме, натягивая веревки. Приказы следовали один за другим.

– Выправить руль! Переместить шпринтовый парус! Повернуть бизань!

«Метеор» стремительно развернулся, словно на каблуках, и главный топсель наконец поймал ветер. Треугольный парус сделал оборот вокруг мачты, и с громким треском его наполнил ветер. Фок-рей перебросили, и теперь мы шли галсом правого борта, вода вокруг нас кипела. Мое сердце взмыло ввысь, мне хотелось победно кричать.

Кевин взглянул на меня с широкой улыбкой, и я знал, что он испытывал такую же радость и гордость, как и я.

– Отличная работа! – сказал я другу.

– Оукшотт великолепно управляет командой, – ответил он.

– Я знаю, что мы исполняем мой план, – признался я, – но здесь и сейчас меня переполняют невероятные чувства.

– Как и меня, – ответил Кевин.

– Но ты ведь наполовину владеешь судном, – сказал я. – И, если бы ты решил отдать приказ, им по меньшей мере пришлось бы тебя выслушать, если не подчиниться. В то время как я, совсем не имея отношения к делу, могу только принять пулю, которая предназначалась кому-то более полезному.

– Попытайся никому не мешать и не попадаться под ноги, – посоветовал Спеллман.

– Как мне кажется, на боевом корабле не может быть безопасного или укромного уголка, – заметил я. – В момент обмена залпами с галеоном я даже пожалел, что пренебрег доспехами сэра Бэзила.

– Пусть вместо них тебя защищает надежда, – посоветовал Кевин. – Как мне кажется, сегодня нас ждет огромный приз.

Решение Оукшотта сменить галс означало, что мы возвращались к «Королю Стилвеллу», не теряя в пройденном расстоянии. Если бы мы поступили иначе, нам бы пришлось снова ловить ветер, чтобы приблизиться к противнику, и мы бы потратили время. Следующий бортовой залп получился повторением первого, «Метеор» прошел за кормой «Стилвелла» и вел артиллерийский обстрел в упор, в то время как враг мог отвечать только огнем аркебуз. На сей раз, когда матросы перезаряжали пушки на полуюте, я увидел, что порох был заранее отмерен в мешочках-картузах, а не засыпался через дуло, как делали пушкари на испытаниях орудий Раундсилвера. Мне это показалось весьма практичным новшеством, в том числе и потому, что порох не рассыпался по палубе, представляя немалую опасность, ведь пушкари то и дело поджигали фитили, из-за чего мог начаться пожар.

Как только пушки зарядили вновь, Оукшотт опять сменил галс и еще дважды успешно повторил этот маневр – в результате по серьезно пострадавшей корме «Короля Стилвелла» мы произвели шесть бортовых залпов. Ответный огонь из аркебуз становился все слабее, однако и у нас появились раненые, и некоторых матросов пришлось отправить на нижнюю палубу, где корабельные цирюльник и плотник оказывали им помощь.

А я успел привыкнуть к тому, что в меня стреляют, но не попадают.

Прилив усиливался, но белая пена вокруг бортов «Стилвелла» все еще не поднялась вверх, так что галеон сохранял сильный крен и пока не мог сняться с мели. В нашем распоряжении оставалось еще несколько часов.

Мы заходили на шестой залп и шли левым галсом, когда услышали слова лоцмана, Фостера, который с самого начала находился у фор-марса и с тех пор ни разу не спустился на нижнюю палубу.

– Не вижу их лодок! – крикнул он. – Я думаю, они посадили в них солдат и прячутся за правым бортом, похоже, они намерены взять нас на абордаж, когда мы приблизимся!

Идея абордажа показалась мне безнадежной попыткой, впрочем, положение врага становилось отчаянным. В подзорные трубы мы увидели, что шлюпки, которые подпрыгивали на волнах вокруг «Короля Стилвелла», как собаки вокруг охотника, действительно исчезли из виду. Оукшотт рассмеялся, позволил «Метеору» уйти в сторону, а мы предупредили пушкарей, к чему им следует подготовиться. На этот раз мы миновали корму «Стилвелла» на расстоянии в кабельтов, и лодкам пришлось атаковать через открытую воду, так что наш залп получился ошеломляющим. Половина лодок была уничтожена, остальные остались далеко за кормой.

Пока команда перезаряжала пушки и готовилась к новому залпу, я оставался без дела, поэтому поднял подзорную трубу и снова принялся изучать врага. У меня на глазах матросы в уцелевших лодках вытаскивали из воды своих товарищей; потом я взглянул на «Короля Стилвелла». Матросы из лодок возвращались на галеон, раненых пришлось нести на руках, затем некоторые лодки с частью экипажа отвернули в сторону. Сначала я подумал, что они еще раз попытаются нас атаковать, но потом увидел, что на них поднимают мачты и паруса.

– Они убегают! – воскликнул я, и все бросились к гакаборту, чтобы посмотреть вслед шлюпкам, уплывавшим на юг.

Даже с расстояния в четверть лиги до нас доносились стоны и гневные крики команды, брошенной на галеоне, и в подзорную трубу я видел, как они яростно махали вслед лодкам кулаками.

Я пришел к выводу, что убегали офицеры, давшие клятву верности узурпатору, ведь им грозила виселица, если их поймают. Сэр Эндрю знал только два приговора: смерть или служба в армии ее королевского величества. Так мне сказал провост, и я полагал, что простые матросы всего за неделю превратятся в солдат.

Мы не могли преследовать шлюпки, способные спокойно пересекать самые мелкие места, впрочем, нашим призом стал «Король Стилвелл». «Метеор» подошел на расстояние в двадцать пять ярдов от кормы «Стилвелла» и лег в дрейф, направив пушки на врага. Мы слышали сердитые голоса на вражеском корабле, видели, как люди перемещаются по корме. Но никто из экипажа галеона больше не держал в руках аркебузу или другое оружие.

– «Стилвелл», – позвал Оукшотт в рупор. – «Стилвелл», вы сдаетесь?

Некоторое время продолжали раздаваться яростные крики, но потом флаги «Короля Стилвелла» опустились.

Кевин забрался на поручни кормы, снял шляпу и замахал ею.

– Троекратное «ура» капитану Оукшотту!

Все прокричали «ура», и я увидел, как солдаты гарнизона стали забрасывать аркебузы на плечи и приготовились перейти на вражеский корабль, и вдруг почувствовал тревогу. Я подошел к поручням, взял Кевина за плечо и повел его туда, где офицеры поздравляли капитана.

– Господа, – сказал я, – я думаю, что вы не хотите, чтобы королевские солдаты оказались на вражеском судне.

Кевин и Оукшотт с удивлением на меня посмотрели.

– Почему, сэр? – спросил капитан.

– Вы ведь помните, что «Стилвелл» до мятежа являлся собственностью Короны, – ответил я. – Если королевские солдаты поднимутся на борт, то смогут снова сделать его кораблем королевы, и тогда нам придется попрощаться с нашим призом.

– Но судно находилось в руках врага, – возразил Оукшотт. – Мы захватили его в честном бою.

– Статус приза определяется в призовом суде, – сказал я. – А все суды состоят из судей, которые назначены властью монарха, и они склонны (если ценят свою должность) выполнять волю королевы. Если они постановят, что корабль с самого начала принадлежал королеве, то мы ничего не сможем сделать.

Кевин кивнул.

– Мы отправим на борт «Стилвелла» только каперов, – сказал он.

Оукшотт долго задумчиво на меня смотрел, а потом поспешил вперед и принялся назначать призовую команду из тех, кто служил на «Метеоре» и являлся капером. А королевских солдат он послал на корму, чтобы они держали на прицеле вражеское судно.

Между тем с огромного галеона продолжали доноситься недовольные голоса, обрывки песен и обещания скорого насилия. Когда с корабля бежали капитан и офицеры, команда «Стилвелла» взломала двери с запасами спиртного, и все они сильно напились. Когда призовая команда поднялась на борт судна, там царил такой беспорядок, что пришлось согнать всю оставшуюся команду на полубак. Чтобы призовая команда не поддалась искушению, наши офицеры приказали выбросить за борт все бочки с вином, а бутылки разбить.

Призовая команда, вынужденная оставаться трезвой, обнаружила, что «Король Стилвелл» не получил серьезных повреждений. Галеон сел на песчаную мель, и днище практически не пострадало. Часть пушек и другого оборудования оторвалась от креплений из-за крена, но команда сумела устранить большинство неполадок еще ночью.

«Метеор» бросил якорь неподалеку, в глубокой воде, закрепили орудия, и мы разожгли огонь, чтобы приготовить обед. Прилив продолжался, и уже через два часа матросы попытались выправить «Короля Стилвелла» при помощи специального якоря, сброшенного за левый борт, и кабестана. Сначала галеон не двигался с места, но вода быстро прибывала, корпус корабля несколько раз громко простонал, застучал кабестан, потом сначала очень медленно, затем все быстрее корабль стал выпрямляться.

Однако полностью «Стилвелл» не смог занять правильного положения в силу того, что продолжал оставаться на отмели, но призовая команда начала облегчать правый борт, для начала спустив воду из бочек, а затем выкачивая ее при помощи насосов. Одновременно они снимали самые тяжелые пушки, при помощи строп перегружали их на лодки и перевозили к «Метеору», где их поднимали на борт.

Когда прилив дошел до максимума и вода забурлила возле бортов «Короля Стилвелла», якорь снова переместили за корму, приготовили к работе кабестан галеона, и на помощь пришел «Морской падуб». Между кораблями протянули стальной трос, началась буксировка, и «Король Стилвелл» наконец сошел с мели.

– Легко, как надеть перчатку, – заметил капитан Оукшотт.

В результате корабль сохранил лишь легкий крен на правый борт, и многие грузы в трюме пришлось передвинуть.

Призовая команда поставила легкие паруса, под управлением лоцмана Фостера мы вошли в устье реки Бруд и поднялись вверх по реке до Лонгфирта. Там нас встречал весь город, люди собрались на причалах, на всех кораблях подняли флаги, играл военный оркестр, а из цитадели грянул пушечный салют в нашу честь.

Между тем Кевин, Оукшотт и я держали совет и придумали план, как удержать захваченный приз. Сначала мы обратимся к сэру Эндрю де Берардинису в надежде, что он использует свою власть и назначит себя или своего друга судьей призового суда, но если лорд-губернатор откажется, я пойду на «Морском падубе» в Селфорд, где постараюсь заручиться поддержкой лорда Раундсилвера и других друзей, чтобы они нам помогли до того, как суд примет решение.

Но сначала нам устроили большой праздник, весь город пировал на причалах, играла музыка, пленников отвели из полубака «Стилвелла» в тюрьму. После этого факельное шествие сопровождало офицеров «Метеора» в цитадель, где лорд-губернатор назначил настоящий пир в нашу честь, с превосходным угощением, вином и музыкой, чтобы достойно отпраздновать наше мужество и предприимчивость.

Глава 24

Я вижу, что сна у тебя по-прежнему ни в одном глазу. Должно быть, история о морском сражении оказалась слишком возбуждающей, чтобы под нее уснуть. Дальше я постараюсь вести рассказ спокойнее.

Через четыре дня я снова оказался в море: «Морской падуб» возвращал последние две сотни ополченцев обратно в Селфорд. Сэр Эндрю оказался замечательным хозяином, но не хотел устраивать призовой суд в Лонгфирте, так что мне вновь пришлось отправиться в столицу, планируя сыграть там роль политика, Кевин остался в Лонгфирте, чтобы проследить за ремонтом «Стилвелла», а капитан Оукшотт отправился в море на «Метеоре», намереваясь заняться каперством.

Путешествие в Лонгфирт заняло два дня, но на обратное должно было уйти четыре или пять, потому что мы шли против ветра, из чего следовало, что мы не могли двигаться прямо, а только зигзагами. Сначала мы следовали крутым бейдевиндом при бурном море и сильном ветре, потом начали менять галсы, и на полуюте все отчаянно сотрясалось. Мы то поднимались на гребень волны, то срывались вниз, все предметы на полках вибрировали, как и наши желудки. Впервые в жизни у меня случилась легкая форма морской болезни, но к вечеру я пришел в себя и смог принять участие в ужине. Чего нельзя сказать о солдатах, которых мы перевозили, – им было так плохо, что вся палуба оказалась покрыта их рвотой, а многие лежали, не в силах подняться.

Я вышел на палубу, чтобы проветриться, надев старую шерстяную куртку, а поверх корабельный плащ, и поглубже надвинул старую шапочку ученика адвоката. Я с наслаждением вдыхал свежий морской воздух, который пронесся над океаном, чтобы наполнить наши паруса, легкая пена поднималась от носа корабля, образуя туман, и, казалось, будто звезды танцевали отчаянную сарабанду, пока корабль раскачивался у меня под ногами. На полуюте больше никого не было, вахтенные офицеры и кормчий находились в рубке.

– Тебе не кажется, что все стало бы намного проще, если бы сэр Эндрю согласился на твое предложение и сразу отдал тебе корабль? – спросила Орланда.

Наверное, я ее разочаровал, когда не закричал и не отскочил в сторону, точно напуганная лань. За обедом я выпил достаточно, чтобы спокойно смотреть на нимфу, поэтому лишь стряхнул брызги с глаз и повернулся к Орланде, стоявшей в тени треугольного паруса. Она закуталась в темно-зеленый плащ, спрятав под капюшоном огненные волосы. Звездный свет мерцал в ее изумрудных глазах, капли пены казались бриллиантами на плечах.

– Совсем непросто было захватить корабль, который превосходил наш размерами в пять раз, не так ли? – поинтересовался я.

– В самом деле, непросто? – ответила она вопросом на вопрос. – Вы без особых проблем бомбардировали несчастный галеон, пока он не сдался. И твоя роль не потребовала особой отваги или умений.

– Я и не претендую на героическую отвагу или умение вести войну, – проворчал я.

Она криво усмехнулась:

– Как же тебе везет, ты даже не сумел перерезать разбойнику горло, когда внезапно напал на него сзади.

– Однако он умер.

Она протянула руку, затянутую в перчатку, и коснулась моей груди, как раз над тем местом, где я хранил пергамент сэра Бэзила, удостоверявший наличие счета в банке Оберлин Фратер.

– И ты его ограбил, – продолжала Орланда. – Возможно, ты и не разбойник, но заслуживаешь такой же участи.

От ее прикосновения я похолодел, ведь теперь я знал, что документ может привести к моей гибели, если Орланда внушит кому-нибудь мысль его проверить. Я решил держаться подальше от зловещей темы.

– Значит, именно ты уговорила сэра Эндрю отказать нам в проведении призового суда?

– Ну конечно, – сказала она, бросив на меня невинный взгляд. – И я могу убедить других расстроить твои планы, когда ты доберешься до Селфорда. Ведь добродетельная и скучающая королева растеряла из-за тебя всех своих друзей, но ей требуются советники, а несколько слов шепотом на ушко окажутся столь же действенными и внятными, как крик с небес.

– Если ты хотела причинить мне вред, – ответил я, – то могла не тратить силы на лорда-губернатора, для достижения цели тебе хватило бы направить в мою грудь пулю во время сражения с «Королем Стилвеллом». Или в руку, или ногу, чтобы сделать меня калекой.

На ее лице появилось презрительное выражение.

– О! Война. – Она вложила весь свой яд в это слово. – Если ты хочешь быть воином, Квиллифер, тебе следует помнить, что война всегда является наказанием сама по себе и ей не нужна моя помощь. Во время сражения достаточно пуль, на одной из которых обязательно будет твое имя, и мне можно даже не писать его на ней.

Как ни странно, я нашел в ее словах утешение, ведь теперь я знал, что моя гибель в сражении будет случайностью, а не результатом ее божественного вмешательства. Однако смерть в сражении оставалась смертью, а я в любом случае не хотел завязывать с ней близкого знакомства.

– Значит, наше с тобой противостояние будет продолжаться в залах суда, – сказал я.

– В судах, дворцах и спальнях, – сказала она. – Ты не отказываешься ни от одной возможности, и я тоже не стану.

– Знаешь, – заявил я, – ты оказываешь мне особую честь своим вниманием.

– Посмотрим, что ты почувствуешь, когда я с тобой закончу, – парировала Орланда.

И исчезла среди ночи и брызг морских волн, оставив меня на палубе размышлять о собственной судьбе.

Как только я вернулся в столицу, я сразу же написал герцогу письмо с просьбой об аудиенции. Он ответил приглашением на завтрашний обед, и, когда я к нему пришел, оказалось, что это было великолепное мероприятие со множеством знаменитых дам и господ королевства. Все они сидели за столом, повторяя фреску на потолке, где толпились боги и богини с кубками вина в руках.

Две пушки, сделанные из сахара, со всеми деталями: орнаментами, завитками, ручками в виде дельфинов и тщательно воспроизведенными заклинаниями, – напоминали гостям о настоящих орудиях, заказанных герцогом. Шести футов в длину, украшенные настоящими золотыми листьями, они стояли в центре стола вместе со съедобными ядрами, шомполами, дульными пробками и другими предметами искусства пушкарей.

Ослепительные герцог и герцогиня сидели во главе стола, меня же посадили в противоположном конце, в компании секретарей, адвокатов и бедных родственников, и я их видел, только сильно изогнув шею или когда они вставали, чтобы произнести тост или речь.

Обед устроили в честь рыцаря-маршала, сэра Эрскина Латтера, только что назначенного королевой на пост капитана-генерала, которому предстояло командовать армией. Я знал о нем совсем немного, но у меня не появилось уверенности, что война скоро завершится. Эрскин Латтер представлял собой тип немолодого ветерана, с седыми волосами, доходившими до мочек ушей, он заметно горбился, когда, шаркая, шел между двумя адъютантами – очевидно, в их задачу входило его поднимать, если он упадет. Он кутался до подбородка в соболиную шубу, но даже в зале с пылающими каминами и со множеством гостей трясся от холода. Когда он что-то говорил, отвечая другим гостям, я его не слышал, и мне оставалось лишь радоваться, что я не служил в его армии.

Я потерял счет переменам блюд, с причудливыми чучелами, хлебом и пирогами, выпеченными в форме бастионов и башен, мозговыми костями, напоминавшими полевые пушки, желе в форме герба рыцаря-маршала, с начинками из изюма, яблок, миндаля, сахара и пряностей, рогами из засахаренных фруктов и десертами в форме лавровых венков. Я съедал понемногу каждого блюда и не отказывал себе в вине, а также спрашивал соседей о новостях.

Мне рассказали, что Генеральные Штаты завершили работу, выполнив свои обязанности, после чего их распустили. Теперь королева начала быстро заполнять вакантные должности, ведь она провела последние несколько недель в размышлениях, оценивая способности, характеры и верность кандидатов.

Тех, кто надеялся занять должность канцлера, пришлось разочаровать всех разом, более того, прежний канцлер Халме не только сохранил свой пост, но и получил титул барона – и то и другое вызвало ярость дворянства, которое презирало его из-за низкого происхождения. Теперь ему предстояло отвечать за финансы нации перед Домом Пэров, что еще больше затруднит ему эту задачу, потому что власть над бюджетом обычно принадлежала советам, управлявшим небольшими городами.

Ему требовался представитель в Доме Пэров, и сейчас все ломали голову над тем, кем окажется этот достойный джентльмен.

Когда я упомянул, что в последнее время находился в Лонгфирте, меня стали спрашивать о новостях оттуда, и я колебался, стоило ли рассказывать моим соседям о захвате «Короля Стилвелла». Подумав, я решил держать это известие в секрете, пока не переговорю с его светлостью герцогом. Поэтому лишь сообщил, что сэра Бэзила из Хью нашли там и убили.

– Его повесили? – спросил один из адвокатов.

– Я сам его убил, – ответил я, – потому что ранее находился у него в плену и узнал на улице Лонгфирта.

После этого мне пришлось рассказать всю историю. Новость быстро распространилась по столу и дошла до ушей герцога, который встал и призвал всех его выслушать.

– Мне стало известно, – начал он, – что знаменитый преступник сэр Бэзил из Хью недавно был пойман и казнен. Это известие является важным для многих из нас, ведь сэр Бэзил причинил много вреда нашему королевству и требовал выкупы за многих наших друзей. Может ли тот, кто принес эти новости, их подтвердить?

Я встал, что вызвало в зале шум, ведь многие меня знали, и далеко не всех я мог назвать своими друзьями, а некоторые слышали, что я лишился расположения ее величества.

– В ваших словах есть лишь одна незначительная неточность, ваша светлость. Сэр Бэзил мертв, но он умер до того, как предстал перед судом.

– Вам известны обстоятельства его смерти? – спросил Раундсилвер.

– Да, ваша светлость. – И я еще раз рассказал всю историю, стараясь излагать события максимально скромно, подчеркнув, что многое произошло случайно, а также поведав мрачную историю кинжала сэра Бэзила.

Все зашумели, когда я закончил, потом раздался веселый смех инженера Рансома, создателя двух огромных пушек, который сидел неподалеку от герцога.

– Квиллифер таким же манером добился справедливости для убийцы Бургойна, – заявил Рансом. – Быть может, он скоро доберется до всех негодяев и предателей королевства.

– Я намерен оставить нескольких для генерал-капитана, – ответил я.

Капитан-генерал кивнул седой головой и что-то сказал, но мне не удалось расслышать его слова. Его светлость герцог был настолько любезен, что повторил его слова.

– Рыцарь-маршал сказал, что такой доблестный воин, как вы, наверняка многого добьется в армии.

Я улыбнулся:

– Благодарю рыцаря-маршала за добрые слова, но я уже служу королеве в качестве капера на борту корабля «Метеор».

Снова поднялся шум, все знали, что «Метеор» захватил «Леди Терну», но мое участие оставалось тайной.

Герцог улыбнулся, поднял свой бокал и сказал:

– Складывается впечатление, что вы служите ее величеству в самых разных сферах. За ваше здоровье!

Я поблагодарил его светлость и всех гостей за комплименты. После того как трапеза закончилась и публика, удовлетворенная военными новостями и кулинарными изысками, начала расходиться, я сквозь толпу направился к Раундсилверам. Посмотрев вслед рыцарю-маршалу, я увидел, что старый воин покидал зал в сопровождении двух джентльменов, – и заметил, как распахнулась его соболиная шуба, открыв широкий, изукрашенный пояс с несколькими амулетами, инкрустированными самоцветами, на шее висел религиозный медальон, в котором лежал пергамент с цитатой из Паломника. Капитан-генерал, как я убедился, не любил риска и постарался привлечь максимально возможную духовную поддержку, доступную человеку.

Если бы его только что не объявили величайшим солдатом королевства, я посчитал бы его суеверным дряхлеющим глупцом.

Пока я наблюдал за великим капитаном, к моему плечу кто-то прикоснулся, и я услышал знакомый голос.

– Спасибо за убийство сэра Бэзила. Вам, случайно, не удалось вернуть мой выкуп?

Я повернулся и увидел лорда Уттербака с его неизменной сардонической улыбкой. Он был одет в соответствии со своим положением в компании в великолепный сине-желтый костюм. На воротнике играли самоцветы, каждый палец украшало кольцо.

– У сэра Бэзила оказалось очень мало денег, – ответил я, когда пришел в себя от удивления. – Он либо спрятал ваш выкуп, либо отправил его в Стеггерду, куда направлялся сам.

– Даже после смерти он продолжает доставлять неприятности, – сказал Уттербак.

– Но мне удалось забрать ваши перчатки, которые я нашел в его багаже. Если вы меня навестите, я их вам отдам.

Он рассмеялся:

– Благодарю вас! Ради перчаток я прощаю вам то, что вы не нашли выкупа.

– Как поживает ваша светлость? – спросил я. – Превосходно, насколько я понимаю?

– В целом неплохо. – Он улыбнулся. – Впрочем, мои деяния несравнимы с вашими. Захват «Леди Терны», победа над разбойником и огромным оленем, поимка убийцы.

– Как ни странно, события в Кингсмере не принесли мне славы, – заметил я.

– А чего еще вы ждали? – Уттербак пожал плечами. – Я ни за что не стал бы участвовать в расследовании такого неприятного заговора, а ведь мое положение куда безопаснее, чем ваше. – Он бросил на меня внимательный взгляд. – Если честно, я решил, что вы пребываете в унынии, а вы скачете от одного триумфа к другому.

– Ну, едва ли это можно так назвать, – возразил я. – На самом деле на моей жизни лежит проклятие. Скажем так, когда в следующий раз в нашем распоряжении будет несколько часов, я смогу продолжить нашу дискуссию о Свободе и Необходимости.

– Я буду ждать с нетерпением. Но я собирался подбодрить вас, предложив должность, а вы уже успели ее отклонить.

– Неужели? – Я удивился. – В таком случае я самое опрометчивое существо на свете.

– Вы отклонили предложение рыцаря-маршала присоединиться к армии, – сказал Уттербак. – Я сам стану солдатом – мой отец решил, что я буду командовать отрядом кавалерии, который он соберет за свой счет.

– Уверен, что из вас получится превосходный капитан, – сказал я, хотя не имел ни малейшего представления о том, обладал ли Уттербак необходимой квалификацией для такой должности, ведь все решения принимал его богатый, властный отец.

– Я рассчитывал, что вы ко мне присоединитесь, – проговорил его светлость. – Отряд Уттербака нуждается в секретаре.

Я рассмеялся.

– Вы рассчитывали, что я буду в столь безнадежном настроении, что соглашусь отправиться с вами? – поинтересовался я. – Отличный план, если бы не жестокая война, на которую вы едете, и к тому же речь идет о кавалерии, а вы знаете, какие у меня сложные отношения с лошадьми.

– Да, – сказал он, – видимо, схватки на ножах с разбойниками вам ближе, чем настоящие сражения.

– Надеюсь, мне никогда не придется участвовать в более серьезных схватках. И все же… – Я положил ему руку на плечо и зашептал на ухо: – У меня есть другие новости из Лонгфирта, которые я намерен сообщить лично герцогу, прежде чем они станут всеобщим достоянием. Однако они касаются и вас. Быть может, нам следует вдвоем поговорить с герцогом.

Мы с лордом Уттербаком подошли к герцогу, который прощался сразу с несколькими гостями. Он увидел нас обоих, вероятно, вспомнил, что я хотел с ним поговорить, и попросил нас подождать в его кабинете. Мы с Уттербаком последовали его указанию и принялись рассматривать различные диковинки: статуэтки из халцедона, покрытые эмалью и золотом шкатулки, древние монеты и резные камеи.

Уттербак рассказал мне о своем отряде. Он собрал людей в Блэксайксе, где жила семья его матери, а отец был лордом-наместником, но все члены отряда оказались лишь многообещающими юношами, не имевшими опыта, и он надеялся дополнить свой отряд ветеранами, которых рассчитывал отыскать в столице.

– Вы еще увидите моих герольдов, бьющих в барабаны, расклеивающих обращения и обещающих щедрое вознаграждение, – сказал Уттербак.

– Какого рода вознаграждение? – спросил я.

– А зачем вам знать? Вы же не собираетесь ко мне присоединиться, – проворчал он.

Лорд Уттербак прошел боевую подготовку, как и все дворяне, но никогда не командовал большим отрядом, если не считать нескольких деревенских парней в Этельбайте после нападения корсаров. Вот почему Уттербак будет полковником, а опытный солдат по имени Снайп станет его заместителем и будет заниматься обучением молодых.

Меня немного успокоило известие о Снайпе и появилась уверенность, что лорд Уттербак не совершит какую-нибудь серьезную ошибку в самом начале.

Наконец к нам присоединился герцог, я поведал ему и Уттербаку историю захвата «Короля Стилвелла» и поделился своими опасениями из-за того, что Корона попытается реквизировать корабль, не заплатив призовых денег.

– Завтра мы пойдем к канцлеру, – сказал герцог. – Я прямо сейчас отправлю ему сообщение.

Он выполнил свое обещание. Холодным и дождливым ранним утром, когда тяжелые тучи закрывали небо, мы направились к дому новоявленного лорда Халме. Канцлер жил в очень большом строении с соломенной крышей, свисавшей, точно непричесанные волосы, до самых окон – в целом дом не производил особого впечатления, он явно служил местом деловых переговоров, а не роскошным дворцом. Всюду постоянно сновали люди, они входили и выходили, а во дворе болталось несколько дружелюбных собак. Мы встретились с его светлостью в кабинете, таком же темном и неряшливом, как его комната во дворце, и он предложил нам отвар из трав, который наполнил комнату сильным ароматом.

Мы рассказали канцлеру о захвате «Короля Стилвелла» и поделились нашими тревогами. Он выслушал нас с серьезным видом, потом наклонился вперед и нахмурился.

– Как мне представляется, вы получили каперские полномочия, чтобы помочь Этельбайту и его морякам захватывать добычу, – сказал он. – Но как призовой суд в Селфорде поддержит Этельбайт, если призовые деньги получат матросы, здесь или в Лонгфирте?

– Владельцы и офицеры, – ответил я, – а также большая часть команды «Метеора» из Этельбайта. Поэтому существенная часть денег отойдет нашему городу просто из-за того, что мы там живем – мы заново выстроим наши дома, заложим новые корабли на верфях, выкупим друзей, они вернутся домой и умножат богатства города.

– В таком случае почему бы не обратиться в призовой суд, который уже учрежден в Этельбайте?

– У нас есть два крупных приза, – сказал я. – «Леди Терна» и «Король Стилвелл», но они слишком большие, чтобы войти в гавань Этельбайта. Нам придется плыть в Амберстоун, а затем везти в Этельбайт документы и тому подобное, чтобы представить их суду. – Я увидел, как лорд Халме поднял руку, собираясь возразить, и быстро добавил: – Да, это всего лишь неудобство, тут я согласен. Но, главное, оно может привести к задержке.

Канцлер приподнял брови, и я снова ответил на его вопрос прежде, чем он успел его задать.

– «Терна», и «Стилвелл» – большие галеоны, пригодные для войны. Мы собирались сдать их в аренду Короне, чтобы ее величество использовала эти корабли для защиты нашего побережья от новых вторжений Клейборна.

В королевском флоте имелось три класса кораблей: военные, которыми владела Корона; те, что принадлежали дворянам и известным людям, они содержали их из благородства или в надежде, что королева будет к ним благосклонна, эти корабли годились для ведения военных действий; и самая многочисленная категория – Корона заключала с ними контракты на время конфликта. Большая их часть предназначалась для поддержки крупных кораблей, они перевозили припасы и солдат, но крупные корабли обычно не становились частью королевского флота.

Брови канцлера оставались приподнятыми, точно створки разводного моста, раскрывшиеся, чтобы под ними могли пройти лодки.

– Вы предлагаете сдать ее величеству в аренду ее собственный корабль? – спросил канцлер.

– Суд еще не принял постановления о том, кому корабль принадлежит, – заметил я. – Согласно De Jure Praedae[6], любой корабль, попавший в руки врага и возвращенный до полудня следующего дня, считается отвоеванным, а не боевым призом. Но «Король Стилвелл» захватили повстанцы и удерживали в течение нескольких месяцев, а потому его нельзя считать отвоеванным – значит, он является военной добычей.

– De Jure Praedae – это научное толкование, – ответил канцлер. – Классика юридической литературы и теории, но оно не является законом.

– А мне нравится название, – вмешался лорд Уттербак, – «Закон добычи» – звучит четко и ясно, разве не так?

Однако канцлер не дал себя отвлечь, поэтому я продолжил свои рассуждения.

– Кроме того, есть такое важное понятие, как прецедент, – указал я. – Солдаты и матросы сражаются не без собственного интереса – солдаты ради платы и добычи, матросы – в надежде на призовые деньги. Ни матросы, ни офицеры не станут стараться изо всех сил, если Корона не заплатит им призовых денег.

– И тем не менее, – сухо ответил Халме, – все они утверждают, что сражаются исключительно из любви к ее величеству.

«Каперы так никогда бы не сказали», – подумал я, но решил оставить эту мысль при себе.

– Есть еще одна проблема с «Леди Терной», – продолжал я. – Если ее величество захочет быстро конфисковать корабль – исключительно ради блага государства, конечно, ведь он принадлежал одному из ее злейших врагов, – тогда призовой суд может быть проведен здесь, и, если он пройдет без лишних проволочек, Корона получит свои двадцать процентов. Но, если королева не пожелает ускорить процесс, мы отправим корабль в Амберстоун, чтобы решением его судьбы занимался призовой суд в Этельбайте, и Короне придется долго ждать денег. А я пошлю сообщение мастеру Спеллману, владеющему «Метеором», и попрошу его отвести «Короля Стилвелла» туда же, в Амберстоун.

Я не сомневался, что суд в Этельбайте с радостью конфискует любой корабль ради выгоды города и его жителей.

– Ладно, ладно. – Халме сложил руки в перчатках вместе, кольца на его пальцах засияли в тусклом свете, падавшем из узкого окна, а потом откинулся на спинку стула. – Ладно, ладно.

Мы довольно долго ждали, потом Халме снова сказал:

– Ладно.

Затем он перевел взгляд с Раундсилвера на Уттербака.

– Я поговорю с ее величеством. Вы меня поддержите? – спросил канцлер.

– Я сделаю все, чтобы помочь Этельбайту, – заверил его лорд Уттербак.

Раундсилвер согласно кивнул:

– Очень хорошо, тогда пойдемте. Вы позволите мне изложить ее величеству суть дела, чтобы выяснить, захочет ли она выслушать ваши предложения?

Раундсилвер и Уттербак снова кивнули. Затем Халме повернулся ко мне.

– Йомен, я думаю, вам лучше не появляться при дворе. Я сожалею о предубеждении, которое питает к вам ее величество, но нам предстоит решить деликатный вопрос, и я думаю, что ваше имя при ней лучше не произносить.

Я сказал, что все понимаю, хотя мне и обидно, что мое участие будет преуменьшено. Мне представлялось, что меня следовало поздравить с захватом «Короля Стилвелла», а не отвергать.

Три лорда отправились во дворец, а я под дождем побрел домой. Вскоре я проходил мимо Дома Аллингхэм, резиденции маркизы Стейн в Селфорде, которая находилась рядом с жилищем канцлера. Он представлял собой красивое здание, построенное из белоснежного песчаника, в изящных нишах которого стояли статуи воинов – предков Стейна. Я прошел под их суровыми, угрожающими взглядами, посматривая в высокие окна, усыпанные каплями дождя, блиставшими, будто самоцветы, под желтым, падавшим изнутри светом.

«Интересно, дома ли сейчас Амалия и смотрит ли вниз?» – подумал я. Внезапно я обезумел от желания и несколько мгновений размышлял о том, чтобы взобраться вверх по фронтону, переходя от окна к окну в надежде отыскать ее спальню. Я смотрел наверх, погруженный в размышления, но в этот момент тучи разразились холодным зимним ливнем, и мои фантазии растаяли, точно сахарная паста под дождем.

Я поднял воротник плаща и побежал домой.

Глава 25

Встреча с канцлером принесла свои плоды. Уж не знаю, какие слова Орланда нашептала королеве Берлауде, но три пэра королевства все же смогли ее переубедить. Новость о захвате «Стилвелла» отпраздновали салютом из пушек с бастиона замка, во всех монастырях звонили колокола, глашатаев разослали по улицам. Я был воодушевлен ошибками Орланды, с радостью обнаружив, что она не всесильна и ей не всегда удается превращать людей в фигурки на шахматной доске.

С другой стороны, мне показалось, что я узнал стиль Орланды в следующем заявлении, которое последовало из дворца: в нем говорилось, что капитан Оукшотт будет удостоен рыцарского звания, а также получит землю и небольшое поместье рядом с Бретлинтон-Хэд. Конечно, пока Бретлинтон-Хэд находился в руках повстанцев, из чего следовало, что Оукшотту следовало сражаться еще яростнее, чтобы вступить в права владения своей новой собственностью.

Я не завидовал удаче Оукшотта, но меня возмущал тот факт, что мое участие вновь проигнорировали.

Однако призовой суд для решения судьбы «Леди Терны» и «Короля Стилвелла» будет заседать в Селфорде. Законность остальных захватов рассмотрят на суде в Этельбайте. Я отправил письмо Кевину, где сообщил, что ему следует доставить «Короля Стилвелла» в Селфорд, когда будет завершен ремонт корабля.

Ну а что касается кредитного письма из Оберлин Фратерс, я спрятал его в своем сейфе в Гильдии мясников, пока не решив, что делать с ним дальше. Орланда угрожала мне судебным преследованием из-за письма, и я подумал, что на ближайшее время лучше всего о нем забыть.

Я надеюсь, что тебя не слишком обеспокоила история о моем романе с замужней женщиной. Ну а если и так, ты сможешь испытать удовлетворение от последующих событий, которые я намерен описать, – и узнаешь, чем мне пришлось заплатить за свои удовольствия.

Однажды утром ко мне в квартиру заявился посланец с новостями: меня пригласили на обед, посвященный восемнадцатому дню рождения маркизы Стейн. Письмо выглядело вполне официально, и в нем не содержалось ничего личного. Я ответил в таком же стиле, вежливо написав, что с удовольствием принимаю приглашение.

Я сходил в один из банков, где хранилось мое состояние, и нашел прелестный футлярчик для ароматического средства, выполненный из золота, в форме корабля, с белыми эмалевыми парусами и корпусом, украшенным гранатами и перегородчатой эмалью.

С киля корабля свисала жемчужина в форме слезы.

Я завернул кораблик в подарочную упаковку, а в качестве демонстрации моих неизменных чувств к Амалии надел брата-близнеца пояса, подаренного ей мною и повторявшего узор ее жемчугов с черным кабошоном. В назначенный день я явился с приглашением в Дом Аллингхэм. Там уже собрались гости, многие из них были мне знакомы со времен посещений королевского двора. Глядя в их лица, я узнал претендентов на самые разные должности, в том числе и военные, и понимал, что большинство из них не получило желаемого.

Вскоре я сообразил, что оказался среди контрдвора, где находились политические противники королевы, – и мне стало интересно, поддерживали они Клейборна или Стейна и был ли вообще у них лидер. Возможно, пребывание среди них могло оказаться опасным, если на празднике присутствовали шпионы правительства, готовые предъявить гостям обвинения. «Впрочем, – подумал я, – мне тут самое место, ведь я принадлежал к числу тех, кто оказался в немилости у Берлауды».

Я нашел Амалию в гостиной, где она лежала на диване. До рождения ребенка оставалось всего несколько недель, и она чувствовала себя неловко из-за огромного живота и отекших ног, которые ей пришлось положить на подушечку. За ней ухаживали две женщины – одна поправляла подушки, другая подавала сладкое вино. Тщательно нанесенный макияж не мог скрыть усталости. Однако, когда я увидел у нее на талии мой жемчужный пояс, меня наполнили теплые чувства – возможно, она скучала так же сильно, как и я. Я подошел к ней, взял за руку, поблагодарил за приглашение и протянул подарок.

– Рада вас приветствовать, мастер Квиллифер, – сказала она. – Надеюсь, вы мне расскажете о некоторых ваших приключениях, в особенности про встречу с сэром Бэзилом из Хью, который держал когда-то в плену вас и моего мужа.

– Я повинуюсь, миледи.

Однако я не стал сразу рассказывать ей мою историю, потому что в гостиную вошли новые гости, чтобы поздравить Амалию с днем рождения, я отошел и погрузился в бесцельный разговор с двумя пожилыми дамами, которые находились в дальних родственных отношениях со Стейном и теперь с нетерпением ожидали появления на свет ребенка Амалии.

Одним ухом прислушиваясь к их болтовне, я почувствовал, как волосы у меня на затылке встают дыбом – я узнал своего старого знакомца Покатые Плечи, гордого джентльмена, которого засунул в отхожее место в темнице сэра Бэзила. Я сомневался, что он поведет себя агрессивно, оскорбив гостеприимство Стейна и Амалии, однако на всякий случай приготовил пару замечаний, заставивших бы его замолчать, если бы он повел себя невежливо. Я не сомневался, что он не захочет, чтобы история про него и сток с нечистотами стала всеобщим достоянием.

Через несколько минут в гостиную вошел Стейн, сообщивший Амалии, что гостей приглашают к столу. Я узнал его – мы однажды встретились во дворе дома сэра Бэзила, где он прогуливался. Он был высоким и длинноногим, с темными седеющими волосами, изящно спадавшими до самых плеч, и маленьким недовольным ртом, частично скрытым небольшой бородкой. Амалия меня представила, и я поклонился. Он посмотрел на меня, слегка поджав губы.

– Рад с вами познакомиться, – сказал он. – Насколько я понял, вы прикончили знаменитого негодяя Бэзила.

Это «вами» сразу указывало на мое подчиненное положение, но в остальном Стейн вел себя вежливо, хотя и отстраненно, что, по понятным причинам, меня вполне устраивало.

– Я убил сэра Бэзила в Лонгфирте, милорд, – сказал я. – Он намеревался бежать в Стеггерду вместе с одним из своих людей.

– Буду рад услышать эту историю, – сказал Стейн. – Но позднее, во время обеда, а сейчас прошу всех перейти в зал.

Через несколько минут прозвучал гонг, и Стейн помог жене подняться на ноги и повел ее в большой зал. Неуклюжая походка Амалии разительно отличалась от ее прежнего ленивого и одновременно волнующего движения, и я почувствовал, что меня охватывает грусть. Я вошел в зал вместе с пожилой женщиной, вдовой рыцаря, которая, после того как мы уселись, умудрилась вести беседу за нас обоих, лишь изредка делая паузу, чтобы съесть какой-нибудь деликатес.

Ну а я посматривал на Покатые Плечи и его приятеля Раздвоенную Бороду, которые сидели рядом – и как раз в этот момент заметили меня. Я увидел на их лицах потрясение, когда они меня узнали, после чего склонились друг к другу, и я с интересом наблюдал за их переговорами, пытаясь понять, какую гадость они замышляют.

Стейн порадовал гостей роскошным угощением, как и подобает его светлости маркизу – одно экстравагантное блюдо сменяло другое, впрочем, его повар в своем искусстве значительно отставал от великолепной кухни дворца герцога Раундсилвера.

Тем не менее, чтобы почтить беременность Амалии, нам подали блюдо под названием «пальчики ребенка», а также пудинг на сале – «вареный малыш». Я подумал, что едва ли подобные имена еды могли служить образцом хорошего вкуса.

В основном разговоры касались мошенников, из которых состояло правительство королевы, так как гости не решались открыто и публично критиковать монарха. Больше всего досталось канцлеру, которого называли вором и негодяем, сумевшим обманом заполучить эту должность. Часто повторялось слова «низкий», «торговец» и «подлец», чтобы подчеркнуть происхождение Халме. Они звучали так назойливо и однообразно, что я начал испытывать презрение к безмозглым аристократам и бездельникам.

Во время одной из пауз, когда слуги наполняли бокалы вином, меня попросили рассказать историю смерти сэра Бэзила, что я и сделал с минимальными преувеличениями.

– Я не сумел вернуть свой выкуп, – сказал я в самом конце. – Если сэр Бэзил и имел при себе ценности и деньги, вероятно, губернатор и его солдаты ими завладели. Ну а если сокровища где-то спрятаны, мне ничего о них не известно.

Один из друзей маркиза сделал ему комплимент, сказав, что сэр Бэзил бежал, опасаясь мести Стейна и, вероятно, спрятал деньги где-то в горах, чтобы скрыться налегке.

– В таком случае, – сказал Стейн, – они останутся там навсегда, ведь в горах такие густые леса, что целая армия может исчезнуть бесследно. Я так и не сумел найти место, где нас держали в плену.

– Мне просто повезло отыскать тропинку, которая вела на свободу, – сказал я.

Амалия бросила сочувственный взгляд на мужа, а потом повернулась ко мне.

– Мы слышали о морском сражении возле Лонгфирта, – проговорила она. – Вам что-то о нем известно?

– Я был тому свидетелем, – ответил я. – В то время я находился в Лонгфирте, на корабле, который частично мне принадлежит.

И я рассказал о захвате «Короля Стилвелла», но почти сразу вспомнил, что мои слушатели в прошлом и настоящем являлись сторонниками Клейборна, а потому заметно приуменьшил свое участие в сражении.

Гости выслушали меня с некоторым интересом, а потом забыли о моем существовании и вернулись к поношению правительства. И на этот раз я радовался тому, что меня оставили в покое.

Наконец подали завершавшие обед три десерта, и гости провозгласили и выпили последние тосты за здоровье хозяев.

Две дамы помогли Амалии вернуться на диван, а я поблагодарил болтливую вдову за удовольствие, которое я получил от общения с ней, и последовал за маркизой. Она снова оказалась в окружении доброжелателей, поэтому мне удалось сделать лишь несколько ничего не значивших комплиментов, когда появился ее муж и навис над моим плечом.

– Мастер Квиллифер, – сказал он, – я забыл поблагодарить вас за то, что вы вернули мое кольцо с печатью.

Я изобразил лицо внимательного придворного.

– Я не хотел, чтобы разбойник злоупотреблял вашим кольцом, – сказал я. – Если бы он стал его использовать, чтобы заверять исковые предписания и кредитные документы, его мошенничество могло привести к немалому ущербу для вас.

После последнего визита Амалии я знал, что финансы Стейна находились в полнейшем беспорядке. Ему пришлось сильно залезть в долги, чтобы снарядить «Неотразимый» для выхода в море, а после плена он остался должен отцу Амалии за выкуп. «Неотразимый» реквизировала Корона, и его решили использовать как боевой корабль на время мятежа, но, хотя за аренду судна Стейн получал казначейские ценные бумаги, деньги по ним выдавали только тогда, когда сочтет нужным правительство. Он не мог получить даже ренту за свое поместье в Бонилле, где в данный момент правил Клейборн. Его начали преследовать кредиторы, и, хотя как высокородный аристократ он мог легко прогнать большинство из них, ему не удалось бы закрыть дверь перед свекром, которому он задолжал четыре тысячи империалов.

– Кроме меня, все мои друзья также лишились своих колец, – продолжал Стейн. – У вас есть другие кольца?

– Несколько штук, – ответил я. – Но я не знаю, кому они принадлежат.

– Если бы мои друзья могли вас навестить…

– Конечно, я с радостью их приму! – Мне понравилась мысль о том, что Раздвоенная Борода и Покатые Плечи придут ко мне, чтобы попросить свои кольца.

Пока я получал удовольствие от приятных фантазий, Стейн посмотрел на мой пояс и прищурился.

– Я уже видел где-то нечто похожее, – сказал он, и я похолодел, сообразив, что он имеет в виду кулон, который я носил на поясе, черный близнец жемчужного кулона, украшавший пояс Амалии. Он и сейчас был на ней.

– О чем вы? – спросил я и взял в руку кулон. – Надеюсь, он не принадлежит кому-то из ваших друзей, я забрал его в жилище сэра Бэзила. Если он является собственностью кого-то из близких вашей светлости, я его верну.

Он склонил голову, задумчиво поджав тонкие губы. Мои нервы были ужасно напряжены, и я заметил, как вздрогнула Амалия, когда сообразила, как высоки ставки.

– Я думаю, что видел его совсем недавно, – проговорил маркиз.

Я повернулся так, чтобы для продолжения разговора со мной Стейну пришлось повернуться спиной к Амалии и ее поясу. Мои пальцы продолжали гладить кулон – я рассчитывал, что так сумею скрыть его форму.

– Быть может, вы видели работу того же ювелира? Я не знаю, кто его сделал, но, возможно, он работает в Селфорде.

Стейн не шевелился, он не сводил с меня глаз, когда я начал его обходить. Затем он медленно повернулся к лежавшей на диване Амалии, и его взгляд застыл на ее поясе и жемчужном кулоне.

– Ага, – сказал я, – вот почему он показался мне знакомым.

– Ваша светлость очень внимательны, – заметил я, проклиная его наблюдательность.

Стейн шагнул ближе к Амалии, внимательно глядя на пояс.

– Я не припоминаю, чтобы когда-либо раньше видел на вас этот пояс, мадам. Где вы его приобрели?

– Это подарок, – ответила Амалия.

Я заметил, как слегка дрогнул ее обычно спокойный голос. Стейн говорил очень тихо, едва слышно, на фоне разговоров в гостиной.

– Изумительное украшение, – вкрадчиво продолжал Стейн. – Кто вам его подарил?

Я увидел, что Амалия не знала, как ответить, поэтому пришел к ней на помощь.

– Я сделал этот подарок ее светлости, – сказал я, – чтобы отблагодарить за то, что она однажды пригласила меня в свой дом, к тому же я видел ее при дворе и знал про ее любовь к жемчугу, а потому решил, что пояс подойдет к одному из ее платьев. И, честно говоря, – небрежно добавил я, – я легко расстаюсь с сокровищами сэра Бэзила, ведь и пояс с жемчужным кулоном я позаимствовал в доме разбойника, а еще я сделал подарки нескольким своим друзьям…

Взгляд Стейна переместился с моего пояса к кулону на поясе его жены.

– Складывается впечатление, что вы сделали моей жене дорогой подарок, – сказал он так, чтобы его услышал только я, и посмотрел мне в глаза. – Я должен вернуть вам долг.

– Вашей светлости нет нужды быть таким щепетильным, – ответил я.

– Я убежден, что человек благородного происхождения должен быть предельно педантичным в вопросах чести и достоинства. – Он говорил все тем же тихим, невыразительным голосом.

Его спокойные глаза заглянули в мои глаза, и я уловил в них легкое любопытство, без малейшего намека на злобу. Однако ощущал исходившую от него враждебность и холод. Маркиз снова повернулся к Амалии.

– Боюсь, вы устали, мадам, – сказал он. – Быть может, нам лучше попрощаться с гостями и отправиться в постель.

Я пожелал обоим доброго вечера и направился к двери. Мое воображение подсказывало мне, как Стейн отомстит Амалии, намекая на грубость, яд и убийство, но ничего не мог придумать, чтобы ее защитить. Я не обладал положением, которое позволило бы мне вмешаться, или каким-то законным основанием, и, даже если бы я вломился в ее дом и освободил несчастную, она носила ребенка на последнем месяце, и очень скоро ей предстояло родить. «Морской падуб» находился на пути в Лонгфирт, а других простых способов спасения морем не существовало. Из-за тревоги за Амалию я весь покрылся потом еще до того, как покинул ее дом.

Пока продолжался обед, успели спуститься сумерки, я вышел из дверей и увидел ряд стоявших перед домом карет с яркими фонарями. На тротуаре толпились лакеи, дожидавшиеся своих хозяев, и мальчики-связные с горевшими факелами, а когда я оглядел улицу, оставаясь на верхних ступеньках лестницы, то в свете факелов заметил силуэты Раздвоенной Бороды и Покатых Плеч, вероятно, они вынашивали план мести мне.

Я быстро вышел из ворот, свернул в противоположную от них сторону и поспешил прочь, используя свои длинные ноги, проскальзывая между уходившими гостями и толпой лакеев. Два заговорщика заметили меня через несколько мгновений и сразу поспешили вслед. Я подождал, когда между нами останется пять или шесть шагов, распахнул дверцу одной из пустых карет, запрыгнул внутрь, а затем выскочил в противоположную дверь, оставив двух бесполезных бездельников с другой стороны. К тому времени, когда они сообразили, что меня нет в карете, обошли лошадей и бросились в погоню, я успел исчезнуть в темноте и направиться в сторону своей квартиры.

Ночь я провел без сна и в течение следующих дней ходил вооруженным, с кинжалом и маленьким пистолетом сэра Бэзила, спрятанными в плаще. Впрочем, я не слишком часто выходил из дома, рассчитывая получить записку от Амалии.

Но она со мной так и не связалась.

Глава 26

За день до Фестиваля Пантомимы меня разбудила артиллерийская стрельба из замка, вскоре ей ответили пушки с городских бастионов. Я распахнул окно и увидел, что ночью шел снег и город укрыт безупречной белой парчой. В следующее мгновение я почувствовал запах пороха, а затем услышал бой колоколов и зов труб. Сначала я подумал, что одержана еще одна победа над силами Клейборна, потом вооружился и двинулся по заснеженным улицам к ближайшей площади, чтобы дождаться глашатая.

Герольд появился на лошади с роскошной королевской упряжью, его сопровождал верховой трубач. Дыхание лошадей белым паром поднималось над ними в утреннем воздухе. После мощного сигнала трубача вперед выступил глашатай и объявил о помолвке королевы Берлауды с Прискусом, принцем Раверро, герцогом Миранды и Внутреннего Трейса, наследником короля Энрико из Лоретто.

Один из пунктов брачного контракта, объявил глашатай, сообщал, что Прискус согласился возглавить армию, провести ее весной через перевалы и атаковать Клейборна с тыла.

– Пусть оставит себе свою армию! – прокричал один из зрителей. – Пусть лучше вернет выкуп за своего дядю, который он нам должен!

Герольд не стал обращать внимания на голос из толпы и призвал прокричать «ура», что и произошло, хотя я не заметил особого энтузиазма относительно предстоящего брака. Трубач снова победно затрубил, после чего они с глашатаем отправились на следующую площадь, чтобы там все повторить снова.

– Это самый надежный способ укрепить трон, – сказал в тот же день герцог. – Я сам призывал к заключению брака, как и все члены Совета. После того как у ее величества появится наследник, ее положение станет неуязвимым.

Меня пригласили во дворец Раундсилверов на день поэзии, Блэквелл и полдюжины авторов читали свои новые стихи, пока аудитория потягивала шерри и лакомилась сыром и кружевными изящными пирожными. Их светлости были так любезны, что позволили мне посетить прием, включавший в себя музыку, песни и стихи, а также демонстрацию искусства механиков – возможно, считали меня особым существом, специалистом по механике, способным убивать оленей, планировать морские сражения, разделывать коз и петь песни. Обычно такие события проходили в зале, который они называли Одеон, в котором оборудовали небольшой театр с подъемной сценой, рядами сидений для зрителей, а иногда и с лекционной кафедрой.

В какой-то момент наступил небольшой перерыв между выступлениями двух поэтов, и зрители поднялись с неудобных, скрипучих стульев и подошли к буфетам. Поэты собрались в своем углу и о чем-то беседовали между собой, несомненно, оценивали аудиторию так, как мы – их стихи.

– А ребенок будет наследником трона Лоретто? – спросил я.

– Так пожелала ее величество, – ответил герцог. – Тут следует заметить, что посол Лоретто, красивый молодой джентльмен, который обладает огромным тактом и обаянием, а его красноречие было непревзойденным, когда он показывал все преимущества брака с принцем.

Герцог не стал говорить о том, что Берлауда предпочла бы посла принцу.

– Значит, теперь армия Лоретто пройдет маршем через нашу границу? – спросил я. – А разве не существует опасности, что весь Дьюсланд захочет объединиться под флагом Клейборна против традиционного врага?

– Армия принца не поднимет флаг Лоретто, – ответил герцог. – Она будет выступать под флагом Берлауды, а Прискус использует свой собственный штандарт, но не символ своей страны или отца. Кроме того, в окружении принца будут верные граждане Дьюсланда, которые проведут переговоры с Клейборном, добиваясь его капитуляции. Сейчас даже самые верные сторонники Клейборна должны признать, что у него не осталось надежды на победу.

– Да, теперь соотношение сил явно не в его пользу, – согласился я. – Я не совсем понимаю, почему они до сих пор не начали осаду Лонгфирта – вероятно, просто не могут.

Герцог улыбнулся:

– Попытка Клейборна созвать Ассамблею не принесла ему особого успеха. От милорда канцлера я слышал, что Клейборну не удалось навязать депутатам свою волю.

Его светлость продолжал объяснять, почему королева Берлауда получила большую часть того, что хотела от пэров и магистратов небольших городов, а подданные Клейборна оказались совсем не такими послушными. Политик не станет поддерживать мятеж, если не почувствует свою выгоду и сам не станет мятежником, а для большинства людей все сводится к деньгам. Беспокойные торговцы тканями недовольны налогами, установленными правительством Берлауды, но они не станут присоединяться к Клейборну, поскольку их налоги могут еще больше вырасти, поэтому Клейборн получил лишь часть того, что просил. Теперь он вынужден выгребать последние средства из своей сокровищницы, а так как многие его солдаты являются наемниками, которые настаивают на том, чтобы им платили, его мятеж близок к полному провалу.

– Не исключено, что восстание Клейборна удастся подавить без военных действий, – предположил я.

– Мы можем только надеяться, – сказала герцогиня. – Но графиня Терна не сдастся без боя, как и ее муж, герцог Адриан. В крайнем случае солдаты начнут грабить завоеванные территории. Вот почему боюсь, что нам предстоит обмен ударами и новые ужасы.

Герцог посмотрел на молодого человека, стоявшего на подиуме.

– О, – сказал он, – мастер Робин уже готов нас порадовать.

Мы вернулись на свои места, поэт ударил по струнам цитры и скорее запел, чем начал читать свои стихи.

– О жестокая Любовь, о тебе я пою,

Мое проклятье, что ослепляет мои дни;

Никогда сон с его бархатными руками

Не зачарует твоих глаз своей волшебной палочкой;

Твоими тюремщиками станут надежды и страхи;

Твои сокамерники стонут, вздыхают и плачут;

Ты пользуешься нашими тяжелыми временами,

Фантастическая страсть, клятвы и стихи…

Тут я почувствовал волнение, и на миг мне показалось, что Орланда специально выбрала это стихотворение для меня.

И все же, подумал я, мой сон остается крепким, в нем только изредка появляются стоны, или вздохи, или мучительные кошмары. Лишь в те часы, когда я бодрствовал, меня мучила тревога об Амалии.

Робин прочитал еще несколько стихотворений, за ним последовала пожилая монахиня, написавшая метафизическую поэму, затем зрителям вновь предложили отдохнуть и перекусить. Друзья герцога окружили его, он увлекся разбором какого-то сложного дела в суде, а я взял бокал с шерри и подошел к буфету, где ее светлость беседовала с несколькими своими друзьями об обеде, который вчера устроила королева Натали, мать принцессы Флории.

– В нем приняла участие маркиза Стейн, – сказала она, – хотя она еще не разрешилась от бремени, а ее муж находился в другом месте по делам. Королева Натали была очень добра и позаботилась о том, чтобы леди Стейн не испытывала неудобств, и устроила ее на диване.

Последние слова она произнесла, искоса посмотрев на меня, словно понимала, что я встревожен из-за состояния Амалии, – теперь я знал, что она может продолжать ходить в гости. Вы помните, герцогиня присутствовала при моем знакомстве с Амалией, и с тех пор ее интересовало, как развивались наши отношения. Естественно, я всячески отрицал любую неуместную мысль о связи с ней, но боюсь, что получалось у меня не слишком убедительно и герцогиня явно что-то подозревала.

Интересно, слышала ли она мой разговор с маркизом Стейном накануне вечером и к каким выводам пришла. Однако я был так благодарен ей за рассказ, потому что теперь знал: Амалия могла продолжать навещать своих друзей, и в течение следующих нескольких минут я радовался за нее, пока место на сцене не занял следующий поэт, чтобы заставить трепетать наши сердца, читая нам поэму о муках и страданиях любовников.

Фестиваль Пантомимы проходит первого февраля, ровно посередине между половиной зимы и весенним равноденствием, и в древние времена этот день знаменовал первый день весны. И хотя теперь у нас другой календарь, но начало февраля оставалось праздником и превратилось в день Фестиваля Пантомимы.

Парад, начинавшийся маршем по Канцлер-роуд, проходил мимо замка, после чего сворачивал в город. Я купил маску ученого Доктора Юриспруденции, с длинным вопрошающим носом, который должен помогать находить новые дела и гонорары, и в плаще и шапочке присоединился к толпе рядом с моей квартирой, где мальчики-факельщики, актеры, ряженые и мимы, все в масках, маршировали, надев все лучшее, изображая лордов и рыцарей, жен рыбаков, троллей и чудовищ. Люди проходили мимо лошадей в попонах и часто останавливались, чтобы посмотреть на короткие представления мимов, по большей части показывавших недавние местные события, оставшиеся для меня непонятными.

Я приветствовал представление труппы Блэквелла, где речь шла о предке Раундсилверов, убившем чудовище и после победы над драконом – который олицетворял Клейборна – принесшем мир в королевство. Рядом шли другие представления и комедии при участии акробатов и танцоров, и я с большим удовольствием за ними наблюдал.

На одной подвижной платформе, построенной на деньги Гильдии мясников, играли сатирическую пьесу на тему о недавнем скандале в городе. Мне не удалось понять ее смысл, но я радостно аплодировал из чувства солидарности.

День выдался пасмурным, но это никак не повлияло на радостное настроение толпы, как и то, что представления прерывались кратковременными дождями.

После того как парад прошел, я остановился возле Тилтярд-Мут, где торговцы разложили свои товары на прилавках, установленных прямо на улице перед домами. Я купил пирог, кружку пива, приправленного розмарином и люпином, и марципан в форме виверна. Я приподнял маску, чтобы подкрепиться, а длинный адвокатский нос торчал вверх, словно приветствовал клиента.

На закате в Гильдии мясников начнется ужин: пир, песни и веселье до рассвета. Но сейчас стоял полдень, и до ужина оставалось еще много часов, хотя люди на улицах уже начали праздновать. Если кто-то и будет выпивать за предстоящую свадьбу Берлауды с чужестранцем, то сегодня.

Я вернул торговцу пустую пивную кружку и опустил на лицо маску. Не успел я завершить движение, как мне на спину обрушился удар, от которого я едва не перевернул столик торговца. Я с трудом восстановил равновесие и тут же почувствовал руку на своем плече, повернулся и оказался лицом к лицу с группой свирепых масок: орла, змеи, пантеры и кабана со вздернутыми клыками, все они смотрели на меня злобно сверкавшими глазами.

– Это научит тебя не заигрывать с женами тех, кто лучше тебя! – закричал орел.

Эта тирада позволила мне прийти в себя, я увернулся от следующего удара, который, однако, задел мое ухо.

И, хотя кулак пролетел мимо, в голове у меня зазвенело. Орел схватил меня за нос – не за тот, что на моем лице, а за длинный нос маски – и нанес еще один удар, который мне удалось отбить. Остальные сгрудились вокруг, собираясь обрушить на меня град ударов. Я сорвал резинку, которая удерживала маску на голове, и в руках у орла остался только этот трофей.

Маска змеи приблизилась ко мне, и я узнал торчащую из-под нее раздвоенную бороду, ухватился за нее двумя руками и резко дернул вниз.

Раздвоенная Борода закричал, склонился передо мной, и я коленом ударил его в лицо. Его отбросило назад, в руках у меня остались выдранные клочья бороды, я лягнул его напоследок и получил пространство для маневра.

Я повернулся и запрыгнул на столик торговца пивом, а с него перескочил на большие бочки, стоявшие в ряд у него за спиной.

Оттуда я прыгнул на выступавший над окном архитрав, подтянулся, используя в качестве опоры серию розеток орнамента, ободок вокруг колонны и другие выступы, и очень скоро оказался на выложенной черепицей крыше Тилтярд-Мут, на высоте двух этажей над улицей. Оттуда я смог как следует разглядеть своих противников, смотревших на меня снизу вверх – за исключением Раздвоенной Бороды, который наклонился вперед, ощупывая сломанный нос: из-под змеиной маски хлестала кровь.

Орел закричал и махнул рукой пантере и медведю, они все запрыгнули на столик продавца пива и начали отчаянно карабкаться вслед за мной. Я взял крупную терракотовую черепицу и метнул ее в лицо медведю, после чего он грохнулся с фронтона здания на бочки с пивом, потерял сознание и упал на дорогу. Орел отбил следующую черепицу, но передумал и соскочил на землю, пантера посмотрел на него и также прекратил преследование. Я взял еще одну черепицу на случай, если они предпримут еще одну попытку, но они стали совещаться, потом разделились и побежали к соседним домам, которые находились с противоположных сторон от моего, а один из них потащил за собой истекавшего кровью Раздвоенную Бороду. Оба здания стояли вплотную к крыше, где я стоял, и, чтобы не позволить им меня окружить, я бросил черепицу на крышу, куда залез пантера, а затем перескочил на нее сам. У этого дома была соломенная крыша, и я остался без оружия.

Я нагнулся за черепицей, затем отыскал пантеру, карабкавшегося вверх по деревянному фасаду. Он снял маску, и я увидел совершенно незнакомое, покрытое шрамами лицо крупного мужчины, с выступавшей нижней челюстью – типичный профессиональный боксер. Мне совсем не хотелось оказаться рядом с таким опасным противником, поэтому я швырнул в него тяжелую черепицу. Ему удалось слегка смягчить удар, который пришелся по голове, пусть и по касательной, но вырвал кусок скальпа. Он обратил на это не больше внимания, чем на занозу в пальце, и продолжал подниматься наверх ко мне. Между тем через плечо я заметил орла, забравшегося на крышу соседнего дома, и решил, что меня не устраивает численное превосходство противника.

И я побежал по крышам. На Канцлер-роуд дома стояли близко друг к другу, далее улица уходила вниз с замкового холма, и мне удавалось без особого труда перебираться с одной крыши на другую, постепенно приближаясь к реке. Я искал Достойное сообщество мясников, где мне не грозила бы опасность, но потерял ориентировку и никак не мог узнать нужное мне здание. Однако на горизонте увидел похожие на крепость бастионы, узнал Гильдию пушкарей и поспешил в ее сторону.

Цепляясь за карниз, фриз и выступы, я спрыгнул вниз. Стоявшие у двери пушкари знали меня в лицо как частого гостя мастера Липтона, поэтому сразу впустили, и я вошел внутрь. Я с радостью приложился к чаше с лимонным белым вином, оглядываясь на оконные ставни, чтобы проверить, не отстали ли мои преследователи. Я видел, что они пробежали мимо: орел впереди, а за ним сгорбленные Раздвоенная Борода и боксер, прижимавший салфетку к кровоточившей голове.

Стены Зала пушкарей, как и мясников, украшали инструменты их профессии. Если у последних это были ножи, топоры и чеканы, то в зале канониров на стенах висели черпаки, шомпола и другие предметы. Я взял наугад один из них и спросил у стоявшего рядом артиллериста, что это такое.

– Фитильный пальник, сэр, – ответил он.

– Очень хорошо, – сказал я.

Фитильный пальник состоял из деревянной ручки длиной в ярд и раздвоенной металлической вилки с закрепленным в ней фитилем. Паяльник использовали для безопасного поджога пороха с расстояния, чтобы артиллерист не пострадал от отдачи.

Я вышел из здания Гильдии, быстро нагнал боксера, держа фитильный пальник обеими руками, и изо всей силы треснул его по голове за ухом. Несчастный рухнул на мостовую как подкошенный, а я перескочил через его тело и все тем же пальником врезал Раздвоенной Бороде по голове.

Сей достойный человек завопил и бросился бежать, хотя его заметно пошатывало при каждом шаге, а я остался лицом к лицу с третьим противником – орлом, который успел ко мне повернуться. Я узнал за маской Покатые Плечи и поднял фитильный пальник, словно собрался нанести удар сверху. Он вскинул руки, защищая голову, но я молниеносно опустил оружие и сильно ткнул его в живот.

Орел со стоном сложился пополам, тогда я добавил ему по голове, правда, не очень сильно, и он упал на одно колено.

– Если ты еще раз ко мне приблизишься, – сказал я, – я разберусь с тобой так же, как с сэром Бэзилом.

Затем, чувствуя себя совершенно правым и слегка дрожа после испытанных переживаний, я вернулся в зал Гильдии пушкарей и повесил фитильный пальник на место.

Мое нападение на трех людей на улице привлекло некоторое внимание – из собравшейся вокруг небольшой толпы во время потасовки доносились редкие крики – в основном нас окружали пушкари, вышедшие из здания, чтобы посмотреть на драку, и, когда я вернулся, обступили меня, наградив за храбрость уважительными взглядами.

– Эти трое напали на меня на Канцлер-роуд, – объяснился я. – И я побежал к вам – туда, где рассчитывал найти друзей.

И они оказались настоящими друзьями: стоило мне рассказать им про свои проблемы, меня снова угостили вином, мягким сыром и свежим хлебом, внимательно выслушали мой рассказ, а потерявшего сознание боксера унесли к лекарю.

Ко мне подошел мастер-пушкарь Липтон, чье лицо в обрамлении белой бороды казалось розовым, и, когда моя история подошла к концу, он меня поздравил.

– Ты отлично вооружился и атаковал неожиданно, – сказал он. – Полезная стратегия, вне всякого сомнения, однако ты должен понимать, что противник может вооружиться еще лучше и также атаковать из засады. Что, – добавил он философски, – приведет к тому, что ты раздобудешь еще более эффективное оружие и так далее, а в результате неизбежно снова придешь сюда. Ведь нет оружия лучше пушки!

– Однако ее трудновато использовать в уличной драке, – заметил я.

– Нет ничего проще, – ответил Липтон. – Заряд картечи разом очистит улицу от любых драчунов.

Я рассмеялся:

– Тогда позвольте мне захватить домой одно из ваших орудий.

– К сожалению, теперь всеми пушками командует королева, – сказал Липтон. – И даже мною лично, потому что она поставила меня во главе батареи полукулеврин в предстоящей кампании.

– Мои поздравления, мастер! – Я поднял свою чашу. – И пусть трепещут перед вашими выстрелами стены вражеских крепостей.

– Благодарю, юноша. А теперь, раз уж мне не дозволено зарядить в твою честь пушку, позволь наполнить твою чашу.

Мы поговорили о предстоящей кампании, и я упомянул о том, что беседовал с рыцарем-маршалом, который показался мне слишком дряхлым, чтобы занимать столь важную должность – к тому же склонен к суевериям, если учесть количество украшавших его амулетов.

– Он был очень удачлив на войне, – сказал Липтон. – А мой опыт подсказывает, что не следует становиться между солдатом и его удачей. Впрочем, быть великим генералом не так уж сложно, ведь сражения не более чем игра в «камень, ножницы, бумага», а победить в ней способен кто угодно.

– Да, я в нее тоже играл. Значит ли это, что я способен встать во главе армии королевы? – поинтересовался я.

– Ты мог бы, если бы понял, как именно солдаты в нее играют. Вот послушай: есть три руки – кавалерия, копейщики и стрелки с кремневыми ружьями. – Он взял большой ломоть хлеба и положил между нами. – Вот копейщики.

Вилки исполнили роль стрелков, а ножи – кавалерии.

– Ружья победят копейщиков, – сказал он, – поскольку они способны стрелять с расстояния, с которого копья не смогут их достать. Кавалерия победит стрелков, она их просто растопчет. А копейщики победят кавалерию, потому что всадники не смогут к ним приблизиться. Как видишь, это классический случай «камень, ножницы, бумага».

Я посмотрел на диспозицию сражения на столе.

– И как артиллерия в это играет? – спросил я.

Он рассмеялся, показав желтые зубы.

– Конечно, гений артиллерии лучше всего проявляет себя при осаде крепостей. Но и в полевых сражениях мы способны эффективно рассеять строй копейщиков.

Я взял пару ножей.

– Выходит, когда строй копейщиков нарушен, кавалерия сможет их победить?

– Несомненно.

Я рассмеялся:

– Значит, теперь я могу быть генерал-капитаном?

Он поднял руку и благословил меня.

– Ты получил замечательный урок. Будь генералом, юноша, и вышвырни повстанцев с поля боя.

Я оставался у пушкарей до заката, а с наступлением вечера направился на ужин в зал Гильдии мясников. На улицах продолжался праздник, появились звери в установленных на тележках клетках – в одной из них медведь танцевал матросский танец, в другой тюлени подбрасывали носами мяч, в третьей лев спал на соломенной подстилке, не обращая внимания на зрителей. Еще я увидел одного из представителей маленького народца, правителя которого, принца Альбиза, пленили в его подземном царстве под Пиками Миннита. Однако я решил, что передо мной простой гном, выкрашенный коричневой краской и одетый в потертый бархат.

Я двигался вместе с веселой толпой, среди людей, одетых в маски докторов, эльфов, королев и лучников в красных шапках, и даже остановился, чтобы посмотреть на труппу жонглеров, швырявших в воздух огненные факелы. Я стоял за рядом плечистых каменщиков, и мне пришлось вытянуть шею, чтобы увидеть представление.

И тут я заметил стоявшую рядом со мной маленькую женщину в костюме птицы, с маской то ли крапивника, то ли воробья, капюшон украшали перья. Она вставала на цыпочки, чтобы увидеть пылавшие факелы, которые взлетали в воздух из рук ловких жонглеров. Внезапно вся толпа подалась в сторону, и женщина потеряла равновесие – ее не затоптали только благодаря тому, что люди теснились по обе стороны от нее и ей было некуда падать. Без раздумий я подхватил ее и посадил к себе на плечо.

Она по-птичьи вскрикнула, но я поспешил ее успокоить.

– Не бойтесь, госпожа, – сказал я. – Я не дам вам упасть.

– Немедленно поставь меня обратно! – сердито потребовала она и схватила меня за ухо.

– Прошу пощады! – взмолился я. Толпа заметно волновалась и двигалась, и мне самому совсем непросто удавалось сохранять равновесие. – Это слишком опасно, госпожа, – продолжал я, не обращая особого внимания на своего разгневанного пассажира. – Наслаждайтесь представлением, а я постараюсь обеспечить вам воздух для дыхания. – В этот момент крупный мужчина в маске воина-экои ударил меня в лицо, и у меня перед глазами полыхнула вспышка. Меня отбросило назад, и я бы упал, если бы не толпа. Мужчина снова стукнул меня кулаком. Я шагнул назад, стараясь устоять на ногах и не уронить свой важный груз под ноги толпы.

– Помогите! – закричала женщина, тоже пытаясь отбиваться от ударов. – Убивают!

Я лягнул противника, а он попал мне в грудь и сбил дыхание. Мы находились слишком близко друг к другу, нас со всех сторон сжимала толпа, и мы не могли разойтись. Я лягнул его еще раз и попал в колено. У него за спиной я увидел маску орла, который размахивал зажатой в руках дубинкой, и я понял, что Покатые Плечи пожаловал за новой партией побоев.

Мне не могло прийти в голову, что моего первого урока оказалось недостаточно – с ним были двое профессиональных боксеров, но они так и не сумели причинить мне вред – он нанял новых людей и снова стал искать меня в толпе на улицах.

Я заметил краем глаза, что один из соседей-каменщиков богатырского телосложения смотрит на меня с пьяным недоумением, и сбросил на него свою пассажирку. Он вытянул большие руки и подхватил ее, с легкостью выдержав вес женщины: так он наверняка ловил подносы с кирпичами. Мне бы не помешало, если бы он и его друзья использовали свои немалые силы и пришли мне на помощь. Между тем неожиданную поддержку решила оказать мне женщина-воробей.

– Эй, убивают! – закричала она. – Помогите!

Я достал противника коленом в пах, что позволило мне нанести следующий прямой в челюсть, но врагов оказалось слишком много – не менее полудюжины, – и они обрушили на меня целый град ударов.

Свидетели в панике расступились и побежали прочь, женщины начали кричать. Дубинка угодила мне по локтю, боль оказалась такой сильной, что дальше я смог отбиваться только одной рукой, очень скоро меня зажали со всех сторон, и я продолжал сопротивлялся вслепую, отчаянно отбиваясь ногами и одной рукой.

– Помощь! Помощь! – услышал я крики, но они сливались с воплями толпы, и, только вытерев кровь с глаз, я увидел конец короткого меча, торчавшего из груди одного из нападавших.

В толпе я различил красные шапки, яркие, как капли крови на мече.

– Спасайте ее высочество! – В воздух взметнулось оружие, и тяжелая рукоять короткого изогнутого меча ударила Покатые Плечи по голове, после чего он рухнул на землю.

Мне и в голову не пришло бы, что люди, одетые в карнавальные костюмы йоменов-лучников, окажутся лучниками на самом деле, не говоря уже о том, что они охраняли особу королевской крови, решившую присоединиться к толпе в день Фестиваля Пантомимы. Ту самую леди, которую я поднял на плечо и вообще обращался с ней как с маленьким щенком – а в результате она очутилась в самом центре драки.

Вокруг продолжалась схватка, но я почувствовал, что последние силы меня оставили, и посреди окровавленных, раненых и умирающих опустился на колени, подняв вверх здоровую руку, показывая, что сдаюсь. Красные шапки с обнаженными мечами образовали круг, и среди них я увидел женщину-воробья в украшенном перьями плаще.

– Ну, Человек-Пудинг, – сказала принцесса Флория. – Ты вновь умудрился оказаться в центре внимания.

Глава 27

Я начал постепенно привыкать к жизни в тюремной камере, но прежде мне еще не доводилось делить ее с таким количеством людей. В моей маленькой темнице в здании Королевского суда находилась кроме меня целая толпа пьяных гуляк – мужчин, женщин и даже детей, – так что у меня не имелось возможности не только сесть, но хотя бы просто не перемазаться слюной и даже рвотой соседей, которая на определенной стадии опьянения становилась неизбежной.

К счастью, мне не пришлось стоять там слишком долго. Конвоир из числа йоменов-лучников забрал меня из камеры и отвел в зал Королевского суда – высшей судебной инстанции страны, где предъявлялись обвинения в самых страшных преступлениях: измене и чеканке фальшивых монет, а монарх лично выступал в роли главного обвинителя. Судья сидел, сгорбившись в своей меховой мантии и поглубже надвинув на лоб шапочку, а на стене у него за спиной находилось изображение короны как символа его власти.

Еще хорошо, что суд проходил не в камере пыток.

Этот суд, как мне сказали, проходил в том же здании, но этажом ниже.

Величие и значимость суда подчеркивали две высокие черные свечи, которые проливали тусклый свет с его скамьи, и мне приказали встать в мерцавший круг света. Я пожалел, что меня так хорошо видно, потому что на моем покрытом синяками лице запеклась кровь и я выглядел, как злобный мерзавец, чей вид уличал его во всех преступлениях на свете.

Я посмотрел на судью, который со скрипом водил по пергаменту серебряным пером. Казалось, его древнее лицо утонуло в седой бороде, темные глаза скрывали толстые очки, подвязанные черной лентой.

На его лице застыло суровое выражение, которое выглядело так, словно не менялось в течение сорока лет. И я сомневался, что его настроение улучшилось, когда его вытащили из постели посреди ночи, чтобы меня судить.

Он оторвался от пергамента.

– Ты Квиллифер? – спросил он.

– Да, милорд.

– У тебя есть фамилия, Квиллифер?

– Милорд, – сказал я, – Квиллифер и есть моя фамилия.

Его перо, продолжавшее что-то писать, остановилось.

– Каково твое имя, йомен Квиллифер?

– Квиллифер, милорд.

Он посмотрел на меня сквозь толстые стекла очков.

– Значит, тебя зовут Квиллифер?

Я постарался мыслить ясно, но мне мешала головная боль.

– Нет, милорд, я неудачно выразился. У меня одно имя и оно же фамилия, и это Квиллифер.

Его верхняя губа дрогнула.

– Тем хуже для тебя, – резюмировал он.

Я удивленно заморгал: эта странная сцена начала растапливать ужас, который всегда окутывал Зал королевского суда.

Судья что-то написал и положил перо. Не глядя на меня, он заговорил:

– Ее высочество засвидетельствовала, что ты пытался помешать толпе ее затоптать, а когда на нее напали преступные злодеи, стал защищать.

Несмотря на глубокое удивление, я сумел ответить:

– Я верный слуга ее высочества.

– Мне приказано тебя освободить. – Он подписал бумагу и передал офицеру, который меня конвоировал.

– Ты можешь получить свои вещи у швейцара. Кстати, ему принято давать на чай, – сказал судья.

Я удивился, но сумел выказать его светлости свою признательность и, все еще ошеломленный, отправился к швейцару. Я не забыл про чаевые и, кроме привратника, отблагодарил сопровождавшего меня тюремщика. Оказавшись на свободе в темноте ночи, я вымыл лицо и руки в фонтане с аллегорической статуей Дамы-Справедливости в момент Триумфа над Нечестивцами в центре, который украшал двор перед зданием Королевского суда, и вышел на улицу. Гуляки уже устали и разошлись, и людей вокруг почти не было, хотя всюду валялся самый разный мусор, оставшийся после Фестиваля Пантомимы: брошенные маски и перья, чашки, разбитые бутылки, порванные ленты, лужи неопределенного происхождения – город крайне нуждался в хорошем дожде. Я прошел мимо Тилтярд-Мут, где в полдень попал в оборот. Теперь окна всех заведений закрывали ставни, точно бастионы в крепости, но в тусклом свете луны я увидел куски битой черепицы, что помогла мне сбросить с крыши мужчину в маске орла.

Костяшки пальцев болели, ныли лицо и ребра. Я шел в направлении своей квартиры, мечтая о мягкой постели. Впрочем, боль не дала мне заснуть до самого рассвета.

Когда я проснулся поздним утром, болезненные ощущения не стали меньше, но я успел к ним привыкнуть. Я переоделся в чистую одежду, на которой не было крови, грязи и блевотины, но плащ мне пришлось долго чистить и приводить в порядок. Мой завтрак состоял из чаши москатто из присланного мне в подарок бочонка. Я частенько наливал себе из него вино, но, как мне казалось, там еще оставалось не менее дюжины галлонов.

Вино привело к тому, что меня охватила меланхолия, наступившая сразу, минуя стадию эйфории. Я осмотрел свою комнату, заполненную трофеями: серебряные кубки, мечи и доспехи сэра Бэзила, сваленные кучей под столом, алебарда из Гильдии мясников, стоявшая у двери, шкаф с двумя костюмами и бочонок вина занимали почти половину комнаты. Разнообразные подарки на память о моей беспорядочной жизни в столице.

Я потерпел поражение во всем: как адвокат, любовник и придворный, а мой успех в поимке вора привел лишь к тому, что меня перестали принимать при королевском дворе. И, хотя корабль, ставший благодаря мне капером, сражался весьма успешно, я побывал на нем лишь в качестве пассажира, никак не содействуя победе. А теперь, ко всему прочему, стал жертвой мести ревнивого аристократа. И это подвергло опасности одного из членов королевской семьи. Конечно, мне удалось чудом избежать тюрьмы, но едва ли приходилось рассчитывать на то, что мое имя будет упоминаться в замке с благосклонностью.

Я провалился во всех своих делах. Быть может, мне не суждено было подняться выше воображаемой должности Грума Пудинга.

С такими мыслями я продолжал пить и вскоре вернулся в постель, страдая от сердечной и физической боли.

В течение следующих нескольких дней я оставался в своей квартире, лишь изредка посещая ферму за городом, где нагуливали жир мои овцы, навещая юристов или занимаясь грузом «Морского падуба». Всякий раз, когда я выходил из дома, меня сопровождали кинжал и карманный пистолет сэра Бэзила. Кроме того, я купил на рынке трость с металлическим набалдашником и тяжелой свинцовой рукоятью. Во время прогулок я внимательно смотрел по сторонам, чтобы понять, не следил ли кто-то за мной, чтобы попытаться на меня неожиданно напасть. Я написал очень официальное письмо ее высочеству Флории, поблагодарив за показания Королевскому суду, данные в мою пользу. Письмо я подписал словами «ваш верный слуга», но не стал прибавлять никаких шуток относительно пудинга. Ответа я не получил.

Я зашел в Гильдию мясников, чтобы взять немного денег из своего сейфа и объяснить, почему не пришел на ужин в день Фестиваля Пантомимы, но они уже все знали. Эта история облетела город, и, пока я сидел дома и ухаживал за своими синяками, в Королевском суде прошло несколько громких процессов, на которых вынесли приговоры целому ряду преступников.

За то, что они позволили личной мести вылиться в драку во время Фестиваля и подвергнуть опасности члена королевской семьи, всех, кто на меня напал, признали виновными, в том числе лорда Стейна, подославшего громил.

Стейн и Раздвоенная Борода, будучи аристократами, отправились в ссылку с пожизненным запретом под страхом смерти из нее возвращаться. Покатые Плечи – он был всего лишь рыцарем – приговорили к трем дням у позорного столба: ужасное наказание, если честно, немногим лучше казни. Ведь, если у него не было друзей, которые могли в эти три дня его защитить, он неизбежно станет жертвой насилия со стороны толпы – в лучшем случае его забросают грязью, а в худшем забьют камнями насмерть.

Остальных – головорезов и наемных боксеров, не имевших защиты в виде дворянского титула – приговорили к смерти.

Стала известна и моя роль, и, хотя замок не стал меня ни хвалить, ни поносить, мясники отнеслись ко мне как к герою и спасителю принцессы Флории. Разумеется, слухи преувеличивали мое участие, а также злой умысел нападавших. Теперь все твердили, будто я спас принцессу Флорию от предателей, поклявшихся ее убить, а также ее сестру-королеву. Я все отрицал, продолжая повторять, что имела место лишь личная ссора, но мои слова никак не повлияли на энтузиазм по поводу моих подвигов. Мясники пили за мое здоровье, предполагая, что мне в награду должны даровать дворянство и я стану рыцарем в течение ближайшей недели.

Я спросил, известно ли что-нибудь об Амалии и должна ли она с будущим ребенком во чреве отправиться в ссылку вместе со Стейном, но никто не знал ничего определенного. Хотя, мне показалось, им понравилась мысль о том, что ее могут заставить трястись по дороге в Аллингхэм.

И все же, когда я уходил из Гильдии, настроение у меня улучшилось и оставалось хорошим, пока я не вернулся домой, где меня поджидало письмо от Амалии.

«Последние события заставили мужа выйти из себя от ярости, – писала она, – и он полон решимости тебя убить. Я знаю, что он предложил деньги за твою голову.

Я в безопасности. Мне удалось его убедить в моей невиновности – он поверил, что я стала жертвой провинциального льстеца, однако, боюсь, я подвергла тебя огромной опасности: мой муж полагает, что защищает меня от неугодного ухажера, а также мстит тебе за уязвленное тщеславие.

Ты должен бежать. Я вне опасности, но тебе следует немедленно покинуть столицу, пока его убийцы тебя не настигли.

Миссис Фримен».

Письмо Амалии было подобно удару в сердце. Я на нее не обиделся за попытку оправдаться; она использовала те немногие ресурсы, что имелись в ее распоряжении. Но меня потрясло, что ни ссылка, ни казнь сообщников не охладили жажду мести Стейна.

Неужели у него не осталось других достойных занятий, кроме желания мести? Сначала сэру Бэзилу, а теперь мне?

Я задумался о том, как мне себя защитить. Конечно, я мог прибегнуть к услугам наемников и всюду ходить в сопровождении телохранителей; но любая охрана всего лишь падкие на деньги громилы, и серебро Стейна вполне способно заставить любого из них нанести мне удар в спину. Я мог поселиться в здании Гильдии мясников, но, как только я бы вышел на улицу, я бы оказался в опасности.

Быть может, настало время покинуть Селфорд? Конечно, я мог поменять квартиру, но тогда потерял бы возможность получать письма Амалии. И хотя меня не радовала мысль о бегстве перед лицом врага, но следовало признать, что в тот момент ничто не удерживало меня в городе.

В результате я заплатил хозяйке квартиры вперед за несколько месяцев, после чего перенес большую часть вещей на галеон «Леди Терна», стоявший на якоре в Иннисморе. Ценный корабельный груз находился под охраной на складе, принадлежавшем Таможне, и, пока мы ждали решения призового суда, корабельная команда сократилась до якорной вахты, необходимой для защиты от грабителей. А так как я был одним из предполагаемых хозяев корабля, никто не оспаривал моего права на нем жить.

Я занял каюту капитана, наслаждался его вином, а также изысканной едой и написал письмо милорду Раундсилверу. Я объяснил ему ситуацию и попросил совета. Ответ, полный искреннего сочувствия, пришел от его прекрасной супруги.

«Здесь трудно что-то предпринять, – писала она, – ведь речь идет о действиях лорда-аристократа против человека, не имеющего высокого положения. Никто не сможет предотвратить нападение, и, хотя суд позднее вынесет вердикт против того, кто стоит за атаками, и ему даже удастся отыскать и наказать подстрекателя, для жертвы это станет слабым утешением.

Мой муж поговорит с канцлером или с самой королевой, чтобы указать, что Стейн злоупотребляет милосердием и снисходительностью, проявленными ее величеством. В результате мы можем рассчитывать, что Корона предуведомит маркиза, что ей известно о его преступных намерениях.

Но, если Стейн решит и дальше вас преследовать, боюсь, вашей жизни будет угрожать серьезная опасность.

Я могу предложить вам гостеприимство нашего дома, но опасаюсь, что он может стать для вас тюрьмой, ведь вы не сможете выходить из него, не подвергаясь смертельной опасности. Возможно, будет лучше всего, если вы покинете столицу.

Меня удивляет ваша способность так быстро заводить весьма значительное количество врагов.

Быть может, в будущем вам следует воздерживаться от чересчур активных действий в неопределенных ситуациях…»

В письме содержались и другие мягкие упреки. В моем положении не оставалось ничего другого, кроме как последовать ее советам.

Я написал ответное письмо с благодарностью за мудрые рекомендации и выразил сожаление, что больше не смогу воспользоваться ее гостеприимством, объявив, что в самом скором времени намерен отправиться в путешествие.

Но если мне было решительно нечем заняться в Селфорде, то в других местах вообще не предвиделось никаких дел. Я подумал о возвращении в Этельбайт, чтобы начать возведение склепа для моей семьи, но чувствовал, что мне следовало приехать в родной город только на волне триумфа, а не бегства от опасности, подобно побитой собаке.

Если бы «Метеор» находился в порту, я бы присоединился к капитану Оукшотту, но «Метеор» отправился в морской рейд на поиски врага; и, если ему удастся захватить неприятельский корабль, он направится в Амберстоун, потому что призовой суд в Селфорде рассматривал только большие галеоны. «Короля Стилвелла» все еще ремонтировали в Лонгфирте, а когда он вернется, его задержат вплоть до вынесения судебного решения, после чего сдадут в аренду военно-морскому флоту, поэтому, если я не намеревался служить Короне на флоте, мне не следовало использовать ни один из этих кораблей для новых путешествий.

Даже «Морской падуб» отсутствовал, что избавляло меня от искушения неспешно бороздить океан на торговом судне.

Два дня я расхаживал по палубе, разгоняя скуку изучением жизни на побережье через длинную подзорную трубу. Я наблюдал за кораблями, которые готовились к выходу в море, рассматривал королевские галеоны под длинными флагами с красной лошадью на белом поле. Я видел клубы дыма – компания пушкарей испытывала новую артиллерию в своем лагере на берегу реки. Любовался молодыми людьми, танцевавшими под пение флейт перед тавернами, видел пьяных моряков, что брели по улицам, солдат с пиками и аркебузами, маршировавших на Поле Мавортис к востоку от столицы, шлюх, выглядывавших из окон и зазывавших клиентов. Казалось, весь мир находился в движении, шел к какой-то великой цели, лишь я описывал круги вдоль шканцев опустевшего корабля, бессмысленно раскачивавшегося на воде.

На третий день я больше не мог вытерпеть бездействия. Лодка перевезла меня вместе с вещами на берег реки в Моссторпе, а оттуда я нанял карету на север, в Блэксайкс. Два дня я провел в дороге, переночевав на соломенном матрасе в какой-то захудалой гостинице. На второй вечер прибыл в кавалерийский лагерь на окраине города, где отыскал лорда Уттербака в конюшнях, в которых он обсуждал подкову с опытным кузнецом. Уттербак взглянул на меня с некоторым удивлением, когда я, слегка пошатываясь после проведенных в карете двух дней, подошел к нему.

– Квиллифер? – сказал он. – Вы принесли какие-то новости?

– Я принес ваши перчатки, – сказал я и протянул ему перчатки. Он принял из моих рук пропажу и с улыбкой посмотрел на меня. – Что касается новостей, – добавил я, – могу лишь сказать, что решил последовать совету рыцаря-маршала и стать солдатом.

Он приподнял бровь:

– Значит, мой отряд будет благословлен вашим присутствием?

– Но только в том случае, если должность секретаря все еще свободна, – ответил я.

– Да, свободна. – Он нахмурил лоб. – Но скажите мне, неужели вы уже перебили всех разбойников, продемонстрировав невероятную доблесть?

Я махнул рукой:

– Это оказалось настолько примитивным занятием, что я решил от него отказаться.

Он с серьезным видом кивнул.

– В таком случае, – сказал Уттербак, – я рад вас приветствовать в моем отряде малодушных и грубых дезертиров. И да поможет вам Паломник, потому что мягкосердечный младший капрал Стрингвей этого делать не станет.

Глава 28

Две недели спустя я написал Кевину:

«Как ни странно, я не подумал обзавестись лошадью, когда решил записаться в кавалерию, поэтому милорд Уттербак приказал младшему капралу Стрингвею отвезти меня в Блэксайкс, где я получил возможность посмотреть на новых лошадей, закупленных графом Венлоком для отряда сына. Оказалось, что одной недостаточно, поэтому я стал обладателем двух гнедых строевых лошадей с прелестными именами Акула и Безумие. Их клички дают некоторое представление о темпераменте скакунов, но младший капрал Стрингвей одобряет их агрессивное и злобное поведение.

«Вы отправляетесь на войну, а не на прием на свежем воздухе», – заявил он мне.

Чтобы подчинить себе этих зверей, Стрингвей посоветовал мне носить с собой кожаную флягу, полную воды, и при первых признаках неповиновения лупить их между ушами. Он заверил меня, что после того, как лошадь придет в себя, а на это может уйти несколько минут, она станет намного более послушной, во всяком случае на некоторое время.

Мой прежний наставник в Селфорде никогда не упоминал про этот метод.

Мне пришлось приобрести третью лошадь, чтобы ездить на ней в перерывах между сражениями, – мирную кобылу по имени Нарцисс. Она гораздо послушнее, и, я полагаю, с ней мне не придется использовать метод кожаной фляги.

Лошади, как ты и сам догадываешься, требуют немалой заботы – нужно их поить, кормить и чистить, а у меня нет ни малейшего желания заниматься этим самому. Мне удалось обзавестись грумом, это местный мальчишка по имени Оскар, у него густые темные волосы, похожие на подлесок. Он родился в деревне и утверждает, что умеет обращаться с лошадьми, что еще предстоит проверить. Естественно, мне пришлось купить четвертую лошадь для Оскара, так что теперь у меня целое стадо.

Ну а что до сражений, то складывается впечатление, что мне придется сражаться вместе с остальными солдатами. Я думал, что секретарь будет отвечать за переписку лорда Уттербака, вести учет лошадей и людей, быть может, заниматься денежными вопросами и снабжением, однако оказалось, что я должен не только делать все эти вещи, но еще и воевать. Поскольку я записался в армию исключительно из-за того, что хотел избежать насилия со стороны наемников Стейна, теперь мне ничего не остается, как признать, что я разочарован в нашем мире.

Мы ежедневно занимаемся развертыванием – это некий род действий кавалерии, связанный с перемещением по дорогам и полям. Мы тренируем атаки, отступления, развороты и смену флангов. Формируем колонну, а потом перестраиваемся в шеренгу. Мы учимся менять шеренги и двигаться двойками и тройками.

Все это мы делаем под руководством капитана Снайпа, отличного солдата, практически в одиночку командующего отрядом, притом что Уттербак остается его номинальным главой.

Пока мы не пытаемся отрабатывать полноценную атаку, ведь одновременный галоп такого количества всадников по пересеченной местности опасен для людей и лошадей, даже если противник отсутствует. Я очень надеюсь, что до настоящего наступления дело не дойдет, потому что мое положение в такой момент будет очень уязвимым.

Конечно, командовать будет лорд Уттербак и во время атаки возглавит отряд, находясь примерно в десяти или двадцати шагах перед основной частью всадников, ведь если он останется в одной шеренге с ними, то ничего не сможет увидеть, кроме того, что находится перед ним, и его солдаты не смогут выполнять его команды.

Но милорд не будет одинок во время наступления отряда, он должен иметь рядом, на расстоянии не более чем в один корпус лошади, свою маленькую военную семью – энсина со знаменем отряда, трубача, который будет подавать сигналы, и Снайпа, чтобы исправить действия Уттербака, если он допустит фатальную ошибку.

И среди этой небольшой группы должен находиться и я, его несчастный секретарь.

Как оказалось, я совершенно необходим на тот случай, если лорд Уттербак пожелает во время боя срочно продиктовать донесение или записать какие-то мысли для потомков.

Что ж, раз уж мне предстоит сражаться, значит, следует потренироваться заранее. Отряд Уттербака вооружен короткими копьями, иными словами, мы не облачаемся в полные доспехи, как рыцари прежних времен, а надеваем лишь легкую броню: шлемы, кирасы, а иногда толстые желтые кожаные пластины для защиты бедер. Я не знаю, почему нас не называют «полуброненосными». Мы сражаемся не при помощи пик, а с палашами и пистолетами в руках. Быть может, нас следует называть «безкопейными».

Я могу лишь от души поблагодарить покойного сэра Бэзила из Хью, обеспечившего меня своим снаряжением. Доспехи пришлось переделать совсем немного, как ты и сказал, когда я примерил их в первый раз в Лонгфирте. Я также научился вести огонь из кавалерийских седельных пистолетов, насколько это оружие вообще способно стрелять, потому что они очень ненадежны и часто дают осечки.

Я опробовал на прочность свои доспехи, пытаясь пробить их из пистолетов, но пули оставили только вмятины. Так что прежние следы от пуль на них никак нельзя назвать фальшивыми.

Я ежедневно занимаюсь фехтованием с младшим капралом Стрингвеем.

Я тренировался до тех пор, пока не почувствовал, что рука готова отвалиться от тела, но мои таланты в фехтовании оказались весьма ограниченными. Мы со Стрингвеем пришли к выводу, что с палашом в руках я не тяну на гения, и он продолжает сулить мне участь нарубленного на мелкие кусочки мяса после встречи с любым врагом, способным отличить рикассо от гарды рапиры. Мне не позволили носить секиру, так что мне пришлось рубить и колоть палашом, вызывая у Стрингвея постоянные насмешки.

– Тебе повезло, – сказал мне капрал, – что победа в схватке между всадниками достигается в большей степени шпорами, чем мечом. Впрочем, у тебя нет таланта и к шпорам.

Кстати, Стрингвей – уроженец Селфорда и научился искусству войны на улицах столицы во время схваток между бандами мальчишек численностью до пятидесяти, а то и шестидесяти человек. Он сказал, что они редко получали серьезные ранения, потому что сражались только до «белых ран», то есть наносили друг другу удары лишь плоской частью клинка. Многие из них, как поведал мне капрал, так превосходно натренировались благодаря дракам, что потом отлично служили королю во время войн.

– Но рапира все испортила, – сказал он.

Эти длинные клинки оказались слишком опасными для уличных потасовок, от них не оставалось белых ран, а уколы часто были фатальными. Однако рапира практически бесполезна на поле сражения против противника в доспехах, поэтому, по мнению Стрингвея, они подходили только жеманным модным джентльменам в лентах, но не настоящим солдатам.

Я хорошо помню, как сэр Гектор Бургойн едва не проткнул меня своим клинком, поэтому вздохну с облегчением, если рапиры будут запрещены на улицах.

Обычно солдаты живут в городе, где их размещают на постой у простых горожан, не спрашивая, нравится им это или нет.

Отряд Уттербака – не единственные расквартированные в городе солдаты, так как отец моего лорда, граф Венлок, является лордом-наместником региона и собрал несколько полков как для экспедиционного корпуса королевы, отправляющегося в Бонилле, так и для обороны региона от мятежников, способных появиться здесь, посреди Форланда, разве что при помощи магии. Но Корона финансирует все войска без исключения, в то время как отряд Уттербака создан полностью на средства Венлока.

Лорд Уттербак снял небольшой домик для своего штаба, и я расположился на чердаке, под стропилами, на выдвижной кровати. Каждый вечер я ужинаю с его светлостью и капитаном Снайпом, потчующим нас историями из прошлых Королевских войн, а также конфликтов в других государствах, в которых он принимал участие. Снайп – свирепый старик, совершенно лысый, с козлиной бородкой, но он много путешествовал по миру и встречался с самыми разными замечательными джентльменами и леди, начиная от империи и кончая Тройным королевством. И он знает evolutionibus[7], как тыльную сторону собственной ладони. У нас получилась превосходная компания, мы обсуждаем все: от философии до игры в мяч под вдохновляющее, превосходное вино Уттербака. Кроме того, мы обедаем с офицерами других полков, и все ведут себя очень вежливо, за исключением тех случаев, когда присутствует граф Венлок.

Венлок, как ты помнишь, обвинил меня в том, что я украл кольцо его сына и пытался получить за него выкуп, тем самым оскорбив меня и даже не подумав потом попросить прощения. В большинстве случаев он грубоват, и, если я нахожусь в той же комнате, его бледное лицо бледнеет еще сильнее, а голубые глаза сужаются и смотрят на меня с подозрением, а еще он лает, как цепная собака, когда к нему кто-нибудь подходит.

Уттербак не берет меня с собой, когда обедает с отцом, и я охотно отказываюсь от этого «удовольствия», так как Уттербак рассказал мне, что разговоры там идут о продвижении по службе, уничтожении врагов, грабеже земель мятежников и поиске мест, куда Венлок мог бы еще распространить свое влияние. Подобной болтовни я уже достаточно наслушался при дворе.

Я снова повстречал троих мерзавцев, пытавшихся взломать дверь моей квартиры в поисках кольца лорда Уттербака, защитившего (я надеюсь) мое доброе имя перед отцом, убежденным, что я вступил в армию для того, чтобы украсть серебро полка.

Я постарался расспросить Снайпа о дополнительных проблемах, с которыми нам предстоит столкнуться во время этой кампании, чтобы попытаться их предотвратить. Кажется, его переполняет возмущение из-за идиотизма генералов, плохо устроенных лагерей, грабителей и воров, следующих за армией, бесчестных поставщиков и маркитантов, эфебов, чья жажда славы лишает их здравого смысла. А также он негодует из-за продуктов, портящихся еще до того, как солдаты успевают их съесть. Снайп отметил, что кавалерия всегда впереди, а обоз тащится сзади, поэтому еда не попадает к нам в течение дня, и наши люди ложатся спать голодными.

Чтобы решить эту проблему, я убедил Уттербака купить стадо в двадцать мулов, чтобы они держались рядом с обозом и могли доставить нам еду, даже если сами фургоны застрянут где-то сзади.

Что до испорченного продовольствия, я не мог не порекомендовать делать закупки у моих друзей – у Благородного Сообщества мясников, сказав, что смогу позаботиться о том, чтобы мясо нам поставляли только самое лучшее. То, что часть будет моей говядиной, я не упоминал, поскольку не видел никаких причин отказываться от заработка на войне, ведь этим занимались все, начиная с Венлока и кончая последним конюхом.

Касательно складов со снаряжением я и там встретил старого друга. Под темным зимним небом – капли дождя стучали по моему шлему – я возвращался после выполнения очередного поручения из города и прошел мимо кухонь полка наемной пехоты, где заметил дородную женщину-экои, гордо возвышавшуюся среди котлов. Она постоянно поносила своих помощников, и ее голос, пробиравший до самых костей, я сразу узнал. Я направил свою лошадь к кухне, и, когда женщина посмотрела на меня, я узнал радужные оболочки, похожие на дробь, окруженные белым.

– Ну, Доринда, – сказал я, – удивлен, что ты здесь.

Повариха сэра Бэзила не сразу меня узнала, ведь я был верхом и в доспехах, а за поясом у меня висел один из мечей сэра Бэзила, с рукоятью, украшенной инкрустацией из золотой нити. Как только она поняла, кто я такой, я увидел, что Доринда не могла решить, что делать дальше – напасть на меня или бежать из лагеря. Мало того что я был вооружен, так еще и сидел в седле лошади, не менее свирепой, чем сама повариха. Тем не менее я чувствовал, что она по-прежнему осталась бесстрашной женщиной, к тому же ее со всех сторон окружало множество острых, длинных ножей.

– Мир, Доринда, – сказал я. – Тебе не следует меня бояться. Ты не причиняла мне зла, и я не намерен тебя преследовать.

Впрочем, я не стал делить трапезу с этим полком, опасаясь, что меня могут отравить. Она склонила голову набок и посмотрела на меня своими странными глазами.

– Похоже, ты сумел занять более высокое положение в этом мире, – сказала она.

– А ты, похоже, нет, – ответил я. – Меня бы не удивило, если бы я встретил тебя во дворце, в окружении полуобнаженных парней, воспевающих твою красоту и подносящих тебе золотые чаши янтарного вина.

Она рассмеялась в ответ.

– Если я бедна, – ответила она, – значит, я ничего другого не заслуживаю.

– А предыдущая работа оказалась не такой выгодной, как ты рассчитывала?

Она бросила на меня свирепый взгляд.

– Ты этому помешал – ты и твое воровство. – Потом она подошла поближе и понизила голос. – После того как прибыл выкуп за Стейна и его друзей, сэр Бэзил готовился распустить свою армию, разделив деньги между всеми. Нам предложили сделать выбор: либо взять серебро и долю колец и украшений, либо забрать деньги в одном из монастырей Паломника. Монастырские чеки являлись безопасным способом хранения денег, к тому же Бэзил уже использовал их прежде, когда переносил лагерь. И никто из нас не пострадал, а деньги всем удалось получить. Поэтому я взяла чек, полагая, что легко заберу деньги, вернувшись в Селфорд, но сэр Бэзил обманул нас всех, и я узнала, что на моем счете ничего нет. Вот почему я дура и заслуживаю нищеты за то, что не взяла серебро, которое мне предлагали.

Теперь я понял, откуда взялись четырнадцать тысяч империалов – сэр Бэзил обманул и ограбил своих людей. Следовало признать, что он был целиком и полностью лишен принципов.

– Сэр Бэзил заплатил за свои преступления, – сказал я. – Он и Хазелтон мертвы.

– Ха! – удивленно сказала она, но в целом мои слова не принесли ей удовлетворения. – Как они умерли? Их поймало ополчение Стейна?

Я рассказал ей, что атаман умер от собственного кинжала, а Хазелтона повесили. На случай, если она все еще хранила верность сэру Бэзилу, я не стал рассказывать о своем участии в его смерти.

– Возможно, тебе все же повезло, – сказал я.

Она бросила на меня мрачный взгляд и под продолжавшимся холодным дождем указала в сторону кухни, где печальные призраки подгнившей репы и баранины лежали на столе, перед тем как отправиться в котел.

– Разве я похожа на человека, которому повезло? – спросила она.

– Однако тебе повезло больше, чем жертвам сэра Бэзила, – заметил я.

– Все дело в его кровожадном ноже, – сказала она. – Он действовал на разум Бэзила, отнимая его.

Получалось, что Доринда считала: споры сэра Бэзила с соседями, его тщеславие, жадность и мстительность не имели отношения к тому, что он оказался преступником – всему причиной стало обладание проклятым кинжалом.

У меня не было по данному вопросу определенного мнения, но я радовался, что никогда не обладал таким оружием. Мне вполне хватало того, что я страдал от преследовавшего меня проклятия в образе нимфы.

Так или иначе, но мое письмо вернулось к предмету, который занимает мои мысли, я постоянно думаю о Леди холодных вод. Однако я не исключаю, что сейчас я неуязвим, поскольку во время нашей последней встречи она заявила, что ее месть не последует за мной в гущу сражений, ведь на войне и так полно опасностей, а я буду глупцом, если стану в ней участвовать. Поэтому у меня складывается впечатление, что я как член отряда Уттербака свободен от нее, а присутствие вооруженных солдат спасет от мести Стейна. Мне остается лишь каким-то образом пережить предстоящие битвы.

Пожалуй, я изложил все новости, а потому заканчиваю письмо. Рано или поздно мы вернемся в Селфорд, а там сядем на корабль, следующий в Лонгфирт, и я надеюсь, что сумею где-нибудь тебя отыскать, чтобы провести в твоей компании один или два приятных вечера, пока не загремят пушки.

Остаюсь, как и всегда, твоим неподчиненным слугой.

(Кстати, слово «неподчиненный» я выдумал сам.)

К.

* * *

Мне было не суждено встретить Кевина в Селфорде – он отправился в Этельбайт, чтобы проследить за строительством полубаркаса взамен одного из утраченных после нападения корсаров. Теперь у него появились для этого деньги: призовой суд принял решение передать нам «Леди Терну» вместе с ее грузом. Корабль уже взял в аренду военно-морской флот, и теперь портовые рабочие готовили его к выходу в море. Груз пряностей удалось очень быстро продать, и Корона оказалась вполне довольна своей комиссией в двадцать процентов. Мы разделили деньги: моя доля по большей части отправилась в банки, хотя я потратил кое-что на вещи, чтобы обеспечить себе удобства в предстоявшем путешествии. Кроме того, я вложил кое-какие средства, купив с большой скидкой долговые обязательства Короны. Так как Генеральные Штаты уже собирались и проголосовали за новые налоги, я пришел к выводу, что правительство станет платежеспособным в ближайший год.

«Король Стилвелл» оставался в порту Иннисмора, дожидаясь решения суда. Ремонт кормы продвигался довольно успешно, а королевский герб, украшавший транец, Кевин преподнес королеве как военный трофей.

Между тем в городе обсуждали последнюю новость: молодая королева Лорел, считавшаяся пленницей Клейборна, родила мальчика, и узурпатор короновал ребенка как Эмелина Шестого, а сам назвал себя регентом. Правительство королевы Берлауды, конечно, объявило его действия обманом. Тем не менее у меня сложилось впечатление, что город очень жалел Лорел и ребенка, хотя жители столицы выражали свое сочувствие весьма сдержанно, ведь в противном случае говоривший мог предстать перед Королевским судом.

Отряду Уттербака пришлось десять дней ждать в Селфорде, прежде чем отправиться в море, и я решил навестить друзей.

Раундсилверов не оказалось в городе – сестра ее светлости собиралась рожать в семейном поместье Ратерс-Гоут, и они отправились туда, чтобы присутствовать при этом важном событии. Я прошел мимо Дома Аллингхэм, рассчитывая, что Амалия осталась там после ссылки мужа, но она и Стейн покинули город, и грузчики переносили в особняк мебель гордых новых хозяев, самодовольного буржуа и его пухлой жены. Я спросил одного из слуг, родила ли Амалия, но он ничего не знал.

Я исключительно осторожно перемещался по городу, но не следовало забывать, что я покинул его как сын мясника, а вернулся солдатом в доспехах, с мечом на боку и плюмажем на шляпе. Наемный убийца или ночной разбойник могли посчитать меня слишком опасным противником. Кроме того, в городе находилось великое множество солдат, и я не сомневался, что они окажут мне помощь, если на меня нападут, поэтому старался ходить по людным улицам.

Я остановился в доме Венлоков вместе с лордом Уттербаком, но почти не видел его, так как он постоянно наносил визиты лордам и капитанам из высших армейских кругов. Я последовал его примеру, но на своем уровне и весело проводил время с пушкарями или в Гильдии мясников, а также с театральной труппой Блэквелла.

Однажды нас посетила королева, и мы вместе с другими отрядами устроили парад на Поле Мавортис, к востоку от города. Королева наблюдала парад из своей кареты с красивым послом из Лоретто. Принцесса Флория сидела в карете со своей матерью. Я сомневаюсь, что они меня узнали, когда я проехал мимо на благородной и норовистой Акуле, хотя я изящно отсалютовал им мечом.

Затем мы взошли на палубу корабля вместе с лошадьми и конюхами – корабль специально подготовили для перевозки кавалерии. Прибыл мой «Морской падуб», но ему предстояло перевозить другие отряды, решившие отправиться на войну, хотя их участия, строго говоря, не требовалось. Отряды являлись ополчением для защиты Селфорда, а не далеких экспедиций, но их командиры мечтали о славе не меньше, чем другие, и после нескольких замечательных речей и незначительных сумм денег убедили свои батальоны пересечь море, чтобы сразиться с мятежниками. Впрочем, они уже не в первый раз так поступали.

Переход проходил под защитой кораблей военно-морского флота, в том числе «Леди Терна», переименованной в «Великолепный», и, если не считать шквального ветра, мы добрались до Острова без всяких неприятных происшествий. Впрочем, большая часть наших доблестных солдат страдала от морской болезни в течение всего путешествия. Дул попутный ветер, мы вошли в устье реки Бруд и далее двигались против течения, а потому прибыли в порт ночью, под ледяным дождем.

Все лучшие дома уже были заняты, и наших лошадей разместили в молитвенном зале монастыря, за городом, и солдаты выгнали монахов из келий, отправив их просить о крыше над головой у мирян. Лорд Уттербак и я наслаждались покоями аббата, где пахло ладаном и имелись дорогие драпировки, мебель, выписанная из империи, а также стояла красивая кровать с балдахином, которую лорд Уттербак выбрал для себя. Я спал на диване в прихожей и радовался, что здешние монахи не отличались аскетизмом.

Я присоединился к Уттербаку, когда он докладывал рыцарю-маршалу, расположившемуся в цитадели в качестве гостя сэра Эндрю де Берардиниса. Я успел забыть свое первое впечатление от генерал-капитана королевы, но воспоминания сразу вернулись, как только я увидел хрупкого старика в плаще из соболиного меха и множество амулетов, висевших у него на поясе и шее. Когда я впервые посмотрел на старца, у меня возникло ощущение неминуемой катастрофы, быстро приближавшейся бури в блестящих доспехах – и рыцаря-маршала, пытавшегося ее остановить голыми худыми руками. Я спросил себя: что я здесь делаю, но тут же вспомнил, что мне попросту некуда деваться.

В армии полно тех, кому нечего терять, и я оказался одним из таких людей. Я потерпел неудачу во всем и не сомневался, что, если окажусь еще и плохим солдатом, это никого не расстроит.

Во дворец Раундсилверов генерал-капитан приходил в сопровождении двух молодых людей, помогавших ему держаться на ногах, теперь их стало полдюжины.

Я узнал, что все они его внуки. Старик приветствовал Уттербака невнятным голосом и предложил нам подогретого вина с пряностями. Милорд Уттербак представил меня, отекшие глаза скользнули по моему лицу без малейших признаков узнавания, и он отвернулся.

– Я последовал вашему совету, сэр Эрскин, – сказал я ему.

Отекшие глаза вернулись к моему лицу, но он все еще не понимал, о чем я говорю, и я решил, что должен уточнить.

– В доме его светлости герцога Раундсилвера, когда я рассказал о том, как мне удалось положить конец преступлениям сэра Бэзила из Хью, вы посоветовали мне вступить в королевскую армию.

– Я не помню, – невнятно проговорил он, – но я давно советую всем молодым людям вступать в королевскую армию.

Я увидел тусклый свет в опаловых глазах с катарактой и понял, что военачальник практически слеп. И тут мне пришло в голову, что это настоящая метафора войны или даже всех войн: стареющий, слепнущий человек стремится к славе и сокровищам.

Глава 29

Я оглядел холмистую местность над Мэнкин-Клоуг: армия медленно двигалась по дороге с опущенными пиками, склоненными головами и зачехленными знаменами. Струи апрельского ливня хлестали по шлемам и покрытым доспехами плечам, длинная извивавшаяся змея королевской армии едва ползла по крутой дороге, постепенно превращавшейся в реку грязи. Глина и грязь мешали выдвижению к Хауэлу с самого первого дня, а погодные условия замедляли не только армию, но и фургоны с артиллерией, провиантом, маркитантами, перекупщиками, шлюхами и любовницами офицеров.

Мы страдали от необъяснимых остановок и столь же непонятных маршей.

Половину времени армия ложилась спать голодной, фургоны с провиантом отставали на лиги, быки с огромным трудом тащили повозки с налипшей на оси грязью. Даже стадо вьючных мулов, купленных Уттербаком по моему настоянию, иногда не могло нас найти.

Осадная артиллерия вместе с двумя огромными пушками герцога отстала на несколько дней.

Избежать всех трудностей мы могли, лишь двигаясь по древним военным дорогам, построенным еще во времена экои, но это позволило бы Клейборну зайти к нам в тыл и осадить нашу базу в Лонгфирте.

В результате мы начали маршировать на Хауэл прямиком, насколько возможно по покрытым грязью дорогам.

Только теперь я понял, почему купил несколько лошадей.

Моя кроткая кобыла Нарцисс умерла в Лонгфирте от паслена, оказавшегося в ее кормушке из-за нерадивого косца, который заготовлял сено прошлой осенью, а гнедой боевой жеребец Акула умер на марше от колик. И я остался один на один с Неистовым – существом с дурным характером. Прошло несколько недель, прежде чем я сумел добиться от него неохотного повиновения, и мне оставалось лишь надеяться, что он проявит такую же агрессию по отношению к врагам.

С первого дня кампания не задалась. «Интересно, – размышлял я, – все ли войны таковы, или это мне так не повезло?»

На картах горы Кордильеры выглядели как аккуратная линия, идущая от северного побережья Бонилле к городу Липпхолму, расположенному у озера Гурлидан, но я на собственном горьком опыте убедился, что Кордильеры являлись не единой горной грядой, а множеством длинных хребтов с неровными складками между ними. И всякий раз, когда армия преодолевала очередной перевал, перед нами возникал следующий, еще более высокий.

Сегодняшний день не стал исключением. Армия с трудом выбиралась из ущелья Манкин, и некоторым счастливцам удалось провести ночь в городе, но стоило нам подняться на одну вершину, как мы увидели соседнюю. Ее вершина густо поросла темными соснами, закрывавшими перевал, и меня бы не удивило, если бы вся армия Клейборна поджидала нас за ними.

Драгуны, которых я уже видел в следующей долине, к заходу солнца начнут патрулировать перевал.

Никто не знал, где находился Клейборн или его армия мятежников, но не вызывало сомнений, что он должен дать сражение до того, как армия королевы спустится на равнину Хауэл, где множество рек и болот являлись естественными рубежами обороны, и нашим обозам, прежде чем до нас добраться, придется преодолеть все перевалы Кордильеров.

Я повернул коня и рысью пустил его по высокой луговой траве, заметно пожухлой, к отряду Уттербака, остановившемуся на обочине дороги. Они спешились, давая отдохнуть лошадям, забрызганным грязью снизу доверху. Из-за отсутствия других занятий лошади лениво жевали коричневую траву. Лорд Уттербак стоял в стороне и разглядывал в подзорную трубу возвышавшийся впереди горный кряж. Я остановил Неистового и бросил поводья.

– Милорд, не могли бы вы объяснить мне, в чем состоит назначение драгунов? – спросил я.

Я действительно не понимал, зачем они требовались. Несомненно, они являлись частью кавалерии, но у них не было ни мечей, ни пистолетов, а вооружение состояло из дракона, в честь которого они и получили свое название. Дракон или карабин можно назвать очень тяжелым пистолетом или коротким мушкетоном с непременным раструбом на конце, иногда в форме пасти дракона, предполагалось, что пользоваться им следует одной рукой. Оружие стреляло на очень небольшое расстояние и имело крайне низкую меткость, а после выстрела драгунам приходилось отступать для перезарядки. Мне казалось, что в сражении они будут совершенно бесполезны.

– Цель драгунов, – ответил лорд Уттербак, – состоит в том, чтобы мы, полукопейщики, ощущали свое превосходство над ними.

– Звучит разумно, – сказал я.

Затем я обернулся через плечо и посмотрел на оставшуюся позади долину.

– Нам придется разбить лагерь в долине, – сказал я. – Но следует спуститься и отыскать место для бивуака прежде, чем появится остальная армия, в этом случае нам не будет страшна грязь, которая потечет с верховьев.

Уттербак опустил подзорную трубу и посмотрел на меня.

– Уже стал опытным солдатом, верно? – спросил он.

– Я уже достаточно взрослый, чтобы предпочитать пить чистую воду, – проворчал я.

– Ты правильно рассуждаешь. – Уттербак убрал трубу в футляр, забросил его на плечо и повернулся, чтобы вскочить в седло гнедого скакуна.

По его жесту горнист подал сигнал, солдаты стали садиться на коней, и вскоре отряд двинулся вниз по дороге.

Мы спустились в долину, пересекли реку и разбили лагерь на лугу, расположенном значительно выше переправы по течению, когда появился один из лагерных маршалов и приказал нам покинуть наше место, потому что бивуак будто бы предназначался другому полку. Уттербак категорически отказался, заявив, что конкурирующий отряд может найти себе любое другое место. Вероятно, так и произошло – больше мы этого лагерного маршала не видели.

Я все больше и больше восхищался тем, как лорд Уттербак бросал вызов Необходимости. Конечно, он родился лордом, не обязанным обращать внимание на каждого, кто не обладает более высоким званием, но даже и высшие по чину персоны не могли заставить его делать то, что он не считал нужным.

Уттербак и его ближний круг провели вечер в палатке, слушая, как дождь стучит по парусине. Мы начали ужин с сыра и холодной солонины с горчицей, затем перешли к горячей похлебке, как только повара развели огонь, а наши вьючные мулы сумели нас найти. Мы питались почти так же, как рядовые солдаты – Уттербак заботился о них настолько, насколько позволяли наши запасы, и не устраивал пышных застолий, пока его люди голодали – впрочем, обычные солдаты не могли наслаждаться превосходными винами и бренди Уттербака.

Я спал в своей палатке, когда прибыл адъютант, который сообщил, что рыцарь-маршал призывает лорда Уттербака. Мне пришлось встать и отправиться с ним, чтобы делать заметки. Дождь продолжал идти, я надел шляпу и дождевик, прежде чем оседлал лошадь, а блокнот спрятал под плащом, чтобы он не намок.

Вокруг палатки рыцаря-маршала полыхали факелы, постоянно подъезжали и уезжали всадники. Внутри, на инкрустированном слоновой костью складном кресле, нас ожидал главнокомандующий, который выглядел еще хуже, чем прежде: он совсем съежился, кутаясь в неизменный плащ из соболиного меха, такого толстого, что его худая фигура больше напоминала бочку. Меховую шапку он натянул по самые уши, а на руках красовались рукавицы из куницы.

В углу палатки находился маленький алтарь со статуэтками и символами множества богов, среди которых лидировала по размерам статуэтка Паломника.

В воздухе пахло ладаном.

– Уттербак, – сказал маршал, глядя на моего командира молочно-белыми глазами с катарактой. Затем он перевел взгляд на меня. – Ты, – добавил он.

Я поклонился:

– Ваша светлость все совершенно верно поняли. Это я собственной персоной.

Он усмехнулся в ответ, в то время как штаб и остальные офицеры бросали на меня свирепые взгляды. Граф Венлок, с блестящими на волосах каплями дождя, презрительно посмотрел в мою сторону и отвернулся.

Венлок прибыл как раз перед тем, как армия отплыла из Селфорда в Лонгфирт, откуда и начался наш марш.

Насколько я понял, Венлок большую часть своего времени тратил на попытки настроить против меня рыцаря-маршала. Он был одним из множества аристократов и богатых господ, которые сопровождали армию, не вступая в нее. Все они вели себя так, словно к ним следовало относиться с почтением и всячески ублажать – остальные офицеры и солдаты служили им чем-то вроде лакеев. Аристократы обладали настолько высоким происхождением, что рыцарь-маршал не мог от них избавиться, и они зудели вокруг него, точно насекомые. Будь моя воля, я бы их всех выдал Клейборну.

Снаружи донесся лязг шпор, и в палатке появились новые офицеры. Строго говоря, их присутствовало даже больше, чем требовалось, и эта избыточность включала в себя и лорда Уттербака. Ведь он стоял во главе отряда – в то время как обычно отдельные конные части объединялись в эскадроны, а эскадроны в полки. Но старшие офицеры конницы – за редким исключением дворяне – никогда бы не согласились подчиняться друг другу, и рыцарь-маршал не настаивал. Вот почему всю кавалерию сформировали из независимых отрядов, которые делали то, что им захочется.

Пар от нашего дыхания поднимался вверх в свете ламп. Мы молча ждали, пока палатка не наполнилась, после чего маршал поднялся на ноги, опираясь на плечо одного из своих внуков, и наклонился над складным столом.

– Нам удалось обнаружить местонахождение армии узурпатора, – сказал он. – За следующими двумя перевалами. Я намерен атаковать его завтра.

Его руки в перчатках порылись в лежащих на столе бумагах.

– Он находится в городе под названием Пексайд, мы доберемся до него за полдня. Клейборн укрепляет свои позиции, хотя погода этому препятствует и вода заполняет траншеи. Ха!

Он выпрямился, и его ноздри затрепетали, словно он ощущал запах дыма.

– Однако погода улучшается, и ничто не будет препятствовать нашему маршу, – продолжал он. – Я атакую завтра днем.

Я с удивлением посмотрел вверх, на парусиновый полог палатки, и услышал, как по нему продолжает барабанить дождь. Похоже, погоде никто не сказал, что она улучшается.

Маршал снова взглянул на карты:

– Мне сказали, что в Пексайд ведут две дороги. Я выбираю главную и атакую противника с левого фланга, где его оборонительные сооружения еще не достроены и частично затоплены водой. Но нам необходимо контролировать другую дорогу, чтобы враг не атаковал нас с тыла.

Он поднял голову:

– Лорд Уттербак, я выбрал вас для выполнения этой миссии.

Слова рыцаря-маршала застали Уттербака врасплох.

– Слушаюсь, милорд, – только и ответил он.

Я посмотрел на Венлока, заметив удовлетворенное выражение на лице графа, и понял, что именно он обеспечил сыну такое назначение.

– Когда мы окажемся на перекрестке дорог, – продолжал маршал, – вы свернете на левую дорогу, которая приведет вас в деревню под названием Экстон. Когда вы окажетесь на перевале над деревней, вам следует окопаться. Если вы столкнетесь с противником, сразу отправьте мне сообщение о его численности, а если он перейдет в наступление, удерживайте его столько, сколько сможете.

Уттербак удивленно выпрямился.

– Слушаюсь, милорд, – сказал он. – Какими силами я могу располагать?

– Вашим собственным отрядом. А также отрядом лорда Баркина. Пехотными ротами Белла, Фладда, Рутвена и Грейса. Кроме того, в вашем распоряжении будут пушкари Липтона и драгуны Фрера для разведки.

– Слушаюсь, милорд. – Уттербак заморгал. – Могу я спросить, где мне искать остальные части?

Его вопрос вызвал раздражение у маршала. Он махнул рукой:

– Поспрашивайте, Уттербак. На рассвете их будет совсем нетрудно найти.

Уттербак выглядел смущенным:

– Я понял, милорд.

– Вы можете обратиться к квартирмейстеру за тем, что вам потребуется.

– Хорошо, милорд.

После того как рыцарь-маршал отдал другие приказы, Уттербак и я отправились обратно к нашему отряду. Я видел, что мой командир недоволен своим назначением.

– Милорд, – сказал я, когда мы ехали рядом, – мне представляется, что это лучший из всех возможных вариантов.

Он с подозрением на меня посмотрел:

– Да? И почему?

– Вам оказали честь, предложив независимое командование. И вы не будете участвовать в сражении.

Дождевая вода капала у него с носа.

– И в чем же тут мое преимущество? – осведомился Уттербак.

– Вам не будет угрожать смерть, а потому вы сможете в полной мере насладиться командованием большим воинским подразделением, – ответил я.

Уттербак не сумел скрыть раздражения.

– Но я не смогу насладиться славой в случае победы, – мрачно возразил он.

– Вы получите славу как участник победной кампании. Кроме того, вы ведь не намерены сделать карьеру военного, вас больше интересует политика, а потому избыточная слава вам не нужна. – Я увидел, что лорда отнюдь не успокоили мои слова, и тогда добавил: – Подчинитесь Необходимости, милорд. Это прекрасно сочетается с вашей философией.

Однако его светлость все еще выглядел недовольным.

– Складывается впечатление, что ты лучше разбираешься в моей философии, чем я, – проворчал Уттербак.

В ту ночь нам больше не пришлось спать, так как очень скоро раздался громкий сигнал горна к побудке, лагерь проснулся, запылали костры, на которых готовили завтрак. К тому времени, когда небо очистилось, мы уже сидели в седлах, готовясь начать движение. Уттербак послал большую часть своего отряда вперед, а сам занялся поисками отделений, переданных под его начало. Кавалерию он нашел довольно быстро, но все пехотные формирования оказались в задней части колонны, поэтому нам пришлось вернуться, еще раз преодолев перевал, туда, где дорога сворачивала на Экстон. Там я и остался, чтобы направлять в нужную сторону отставших из числа перешедших под команду Уттербака частей.

Рыцарь-маршал хотел, чтобы вся армия выступила с рассветом, но королевские войска сумели сдвинуться с места только к середине утра, подобно не вполне проснувшемуся после долгой спячки животному, и начали дневной переход в сторону мятежников. В скором времени тучи начали постепенно расходиться, на сером небе появились голубые разрывы, и временами яркое солнце выглядывало из-за полога сильного дождя.

К полудню я закончил с порученным мне делом и поехал вперед, чтобы присоединиться к лорду Уттербаку. Что и случилось на перевале Экстон – широкой каменной площадке, расположенной между двумя почти отвесными скалами, где свободно гулял холодный ветер, а сам перевал оказался таким огромным, что у нас не было шансов его удерживать против более многочисленного противника.

– И маршал хочет, чтобы мы удерживали это? – вскричал лорд Уттербак. – Ветер легко сбросит нас с перевала, не говоря уже о мятежниках!

– Давайте продвинемся немного вперед, – предложил я, – и отыщем внизу более удобную оборонительную позицию – не говоря уже о том, что там расположен Экстон, где мы сможем найти крышу над головой.

– Скоро стемнеет, – заметил Уттербак. – Мы не сможем пройти далеко.

Я выехал вперед вместе с драгунами, и менее чем через две лиги от перевала мы нашли подходящее место, носившее название Весы Экстона: узкое лесное пастбище, полого спускавшееся на восток, в направлении Пексайда. Пастбище разделял перекресток – дорога на Пексайд шла прямо, а та, что вела к Экстону, поворачивала налево. Слева, за каменным утесом, мерцали огни деревни, а обочина дороги поросла колючей сливой – очевидно, ее специально посадили, чтобы помешать овцам сворачивать с правильного маршрута до тех пор, пока не вернутся в загон. Кроме того, ветер здесь дул заметно слабее, поскольку густой кустарник обеспечивал хорошую защиту.

Справа пастухи возвели небольшую земляную дамбу, в результате образовался пруд, который обеспечивал водой овец, а кроме того, они построили хижины сухой кладки для себя и каменные загоны для скота. Стало уже темно, и мне не удалось полностью обследовать это место, но не вызывало сомнений, что поблизости не было никого из вражеских солдат, и я послал курьера к лорду Уттербаку и остальным отрядам. А сам вместе с небольшой группой драгун поскакал в Экстон, где также не обнаружил врага, местные жители нас приветствовали и рассказали, что уже несколько лет не видели поблизости солдат. Я вернулся в лагерь.

Драгуны разожгли костер, они воспользовались сухим овечьим навозом, и, несмотря на зловоние, мы весело встретили Уттербака, когда через два часа он прибыл с остальным отрядом. Я выбрал одну из каменных хижин для себя, а другую для командира и развел огонь в очагах.

– Я получил послание от рыцаря-маршала, – сказал Уттербак, спрыгивая с седла. – Он занял перевал над Пексайдом, но атака на узурпатора отложена на завтра.

– Почему-то я совсем не удивлен, – заметил я. – Ручаюсь, что и для нашего врага это не стало сюрпризом.

Солдаты еще час возились, устраиваясь на ночлег, выбирая места, которые оставались свободными. На разгоревшихся кострах повара приготовили ужин. Уттербак нервничал, нетерпеливо расхаживая взад и вперед, постоянно поглядывая на восток, и я понял, что он опасался, что упустит все сражение.

Я сам считал, что война будет представлять собой ряд осад, которые последуют одна за другой, начиная с Пексайда, и всем желающим представится достаточно шансов быть убитыми. Однако мне показалось, что лорд Уттербак не хотел принять подобную мудрость, и я решил, что не стану ему перечить.

Я провел приятную ночь в своем теплом убежище и встал, когда горны провозгласили время завтрака. Выйдя из хижины на утренний свет, я потянулся и только теперь более внимательно оглядел Весы Экстона.

Розовое солнце повисло над далеким Пексайдом, до которого оставалось полдня пути. Ночью буря окончательно угомонилась, и небо на западе стало темно-синим. Пастбище по-прежнему сохранило зимние оттенки цвета корицы и потускневшего золота. Зима еще не закончилась, и пастухи не пригоняли сюда овец, так что единственными живыми существами были вороны. Они низко летали у нас над головами и зорко высматривали блестящими глазами съестное в мусорных кучах.

Солдаты выстроились на короткую поверку. Затем кавалерия двинулась к пруду, чтобы напоить лошадей, а остальные отправились завтракать. Лейтенанты, корнеты и сержанты подбегали с докладами к лорду Уттербаку – точнее, ко мне, потому что я все записывал. И наконец мы узнали, сколько солдат находилось под командованием Уттербака.

Два кавалерийских отряда – лорда Уттербака и лорда Баркина – всего четыреста всадников и сто шестьдесят драгунов Фрера к ним в придачу, три тысячи солдат в четырех пехотных полках, а для обслуживания восьми пушек капитана Липтона требовалось около ста артиллеристов.

В то утро я смог поздравить лорда Уттербака с тем, что под его командой находилось почти три тысячи семьсот человек, не считая возниц, маркитантов, квартирмейстеров, прачек и проституток и даже нескольких офицерских и солдатских жен. Я заметил, что это двадцать процентов всей королевской армии – и очень серьезная ответственность для молодого человека, участвовавшего в своей первой военной кампании.

– Маршал оказал вам огромное доверие, – сказал я.

Он нахмурился, глядя в сторону Пексайда.

– Это комплимент моему отцу, а не мне. Я не сомневаюсь, что именно он добился для меня этого назначения, прекрасно понимая, что никому не нужная предосторожность сохранит мне жизнь, ведь ясно, что мне не придется отдавать солдатам приказы во время боя. – Он глянул на коричневую землю и пнул ком грязи сапогом. – Ну, – добавил он, – мы сделаем все, что возможно.

Из чего следовало, что он хотел как можно скорее вступить в сражение. Пока Оскар и слуга Уттербака жарили на завтрак бекон, Уттербак повернулся ко мне.

– Нам следует отправить Фрера на разведку к Пексайду, после чего направить всех на дорогу, как только мы сможем расставить наших людей в правильном порядке. Я хочу поддержать атаку маршала, пока у меня еще есть такой шанс.

Я решил подчеркнуть необходимость соблюдать осторожность:

– Думаю, нам не стоит подходить слишком близко к врагу. Если основная часть нашей армии задержится, мы не должны атаковать противника без поддержки.

– Маршал сказал, что начнет сражение на рассвете, – упрямо заявил Уттербак.

– Однако он говорил, что атакует, вчера. Мы не знаем, каковы его сегодняшние намерения и какие могли возникнуть проблемы. – Увидев нетерпеливый взгляд Уттербака, я продолжал: – Нам следует подождать до тех пор, пока мы не услышим артиллерийскую канонаду.

Он кивнул.

– Да, – согласился Уттербак. – Но мы должны подойти достаточно близко, чтобы услышать пушки.

Он вскочил на коня и поехал в лагерь Фрера, чтобы отправить драгун в сторону Пексайда, как только они поедят сами и напоят и накормят лошадей. Когда Уттербак вернулся, он застал меня уплетающим бекон с кашей и стаканом сидра.

– Иначе завтра все остыло бы, – сказал я. – И к тому же я не знал, когда вы вернетесь.

Но бекон сейчас не интересовал Уттербака. Он соскочил с лошади и приказал горнисту созвать офицеров.

– Им не понравится, что вы прервали их завтрак, – заметил я.

– Открой свою книгу, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты все записал.

Сначала я доел, после чего отправился за книгой и чернильницей. До сих пор я записывал только информацию об отряде Уттербака, но теперь мне потребовалось некоторое время, чтобы перечислить все его силы, ведь отдельные полки имели преимущество над другими. Поэтому они рассчитывали получить почетное место на любом поле боя и иметь возможность построиться в колонну, чтобы без задержки занять позиции. Я записал все, как следовало, после чего пришло время надеть доспехи, пристегнуть шпоры и поместить меч на перевязь.

Наконец колонна построилась, и лорд Уттербак занял место впереди. Я ехал сразу за ним вместе с трубачом и штандартом его светлости – золотыми морскими коньками на лазоревом фоне. Я уверен, что мы имели доблестный вид: ярко светило утреннее солнце, лошади нетерпеливо били копытами, пики лежали на плечах всадников, плюмажи колыхались над шлемами, все ждали команды выступать.

Но ее так и не последовало. Впереди появился отряд драгун, и, когда они приблизились к нам, мы увидели среди них капитана Фрера. Уттербак выехал ему навстречу, я последовал за ним. И тут мы заметили, что лошади драгун в мыле, а бока ходят ходуном от тяжелого дыхания.

Фрер указал рукой назад.

– Враг, милорд! – сказал он, натягивая поводья. – Нас преследовал враг!

Глава 30

Лорд Уттербак спокойно отреагировал на эту новость, слегка нахмурил брови, посмотрел на солнце и спросил:

– Сколько?

– Мы не смогли определить, милорд, – ответил Фрер, слишком крупный для драгуна мужчина с широкой лопатообразной бородой черного цвета. – Колонну скрывал от нас поворот дороги. Однако среди них есть пехота и кавалерия, и я насчитал флаги полудюжины полков. Поэтому можно считать, что они располагают такой же численностью, как и мы, или даже больше.

Спокойствие Уттербака выглядело таким абсолютным, что показалось мне неестественным.

Я видел, как его взгляд перемещался, словно он читал письменные инструкции, висевшие перед ним в воздухе.

– Я должен с ними сражаться, – сказал Уттербак. – Значит, так тому и быть.

Я прервал раздумья лорда Уттербака вопросом:

– Как скоро они появятся?

– Их авангард будет здесь через час, – ответил Фрер. – Основная часть подойдет часа через два или позже. Мои люди попытаются их задержать, но драгуны не могут сражаться в поле против кавалерии.

«Интересно, – подумал я, – как часто за время всей нашей кампании драгуны вообще смогут сражаться, ведь они не в силах оказать сопротивление ни пехоте, ни кавалерии». Однако лорд Уттербак снова погрузился в длительное молчание, и я повернулся к Фреру.

– Сможем ли мы внезапно напасть на их авангард? Нанести неожиданный кавалерийский удар, застав врасплох?

Фрер нахмурил брови и задумался.

– Да, такое возможно. Но нужно действовать без промедления, а на тот случай, если мерзавцы окажутся готовы к нашей атаке, суметь быстро перегруппироваться.

Наконец лорд Уттербак сделал нужные выводы и повернулся ко мне.

– Я поскачу вперед с кавалерийской атакой, – сказал он. – А ты подготовь пехоту и артиллерию на тот случай, если нам придется отступить.

– Милорд? – Но душой Уттербака уже овладела буря, он привстал на стременах, повернулся и подал рукой сигнал кавалерии.

Он повел колонну влево, чтобы все смогли развернуться в линию, и воздух наполнился зовом горнов и громкими приказами.

– В колонну по три! Коновалов в тыл! Правое плечо вперед! Стой, равняйсь! Марш! Стой, равняйсь! На знамя – марш! Стой! Равняйсь, в линию!

Отряд Уттербака хорошо научился исполнять такие команды и сумел достаточно быстро и правильно завершить маневр, как и рассчитывал капитан Фрер. Вскоре лорд Уттербак построил конницу в два ряда, лицом к востоку, так что отряд лорда Баркина остался посередине. Пехота, не получившая никаких приказов, осталась в колонне и с некоторым удивлением наблюдала за кавалерией.

Уттербак уже не мог оставаться на месте и принялся ездить вдоль строя, пока не остановился рядом со знаменем.

– К движению товсь! Марш!

Я оставался позади и в глубоком изумлении наблюдал, как кавалерия медленно начала двигаться вперед. Лорду Уттербаку так хотелось поскорее нанести удар по врагу, что он забыл о пехоте, составлявшей большую часть его армии. Фрер, стоявший рядом со мной, повернулся ко мне.

– Мне нужно собрать своих парней. Попытайся сделать здесь все, что сможешь. – Его голос прозвучал сочувственно.

Я подъехал к пехотным частям, отыскал полковника Рутвена и его отряд с авангардом и попросил, чтобы его горнист протрубил общий сбор офицеров.

Дожидаясь, когда они соберутся, я осматривал местность и пытался представить, что на моем месте увидел бы опытный солдат. Пастбище выглядело гладким, как лужайка для игры в боулинг: побеги кустарника и подлеска давно съели или затоптали овцы. К югу от узкого поля земля уходила вниз, в ущелье, на севере начинался подъем к крутым скалам, а посередине оставалась тропа, которая вела к перевалу на Экстон.

Дорога к Пексайду тянулась с востока на запад, вдоль всего пастбища, но ближе к южной стороне поля, чем к северной. На перекрестке дорога на Экстон сворачивала на север.

Воздействие проезжавших здесь фургонов и повозок привело к тому, что дорога опустилась, причем на разную глубину: в отдельных местах до шести футов ниже уровня земли, а вдоль обочин шли густые заросли колючей сливы и терновника, между которыми лишь изредка попадались деревянные ворота. Дорога предназначалась для того, чтобы стада овец и другого скота могли переходить с пастбища на пастбище, но теперь, после сильных дождей, ее поверхность превратилась в вязкую грязь, а кое-где и вовсе оказалась под водой.

Я мог думать только о том, как кустарник и неровная дорога могли бы помочь нам держать оборону.

– Враг приближается, – сказал я собравшимся офицерам. – Лорд Уттербак вместе с кавалерией решил атаковать авангард противника, но он полагает, что будет вынужден отступить, и хочет, чтобы мы приготовились к обороне.

Полковник Рутвен, мужчина пятидесяти лет, в тщательно подогнанных доспехах из вареной кожи, которые подчеркивали его могучую мускулатуру античного героя, погладил седую заостренную бородку и, прищурившись, взглянул на Весы Экстона.

– Вон тот густой кустарник послужит отличной преградой, – сказал он. – У нас очень неплохая позиция для обороны, к тому же враг не сможет обойти нас с фланга.

Мой друг, капитан Липтон, снял шлем и почесал лысую голову.

– Я не знаю, куда поставить пушки, – проговорил он.

– Впереди, – предложил я.

– Перед кустарником? Но кавалерия нас затопчет. – Он прикрыл один глаз и посмотрел вперед, будто в подзорную трубу.

– Мы найдем место для удачного расположения пушек, – сказал я Липтону. – Но прежде нужно разместить пехоту.

Все прошло даже быстрее, чем я рассчитывал. Я был столь же неопытен в сражениях, как и лорд Уттербак, но обычаи войны упростили многие решения. Рутвен, который командовал войсками ополчения Селфорда, по традиции занял почетное место на правом фланге. Белл, как старший офицер из двух отрядов наемников, встал на вторую по значимости позицию на левом фланге. В результате Грейс со своими людьми оказался посередине между наемниками Фладда и Белла.

Пока старшие сержанты отдавали приказы своим солдатам, мы с Липтоном объехали позиции в поисках места для полукулеврин и выбрали его у края левого фланга, на небольшом холме со стороны Экстона. Если восемь орудий поставить именно там, пушки смогут простреливать все поле боя, и ядра полетят через головы наших солдат по врагам.

Оттуда я свободно наблюдал живую изгородь и дорогу, частично залитую водой, и плоскую коричневую землю, а также отряды пехоты, направлявшиеся к своим позициям, с пиками и аркебузами на плечах. Под Весами Экстона дорога, следуя вдоль склона горы, сворачивала направо, и с высоты я видел довольно далеко – гораздо дальше, чем с земли.

Липтон принес подзорную трубу и принялся изучать дорогу.

– Вот смотри, – предложил он. – Конница возвращается.

Он передал мне подзорную трубу, и я пригляделся к скакавшим по дороге всадникам. Они двигались медленно, отдельными группами, а не стройными рядами, когда их вел за собой лорд Уттербак. Я почувствовал, что у меня внутри все сжалось, а затем попытался отыскать флаги, но не увидел ни одного.

– Это отступление или бегство? – спросил я.

Липтон рассмеялся.

– А чего еще можно ждать от кавалерии, – проворчал он. – Им легко повернуться и сбежать. В отличие от нас, пушкарей, мы ведь должны оставаться возле своих пушек, даже когда враг поливает нас огнем.

Я посмотрел на него:

– Вы и в самом деле так поступаете?

– Нет, – ответил он. – Мы тоже убегаем. Но не так быстро, как кавалерия.

– Я спущусь вниз, чтобы переговорить с всадниками, – сказал я.

Я спустился на поле, а Липтон занялся перевозкой пушек и установкой их на позиции.

Проезжая мимо солдат, продолжавших занимать позиции, я увидел группу драгунов Фрера, которые медленно возвращались, положив короткие кремневые ружья поперек седел. Они рассказали мне о стычке с вражеским авангардом, а когда драгуны начали отступать, появилась кавалерия Уттербака и отбросила врага назад. В этот момент капитан Фрер приказал драгунам заново выстроиться за пехотой.

Пока они отступали, всадники Уттербака сражались весьма успешно.

Вскоре прибыли новые группы драгун, повторивших то же самое. Прошло еще несколько минут, прежде чем я встретил первых всадников из отряда Уттербака – измученных кавалеристов, некоторые из которых получили ранения, другие продолжали сжимать мечи, а на их доспехах появились свежие вмятины. Лошади заметно устали и шагали, низко опустив головы. Всадники рассказали, что сперва они теснили врага, но потом их атаковали свежие силы армии Клейборна, заставившие их обратиться в бегство. Никто не знал, что произошло с лордом Уттербаком, лордом Баркином или капитаном Снайпом.

Еще несколько вопросов, и я понял, что произошло.

Отряд Уттербака встретил драгун, которых преследовал враг – и его всадники разбились на небольшие группы.

Уттербак отдал приказ наступать, и они отбросили разрозненные силы вражеского авангарда. Противник отступал до тех пор, пока не оказался перед шеренгой пехоты, ощетинившейся пиками, не позволившими врагу прорвать строй. Одновременно пехота начала стрелять из аркебуз. Между тем вражеская кавалерия перегруппировалась и атаковала смешавших ряды всадников Уттербака, заставив их прекратить наступление. В этот момент с фланга ударил другой отряд врага. Они атаковали отряд лорда Баркина, но тот сумел удержать порядок среди своей конницы, перешел в контратаку и отбросил неприятеля назад, что позволило остальным нашим воинам отступить, не обращаясь в паническое бегство.

Я облегченно вздохнул: получалось, что большая часть нашей кавалерии уцелела, но я по-прежнему испытывал некоторое беспокойство, потому что не видел офицеров – ни лорда Баркина, ни Фрера, ни Снайпа, ни их лейтенантов, ни нашего капитана-генерала лорда Уттербака. Все штандарты исчезли, не осталось ни одного командира. Некоторые всадники потеряли лошадей и возвращались пешком. Я приказал всем отвести лошадей к пруду и напоить, после чего выстроиться за пехотой, но не знал, что делать с ними потом, так как они выглядели измученными и побежденными.

Я размышлял, как мы будем действовать без главнокомандующего: следовало ли мне сделать вид, что я принимаю командование на себя, и станут ли исполнять мои приказы более опытные солдаты вроде Рутвена. Мне уже доводилось брать на себя ответственность в тех случаях, когда я не имел на нее права, но сейчас на кону стояли тысячи жизней, и роль командира больше напоминала приближавшуюся тучу, полную обещаний ужаса и смерти.

Я вернулся к шеренгам пехоты, чтобы поговорить с полковниками.

Пики и алебарды шли в четыре ряда вдоль западной стороны зарослей, между ними вклинивались солдаты с малыми и большими аркебузами. В воздухе реяли штандарты. А еще дальше, в траве, расположились резервы.

Когда начнется сражение, солдаты с аркебузами выйдут на дорогу, дадут залп по врагу через заросли, а потом отступят на прежние позиции, когда мятежники приблизятся.

В результате вражеским солдатам придется продираться сквозь колючий кустарник, переходить дорогу и снова пробираться через другую изгородь из кустов, в то время как наши воины буду наносить по ним удары пиками сверху.

Единственное исключение находилось справа. Большая часть нашей пехоты выстроилась за дорогой на Экстон, но она доходила только до пересечения с дорогой на Пексайд, к югу от которой начиналось ущелье. На этом узком участке фронта наступление не могло принести решающего преимущества, но полковник Рутвен на всякий случай поставил там роту солдат, вооруженных копьями, чтобы противник не решился атаковать в том месте.

Я изучал поле предстоящего сражения вместе с Рутвеном и, когда мимо нас прошла небольшая группа драгун, повернулся к нему и спросил:

– Враг будет атаковать вдоль нашей передовой линии, я полагаю?

Рутвена мой вопрос позабавил.

– У них просто нет другого выбора, – уверенно ответил он.

– Тогда давайте поставим перед фронтом спешенных драгун. Если враг атакует здесь, они смогут стрелять в него с фланга. А в случае, если враг нападет на самих драгун, они смогут отступить и окажутся в безопасности за пиками нашей пехоты.

Рутвен немного подумал.

– Да, – наконец сказал он. – В любом случае мы больше никак не сможем использовать драгун на этом поле боя.

– Или на любом другом, – добавил я. – Вообще, я не понимаю, зачем нужны драгуны.

– Сегодня мы получим ответ на твой вопрос, – ответил Рутвен.

Я подъехал к драгунам, которые собрались возле пруда, и отправил их на новую позицию. С холма я смог лучше разглядеть то, что происходило внизу, за изгородями, и увидел приближавшуюся с востока группу всадников с тремя штандартами, реявшими над ними. Сердце у меня в груди радостно дрогнуло, когда я узнал среди них знакомый синий штандарт лорда Уттербака, и я сразу направил лошадь им навстречу.

Лорд Уттербак скакал в одном ряду с лордом Баркином и капитаном Фрером – над каждым развевалось собственное знамя, а за ними следовало около пятидесяти всадников из трех отрядов. Уттербак сидел в седле идеально прямо, глядя перед собой, слегка опущенные нижние веки открывали белки глаз. Он ехал, все еще сжимая в правой руке меч, так и не подняв забрало. Плюмаж был срезан, и я заметил свежие вмятины на доспехах, куда попали пули.

– Вам следует похвалить свои доспехи, милорд, – сказал я, останавливаясь рядом с ним. – Теперь вы точно знаете, что это настоящая сталь.

Уттербак бросил на меня странный взгляд побелевшими глазами, словно не понял моих слов. Правая рука продолжала сжимать рукоять меча.

Возможно, сейчас его настроение не позволяло оценить шутку.

– Я искренне рад вас видеть, милорд, – снова начал я. – Я попытался навести порядок в пехоте и надеюсь, что вы одобрите мои решения. – Уттербак молчал, вместо него заговорил лорд Баркин.

– Мы постарались собрать максимальное количество уцелевших, – сказал он. – Многие ли вернулись раньше нас?

– Конечно, – сказал я. – Я попросил их сначала напоить лошадей, после чего выстроиться за пехотой. Драгун я поставил далеко справа, чтобы они сразу начали беспокоить противника. Но до вашего появления им приходилось обходиться без офицеров.

– Мы разберемся, – пообещал Баркин.

Когда мы подъехали к рядам пехоты, нас встретил полковник Рутвен, который отсалютовал и улыбнулся лорду Уттербаку.

– Вы проведете смотр нашего построения, милорд? – спросил полковник.

Только теперь Уттербак прервал молчание.

– Да, – кивнул он. – Да, я так и сделаю. – Он придержал лошадь. – Я хочу взглянуть на ваших отважных воинов.

Лорд Баркин и остальные поскакали к пруду, а мы с Рутвеном повели лорда Уттербака по полю. Он отвечал на приветствия солдат взмахами меча, весьма коротким жестом, но одобряя все, что видел.

Мы остановились в дальней части левого фланга, где Липтон расставил пушки, развернули лошадей к пушкам, а лорд Уттербак наклонился ко мне.

– Не знаю, что произошло, когда мы начали сражение, – сказал он.

– Милорд?

– Я не знаю, что случилось. Я не заметил. – Он тряхнул головой. – Сначала мы не видели врага, и вдруг они оказались вокруг нас. Я пытался отдавать приказы, но рядом почти никого не осталось. Я наносил удары противникам. Потом мне показалось, что я один, вокруг не было никого из своих, и мне пришлось бежать. Я сражался с некоторыми из преследователей, потом меня нашел лорд Баркин и вернул сюда. – Он снова потряс головой. – Я не знаю, что произошло.

– Вы заставили их отступить, милорд, – сказал я. – И большая часть наших людей вернулась. Ваш бой можно назвать победой.

– Неужели? – переспросил лорд Уттербак.

Я надел свое самое искреннее лицо:

– Я в это верю, милорд.

– Я ничего не знаю. Надеюсь, что так и есть, но я не знаю, – прошептал лорд Уттербак.

Он направился вверх по склону в сторону пушек. Их уже установили, передки орудий и фургоны отвели назад. Липтон и его люди сняли сапоги, открыли бочки с порохом и засыпали порох в просмоленную парусину.

– Капитан! – удивленно вскричал я. – Что все это значит?

Липтон оторвался от работы и подошел к нам босиком, вытянув перед собой руки.

– Держитесь подальше, ваша светлость, – просто сказал он. – Вы ведь не хотите, чтобы подковы лошадей высекли искры рядом с рассыпанным порохом.

Я поспешно развернул лошадь и отъехал назад на несколько шагов.

– А что вы делаете с порохом?

– Порох хранился отдельно, – ответил Липтон. – Но после долгих дней подъема и спуска по горам змеиный порошок так растрясло в бочках, что селитра отделилась от серы и угля.

Он жестами показал, как складывает все компоненты в одну кучу.

– Теперь нам приходится заново, вручную смешивать ингредиенты, а потом пересыпать порох в бочки, только после этого мы сможем его использовать. – Он посмотрел на небо. – Слава богам, сегодня нет дождя.

– Да, слава богам, – повторил я. – А ты успеешь все закончить до начала сражения?

– Боюсь, что нет, ваши светлости. Пока мы заново смешиваем порох, будем рассчитывать, что каждой пушке придется стрелять не чаще чем один раз в четыре или пять минут.

Мне это показалось не слишком эффективным.

– И больше вы ничего не можете придумать? – спросил я. – Когда я находился на капере, пушкари заранее помещали порох в специальные льняные мешки – картузы, в которых заряжали его в дуло. Почему бы вам не использовать картузы для ваших орудий?

На лице Липтона появилось важное выражение.

– Часть нашего искусства состоит в том, чтобы знать, сколько пороха требуется засыпать в пушку, чтобы ядро полетело именно туда, куда нужно.

– Но, если вы сможете в два раза увеличить частоту выстрелов, разве это не компенсирует некоторую неточность стрельбы?

– Порох все равно начинает распадаться на части, даже если находится в льняных мешках. Только представьте, как сложно будет открыть сотни таких картузов, смешать порох, снова вернуть его в картузы и заново их зашить!

– Но на капере этого не требовалось, – сказал я.

Липтон посмотрел через плечо на порох и покачал головой.

– Для корабля с частным владельцем мог быть приобретен хороший гранулированный порох, – заметил он.

Я с удивлением на него посмотрел:

– А вы почему не можете закупать гранулированный порох?

– Королевская армия должна приобретать порох на Королевской пороховой мельнице, расположенной возле Селфорда, а она не производит гранулированный порох – у них нет на то никаких причин, ведь они гарантированно продадут свою продукцию армии и военно-морским силам. Вот почему они делают такой плохой порох, а пушкарям остается только страдать.

Очевидно, рассказ Липтона совершенно не удивил лорда Уттербака.

– Ну, что же, – сказал он, – вы можете продолжать смешивать порох.

– Хорошо, ваша светлость!

Когда Липтон вернулся к своим обязанностям, лорд Уттербак продолжал сохранять неподвижность, сидя на лошади с прямой спиной и сжимая в руке меч.

– Милорд, – сказал я. – Пора убрать меч.

Он посмотрел на зажатую в кулаке рукоять клинка, после чего вернул его в ножны.

– Милорд, – продолжал я. – Отсюда вы можете увидеть противника. – Я указал на место внизу склона, где дорога сворачивала направо.

Я купил в Селфорде дешевую картонажную подзорную трубу, которую вытащил из футляра и поднес к глазу. Повстанцы продолжали наступать по дороге в нашу сторону, всадники их авангарда уже показались вдали. Я также заметил, как поблескивают линзы вражеских подзорных труб – они изучали линии нашего построения, разместившегося за кустарником, под развевавшимися флагами.

За авангардом на дороге виднелись лишь длинные тени солдат, маршировавших под высоко поднятыми знаменами. Изредка солнце отражалось от острия копья или доспехов, но подробностей я разглядеть не мог.

– Быть может, милорд, – сказал я, – вы сумеете разглядеть больше, чем я.

Лорд Уттербак вытащил подзорную трубу – куда более полезное устройство, чем моя картонная игрушка, – и попытался ею воспользоваться, но в последний момент сообразил, что ему мешает опущенное забрало шлема. Он поднял щиток и приставил окуляр к глазу. Лицо Уттербака оставалось невозмутимым, пока он наблюдал за маршировавшим врагом, а потом я увидел, как шевелятся его губы – он считал флаги полков. Затем он прекратил подсчеты и наклонился вперед.

– Липтон! – позвал он. – Принеси твою подзорную трубу!

Пушкарь поспешно подошел к нам, на ходу вытаскивая свою подзорную трубу из футляра. Уттербак сделал нетерпеливое движение.

– Отдай ее Квиллиферу!

Я зажал собственную трубу под мышкой и взял инструмент Липтона. Теперь вражеские солдаты стали видны гораздо лучше – и сердце сжалось у меня в груди, когда я понял, что их гораздо больше, чем я предполагал.

– Посмотри на последнюю треть колонны, – сказал Уттербак. – Ты видишь белое знамя?

– Да.

– Его везут на тележке, верно? И в повозку запряжен белый бык?

– Да.

– Ты можешь разглядеть эмблему на знамени? – спросил Уттербак.

Мне стало не по себе.

– Нет, но… Ведь телега с белым быком называется Карросиро, и на ней всегда везут королевский штандарт, – проговорил я.

– Такой флаг может быть поднят лишь в присутствии монарха, – сказал лорд Уттербак.

– Или регента, как в данном случае. Регентом провозгласил себя Клейборн. А он может находиться здесь только с главными силами.

Я сразу понял ситуацию. Рыцарь-маршал рассчитывал спуститься с гор и нанести удар по левому флангу Клейборна, в то время как Клейборн собирался пройти через перевал Экстона и атаковать левый фланг армии королевы. Если обоим будет сопутствовать успех, они просто обойдут один другого, как пара во время танца, и окажутся в тылу друг у друга. Но если Клейборн сумеет прорвать наши ряды, а вырытые его войсками траншеи в Пексайде удержат маршала, то именно солдаты регента окажутся позади королевской армии, а не наоборот, и он одержит победу.

Я повернулся к Уттербаку.

– Милорд, – сказал я, – вам необходимо отправить гонца к маршалу за помощью.

Он заморгал, а потом кивнул:

– Я напишу ему рапорт. Ты оставайся здесь и постарайся определить численность врага и выяснить, сколько полков движется в нашем направлении, а потом доложишь мне.

– Я так и сделаю, милорд.

Лорд Уттербак галопом ускакал, грязь полетела во все стороны из-под копыт его лошади, а я снова поднял подзорную трубу Липтона. Было совсем не просто определить численность врага, отличить знамена полков от флажков отдельных рот, которые использовали лейтенанты, или личных знамен рыцарей, лордов и других важных персон.

Я услышал голос Липтона у своего локтя.

– Как жаль, что капитан-генерал слишком рано бросил в бой кавалерию, – сказал пушкарь.

Я стиснул зубы:

– Атака задержала врага. Теперь мы должны попытаться снова остановить движение армии Клейборна.

– О да. – Голос Липтона стал задумчивым. – Но нельзя рассчитывать, что кавалерия успешно атакует дважды в течение одного дня. Даже если солдаты будут готовы, не справятся лошади.

Я был прекрасно знаком со своенравием лошадей.

– Сегодня ты полон оптимизма, – сказал я, посмотрев на него сверху вниз.

Он усмехнулся:

– Не беспокойся, юноша. У тебя отличная лошадь, и ты сможешь сбежать, если потребуется. А скакуны других кавалеристов устали, и с ними покончат раньше, чем с тобой.

Покончат из-за того, что Уттербак по моей инициативе повел кавалерию в атаку, исчерпав ее возможности на сегодня.

«Быть может, кампания проиграна из-за меня, – подумал я, – или даже война – из-за одной моей ошибки».

– Но это поле… – Липтон махнул рукой в сторону противника. – Здесь все будет иначе. Исход решит натиск копейщиков. Вражеская конница не рискнет форсировать кустарник, к тому же заросли защитят наших солдат от огня аркебуз. Мятежникам придется пустить в ход пики, и они либо прорвут наши линии обороны и мы сдадимся, либо отступят, а к нам придет помощь.

Однако помощь могла прийти – по моим подсчетам – не ранее чем через двенадцать часов.

– У тебя есть для меня другие, столь же вдохновляющие сюрпризы? – спросил я.

Он потер небритый подбородок почерневшей от пороха рукой:

– Тебе следует вдохновить пехоту, чтобы она не обратилась в бегство. Скажи им, что помощь уже в пути, и да простят тебе боги обман.

Я снова поднял подзорную трубу и сделал еще одну попытку сосчитать флаги, которые развевались по ветру у меня перед глазами. Я постарался сделать максимально точную оценку и вернул трубу Липтону. Его люди изо всех сил старались побыстрее наполнить порохом дула пушек.

– Постарайся прикончить сегодня побольше врагов, – сказал я. – А если ты сумеешь снести голову Клейборну, я обещаю тебе бутылку хорошего кларета.

Липтон в притворной скромности стянул шлем.

– Я уверен, что на большее такой обычный солдат, как я, рассчитывать не может.

Я поскакал вслед за Уттербаком и нашел его возле каменных хижин, где мы провели прошлую ночь. Он сидел за столом и писал рапорт.

– Я насчитал десять полков пехоты, – доложил я, – и два полка кавалерии, а также три батареи артиллерии. Кроме того, за ними идут и другие вражеские войска.

Последние слова были единственными, в которых я не сомневался.

Я сделал все, что в моих силах, но не вызывало сомнений одно: враг обладал огромным численным превосходством. У нас имелось всего четыре полка пехоты, около одного кавалерийского полка и восемь полевых пушек Липтона.

Лорд Уттербак добавил численность противника в свой рапорт, посыпал его песком и запечатал.

– Я надеюсь, что рыцарь-маршал отнесется к моему рапорту серьезно, – сказал Уттербак.

– Я тоже.

Он отдал рапорт Оскару и отправил с ним одного из своих вестовых.

– Постарайся доставить рапорт так быстро, как только возможно, – сказал Уттербак. – И передай его лично в руки маршала.

– Есть, сэр! – Оскар коснулся лба, вскочил на одного из запасных скакунов лорда Уттербака и вместе со вторым кавалеристом поскакал к нашим основным силам.

Я повернулся, чтобы посмотреть на конницу, которая занимала новые позиции под руководством лорда Баркина. Кавалеристы вернулись в прежние отряды, все они давно спешились и большую часть времени потратили на уход за лошадьми.

– Возможно, стоит отвести кавалерию назад, – сказал я Уттербаку. – Здесь они окажутся под огнем вражеской артиллерии.

– Ты можешь сам отдать этот приказ от моего имени, – ответил Уттербак.

Я подъехал к лорду Баркину и сказал, что он может отвести кавалерию в тыл, к нашим фургонам.

– Вы лично и вся конница заслужили похвалы генерал-капитана! – сказал я так громко, чтобы меня слышали все, кто находились вокруг. – Вы нанесли серьезный удар по врагу, и им потребуется время, чтобы прийти в себя!

Мои слова приободрили уставших солдат, и я надеялся, что в них содержалась хотя бы часть истины. Затем я наклонился к лорду Баркину и сказал так, чтобы меня слышал только он:

– Отведите людей назад и постарайтесь вдохнуть в них надежду, ведь, если пехота не выдержит натиска врага, вам придется прийти к ней на помощь.

Он кивнул.

– Да, я постараюсь их подготовить, – ответил Баркин.

Судя по выражению его лица, он не рассчитывал, что пехота окажет серьезное сопротивление врагу.

Я вернулся к лорду Уттербаку – он сидел на складном стуле, положив шлем на колени, а его взгляд был устремлен на север, в сторону горных кряжей, словно он ждал оттуда послания, доброго знака или спасения.

– С вами все в порядке, милорд? – спросил я у него. – Вы не ранены?

– Нет, со мной все хорошо. – Лорд Уттербак провел руками по телу, словно хотел убедиться, что не пострадал. – Я готов сражаться, – добавил он. – Я буду сражаться. Но сейчас я чувствую себя немного уставшим.

– Выпьете со мной по стаканчику сидра? – Ничего другого мне в голову не пришло.

Он немного подумал.

– Пожалуй, я выберу бренди, – ответил Уттербак.

Я спешился, нашел бочонок и пару серебряных стаканчиков, вытащил пробку и наполнил оба. Протянув лорду Уттербаку его стаканчик, я присел рядом с ним на корточки и произнес тост.

– За победу, – сказал я.

Он посмотрел на меня так, словно впервые слышал слово «победа», но послушно поднял свой стаканчик.

– Почему бы и нет? – сказал он. – Итак, за победу.

Он выпил половину бренди одним глотком, потом немного посидел, глядя на свой стаканчик. В траве зашелестел ветер.

– Все пошло совсем не так, как я ожидал, – сказал он и искоса на меня взглянул. – А у тебя все иначе?

– Сам не знаю, чего я ожидал, – ответил я. – Но мне казалось, что война должна быть организована лучше.

Он иронически улыбнулся:

– Я думал, что после того, как сражение начнется, оно очень быстро закончится. Победа или поражение, как последний акт пьесы. А ему никак не видно конца.

Я глотнул бренди и почувствовал, как крепкая выпивка обожгла горло.

– Милорд, за кустарником в поле стоят наши воины, которым в данный момент абсолютно нечего делать, кроме как наблюдать за огромным количеством движущегося в их сторону противника. Мы должны объяснить им, что происходит.

Лорд Уттербак задумчиво кивнул и сделал глоток бренди.

– Да, – не стал он спорить. – Мы должны это сделать. Я вижу.

– Им необходимо сказать, что помощь уже в пути, к нам движется вся наша армия и они должны сражаться до прихода основных сил маршала.

Уттербак еще раз медленно кивнул, допил остатки бренди и протянул мне пустой стаканчик. Потом он оперся руками о колени и встал, гремя доспехами.

– Подержи уздечку Амфортаса, – попросил он.

Я встал и взял уздечку его скакуна. Лорд Уттербак надел шлем, застегнул ремень под подбородком, вставил ногу в стремя и вскочил в седло.

– Я постараюсь подбодрить наших людей, – сказал он. – А ты следи за мятежниками. Если что-то изменится, доложи мне.

Он рысью поехал к солдатам, его знаменосец поспешно вскочил в седло и последовал за ним, и голубой флаг затрепетал на ветру.

У лорда Уттербака появилась привычка оставлять своих людей за спиной всякий раз, когда он решал предпринять какие-то действия.

Я допил бренди, вскочил в седло Неистового и вернулся на холм, где Липтон продолжал смешивать порох. Посмотрев на неприятеля в картонную подзорную трубу, я увидел, что он выстраивается в шеренги в дальней части Весов Экстона, и это множество солдат готовилось к атаке, сверкая оружием в лучах солнца. Разведчики и офицеры мятежников выдвинулись вперед, пытаясь понять, что скрывается за кустарником. Королевское знамя на повозке Карросиро еще не успело подъехать.

Похожий на котелок шлем ужасно давил на голову. Солнце нагрело доспехи на груди и спине, надетые на куртку из толстой бычьей кожи, и мне стало жарко. Я снял шлем и вытер лоб.

Затем до меня донеслись радостные крики с дальней стороны поля, я повернул трубу и увидел лорда Уттербака, который обращался к солдатам Рутвена, сидя в седле своего скакуна. Когда картинка сфокусировалась, я разглядел, что лорд Уттербак вскинул кулак и солдаты в ответ снова взревели.

Я понял, что ему удалось поднять их дух. Мне оставалось лишь пожалеть, что никто не попытался поднять настроение мне.

Лорд Уттербак поехал дальше по полю, поочередно обращаясь к отдельным группам солдат. Он послал оркестрантов за инструментами, и вскоре весь оркестр: волынки и барабаны, тромбоны и трубы – начали играть по очереди. Утро стало казаться веселым, и я подумал, что теперь у солдат появилась возможность отвлечься и хотя бы некоторое время не опасаться близкой гибели.

А я думал главным образом о смерти, глядя на выходивших на поле вражеских солдат.

Маневры продолжались два часа, за это время я спешился и поискал в седельных сумках сухари. Штандарт над телегой с белым быком Карросиро уже появился на поле, сильный ветер развевал огромный белый флаг, и я смог разглядеть на нем тритонов Форнланда, грифонов Бонилле и лошадей Эмелина. Я начал испытывать эхо нетерпения лорда Уттербака: создавалось впечатление, что война превратилась в стояние на одном месте и напряженное ожидание.

Время близилось к полудню, когда над полем прозвучал оглушительный рев труб, вслед за ним раздался бой барабанов, и первые шеренги неприятеля пришли в движение: три плотных каре, ощетинившихся пиками, с флагами, которые реяли у них над головами. По бокам шагали солдаты, вооруженные аркебузами.

У меня по спине пробежал холодок, и мне показалось, что волосы на голове встали дыбом, как у напуганного кота. Сердце билось в такт с барабанами.

Наш оркестр смолк, музыканты побросали инструменты и бегом заняли свои места в строю.

Теперь я уже видел приближавшегося врага без подзорной трубы, поэтому убрал ее в футляр, надел бургиньот и вскочил в седло. Флаг лорда Уттербака трепетал над перекрестком, я пришпорил своего скакуна и поспешил к нему по склону. Я нашел своего командира справа, рядом со спешившимися драгунами. Лорд Уттербак через кустарник, раздвигая рукой в перчатке колючие ветки, рассматривал наступавшего неприятеля.

– К нам приближается три больших отряда, между ними идут стрелки с аркебузами, – доложил я.

Он кивнул.

– Я буду оставаться здесь, справа, – сказал он. – Отправляйся на левый фланг и постарайся подбодрить там солдат. Если что-то пойдет не так, дай мне знать.

– Хорошо, милорд.

Теперь он хотя бы не ускачет прочь, оставив меня глотать пыль далеко позади.

Пока барабаны врага грохотали над полем, я поскакал к отряду наемников Фладда, где оставил лошадь на попечении мальчишки и присоединился к командиру, занимавшему позицию посреди грязной дороги на Экстон. Фладд был невысоким, нервным мужчиной, с короткой седой бородой и повязкой на одном глазу.

Он поставил на дорогу стрелков, вооруженных короткими аркебузами, первая шеренга уже пристроила оружие между ветками кустарника и приготовилась открыть огонь. Сам Фладд вглядывался сквозь заросли, затем повернул голову и крикнул своим солдатам высоким тенором:

– Стойко держитесь против этих солдатиков! Пожиратели мышей не выдержат натиска нашего безумного отряда молодчиков, извергающих пламя! Ха! Посмотрите, их лица бледны, как негашеная известь, они развалятся на части, точно пирог с червями, когда попробуют вашего огня!

Лорд Уттербак отправил меня сюда, чтобы подбодрить солдат, но полковник Фладд справлялся куда лучше. Я подождал, когда он сделал паузу, чтобы глотнуть воздуха, и сказал:

– Полковник, меня прислал лорд Уттербак, чтобы я убедился, что вы ни в чем не нуждаетесь.

Мои последние слова заглушил взрыв у нас над головами, за ним последовал рев, вызвавший дрожь, словно с западного неба на нас неслись завывавшие химеры. Я пригнулся, пытаясь найти защиту в собственной кирасе, точно напуганная черепаха в панцире.

– Мужайся, бледная немочь! – крикнул полковник. – Неужели ты никогда не находился под обстрелом пушек?

Это открыли огонь полукулеврины Липтона, которые стреляли по врагу через наши головы, воздух над нами рассекали железные ядра. Последовали новые выстрелы, и полковник Фладд снова выглянул сквозь кустарник.

– Отличный выстрел! – сказал он. – В шеренгах появился просвет, клянусь носом Паломника!

Я насчитал восемь выстрелов – я уже знал, что полукулевринам для перезарядки потребуется четыре или пять минут. Проделав дыру в кустарнике, я выглянул наружу. Враг продолжал идти вперед, до него оставалось около пятидесяти ярдов, доспехи сверкали на солнце, яркие знамена развевались над головами. Они выглядели столь же ужасными и неодолимыми, как холодный весенний прилив, заливающий волнорез.

Фладд обнажил меч:

– Приготовьтесь, мои зоркие задиры! Зажгите спички и выберите цель! Ваш залп их скосит!

Я услышал, как откуда-то доносятся выстрелы, и сердце замерло у меня в груди. Через просвет в ветвях я мало что мог разглядеть и не сумел понять, откуда стреляли.

– Цельтесь, мои милые ягнята! – призвал Фладд. И тут же крикнул: – Пора стрелять!

Аркебузы затрещали, над полем заклубился белый дым.

Сквозь туман я увидел, что несколько мятежников упали, другие хватались за плечо или бедро, некоторые уронили пики, получив ранение в руку или ногу.

Высокий тенор полковника Фладда вновь пронесся над полем боя.

– Первая шеренга, назад! Вторая, шаг вперед!

Прекрасно обученные наемники не стали ждать приказа. Те, кто сделал выстрел, отступили назад, чтобы перезарядить оружие, а другие подбежали к изгороди и начали целиться во врага. Снова послышался залп, и я увидел, как падают новые солдаты неприятеля.

И, когда третья шеренга устремилась к изгороди, я с удивлением обнаружил, что вражеская колонна остановилась.

Новый залп вывел из строя еще несколько врагов. Тем временем первая вражеская шеренга стрелков поставила аркебузы на рогульки и открыла ответный огонь, выстрелы, точно барабанный бой, прогремели один за другим. Сверху посыпались листья и веточки, и я сообразил, что врагам не видно, насколько дорога на Экстон находится ниже уровня земли, поэтому их пули пролетали у нас над головами. Реальную угрозу для нас представляли копейщики, но едва ли кто-то из них будет настолько глуп, чтобы попытаться преодолеть колючие заросли на лошади.

Первая шеренга вражеских стрелков развернулась и отступила, а вторая опустила оружие на упоры и сделала залп. На наши плечи и шлемы снова посыпалась листва, и я заметил, что ветер сдувает дым в лица мятежников. Видимость с их стороны была гораздо хуже.

Люди Фладда спешно перезаряжали аркебузы. Я продолжал наблюдать за противником сквозь изгородь. Казалось, враг находился совсем рядом, еще немного, и я мог бы протянуть руку и коснуться кого-то из них. Они продолжали стоять на месте, люди Фладда сделали еще один залп – передняя шеренга мятежников заметно поредела.

Теперь аркебузы перезаряжал противник. Их оружие было довольно длинным, и они могли вести огонь на более дальние дистанции и даже пробивать доспехи, но на перезарядку требовалось больше времени, чем стрелкам Фладда, а на таком небольшом расстоянии преимущества их аркебуз сходили на нет. Стрелки Фладда заряжали оружие металлическими пулями, чтобы пробить броню врага, и, хотя передние шеренги состояли из воинов в самых лучших доспехах, наши выстрелы нанесли им заметный урон.

Свои представления о ведении войны я почерпнул из книг и ожидал, что враг бросится на нас, как герои в поэмах; однако они стояли и позволяли нам в них стрелять, отвечая лишь огнем аркебуз, расположенных на флангах. До сих пор все, что я знал о военном деле, состояло из ожидания каких-то событий, но я не мог представить, что находиться под обстрелом противника – это все равно что сидеть в приемной.

Пока я наблюдал, послышался новый взрыв и рев снаряда над головой – одна из полукулеврин выстрелила, и я увидел, как десятифунтовое ядро со второго выстрела попало в толпу вражеских солдат, оставив среди них кровавый путь.

Пики взметнулись в воздух, и в разные стороны полетели руки и головы, словно ветви и листья молодых деревьев во время бури. Прогремели новые выстрелы пушек, но больше я не заметил попаданий: возможно, пушки били по врагу, который находился максимально близко от батареи, слева от нас – а то, что происходило там, я не мог видеть через мою дыру в кустарнике.

Шеренга врага стояла так долго, что Липтон успел перезарядить пушки. Я никак не ожидал, что испытание огнем получится таким долгим.

После того как пушки Липтона закончили стрельбу, я услышал рев огня где-то справа и высунулся еще дальше сквозь изгородь, чтобы посмотреть, что там происходило.

Дым сильно ухудшал видимость, но в этот момент затрубили трубы, и полк мятежников справа бросился в атаку, флаги трепетали у них над головами, словно они с трудом преодолевали сильный ветер. Копейщики пробежали участок открытого поля перед изгородью всего за несколько секунд, наклонив копья, готовые проткнуть всякого, кто окажется за кустарником.

Я убрал голову, посмотрел на дорогу и увидел, что наши стрелки отступили перед вражеским натиском и теперь бежали в мою сторону, подальше от кустарника. Некоторое время мятежники, работая пиками и алебардами, прорывались сквозь терновник на дорогу. Враг выглядел устрашающе, но ему приходилось не только продираться сквозь колючие кусты, но и отбиваться от пик наших солдат, и многие мятежники вслепую наносили удары по кустам.

Наши стрелки, разойдясь по обе стороны, дали залп практически в упор с флангов. Происходящее напоминало сцену на гигантской бойне, где одновременно убивали сотни животных, на врага разом обрушились клинки и смерть. Однако они продолжали наступать, солдаты мятежников скользили по мокрой земле и падали на дорогу, отчаянно пытаясь пробиться вперед, пока не валились в грязь под ударами мечей, а некоторые даже тонули там, где глубина покрасневшей от крови воды составляла несколько дюймов.

Я оторвался от этой впечатляющей сцены и снова засунул голову в кусты. Я не мог поверить, что соседний полк врага не придет на помощь своим товарищам. Но стрелки продолжали стоять, хотя в их передней шеренге становилось все меньше солдат.

И тут я услышал громкие крики:

– Урра, урра, урра! Хауэл! Хауэл! Хауэл!

Я повернулся налево и увидел, что вражеский полк устремился в атаку. Они ревели, как безумцы, врубались в изгородь и стали пробиваться сквозь колючий кустарник, а стрелки Белла бросились бежать, некоторые из них выбирались из кустарника с другой стороны дороги.

В этот момент я почувствовал сильный удар по голове и, ошеломленный, упал на дорогу. В ушах зазвенели храмовые колокола, я обнаружил, что лежу в одной из ям, а вода вот-вот доберется до моего рта и носа. Страх утонуть заставил меня сделать судорожный вдох и вскочить на ноги, несмотря на тяжесть доспехов. Мой шлем сбился на лоб, я почти ничего не видел, поэтому сорвал его с головы, заметив, что на нем осталась вмятина от прошедшей вскользь пули. Либо мне просто не повезло, либо враг заметил мой шлем и сделал удачный выстрел.

Я тяжело дышал, пытаясь успокоить отчаянно бившееся сердце. Пули продолжали летать над головой, люди дюжинами умирали на дороге. Десятифунтовое ядро пронеслось надо мной, и я услышал, как оно врезалось в строй врага, но у меня не возникло ни малейшего желания на это смотреть. Складывалось впечатление, что огонь пушек Липтона оказал решающее действие на положение войск в центре диспозиции, но неожиданно прозвучали трубы, и Фладд повернулся ко мне: его единственный глаз загорелся безумным огнем.

– Назад, мои разъяренные львы! – закричал он. – Идут негодяи с отвратительными мордами, палками с крючками!

Я сообразил, что враг наконец пошел в наступление. Меня охватил отчаянный страх, мне совсем не хотелось оставаться на полузатопленной дороге, и я повернулся в поисках пути к спасению. Именно на случай отступления в изгороди проделали дыры, я первым метнулся туда, подобно лососю, прополз на животе, и тут дружеские руки подхватили меня под мышки, вытащили в безопасное место и бросили на коричневую траву.

Лицо у меня горело от царапин, нанесенных шипами терновника, я прополз немного вперед между лесом ног впереди, а потом встал. Стрелки со своими укороченными аркебузами ныряли в колючий кустарник, рев неприятеля становился все громче. Я вернулся к изгороди, чтобы помочь последним беглецам, хватая одного стрелка за другим. Когда я вытащил последнего, общий смех прервал крик, пика пронзила стрелка сзади, прошла сквозь ягодицы и добралась до кишок. Мне удалось вытащить его наверх, но он оставлял кровавый след на траве, и, когда шум стих, стало ясно, что сражение на дороге продолжалось.

Я оттащил жертву в безопасное место, но его лицо побелело, он потерял сознание, и я подумал, что очень скоро он умрет.

У меня перед глазами вдруг замелькали образы мертвецов Этельбайта, чьи призрачные лица пугали еще сильнее из-за пронзительных криков раненых и звона мечей. Я повернулся к схватке и понял, что сойду с ума, если буду просто стоять и смотреть, как бесполезный глупец.

Я чувствовал, что должен действовать, поэтому обнажил меч и бросился в сражение.

В схватку меня толкнул не избыток мужества, а страх: я боялся, что не устою перед собственными ужасами. Реальность бойни была предпочтительнее фантомов моего воображения.

Мне не пришлось долго искать врага. Шеренги копейщиков потеряли стройность, и я побежал туда, где было меньше наших солдат, туда, где сходились полки Фладда и Грейса. Я проскочил мимо копейщиков и принялся сквозь изгородь наносить колющие удары мечом – в смутные тени вражеских солдат по другую сторону. Они делали ответные выпады в мою сторону, я схватил пику, которая пыталась меня достать, и попытался добраться до руки, что ее держала, но меч оказался слишком коротким, и мне оставалось только обороняться. Затем один из вражеских копейщиков упал у моих ног – кто-то сумел пронзить ему плечо, и он уронил оружие.

Я поднял ясеневый шест, воткнул меч в землю, перехватил пику обеими руками и сделал выпад в сторону противника, которого едва мог разглядеть, и чуть не выпустил оружие. Я почувствовал, как острие вошло в тело врага – я все еще его не видел, – и поднял пику, чтобы сделать новый выпад. Вражеское оружие со скрипом врезалось в доспех у меня на груди, я локтем отбросил его в сторону, ударил того, кто меня атаковал, и почувствовал, как двенадцатидюймовый наконечник пробил кирасу и пика, направленная против меня, выпала из ослабевших рук. Чтобы не дать врагу использовать ее, я схватил древко и отбросил пику себе за спину.

Сражение продолжалось, копейщики пытались перейти дорогу, а бойцы Фладда отстреливались, когда у них появлялась такая возможность. Шум стоял оглушительный: крики, выстрелы, звон оружия, я не слышал, когда во что-то попадал, и не понимал, какую часть тела врага мне удалось достать, или же просто задел доспехи.

Пока я продолжал наносить удары пикой, у меня начали уставать руки и плечи – сказывалось отсутствие тренировки, – и дыхание с хрипом вырывалось изо рта.

Постепенно сражение стихало. Никто не давал приказ об отступлении, но у врага закончились солдаты, готовые выйти на затопленную дорогу.

Стрелки с обеих сторон обменивались наполовину слепыми выстрелами, наши солдаты громко обвиняли противника в трусости и бегстве с поля боя, а я опирался на пику, едва дышал от усталости, и пот заливал мне глаза. Наконец горнисты с обеих сторон протрубили сигнал к отступлению, враг забросил оружие на плечи и стал отходить. Наши стрелки выскочили на дорогу и принялись стрелять им вслед, а потом ударили пушки Липтона. Солдаты с нашей стороны бросились на дорогу, чтобы собрать трофеи с мертвецов.

Я не хотел на это смотреть и уже начал подумывать о том, что мне следовало сделать доклад лорду Уттербаку, а потому взял свой меч, нашел лошадь, за которой все это время продолжал присматривать мальчик, и поехал туда, где возле перекрестка дорог увидел синий флаг.

На поле боя опустилась тишина, однако у меня в ушах все еще звенело. Я чувствовал себя странно, слушая стук копыт Неистового и поскрипывание моего кожаного седла после всепоглощающего шума сражения.

Я нашел Уттербака, который совещался с Рутвеном.

– Пройдет час или даже больше, прежде чем бастард Клейборн снова пойдет в наступление, – сказал Рутвен. – Нам нужно постараться как можно эффективнее использовать это время.

– Может быть, стоит снова предложить оркестрантам сыграть? – спросил лорд Уттербак. Он все еще немного задыхался, будто пробежал сотню ярдов, а его глаза метались по полю, словно он что-то искал, но никак не мог найти.

Рутвен приподнял брови:

– А почему бы и нет? Но я имел в виду, что необходимо накормить и напоить людей.

– Да, конечно. Превосходная мысль.

Лорд Уттербак развернул лошадь и направил ее к продовольственному складу, предоставив немного удивленному Рутвену следовать за ним. Мы вместе с лейтенантом и флагом от них не отставали. Как только Уттербак подъехал к складу, он сразу приказал загрузить в фургон сухари и сыр и отвезти провиант солдатам, отдыхавшим на поле сражения. Оттуда мы поскакали к пруду, чтобы напоить наших лошадей. Вскоре туда стали подходить за водой солдаты из разных отрядов, каждый нес с собой дюжину или даже больше бутылок, которые они быстро наполняли, чтобы никто больше не страдал от жажды.

Я снял шлем и наслаждался свежим воздухом, охлаждавшим вспотевшие волосы. Только сейчас, поднявшись по склону, я заметил, каким плотным стал туман от пороховых газов внизу, и с радостью наполнил легкие свежим, бодрящим воздухом.

Пока лошади пили воду, я доложил Уттербаку о том, как шло сражение на левом фланге.

– Мы понесли серьезные потери? – спросил он.

– Я так не думаю, – ответил я. – Кажется, у нас получилось очень неплохо, никто из наших солдат не обратился в бегство.

– На правом фланге все было так же, – сказал Уттербак и кивнул мне. – Спешившиеся драгуны нанесли врагу серьезный урон. Твоя идея оказалась просто превосходной.

– В следующий раз они будут готовы к такому использованию драгун, – ответил я. – Нам необходимо придумать что-то новое.

Мы остановились возле нашего лагеря, у каменных хижин, поесть сыра с сухарями и паштетом из гусиной печенки. Потом каждый из нас выпил по стаканчику бренди, а после того, как мы закончили, лорд Уттербак взял меня за руку.

– Я не знаю, что делаю, – сказал он. – Мой разум подобен пустому листу бумаги, и я не могу придумать, что на нем написать.

– У вас все отлично получается, – сказал я Уттербаку. – Ни один командир не сумел бы справиться лучше.

Я произнес эти слова совершенно искренне, потому что не видел, что еще мы могли бы предпринять. Но у меня сложилось впечатление, что лорд Уттербак мне не поверил.

– Я бы хотел находиться в любом другом месте, – признался он.

Его глаза смотрели в пустоту.

Потом он подошел к шеренгам солдат, чтобы поговорить с командирами и поздравить их, а я вернулся к батарее Липтона, откуда мог следить за врагами, и Липтон с перепачканным порохом лицом вышел мне навстречу.

– Вы перестали стрелять, – заметил я.

– Слишком большая дистанция, – сказал он, – к тому же запасы пороха и ядер ограниченны. Я могу продолжать стрельбу, но результаты будут сомнительными. – На грязном лице появилась улыбка. – Но, пока мы стреляли, у нас получалось замечательно. Как правило, после затяжных дождей ядро зарывается в грязь, когда летит сверху, но поле имеет небольшой наклон, поэтому наши снаряды сбивали вражеских солдат, как кегли. – Он протянул мне подзорную трубу. – Можешь сам посмотреть.

Я поднес подзорную трубу к глазам и сразу понял, что он имел в виду. Мертвые тела лежали на поле рядами, которые, казалось, начинались от батареи. Ядра полукулеврин сбивали по шесть или восемь человек за один выстрел. Сильнее других пострадал ближайший к батарее фланговый полк, однако некоторые из орудий вели огонь и по полку, находившемуся в центре, результаты я видел со своей позиции на левом фланге.

Мне совсем не хотелось разглядывать тела убитых в подробностях, и я опустил трубу. Пушкарь рассмеялся.

– Воодушевляющее зрелище, не правда ли?

Я осмотрел вражеские позиции: ряды мертвых тел расходились веером от нашей батареи, другие трупы скопились там, где полки остановились под нашим огнем.

– Почему они так долго стояли и не атаковали нас? – спросил я.

– О! – Он ухмыльнулся. – Я думаю, каждый из полковников ждал, когда в атаку пойдет другой, чтобы оценить ее со стороны. Они впервые столкнулись с нашей позицией, и никому из них она не понравилась. – Он сделал широкий жест рукой. – Они начали с атаки на правый фланг. Именно в этот момент наш огонь нанес им весьма чувствительный ущерб, так что им оставалось либо отступить, либо продолжать движение вперед.

Я снова поднял подзорную трубу и стал осматривать дальнюю часть поля боя.

Неорганизованная толпа отступивших мятежников снова собиралась в роты. За ними виднелась темная масса солдат, которые стояли неподвижно под развевавшимися яркими флагами.

Шло время. Я спешился и уселся на коричневую траву. Прибыл фургон с сыром и сухарями для солдат, затем подвезли пиво. Снова заиграл оркестр. Гигантский королевский штандарт над повозкой Карросиро развевался на ветру. Лорд Уттербак шел вдоль линии солдат, отвечавших приветственными криками на слова, которыми он хвалил их за отвагу. Яркое солнце припекало, меня стало клонить в сон, и вдруг показалось, что весь мир вокруг погружается в дрему вместе со мной.

Однако сон исчез, как только в дальней от нас части поля началось движение, а я, продолжая сидеть, положил трубу Липтона на приподнятое колено и увидел, что противник перемещает вперед свою артиллерию. Я перекатился и вскочил на ноги – так легче всего вставать, когда ты в доспехах, – и отправился на поиски Липтона.

– Вражеские пушки, – произнес я всего два слова.

Он взял подзорную трубу, бросил быстрый взгляд на поле боя и сразу отдал приказ своим людям.

– Занять места! – Он еще раз окинул взглядом позиции противника в подзорную трубу, нахмурился и опустил ее.

– Три батареи полукулеврин и одна батарея кулеврин. Последние орудия предназначены для осады, и нам придется нелегко, так что тебе лучше отойти в сторону.

– Ты сможешь их победить?

– Я попытаюсь, но, если их команды прошли подготовку в моей гильдии, мне будет лучше обратиться в бегство.

Я с удивлением на него посмотрел.

– О да, – продолжал Липтон. – Неужели нам лучше погибнуть возле своих пушек? Мы сбежим от врага, чтобы вернуться позднее, когда в нас снова возникнет нужда. Наша Гильдия такое разрешает.

– А разве вы не можете использовать лошадей, чтобы перевезти пушки в безопасное место?

– Нет. – Казалось, мои слова позабавили Липтона. – Разве ты не знаешь, что Гильдия перевозчиков не рекомендует им работать под неприятельским огнем? Они привезли сюда наши пушки и заберут их, когда сражение закончится и здесь станет безопасно.

– И мы платим им по расценкам Гильдии? – спросил я. – Теперь меня не удивляет, что война обходится так дорого.

– Я не могу их порицать. Члены гильдий должны поддерживать друг друга.

Впрочем, последние слова он произнес без особой уверенности.

Я вскочил в седло и отправился доложить лорду Уттербаку, но не успел и слова сказать, как выстрелило первое из орудий Липтона, сделав смелый первый выстрел в неравном состязании, за которым со своих позиций будут наблюдать обе армии. Не прошло и десяти минут, как послала в ответ свой снаряд первая вражеская пушка, и земля вздыбилась совсем недалеко от батареи Липтона. Я мог представить неизбежный исход и стиснул зубы.

– Неужели нельзя заставить замолчать эти пушки? – спросил я.

Лорд Уттербак посмотрел на меня.

– А как? – спросил он. – У врага их намного больше.

– «Камень, ножницы, бумага», – сказал я и, оставив свою лошадь недалеко от Уттербака, отправился на поиски Фладда и полковника Грейса. – Мы можем послать отряд драгун, чтобы они немного постреляли в канониров?

– У гнусных болванов нет поддержки! – сказал Фладд. – И мы наверняка сможем пустить им кровь.

– Сейчас они стреляют по нашей батарее, – возразил Грейс. – Но, если поменяют углы подъема и опустят дула пушек, чтобы вести огонь по нам, придется бежать, пока они не достали нас шрапнелью.

Я предупредил другие части, а также поговорил с Рутвеном и Беллом, и все единодушно передали драгун под мою команду. За нашими шеренгами, в траве, лежали доспехи, оружие и вещи, принадлежавшие убитым, там я нашел для себя легкую аркебузу, взял рог с порохом и коробочку с пулями и пыжами, перекинул через плечо патронташ, с которого свисали маленькие деревянные бутылочки с заранее отмеренным количеством пороха, и присоединился к отряду Фладда.

Изгородь, отделявшая нас от дороги и врага, заметно пострадала после сражения, и, хотя по-прежнему являлась серьезным препятствием для больших подразделений, маленький отряд мог легко ее преодолеть. Тем не менее пересечение зоны кустарника оставалось самым неприятным моментом из-за мертвых воинов мятежников, голых или раздетых до нижнего белья, тела которых оставили в терновнике, чтобы они стали дополнительным препятствием на пути противника.

Я осторожно выбрался из кустов на поле, усеянное трупами, и замер, заметив бездыханную женщину, раздетую догола и брошенную среди других мертвецов. Она выглядела очень молодо, и я попытался понять, что могло привести ее к такому печальному концу: пришла ли она сюда по велению любви, или в поисках приключений, или из верности Клейборну. Какая бы идея ни владела ею первоначально, все закончилось в мутной воде грязной канавы, и ее голое мертвое тело швырнули в бурую траву.

Мимо проскочил драгун, я пришел в себя, перевел взгляд на вражеские батареи и уже не сводил с них глаз, пока шел по полному мертвецов полю. Враги находились возле пушек на расстоянии в двести пятьдесят ярдов, полностью занятые стрельбой по нашей батарее, к тому же ветер сносил пороховой дым в их сторону, и мятежники не могли заметить, как мы бежали к ним через поле. Ядра с воем проносились над нашими головами. На расстоянии в сто ярдов мы поставили аркебузы на рогульки, а короткие карабины подняли к плечам. Я зарядил свое оружие и старательно прицелился в офицера, который держал в руке подзорную трубу.

– Тщательно выбирайте цель! – крикнул я, но многие уже открыли огонь, и я нажал на спусковой крючок.

Порох загорелся, ударила отдача, словно приклад карабина лягнул меня в плечо, как злобный осел. Я больше не видел того офицера, но не мог сказать с уверенностью, что именно я его подстрелил – мне никогда не хватало терпения в обращении со стрелковым оружием.

В горле у меня защипало от порохового дыма, но я быстро упер карабин прикладом в землю, потянулся за деревянной бутылочкой с порохом, вытащил пробку и высыпал содержимое в дуло. В коробочке также лежали на выбор стальные и свинцовые пули – канониры не носили доспехов, поэтому я взял свинцовую пулю, поместил ее в дуло и затолкал шомполом пыж. Затем взвел спусковой крючок и снова поднес оружие к плечу.

Я не привык перезаряжать карабин, поэтому остальные мои товарищи успели сделать по второму выстрелу, и, пока драгуны занимались перезарядкой, они смеялись и свистели, издеваясь над противником – канониры стреляли из огромных пушек, но ничем не могли нам ответить. Артиллеристы повстанцев бегали взад и вперед, кричали и совещались, а потом я увидел, как они начали разворачивать пушки в нашу сторону.

– Стреляем еще по одному разу! – крикнул я. – А потом бегом обратно к изгороди!

Я выстрелил, успев заметить, что мы еще никого не потеряли в ходе атаки, – и подал пример остальным, повернулся и поспешил к спасительным кустам, пока драгуны продолжали целиться в повстанцев, но, сделав каждый по выстрелу, последовали за мной. Очевидно, мы выбрали оптимальное время для отступления: краем глаза я увидел, что канониры заряжали в длинные дула своих пушек шрапнель.

Убедившись, что все драгуны последовали за мной, размахивая над головой карабином, я помчался со всех ног. Мы с гиканьем летели назад и успели пересечь изгородь до того, как пушки начали поливать нас картечью, которая с воем неслась в нашу сторону. Картечные заряды состоят из мелких металлических предметов: мушкетные пули, маленькие железные шарики, какими стреляют фальконеты, гвозди, проволока или просто куски железа, которые заталкивают в мешочки. Вся эта мелочь со страшной скоростью и отвратительным звуком рассекала воздух вокруг, и волосы у меня на теле встали дыбом; однако с такого расстояния никто из нас не получил ранений, и мы со смехом выбирались на грязную дорогу, опьяненные успехом.

Все это время батарея Липтона продолжала вести огонь, ядра падали среди вражеских пушек, ведь мы дали пушкарям необходимое время и они успели причинить немалый вред артиллерии противника.

Ну а в моей груди бушевал огонь, а разум спешно искал новые возможности в игре «камень, ножницы, бумага». Я пожалел, что в моем распоряжении, кроме пеших драгун, отсутствовала кавалерия – одна атака вооруженных копьями всадников, и мы бы покончили с вражескими пушкарями.

Между тем пушки врага продолжали стрелять, и шрапнель с воем сбивала листву у нас над головами. Я чувствовал, что еще не исчерпал всех возможностей по нанесению ущерба врагу. Поблагодарив полковников за разрешение использовать для вылазки их людей, я присоединился к лорду Уттербаку на правом фланге, доложил о своем приключении и рассказал, что намерен делать дальше.

– Ты думаешь, у тебя получится? – спросил он. – Тогда вперед.

Почти все драгуны Фрера спешились, собрались у перекрестка с дорогой на Пексайд и приготовились вести фланговый огонь по врагу из пистолетов с дулами раструбом.

Фрер отправился вместе со мной, когда я взял одну из рот, и мы осторожно приблизились к дороге, которая вела на восток, – теперь мы находились во фланге у вражеских батарей.

Вражеские пушки продолжали уничтожать шрапнелью кустарник, и я с радостью понял, что они не ждали подвоха с нашей стороны.

– Вы с вашим отрядом поведете наступление на одном направлении, – сказал мне Фрер, – а я поддержу вас с другого.

Когда мы с первой ротой прорвались сквозь плотный терновник, я получил несколько царапин на лице, шипы даже прорвали бычью кожу моей куртки. Я стер капли крови со щеки, обнажил меч и повел за собой драгун. Нам предстояло пробежать до ближайшей батареи триста ярдов в тяжелых кавалерийских сапогах.

Мы быстро преодолели эту дистанцию, словно летели на крыльях, и внезапно оказались у цели: прямо перед нами находился неприятельский орудийный расчет ближайшей кулеврины, каждый выполнял свою задачу, и они только сейчас начали понимать, что произошло, но мы уже дали первый залп. Некоторые пушкари рухнули на землю, другие в ужасе остолбенели и не сводили с нас глаз. Кроме не слишком метких больших пистолетов драгуны имели при себе самое разнообразное холодное оружие: рапиры и кинжалы, молоты и ножи – и бросились в атаку, не перезаряжая огнестрельного оружия.

Уцелевшие пушкари из расчета первой пушки бросились бежать, я погнался за ними и с удивлением обнаружил, что противник не собирался отступать без боя. Пушкарь – невысокий щуплый мужчина моего возраста – обнажил короткий меч и со смесью ужаса и решимости смотрел на меня. Я почувствовал невероятную тревогу, и кровь забурлила в моих жилах.

Я мчался так быстро, что не смог сразу остановиться, на бегу рубанул по его мечу, которым он попытался меня достать, врезался в него закованной в доспехи грудью – и сбил врага с ног. Пробежав чуть дальше, я ударил его мечом сверху вниз, но не думаю, что попал. Вероятно, его добил один из драгун, бежавших вслед за мной.

Я поспешил дальше и наносил удары по спинам спасавшихся бегством пушкарей, изо всех сил стараясь сохранить холодную голову. Я прекрасно понимал, что враг имел численное преимущество – моя рота с учетом потерь и без коноводов насчитывала всего сорок человек, а полный личный состав одной батареи равнялся почти сотне бойцов. Однако мы действовали плотной группой, а они оставались порознь возле своих пушек, к тому же мы застали их врасплох, поэтому нам удалось сломить их сопротивление.

Я не забывал и о том, что целая армия находилась всего в нескольких сотнях ярдов к востоку, и они обязательно отреагируют, как только заметят нас сквозь клубившийся над полем пороховой дым. Поэтому я все время прислушивался, опасаясь уловить стук копыт или сигналы горнов и барабанов, ведь после того, как армия Клейборна придет в движение, у нас будет совсем немного времени на спасение.

Пока я слушал, мы промчались через расположение первой батареи, убивая на своем пути всех, кто пытался оказать сопротивление, и оказались перед второй, но там нас встретил вражеский отряд, вооруженный короткими мечами и инструментами пушкарей: черпаками, молотками и шомполами. Я побежал медленнее, чтобы остальные драгуны меня догнали, и мы атаковали неприятеля вместе.

Я помедлил несколько секунд, чтобы перевести дыхание, за это время те из драгун, кто не выстрелил прежде, прицелились и дали залп. Воздух наполнился дымом, пушкари падали на землю, и я с криком повел своих бойцов в атаку.

Я оказался в самом центре вражеского отряда, напротив пушкаря с мечом в руке. Он занял боевую стойку: колени согнуты, зажатый в правой руке меч направлен мне в грудь, левая рука опирается на бедро – иными словами, сделал то, чему меня пытался научить капрал Стрингвей во время наших долгих тренировок. Глядя на его уверенность и невозмутимое выражение лица, я сразу понял, что он гораздо лучше владел искусством фехтования, чем я. А по испачканной порохом белой перевязи через плечо я определил, что он являлся капитаном и его смерть заставит пушкарей его батареи пасть духом.

Я остановился, чтобы не напороться на вражеский клинок и, шагнув вперед, отбросил его меч в сторону. Он отступил, сначала левой ногой, потом правой, и его оружие заняло положение, которому меня учил младший капрал Стрингвей. Я отклонился, когда один из пушкарей попытался ударить меня молотком по голове, отскочил назад и врезал нападавшему по руке возле локтя. Капитан метнулся вперед, я оттолкнул его клинок, сделал ложное движение, но мне вновь пришлось отпрыгнуть назад после мгновенной встречной атаки, направленной мне в горло. Сердце у меня дрогнуло, но в этот момент капитана отвлек летевший в него дульный чехол, брошенный в него одним из моих драгун, и, прежде чем он успел вернуть меч в нужную позицию, я перехватил его клинок левой рукой в стальной перчатке и ударил его в лицо рукоятью меча, да так сильно, что у меня заболело плечо. Он пошатнулся, я нанес ему рубящий удар по голове, и капитан рухнул как подкошенный – мертвый или умиравший, – ведь это был не фехтовальный поединок, а настоящая схватка, и я использовал меч как дубинку, а не рапиру. Тактика моего противника оказалась слишком изысканной для сражения.

Как только вражеский капитан упал, пушкари обратились в бегство, и мы прикончили не менее половины. Я побрел вслед за драгунами, но мои силы иссякали, я больше не мог выдерживать бешеного темпа атаки, и это оказалось к лучшему. Я увидел, что враг успел развернуть одну из кулеврин в нашу сторону, и командир орудийного расчета уже подносил спичку к фитильному пальнику, вспышка осветила его лицо.

– Берегитесь пушки! – крикнул я и со всех ног метнулся в сторону, наклонив голову так, чтобы шлем защитил лицо.

Пушка грохнула – мне показалось, что она плюнула огнем мне в глаза, – и я почувствовал удар слева, когда шрапнель с воем пронеслась у меня над головой. Двоих убегавших пушкарей прямо у меня на глазах настиг шрапнельный заряд, и они погибли под дружественным огнем.

Мы находились слишком близко, и картечь просто не успела разлететься в разные стороны.

– В атаку! – закричал я. – В атаку, вперед! – и ринулся к батарее, рассчитывая успеть, пока пушкари не перезарядили орудие. Драгуны помчались за мной и зарубили артиллеристов.

Но тут мои наполовину оглушенные уши различили зов трубы, я посмотрел на восток и увидел сквозь клубы дыма наступавшую кавалерию противника.

– Отступаем! Отступаем! За мной! – приказал я.

Два драгуна получили ранения картечью, товарищи подхватили их и помогли покинуть поле боя. Фрер и его отряд находились уже далеко, и я сразу повел своих к изгороди, до которой оставалось около двухсот пятидесяти ярдов.

Мы бежали. Даже раненые. Я уже задыхался, когда оказался возле вражеской батареи, и чувствовал, что силы мои на исходе, но, как только воздух задрожал от гулкого топота копыт приближавшейся кавалерии, усталость исчезла как по волшебству, и меня вновь подхватили невидимые крылья. Кустарник приближался, стук лошадиных копыт становился громче, а я все быстрее мчался вперед. Стоявшие за изгородью стрелки дали залп с фланга, откуда не могли задеть нас. Я осмелился бросить взгляд через плечо и увидел совсем рядом всадника в доспехах, с мечом, направленным мне в спину. Я метнулся вправо, потом влево, чтобы шея лошади помешала врагу нанести мне удар. Теперь мятежнику пришлось переместить меч на другую сторону, чтобы атаковать слева, но я не дал ему такой возможности и на бегу, не глядя, нанес удар мечом назад и попал в рот лошади. Та отчаянно заржала и дернулась вправо, что подтвердило все мои предубеждения перед этими животными: всадник вылетел из седла и с грохотом упал на землю.

Я пожалел, что у меня не было времени его прикончить, поскольку посчитал его попытку меня убить серьезным оскорблением. Вместо этого я побежал еще быстрее, над кустарником поднимался дым, наши стрелки продолжали вести огонь по вражеской коннице. Пули со свистом проносились мимо, и я слышал, как у меня за спиной кричали раненые и ржали от боли лошади. Наконец я перепрыгнул через труп врага, шипы еще раз оцарапали мое лицо, и я оказался в относительной безопасности на затопленной дороге.

– Отличная работа, мои прекрасные убийцы! – воскликнул полковник Фладд. – Да спасет нас Паломник, вы нанесли сокрушительный удар по этим бездушным машинам!

У меня внезапно подкосились колени, и мне пришлось опереться о край дороги. Драгуны один за другим продолжали выскакивать из-за кустарника. Казалось, еще немного, и сердце выпрыгнет из моей груди, которая отчаянно вздымалась и опускалась под кирасой. Я видел, что кавалерия противника остановилась, ее ряды смешались. Какое-то время они не могли принять никакого решения, просто стреляли в нас сквозь кустарник, наши солдаты отвечали им – и в конце концов они развернулись и ускакали прочь, оставив в поле два десятка убитых товарищей.

– Мои храбрецы, вы заслужили славу! – радовался Фладд. – Никогда больше я не буду смотреть на драгун как на неуклюжих химер, не имеющих отношения ни к одному роду войск – нет, я обниму их и назову братьями!

Мы не потеряли ни одного человека, хотя несколько получили ранения. Немного придя в себя, я повел драгун по затопленной дороге к перекрестку, где нас поджидали лорд Уттербак и капитан Фрер. Я вернул Фреру его людей, и он назвал всех нас героями.

– Ты не ранен? – спросил у меня Уттербак.

Мое внимание занимало такое количество вопросов, что подумать про собственное благополучие даже в голову не пришло, но после недолгой проверки я сделал вывод об отсутствии у себя серьезных ран.

Однако я почувствовал острую боль в левом плече, когда попытался шевельнуть рукой, а собственное лицо показалось мне каким-то чужим, словно некто сшил куски плоти, которые прежде не имели ничего общего.

– Кажется, я в порядке, милорд, – доложил я.

– У тебя кровоточит лицо, – сказал Уттербак. Я осторожно коснулся лица пальцами в перчатке, и она окрасилась алым. – Вот возьми, – сказал Уттербак, любезно протягивая мне платок.

Я вытер лицо.

– Теперь ты выглядишь как старый солдат, – добавил Уттербак. – Лицо в крови и со следами пороха, в помятых доспехах и шлеме.

Объяснение, что мое лицо пострадало от кустарника, а не от врага, прозвучало бы по-детски. Теперь, когда лихорадка боя прошла, я стал чувствовать себя побитым. Все тело болело. Капитан Фрер дотронулся до моей кирасы.

– Тебе следует обратиться к оружейному мастеру, чтобы он выправил твои доспехи, – сказал он.

Взглянув на вмятину, я понял, что деформированный металл доспеха давит на мое левое плечо и затрудняет движения. Я посмотрел на лорда Уттербака.

– Вы можете отпустить меня ненадолго, милорд? – спросил я.

– Пройдет некоторое время, прежде чем сражение возобновится, – вмешался Фрер. – Он может идти.

Лорд Уттербак дал мне разрешение, я тяжело взобрался в седло и поехал в дальний угол нашего лагеря, где оружейники и кузнецы установили наковальни. Я с радостью освободился от тяжелой кирасы, а также куртки из бычьей кожи и камзола и остался в рубашке с короткими рукавами, давая возможность горному ветру высушить липкий пот, пропитавший льняное белье. Оружейники открыли бочку с крепким ячменным пивом и угостили меня. Дожидаясь, пока они закончат работу, я умудрился выпить три пинты, но в тот момент испытывал столь сильный душевный подъем, что не почувствовал опьянения.

Починка доспехов не заняла много времени, и вскоре я с неохотой опять влез в камзол и кожаную куртку, позволив оружейникам облачить себя в доспехи. Затем я отправился в лагерь лорда Уттербака, к каменным хижинам, где быстро перекусил гусиным паштетом с черствым хлебом, жалея, что у меня нет возможности запить их ячменным пивом.

Все это время пушки продолжали стрелять. Я сумел разгромить и обезвредить только две из пяти вражеских батарей, остальные продолжали дуэль с пушкарями Липтона, хотя им наверняка немного не хватало людей после наших рейдов. Мне ведь не удалось повредить ни пушки, ни другое снаряжение врага, так что, едва только мы отступили, к ним вернулись пушкари.

Вскоре все пять батарей заработали вновь, впрочем, стреляли далеко не все пушки из тех расчетов, которые я атаковал, да и огонь они вели очень редкий. Липтону удалось меткими попаданиями вывести из строя пару вражеских орудий, но их пушкарей перевели к другим орудиям, и батареи продолжали вести огонь.

Насмешки наших бойцов над врагами продолжали нестись из-за кустарника, и дула нескольких пушек мятежников были опущены специально для стрельбы по изгороди.

Наконец я подъехал к лорду Уттербаку, полагая, что мог ему понадобиться. Он посмотрел на меня.

– Боюсь, нас скоро подвергнут обстрелу, – сказал он.

– Люди на дороге будут в безопасности, но я полагаю, что может пострадать пехота.

– Да, и меня это беспокоит, – кивнул командующий.

Его опасения тут же подтвердились – одна из вражеских батарей дала залп, и я увидел, как ядро обрушилось на одну из рот Белла, стоявшую на левом фланге: во все стороны полетели тела и пики. Мне эти потери показались совершенно бессмысленными, и я повернулся к Уттербаку.

– Зачем им стоять и гибнуть от вражеского огня без всякой цели? Почему они не могут лечь?

Лорда удивил мой вопрос.

– Так не принято, – ответил он. – Сердца наших солдат наполняет мужество, когда они видят врага.

– Сейчас они стоят за кустарником и ничего не видят. Однако прекрасно понимают, что их убивает то, с чем они никак не могут бороться.

Лорд Уттербак немного подумал, а потом взмахнул рукой:

– Люди могут лечь.

Я поочередно подъехал к каждому из трех полков и передал приказ командира. Не все подчинились сразу – многие хотели стоять и видеть опасность, бросая вызов врагу. Но очередной выстрел заставил их пересмотреть эту точку зрения, и все полки улеглись на землю. Кроме того, я приказал оркестрам играть, чтобы солдаты не думали о возможной гибели, а знаменосцам, которые не могли лечь, предложил ходить по полю, чтобы неподвижностью не облегчать врагу задачу.

Убедившись, что приказ выполнен, я подъехал к батарее Липтона, откуда открывался превосходный вид на все поле, и обнаружил там только капитана с несколькими пушкарями, которые спокойно заряжали пушки одну за другой и направляли их в поле.

– Это позволит выиграть несколько минут, когда мы вернемся, – сказал Липтон.

– А ты практичный человек, – заметил я.

– Конечно, как и ты. Я видел в подзорную трубу, как ты вел обе атаки. Отличная работа, ты спас многих из моих людей.

– Не стоит благодарности, – с улыбкой ответил я. – «Камень, ножницы, бумага».

Он устало рассмеялся:

– До сих пор никто меня не слушал, не говоря уже о том, чтобы извлечь пользу из моих бредней.

Я оглядел поле: пушки стреляли и тут же скрывались за клубами собственного дыма, ядра летали над полем, выше человеческого роста.

– Если ты поможешь нам выбраться из этой переделки живыми, – сказал я, – то получишь еще одну бутылку кларета.

Артиллерия мятежников продолжала обстрел, ядра пробивали кустарник, но по большей части бесцельно улетали в никуда над головами солдат. Изгородь страдала, но крови практически не пролилось.

В клубах дыма я заметил движение, вытащил свою картонную подзорную трубу и увидел, что поддерживавшую артиллерию конницу отвели назад, а ее место занимали плотные пехотные шеренги. Очевидно, те же самые части, которые атаковали нас в прошлый раз.

Полдень уже миновал, когда пушки смолкли – не все сразу, одна за другой, пока не расстреляли все заряды. Наступила тишина, в которой пехота двинулась вперед, смешав строй, чтобы обойти пушки и выстроиться по другую сторону от них.

Об этом стоило сообщить лорду Уттербаку, я пришпорил своего скакуна и направился вниз по склону, а Липтон призвал своих людей и приказал открыть огонь. Его ядро ударило в толпу вражеских копейщиков, и по шеренге прокатилась кровавая волна.

Я нашел Уттербака, который уже знал о начале вражеского наступления и попросил меня передать солдатам приказ: встать на ноги и приготовиться к отражению атаки противника. Так я и сделал, проехав вдоль наших линий, но командиры полков уже и сами успели отдать соответствующие приказы.

На этот раз враг не стал долго ждать. Раздался громкий бой барабанов и рев труб, сотни голосов закричали:

– Ур-ра, ур-ра, ур-ра Королю! – За ребенка, которого Клейборн посадил на трон.

Клич повторили трижды, после чего пики опустились. Солдаты двинулись вперед, первые четыре ряда шли с опущенными пиками.

Наши стрелки успели сделать только один залп, после чего им пришлось бежать с залитой водой дороги. Полк мятежников, находившийся справа, попал под фланговый огонь драгун, расположившихся за изгородью на дороге на Пексайд, и двинулся в центр. Враг всюду стремился пересечь изгородь и ввязаться в кровавую сечу.

Мы столкнулись с повторением предыдущей атаки, но теперь противник действовал решительнее, и сражение продолжалось дольше, а дорога все больше наполнялась пролитой кровью и телами. На этот раз я не принимал участия в схватке, а по примеру своего командира ехал вдоль наших линий, подбадривая солдат. Первым отступил правый фланг врага, оказавшийся зажатым между нашими пиками и фланговым огнем: они стали неохотно отходить назад, и тогда другие полки последовали их примеру, волоча пики за собой по земле. Мы радостно закричали, начали победно бить в барабаны, затрубили трубы лорда Уттербака, а пушки салютовали нашей победе смертельными ядрами, которые пробивали кровавые дыры в рядах врага.

Мы с его светлостью выехали на поле, чтобы через кустарник наблюдать за врагом и понять, каковы его дальнейшие намерения. Пехота отступала мимо пушек, а вперед выдвигались новые колонны вражеских войск. Я увидел кавалерию – они начали строиться за пушками, сформировав длинную мерцавшую стальную стену.

Лорд Уттербак что-то удивленно воскликнул, и мне показалось, что я услышал крик отчаяния.

– Жандармы, – сказал он.

Лейб-гвардейцами королевской семьи, которых бесцеремонно называли «жандармами», становились только представители хороших дворянских семей, давшие клятву охранять суверена – рыцарский эквивалент лучников-йоменов. Лейб-гвардейцы присоединились к мятежу Клейборна по указанию лорда Руфуса Глэнфорда, их генерала. Они были вооружены до зубов, доспехи идеально отполированы, и каждый сидел верхом на огромной лошади, также закованной в тяжелые латы. Копья украшали флажки с гербами владельцев, и на всех были плащи из шкуры леопарда или льва.

Артиллерия Липтона начала стрелять, но строй жандармов стоял совсем не так плотно, как шеренги копейщиков, и я не заметил, чтобы кто-то из них пострадал.

Я принялся внимательно изучать врага. Жандармы под развевавшимися знаменами производили сильное впечатление, однако я почувствовал некоторый скептицизм.

– Несомненно, это реликвии прошлых лет, – сказал я. – Они играют в древних рыцарей при дворе Птицы Тизель.

По губам Уттербака пробежала сардоническая улыбка.

– Можешь поставить их об этом в известность, если пожелаешь.

– Но, – запротестовал я, – а как же «камень, ножницы, бумага»? Кавалерия не сможет атаковать наши пики.

– И вновь, – ответил Уттербак, – тут дело в жандармах, которые об этом просто не знают. – Он посмотрел вниз, на наших солдат, и его лицо стало печальным. – Я бы хотел, чтобы наши люди не устали так сильно.

– Нам следует сказать им, чтобы они приготовились встретить кавалерию, – предложил я.

Я уже собрался пришпорить свою лошадь и поскакать к нашим, когда мне в голову пришла новая мысль, и я повернулся к Уттербаку.

– Если они прорвут наш фронт, вам следует нанести по ним удар кавалерией, – сказал я.

Уттербак с сомнением посмотрел через плечо – туда, где собрались наши всадники.

– Да, мне придется.

Жандармы начали движение: им, как и пехотинцам, пришлось смешать ряды, чтобы пройти через расположение артиллеристов. Батарея Липтона продолжала стрелять, и на этот раз я увидел, как падают лошади с всадниками. Лорд Уттербак и я подъехали к рядам нашей пехоты, чтобы рассказать о том, что их ждет.

– Они послали против нас свою кавалерию! – презрительно заявил Уттербак. – Мы превратим дорогу в могилу всадников, а кустарник станет для них памятником!

Должен сказать, что он умело поднимал дух солдат.

Пехота, занимавшаяся раздеванием вражеских трупов, быстро покинула дорогу и приготовила длинные копья. Я отправился на правый фланг, чтобы предупредить Рутвена и Фрера, что драгунам следовало укрыться за копьями пехотинцев, и успел заметить, как враг начал растягивать свои силы далеко вправо, за дорогу на Пексайд, и, значит, драгунам не удастся в этот раз вести фланговый огонь по врагу.

Фрер вытащил подзорную трубу и посмотрел на всадников, которые строились напротив его людей.

– О, – сказал он. – Эсквайры.

Эсквайры – слуги жандармов и ученики рыцарей, также дворяне. Всадники были в полном вооружении, но у их лошадей отсутствовала броня, защищавшая от пуль и копий.

Против нас выступили два полных полка жандармов и эсквайров: каждый состоял из двух эскадронов, а эскадроны, в свою очередь, делились на два взвода. У нас же имелось три взвода в не слишком надежных доспехах, чтобы им противостоять, а также драгуны, одетые в кожаные куртки вместо доспехов и вооруженные не слишком надежными большими пистолетами.

– Я отведу своих людей назад, – решил Фрер. – Нет смысла отдавать их на растерзание врагу.

Драгуны с радостью отступили, оставив изгородь, которая перестала давать надежную защиту. Они построились за пехотой Рутвена, здесь же находились коноводы с их лошадьми. Фрер снова посадил драгун в седла, и сразу запели горны, когда тысяча шестьсот всадников элитной кавалерии мятежников начали наступление, блистая безупречными доспехами: жандармы в центре, а с флангов два эскадрона эсквайров.

Земля содрогалась от топота множества копыт, из-за кустарника раздались одиночные выстрелы. Стрелки ловко отскакивали назад, когда могучие лошади пробивались сквозь терновник на затопленную дорогу. И вновь я услышал скрежет металла, встречавшегося с металлом, но теперь к нему присоединилось пронзительное ржание лошадей.

На правом фланге мне пришлось отступить, когда эсквайры встретились с нашей пехотой, которая до сих пор не участвовала в сражении. Всадники метались вдоль ощетинившегося пиками каре, били копьями или стреляли из пистолетов, а пехота с мрачной решимостью пыталась достать противника, направляя пики в незащищенные головы и грудь лошадей, в то время как стрелки, находившиеся внутри каре, вели огонь по кавалеристам. Я опасался, что эсквайры прорвут линию пехоты и атакуют сзади или отправятся грабить наш лагерь; но построившиеся на расстоянии в двести пятьдесят ярдов драгуны Фрера – имевшие более грозный вид, чем было на самом деле, – его защищали.

Я направился к пехоте, где лорд Уттербак старался подбодрить своих солдат.

– Хороший удар! Я видел, вон там! Превосходно! – Словно он наблюдал за играми с битой и мячом.

Я подъехал к нему и присоединился к его похвалам. Затем всего в паре ярдов от меня из кустарника выскочил один из жандармов, который поскакал по дороге, лязгая доспехами, в красных глазах горела ярость. Он взмахнул боевым молотом над пехотинцами, и те бросились врассыпную от него и его лошади, сверкавшей подкованными копытами. Но уже в следующее мгновение выставили в его сторону копья, однако от одних он уклонялся, другие отскакивали от его доспехов. Вскоре наш пехотинец рухнул на землю с проломленной ударом молота головой.

Я почувствовал, как у меня вскипела кровь, выхватил меч и вдавил шпоры в бока своего скакуна, и тот, приняв вызов вражеского жеребца, бросился вперед. Мы с Неистовым врезались во вражеского всадника, ударив в плечо его коня нашим общим весом. Меня швырнуло вперед, но мне удалось удержаться в седле. А вот вражеский кавалерист и его лошадь потеряли равновесие, жеребец сделал неудачный шаг, большой дополнительный вес доспехов сыграл с ними злую шутку, и оба рухнули наземь – так моряка утаскивает в пучину сирена. Раздался оглушительный грохот, а Неистовый изящно, точно танцор, перепрыгнул через павшего врага.

Жандарм стал совершенно беспомощным: тяжелая, закованная в сталь лошадь придавила ему ногу. Вокруг сомкнулись пехотинцы, обнажая мечи и кинжалы, готовые к заключительному акту бойни, а я отъехал в сторону и только после этого поразился тому, что сделал и как точно моя лошадь исполнила команду.

Поединки между всадниками часто выигрываются при помощи шпор, а не мечей.

Я это знал – точнее, слышал, – но откуда мог проведать Неистовый?

Но раздумывать на эти темы сейчас не стоило, так как я увидел других всадников в доспехах, пробивавшихся сквозь кустарник, и направился к ближайшему резерву. Они уже выдержали две вражеских атаки, их заметно потрепало, и им дали немного отдохнуть, но они понимали, как важно не допустить прорыва жандармов, и успели занять оборону, ощетинившись пиками.

– Туда! Туда! Налево!

Я не столько вел их, сколько гнал, но после того, как они начали движение, пехотинцы поняли, чего я от них хотел: пики опустились, и мы приблизились к бреши, через которую проникали жандармы. Раздался грохот и скрежет, пики ударили в доспехи, закованная в сталь лошадь помчалась прочь, а всадник рухнул на землю, навстречу неизбежной гибели. Пехотинцы закрыли брешь, не давая новым врагам проскочить внутрь.

Жандармы, которым уже удалось пробиться сквозь кустарник, развернулись, чтобы проделать новую брешь для своих товарищей, и напали на мой отряд сзади. Я оказался единственным всадником среди защитников изгороди, обнаружил, что мне не удастся достать врага мечом, убрал его в ножны и тут увидел на земле секиру, наклонился и поднял, чувствуя в руках ее вес, как старую любовь. Ведь секирой или двуручным топором я орудовал всю свою жизнь и знал, как ее использовать, не хуже, чем поэмы Тарантуа.

– Остановим их! Остановим врага! – крикнул я.

Неприятельские всадники кружили около нас, один из жандармов сражался копьем с пиками пехоты, я направил к нему коня и изо всех сил размахнулся секирой – лезвие поднялось и обрушилось вниз. Сталь рассекла плечо доспеха: а я перехватил свое оружие за конец древка. Жандарм закричал и выпустил копье, кровь хлестала на сиявшие доспехи, я снова взмахнул секирой, но, пока он зажимал рану рукой, один из наших пехотинцев вонзил свою пику в прорезь шлема, и она вошла врагу в глаз. Лошадь с мертвым всадником в седле помчалась прочь. И я снова отступил к своим.

Я успел еще дважды взмахнуть секирой – один из ударов оказался удачным, во второй раз я промахнулся и понял, что ее лучше использовать, чтобы рассекать подколенные сухожилия коней, не защищенные броней. Так, с помощью приема подмастерья мясника, мне удалось обездвижить двух огромных благородных лошадей.

Затем я услышал зов труб армии Уттербака, в атаку пошел кавалерийский резерв под синим флагом лорда, и теперь уже жандармы оказались между пиками и копьями. Некоторые погибли, другие спасались бегством. Я отсалютовал командиру пехоты, и он любезно помахал рукой, как истый джентльмен, что выглядело очень странно на поле боя.

Некоторое время битва продолжалась между изгородями. Еще несколько всадников смогли пробиться внутрь, но нам удавалось разделаться с ними, или они обращались в бегство. Постепенно силы противников начали подходить к концу, как часы, пружина которых постепенно распрямляется, и вскоре они лишь злобно смотрели друг на друга через заросли кустарника, пока стрелки обменивались залпами. Постепенно жандармы и эсквайры на флангах отступили, тяжелые уставшие лошади медленно трусили обратно по длинному высохшему полю.

Мы слишком устали, чтобы радоваться. Возле кустарника я впервые увидел длинный ряд наших погибших солдат. Множество раненых брели по склону к палаткам лекарей. Я шагал вместе с ними, опасаясь, что следующей атаки нам не выдержать.

Моя лошадь мирно паслась в сотне шагов вверх по склону, и, пока я брел вслед за своим скакуном, мимо проехал лорд Уттербак, я сел в седло и последовал за ним, продолжая сжимать в руке секиру.

– Я приказал, чтобы нашим солдатам приготовили побольше еды, – сказал он.

– Да, мы заслужили хороший обед, – ответил я.

Он посмотрел на меня.

– Надеюсь, это не твоя кровь, – сказал Уттербак.

– У меня снова кровь на лице?

– Я не могу определить, идет ли у тебя кровь. Но ты весь покрыт ею. И твоя секира, – добавил он.

Я проверил все части своего тела:

– Кажется, я не пострадал. Однако я голоден и испытываю сильную жажду, если бы я мог остановиться в нашем лагере…

– Я думаю, мы оба можем провести там приятный час, если Клейборн позволит, – сказал Уттербак.

Мы сняли доспехи и кожаные куртки, поели сухарей с солониной и консервированными языками, покрытыми жиром, в котором мы сейчас отчаянно нуждались. Мы открыли банку с маринованными овощами, пакет с копченой колбасой и распили бутылку вина. Я ел с огромным аппетитом, лорд Уттербак не отставал.

Я бы не удивился, если бы Клейборн прервал наш пир новой атакой, потому что у него не было выбора – он поставил все на марш через перевал Экстон и наверняка знал, что если не доведет дело до конца, то потерпит поражение.

Но люди Клейборна так и не появились, а я почувствовал, как вино подействовало на мои конечности, а веки начали закрываться. Но Уттербак вскочил на ноги.

– Я снова должен подбодрить солдат, – сказал он. – И мои слова должны быть искренними.

– Верно, – ответил я.

Я надел доспехи и поехал к батарее Липтона. Капитан, который пил из кожаного меха нечто, по виду и запаху напоминавшее мальвазию, меня приветствовал.

– Враг ничего не предпринимает, – сообщил он, – что вполне устраивает Билла Липтона, эсквайра.

– Пусть все тебя устраивает и дальше, – сказал я.

Я спрыгнул с лошади и вонзил секиру в землю. Все тело у меня болело. Когда я посмотрел в направлении врага в подзорную трубу, мне не удалось обнаружить ничего интересного. Жандармы и эсквайры с подавленным видом собирались в небольшие группы: и я решил, что, очевидно, сегодня они уже ничего не станут предпринимать. Вокруг вражеских батарей расположились стрелки охраны, но пушкари стояли возле орудий, не собираясь открывать огонь. Я подозревал, что Гильдия возчиков отказалась подвозить порох и ядра или боеприпасы застряли вместе с обозом где-то на дороге, и на данный момент противнику было просто нечем стрелять.

Так и не найдя ничего достойного внимания, я сбросил на землю доспехи и шлем с забралом, снял куртку из бычьей кожи и сел на траву с трубой в руках.

Теперь, когда я утолил голод и жажду, измученное тело и разум могли предаться роскоши эмоций, и я смотрел на наших уставших солдат, которые обедали или ухаживали за ранеными, и меня наполнило отвращение. Какое дело до королевы Берлауды мне и этим людям? Или до Клейборна с его амбициозной матерью? Кто они такие, чтобы столько людей умирали ужасной смертью? Солдаты гибнут от пулевых ранений, от ударов пик, под ножом хирурга или тонут на затопленной дороге – ради чего?

И в сущности, что делаю здесь я? Мною двигали амбиции, они привели меня сюда, где происходили массовые убийства, но я сумел добиться лишь одного – умножил количество мертвецов. И тот факт, что нам удалось убить больше врагов, чем врагам нас, не будет иметь ни малейшего значения для червей, которые пожирают плоть погибших.

Если бы я обладал истинным умом, то сейчас корпел бы над книгами законов в Селфорде. Весь мир вдруг завертелся у меня перед глазами, и я вспомнил слова Орланды: «Ты найдешь любовь, но она будет цвести лишь в тени смерти, и все закончится могилой». Интересно, найду ли и я здесь свой конец и лягу ли в сырую землю Весов Экстона, чтобы овцы щипали траву над моим безглазым черепом.

Мной овладела усталость, я улегся на землю, возможно определяя место своей будущей могилы.

– Дай мне знать, если что-то произойдет, – попросил я.

– А зачем мне бодрствовать? – осведомился Липтон.

Я ничего не ответил и закрыл глаза.

Прошли часы. Солнце уже низко висело над перевалом Экстона, когда Липтон разбудил меня, пнув ногой в бок.

– Смотри, – сказал он, – там собралось множество негодяев.

Я услышал бой барабанов. Липтон протянул мне свою подзорную трубу, и я увидел массу двигавшихся людей с поднятыми к небу пиками, наконечники которых сверкали в лучах заходившего солнца. Они выстраивались за вражескими пушками.

Я надел доспехи, чувствуя боль во всем теле, шлем, который водрузил на прежнее место, действовал на меня как непрекращающаяся мигрень. Я вернул трубу Липтону и сел в седло.

– Постарайся нанести им максимальный урон, – сказал я, но пушкари уже наводили стволы орудий на врага.

– С такой дистанции, – заявил Липтон, и на его лице появилась усталая улыбка, – они смогут видеть ядра, летящие на них, и нам будет весело наблюдать, как они станут прыгать.

И вновь я доложил лорду Уттербаку то, что он и сам прекрасно знал, и мы поднялись на холм, чтобы оценить силы врага.

Новые и новые солдаты появлялись на поле, я насчитал не менее шести полков, которые выстроились напротив нас: плотная стена пик тянулась от утеса на севере до лощины на юге.

Пушки Липтона начали стрелять, враг действительно пытался убежать от летевших снарядов, и я слышал, как сержанты кричали на них, чтобы солдаты держали строй.

– Я должен с ними сражаться, – пробормотал Уттербак. – Я должен удержать позиции.

Он отдавал приказы самому себе, я заглянул ему в глаза и увидел, как вращаются шестеренки его разума, которые были не в силах принять эту мысль. Лорд Уттербак не мог придумать, как спасти свою армию от атаки врага, а у меня не осталось никакой возможности ему помочь.

Я коснулся его руки:

– Все будет так же, как и прежде. Нам нужно лишь продержаться до наступления ночи, а солнце уже садится.

– Да, – ответил он. – Мы должны сражаться. – Лорд Уттербак стряхнул мою руку и поехал к перекрестку, и мы вместе стали ждать, когда враг перейдет в наступление.

Поле уже погрузилось в тень, когда противник пошел в атаку, но, несмотря на наступление сумерек, небо у нас над головами оставалось ярко-синим, без единого облачка, словно отражало величие невидимого бога, и нам предстояло сражаться с врагом на бескрайнем поле небес.

Враг трижды повторил свой боевой клич:

– Ур-ра, ур-ра, ур-ра, Король!

Пехота опустила пики, и огромная масса солдат двинулась вперед. И вновь наши стрелки успели дать один залп перед тем, как враг добрался до канавы, затем они перебрались через трупы и вернулись на затопленную дорогу. Вновь раздался оглушительный скрежет – сталь встречалась со сталью, древки копий сталкивались друг с другом, металл входил в плоть, солдаты с криками отступали, зажимая руками раны.

Нашу линию обороны прорвали слева, и я поскакал туда, чтобы вместе с резервом закрыть брешь, но мне сразу стало очевидно, что теперь опасность грозила нам со всех сторон. Наши солдаты устали после долгого дня сражений, и их осталось слишком мало.

Первого серьезного успеха враг добился на правом фланге, где пехота Рутвена смешала строй и побежала. Драгуны Фрера дали залп по наступавшему противнику и отступили тоже. Под натиском неприятеля вся наша линия обороны на правом фланге отступила от изгороди, и вдохновленный враг устремился вперед. Забили барабаны, раздались сигналы горнов, и я увидел лорда Уттербака, который под синим флагом скакал вверх по склону, а его преследовала вражеская пехота с опущенными пиками.

«Он снова нас оставил», – подумал я. Впрочем, ему не дали выбора.

Мне удалось выстроить пехоту у основания холма, где стояла батарея Липтона. Теперь полукулеврины стреляли во врага у нас над головами. Поле перед нами заполнилось вражескими солдатами, наступавшими вверх по склону к нашему лагерю, в их глазах горела жажда наживы. Лишь немногие мятежники хотели сражаться с нашей пехотой, стоявшей перед пушками Липтона; впрочем, грабить в нашем лагере было нечего; но некоторые офицеры неприятеля носились по темневшему полю, пытаясь направить своих разбегающихся солдат в нужную сторону и напасть на нас с фланга. Полки врага сильно пострадали от выстрелов батареи Липтона, но противник все же выстроился и приготовился атаковать.

– Внимание! – хрипло закричал я. – Мы должны удержать их. Должны выстоять до наступления ночи!

Вновь запели трубы, и я приготовился соскочить со своего коня, чтобы биться в пешем строю секирой. Земля задрожала, я привстал на стременах, собираясь спешиться и отправить Неистового подальше от поля брани. Однако снова увидел синий стяг Уттербака, а за ним весь его отряд, но теперь скакавший вниз по склону: длинную колонну устрашающих темных всадников, мчавшихся из темноты, направивших длинные мечи в сторону противника. Липтон ошибся, наши кони оказались способны на вторую атаку.

У солдат Клейборна не оставалось шансов, так как жажда наживы заставила их смешать ряды, когда они устремились к нашему лагерю. Теперь они повернулись и помчались в разные стороны, многие гибли с отчаянными криками. Та часть пехоты, что собиралась нас атаковать, не заметила опасности со стороны нашей конницы и осознала, что происходит, только после того, как всадники лорда Уттербака ударили по ним с фланга и тыла. Их строй, превратившись в объятую паникой толпу, тут же смешался и обратился в бегство.

– Ура лорду Уттербаку, – воскликнул я. – Кричите, жалкие плуты!

И мы закричали, а лорд продолжал атаку, оставляя за собой трупы врагов. Уттербак оттеснил противника обратно в кустарник, но враг бежал, не останавливаясь, а наша кавалерия пересекла дорогу, перестроилась и стала преследовать неприятеля. К ним присоединились всадники Баркина, готовые или атаковать врага, или остановить его, если отряду Уттербака придется отступить.

Пушки Липтона смолкли, в быстро наступавшей темноте врага было уже совсем плохо видно. Драгуны Фрера, скрытые сумерками, наступали справа, размахивая самым разным оружием, и неожиданно атаковали врага с фланга, чем окончательно деморализовали армию Клейборна. Мощный далекий грохот, подобный прибою могучего океана, пронесся над полем сражения – тысячи объятых ужасом пехотинцев смяли порядки оставшейся части мятежников, и все солдаты Клейборна потеряли мужество.

– Обратно к изгороди! – крикнул я, размахивая над головой секирой. – Мы атакуем.

Прозвучала барабанная дробь, мы пересекли кустарник и дорогу, заполненную убитыми и умиравшими солдатами, и построились на другой стороне. Дальше мы двинулись на вражескую батарею – пушкари сбежали, покинув орудия. Но я не видел смысла там задерживаться, мы пошли вперед, в ночь, и наши флаги стали темными на фоне затянутого пеленой неба. На пути нам попадались лишь трупы, раненые, пытавшиеся отползти в безопасное место, а также брошенные знамена. Мы собирали знамена как трофеи и вскоре нашли Карросиро – повозку с белым быком, поднятое над ней королевское знамя тихо трепетало на ветру. Я спешился, спустил королевский флаг, снял штандарт с повозки, свернул его и взвалил на плечи. Тяжелый белый шелк с золотой нитью и бахромой весил не менее двадцати фунтов.

Захваченные пушки и знамена – два очевидных символа победы. И того и другого у нас набралось вдоволь.

Мы маршировали дальше и молча преодолели около полулиги, когда стало совсем темно. Дорога свернула вправо и сузилась. Изгородь теперь состояла из редких кустов, которые одиноко росли на обочине, а трава на лугу уступила место мелкой поросли и гравию. На небе появились звезды, в их неверном свете мы увидели нашу конницу, грабившую вражеский обоз. Брошенные фургоны стояли на дороге, цепь из повозок растянулась больше чем на лигу: возницы, квартирмейстеры и гражданские, следовавшие за войском, сбежали. Я видел лишь сотни наших кавалеристов, собиравших добычу.

Никто из офицеров не пытался призвать своих солдат к порядку, напротив, они сами возглавили грабеж. Как только пехота увидела, что происходит, бойцы смешали ряды и присоединились к своим товарищам. Очень скоро под моей командой не осталось никого.

Я проехал вдоль обоза, спрашивая о нашем командире. Половина солдат уже успела изрядно выпить и с трудом понимала мои слова. Некоторые даже начали мне угрожать; другие просто не знали ответа на мой вопрос. Быть может, лорд Уттербак ускакал дальше, настолько увлекшись преследованием врага, что он оставил свою армию позади – такое уже не казалось мне невероятным. Наконец мне удалось отыскать старого капрала, настолько пьяного, что ему приходилось держаться за колесо фургона, чтобы устоять на ногах. Он махнул мне рукой в том направлении, откуда я приехал.

– Лорд Уттербак там, в поле, где оно сужается. Но вам не понравится то, что вы увидите.

– В каком смысле? – спросил я.

Он бросил на меня презрительный взгляд:

– Я хочу сказать, что я не из тех, кто станет учить младенца сосать материнскую сиську или осла скакать на лошади.

Я разозлился, развернул Неистового и поехал обратно. Появилась луна, бледным светом озарившая поле. Теперь я не спешил, но видел лишь темные тела в бурой траве, а потом в тусклом свете луны заметил синий флаг Уттербака, вонзенный в землю рядом с уходившей к северо-востоку скалой. Там стояли две лошади, одна из которых принадлежала Уттербаку; когда я приблизился, то увидел лейтенанта Пьюрифоя, рыдавшего над телом нашего генерал-капитана.

Я соскочил на землю и посмотрел на бледное в лунном свете лицо лорда Уттербака: глаза были закрыты, а выражение свидетельствовало о том, что он принял все требования Необходимости. Я снял перчатку с руки лорда и обнаружил, что она уже остыла. Между рыданиями лейтенант рассказал, что здесь, где дорога сужалась, враг замедлил бег, их скопилось некоторое количество, и они попытались оказать сопротивление нашим солдатам. Сами преследователи ужасно устали, их уже плохо слушались руки и ноги. Один из беглецов поднял пистолет и выстрелил – пуля попала Уттербаку в горло.

Уттербак стал задыхаться, отъехал в сторону, а потом замертво упал на землю.

Пьюрифой оставался рядом с телом, чтобы предотвратить возможное мародерство со стороны толпы, в которую внезапно превратилась армия.

Я сидел возле лорда Уттербака, продолжая сжимать его руку, смотрел на тело и пытался понять, что делать дальше. Армия вышла из-под контроля и будет продолжать грабеж всю ночь. Только утром их можно будет привести в чувство.

Ну а тело может пока оставаться здесь.

Потом я вспомнил про батарею Липтона, находившуюся на холме, и подумал, что мы сможем вернуть тело лорда Уттербака в лагерь на зарядном ящике. Я рассказал Пьюрифою о своих намерениях, потом снял с плеча тяжелый королевский флаг, развернул его и накрыл тело. Вскочив в седло, я начал долгий путь сквозь ночь.

Но уже через несколько минут моего слуха достиг приближавшийся топот копыт. Я остановил лошадь и увидел нашу кавалерию. Не вызывало сомнений, что всадники и лошади сильно устали. Возглавлял колонну граф Венлок. Он остановил отряд, я подъехал к нему и отсалютовал.

Его глаза сверкнули – то ли от гнева, то ли от беспокойства.

– Где мой сын? – спросил он.

– Он пал, когда повел отряд в решающую атаку, которая разбила армию Клейборна, – сказал я. – Его тело покоится у подножия скалы.

– Отведи меня к нему, – потребовал Венлок.

Я привел Венлока туда, где лежал его бездыханный сын, и мы спешились. Граф взглянул на тело и снял с него знамя.

– Это королевский флаг, – сказал я, – взятый мною с повозки Карросиро. Я решил, что будет правильно положить его рядом с самым отважным воином.

Морщины на ястребином лице Венлока обозначились глубже. Казалось, он полностью погрузился в собственную скорбь, но потом граф вздрогнул, словно вспомнил, где находился, посмотрел на меня, и его глаза сверкнули.

– Мой сын больше не нуждается в твоих услугах, – заявил он. – Отныне ты не состоишь в его отряде. И, если ты что-то украл из его казны, я лично перережу тебе горло.

Глава 31

Так закончилась битва при Весах Экстона, а вместе с ней рассеялись без следа мечты Клейборна стать регентом. Меня уволили, а на следующий день перестал существовать отряд Уттербака, слившийся с кавалеристами лорда Баркина. Баркин проявил сочувствие, но у него уже имелся секретарь, который занимался подсчетами своей доли военной добычи.

Мне же теперь не достанется ничего.

Назавтра все главные мятежники оказались в плену. Рыцарь-маршал получил донесение как раз в тот момент, когда собрался начать атаку на Пексайд, и не увидел смысла в изменении планов – войско королевы легко преодолело траншеи мятежников в первой же мощной атаке. Венлока, кавалерию и резервы отправили в Весы Экстона, но они прибыли туда слишком поздно. Таким образом, армия Клейборна, бежавшая от нас, попала в руки рыцаря-маршала.

Клейборна, его отчима – герцога Адриана, лорда Руфуса Глэнфорда и других лидеров казнили, как только в расположение армии прибыл палач. Королева Берлауда, не собиравшаяся прощать сводного брата или его сообщников, заранее подписала им смертные приговоры. Единственной мятежницей, которую оставили в живых, являлась мать Клейборна, графиня Терна, как мы узнали, укрывшаяся в Тернмарке.

Тех, чьи имена стояли в приговоре, посадили в тюрьму, за исключением наемников. Они обычно подписывали стандартные контракты, в которых говорилось, что если они окажутся на проигравшей стороне, то получат свободу, поэтому всех, кто воевал за Клейборна, отпустили. Им разрешили отправиться в Хауэл вместе с нашей армией, оставив при себе оружие и снаряжение, чудом сохранившееся после разграбления обоза.

Складывалось впечатление, что даже профессиональные солдаты обязаны соблюдать правила своей гильдии. Все наемники потеряли деньги, которые им обещал Клейборн.

Я остался с армией, но теперь, когда лорд Уттербак больше не обеспечивал мне возможность общения с офицерами, мне оставалось львиную долю времени проводить с капитаном Липтоном и его пушкарями. Их компания мне нравилась, к тому же апрельское небо перестало поливать нас дождем, и путешествие стало приятным: мы спускались с Кордильер на обширное плато, где находилась зимняя столица.

Делегация из Хауэла сдалась рыцарю-маршалу за несколько дней до нашего прибытия в город, что привело меня и Липтона к идее. Мы знали имена мятежников, объявленных вне закона, поэтому он, я и несколько пушкарей поехали вперед, опережая армию, мимо знаменитых водяных садов дворца, к столице, где заявились в дом барона Эвре-ле-Крейга и сказали слуге, чтобы нас там поселили, после чего приказали принести нам обед и вино.

Барон, которого казнили после сражения за измену, едва ли мог возражать.

Окруженный со всех сторон водой Хауэл являлся невероятно красивым городом с каналами, фонтанами, мостами и величественными пропорциональными зданиями из золотистого песчаника, и в течение нескольких дней город принадлежал нам. Около шестидесяти лет назад в Хауэле случился грандиозный пожар, и большая часть старого города сгорела. Позднее город отстроили по расширенному плану, с широкими улицами, платанами, украшавшими бульвары, и зелеными лужайками, спускавшимися к реке.

Королевский дворец в Ингс-Магна находился в трех лигах к северо-западу от города, на противоположном берегу озера, и аристократы построили свои дома вдоль дороги, идущей по его берегу, один впечатляющий особняк за другим, у каждого имелась лужайка, сбегавшая к реке, и величественная галера, на которой они могли доплыть до дворца. На веслах сидели гребцы в ливреях.

Одним из таких домов являлся особняк барона Эвре-ле-Крейга.

Мы могли входить в любые дома казненных мятежников и забирать все, что нам хотелось: монеты, посуду, шелковые изделия, драгоценности. Если мы находили сейф, то взламывали его и забирали содержимое. Меня интересовали бумаги, которые мы там находили, и я стал владельцем нескольких документов, подтверждавших права владельцев на собственность, ряд долговых расписок и закладных.

Офицеры могли сражаться за славу и ради карьеры, но обычные солдаты воюют ради денег. Венлок разжаловал меня в рядовые, и я считал, что мое полное право и даже долг – наполнить свои карманы.

Мы не стали заходить в прекрасный дом маркиза Раундсилвера, который находился рядом с резиденцией Эвре-ле-Крейга. Отличить особняк его светлости было совсем просто, потому что он отличался от других кладкой из ярких кирпичей Этельбайта и сиял всеми цветами радуги. Мне хотелось зайти в кабинет герцога и посмотреть на диковинки, собранные там, но я решил, что лучше подождать приглашения.

Когда в город вошел рыцарь-маршал, начался организованный грабеж. Военные патрули маршировали по улицам, брали под охрану дома казненных аристократов, клерки приступили к описи имущества. Часть добра и владений предателей пойдет рыцарю-маршалу и соратникам Берлауды, но львиную долю отпишут Короне, чтобы оплатить военные расходы. Мы постарались как можно надежнее спрятать свою добычу от патрулей.

Наш дом стал штабом артиллеристов, и мы выставили соответствующий плакат у входа. Когда к нам присылали других солдат, мы говорили, что особняк принадлежит нам и им следует поискать другое жилище – никто не усомнился в наших правах на него.

Мы ели и пили, пользуясь великолепными припасами барона.

Головы Клейборна, Адриана и остальных были выставлены на пиках перед Дворцом Правосудия, куда меня однажды привели мои блуждания по городу.

Я посмотрел на красивую голову Клейборна с блестящими волосами, закрывавшими уши, и задумался о тщеславии и его пределах – размышлял ли Клейборн и его соратники о деньгах, которые они тратили, людях, что лишились жизни возле Весов Экстона во время последнего сражения против армии Берлауды?

Мне показалось, что скоро у отрубленных голов появится компания. Рыцарь-маршал искал не только добычу и собственность, но также приверженцев Клейборна и тех, кто принес ему клятву верности или просто состоял на службе в любом чине. Те, кто голосовал за законы на Ассамблее, также находились в опасности, и очень скоро тюремные камеры здания суда наполнились друзьями Клейборна. Остатки его армии собрали на старом стадионе, на другом берегу реки, где они дожидались решения Берлауды.

О королеве Лорел и ее предполагаемом ребенке, коронованном под именем Эмелин IV, никто ничего не говорил, и никто не знал об их судьбе. Считалось, что они находились под охраной во дворце, когда в него вошла армия, но никаких точных сведений о них не было.

Апрель уже подходил к концу, когда в особняк барона Эвре-ле-Крейга пришло письмо, которое я с радостью принял у курьера. В письме говорилось, что галеон барона, «Констанция», прибыл в Бретлинтон-Хэд с грузом миндаля, фисташек, оливок и сафлорового масла, а также с небольшим количеством драгоценной мирры, и капитан спрашивал, должен ли он продать товар на месте или доставить еще куда-то.

Я сел на баркас, который направлялся в Дорделле, вместе с несколькими купцами, а также – как я подозревал – с несколькими беглецами, скрывавшимися от правосудия королевы. Уже через неделю я оказался в городе Бретлинтон-Хэд, где на утесе с видом на залив стоял замок, и отправился на поиски «Констанции» и ее капитана.

Я имел честь быть первым, кто сообщил капитану Ньюболту, что владельца его корабля казнили за участие в провалившемся мятеже против королевы и что корабль с грузом вскоре будет конфискован Короной в качестве печального результата десятимесячного путешествия. Никто из команды не получит ни пенни, а самому Ньюболту, пусть на нем и нет никакой вины, грозило тюремное заключение.

Я добавил, что у него остался единственный шанс спастись – немедленно покинуть город, пока сюда не явились королевские офицеры.

– Но если вы готовы стать пиратом, – продолжал я, – то можете отплыть в Амберстоун и сказать, что вас захватила команда капера «Метеор». Далее, с корабельными бумагами обратитесь в призовой суд Этельбайта, присовокупив письмо от меня, одного из владельцев разрешения на каперство. А после того как состоится суд, вы и команда получите причитавшуюся вам долю.

– И какой будет доля? – спросил капитан.

Мы торговались в течение часа, и в конце концов я написал письмо, Ньюболт взял запас свежей воды и наутро уплыл. Я провел еще несколько дней в Бретлинтон-Хэд и погулял по городу. Там наступил период беззакония: морские консулы, которые принесли клятву верности Клейборну, сбежали, смотрителя замка никто не мог найти, а оставшихся ольдерменов не хватало для кворума.

Каперы неделями плавали вдоль побережья и захватывали добычу, что приносило мне огромную радость. В конце концов я отправился назад, вверх по реке. Обратное путешествие оказалось неспешным, я наслаждался видами, сидя на передней палубе с «Эпиками» Белло в руках, и величественные классические гекзаметры роились у меня в голове, пока я рассматривал старые замки разбойников, стоявшие на утесах, овец на пастбищах, виноградники на берегах Дорделле, вишневые и яблоневые сады в цвету, холмы и горы, зеленевшие весенними побегами. Бонилле вполне соответствовал своей фальшивой этимологии, но вскоре мне уже не терпелось сойти на берег и заняться своими делами.

Я прибыл в Хауэл, немного опередив саму Берлауду, которая торжественно въехала в город, чтобы встретить своих приверженцев и взглянуть на армию. Артиллерия занималась организацией салюта, двор в резиденции барона покрывал слой пороха, распавшегося на составляющие части и теперь требовавшего ручного смешивания. Я не хотел, чтобы меня взорвали, и старался держаться подальше от пушкарей.

Я развлекался, разглядывая достопримечательности Бонилле. Когда-то он принадлежал империи, и многие прежние имперские структуры сохранились. Больше всего имелось храмов, но остался также и действовавший водопровод, театр, вмещавший две тысячи зрителей, базилика, полная самых разных лавок, части городской стены, стадион на противоположном берегу реки. Я повидал все, что представлялось мне интересным, но избегал стадиона, ведь там под охраной содержали армию Клейборна.

И вот наступил день смотра. Огромные пушки, переданные его светлостью Раундсилвером Короне, выставили вместе с остальной артиллерией, я сидел в седле дикого скакуна Неистового и выглядел настоящим воином в своих помятых доспехах между этими двумя громадными бронзовыми оружиями. Я поднял меч, чтобы отсалютовать, когда Берлауда проезжала мимо в своей карете, и залюбовался ее светлыми волосами, сиявшими в лучах майского солнца; красивое лицо королевы сохраняло неизменную безмятежность. Рядом с ней ехал рыцарь-маршал, который на сей раз избавился от меховой накидки, а его небесно-голубой наряд был усыпан самоцветами и расшит серебряными нитями. Камзол он украсил приносившими удачу амулетами, и я не сомневался, что чувствовал себя превосходно под их защитой. В армии ходили слухи, что он станет маркизом и получит земли из владений герцога Адриана. Ни он, ни королева никак не показали, что узнали меня.

Флория, сводная сестра Берлауды, с группой придворных дам находилась в следующей карете. В этот торжественный день принцесса надела темно-красное платье с алыми королевскими вставками, алая шляпка была сдвинута над карим глазом, темные волосы собраны в пучок на макушке. Она привстала и повернула голову в мою сторону, когда карета проезжала мимо, и даже приоткрыла рот от удивления, а потом рассмеялась, не в силах удержаться, и опустилась обратно на сиденье.

Вне всякого сомнения, она вспомнила шутку о пудинге с корицей.

На следующий день после смотра состоялся грандиозный день памяти лорда Уттербака.

Граф Венлок поставил гроб с телом героя в самом большом храме города, с низким фронтоном и украшенном колоннами с каннелюрами. Теперь храм использовали для лекций, публичных чтений и концертов. Королевский штандарт из повозки Карросиро, который я положил на тело Уттербака, щит на белом фоне с золотой нитью и галунами, накрывал гроб. Аббат со звучным голосом произносил поминальную молитву – тот самый, что обращался к толпе, когда короновали Берлауду. Рыцарь-маршал стоял в своем небесно-голубом костюме, и внуки поддерживали его с двух сторон под локти. Ее величество посетила службу в честь победителя, который укрепил ее трон, как и многие другие придворные. На этот случай она надела шелковое платье цвета сливок, что считалось траурным нарядом для королевы.

В храме находились ветераны Весов Экстона, часть из них имели ранения и опирались на костыли, или их поддерживали друзья. Они гордились своими повязками – истинными вестниками победы. Впрочем, большинство не допустили в храм, оставив в молчании стоять перед входом.

Я пришел вместе с Липтоном, который надел офицерскую перевязь, и ему позволили войти в храм, а он провел с собой меня. Я был в доспехах, с мечом на боку, шлем я держал в руке. В знак траура я приколол к вороту побеги розмарина. Меня мало волновало, что граф Венлок бросал в мою сторону злобные взгляды, я пришел для того, чтобы проститься со своим боевым товарищем и другом, почтить его мужество и победу.

Я стоял в задней части старого темного храма, меня окружали аромат ладана и громкое пение хора, пока аббат, маршал и Венлок восхваляли героя Весов Экстона. Я не узнавал человека, о котором они говорили: решительного и безупречного титана, стремившегося соответствовать военной доблести своих предков, – и подумал, что человек, оставшийся в моей памяти, наделенный сардоническом чувством юмора и философским отношением к жизни, был гораздо интереснее и, возможно, достойнее, чем статуя из слоновой кости, воздвигнутая избыточной риторикой.

Я не рассчитывал, что меня упомянут, так и случилось, но испытал диковинное ощущение, когда меня вычеркнули из истории лорда Уттербака.

Запели трубы, раздалась барабанная дробь, Венлок надел круглую, украшенную лиственным орнаментом шапочку и вышел из храма, а за ним шестеро мужчин, в том числе лорд Баркин, вынесли на плечах гроб. Не думаю, что Венлок заметил меня в толпе скорбящих.

На площади Курзон гроб поставили в фургон, чтобы доставить в городской порт, откуда его перевезут по Дорделле в Бретлинтон-Хэд, а оттуда морем в Этельбайт, где похоронят возле дома предков, в нескольких лигах вверх по реке от города.

Я вспомнил молодого человека, который в сопровождении тридцати хорошо вооруженных сторонников приехал, чтобы оборонять город, а еще то, как он спокойно смотрел на сэра Бэзила в старой крепости, как решил исход сражения с армией Клейборна, хотя наше положение выглядело совершенно безнадежным. Возможно, его и угнетала ответственность, но ему хватило мужества до конца исполнить свой долг.

Королева Берлауда последовала за гробом из старого храма, она шла рядом с рыцарем-маршалом между двумя рядами йоменов-лучников, и мы все опустились на колени, когда она проходила мимо. Липтон и я остановились у портика, под фронтоном с обветшалыми древними статуями безголовых героев. День выдался светлым и теплым, воздух наполняли ароматы весенних цветов. Между храмом и ожидавшими на площади солдатами выстроились в ряд кареты, королева Берлауда с маршалом села в одну, помахала всем рукой и уехала. Другие придворные также расселись по своим каретам.

Мы с Липтоном повернулись к тем, кто выходил из храма, и приветствовали Фрера, выделявшегося в толпе благодаря своей роскошной черной бороде, лысого старого капитана Снайпа, а также Рутвена в неизменной кожаной кирасе и некоторых других офицеров. Лорд Баркин, который нес гроб, уже успел уйти.

Мы немного поговорили, и я думаю, все понимали, что это наша последняя встреча. Война, которая нас собрала вместе возле Весов Экстона, закончилась. Рутвену предстояло вернуться в Селфорд со своим полком, Фрер получил должность хранителя крепости Дан-Фосс, на границе с Бонилле, а профессионалы вроде Снайпа будут ждать другой войны. Липтон со своей батареей полукулеврин оставался в Хауэле, чтобы устраивать салюты на парадах.

Ну а я молился о том, чтобы никогда больше не видеть поле боя, но совершенно не представлял, что буду делать дальше. В Хауэле меня ничего не держало, ведь королева все еще смотрела на меня с презрением, а Венлок хотел посадить в тюрьму за кражу или любое другое преступление, которое он мог придумать. Но и отправляться куда-то в другое место не имело особого смысла, и меня не удивило бы, если бы Орланда стала лить яд в уши всем, кого я встречал, и сделать любое убежище столь же недружелюбным, как королевский двор. Когда Фрер спросил меня о дальнейших планах, я ответил, что и сам не знаю.

– Праздность приведет тебя к беде, – произнес знакомый голос. – Тебе следует найти какое-то занятие и не бросать его.

Я повернулся и поклонился принцессе Флории. Она была в платье синего и зеленого цветов, шею украшало изумрудное ожерелье, к шляпке и платью она прикрепила веточки розмарина в знак траура. Ее сопровождали два крупных йомена-лучника, которые остановились в трех ярдах от нее и мрачно на меня смотрели.

– Ваше высочество намерены предложить мне занятие? – спросил я.

– Вовсе нет, – ответила она, спокойно глядя на меня карими глазами. – Я знаю лишь, что, если судить по потасовке на Фестивале Пантомимы, из тебя получится чертовски плохой телохранитель.

– Но вы, ваше высочество, были тогда на высоте, – сказал я. – Вы вмешались и избавили меня от тюрьмы.

– Вовсе не от тюрьмы, – сказала она. – Они бы отрубили тебе голову, а ее величество с легким сердцем подписала бы смертный приговор. Однако я подумала, что человеку, который так хорошо справляется с разбойниками и убийцами, стоит сохранить жизнь.

– В таком случае я благодарю вас за спасение моей жизни, – ответил я. – Еще тогда я имел дерзость написать вам благодарственное письмо.

– Я его прочитала, – сказала Флория. – Но решила, что мой ответ может выйти тебе боком, ведь все мои письма читают.

– И вновь спасибо за заботу. – Я снова поклонился. – Могу я представить вам этих офицеров?

Все остальные стояли рядом, склонив головы, пока мы беседовали, и наш разговор заставил поработать их воображение.

Я представил своих боевых товарищей и сказал, что все мы сражались у Весов Экстона. Флория с интересом посмотрела на офицеров.

– То, что вы, джентльмены, пришли на похороны лорда Уттербака, говорит в его пользу, – заметила принцесса.

– Он был нашим товарищем, – сказал полковник Рутвен.

Блестящие глаза ее высочества смотрели то на одного из нас, то на другого.

– При дворе граф Венлок становится подобен артиллерийской батарее, когда разговор заходит о его сыне: он ежедневно бомбардирует нас перечислением достоинств лорда Уттербака, без конца рассказывает о своем горе и твердит, что у ее величества долг перед Домом Венлок. Он буквально осаждает трон, требуя для себя почестей. Однако следует ли награждать отца за доблесть погибшего сына?

На этот вопрос у нас не нашлось ответа, хотя я желал Венлоку оказаться в Маре Постремум без шлюпки. Затем Флория повернулась ко мне.

– Действительно ли лорд Уттербак был героем сражения? Правду ли рассказывает его отец? – спросила она.

– Лорд Уттербак действительно был героем, – ответил я. – Он весь день храбро сражался, а потом повел в решающую атаку кавалерию, что и привело к поражению мятежников, он умер в тот самый момент, когда мы одержали победу.

– Но наверняка он не единственный герой, – заметила Флория.

– Тот день увидел тысячи героев, – ответил я. – Но все они мертвы.

Некоторое время все молчали, потом быстрый птичий взгляд Флории остановился на мне.

– А ты, йомен Квиллифер? Ты всякий раз оказываешься в центре ссор и разногласий, ты умудрился скрестить мечи со знаменитым разбойником и убийцей. Разве ты не сражался вместе со всеми на передовой линии? Я вижу, что твои доспехи сильно помяты, а на шлеме след сильного удара.

– Да, мне не повезло получить удар врага, однако удача от меня не отвернулась, и я уцелел. Ну а если говорить о доблести, многие воины более достойны похвалы, чем я.

Он одарила меня долгим задумчивым взглядом, а потом кивнула:

– Верность командиру делает тебе честь. Я прошу прощения, если мои вопросы показались тебе дерзкими, но я лишь хотела понять, что произошло на самом деле. Во дворце знают только то, что рассказывают Венлок и маршал. Но их там не было.

Мы молча смотрели на нее. Я не собирался говорить вещи, которые могли бы умалить честь или память лорда Уттербака, и уверен, что остальные офицеры думали так же.

– Пусть Паломник умножит ваши знания, – наконец сказал Фрер.

По губам Флории пробежала быстрая улыбка.

– Пока он этого не сделал, – ответила она. – Но мир может надеяться.

Мы поклонились, а она села в карету и уехала.

Липтон задумчиво посмотрел ей вслед, а потом сдвинул шапку на лоб.

– Несомненно, она очень странная девушка, – заметил он.

– Она хочет сбросить Венлока с пьедестала, – сказал Фрер. – Меня не интересует судьба графа, но я не хочу иметь ничего общего с интригами двора.

У меня имелось на то еще больше оснований, чем у Фрера, поэтому я кивнул соглашаясь.

– А что ты имел в виду, когда поблагодарил ее за спасение собственной жизни? – спросил Снайп.

– Ну, не столько за спасение, сколько за помощь. – И я рассказал о лорде Стейне, нападении во время Фестиваля Пантомимы, о том, как принцесса вмешалась и не дала меня казнить и что мне пришлось вступить в армию, чтобы спастись от уличных убийц, подосланных лордом.

– Для тебя все хорошо закончилось, – заметил Фрер, – поэтому я не стану называть твое решение неразумным. Однако это довольно странная причина для вступления в королевскую армию.

– Многие стали солдатами, чтобы сбежать от прежней жизни, – заметил я, – и далеко не за всеми из них шла охота.

– Но ты не объяснил, почему Стейн затаил на тебя злобу, – сказал Фрер.

– Великому лорду не нужен повод, чтобы делать все, что он пожелает.

Им мои слова показались забавными.

– Стейн и сейчас хочет тебя убить? – спросил Рутвен.

– Я не могу знать наверняка, но уверен, что он не испытывает ко мне добрых чувств.

– Но теперь у тебя больше нет телохранителей, – заметил Рутвен. – Тебе следует соблюдать осторожность.

Липтон хлопнул меня по плечу.

– Пушкари за ним присмотрят! – заявил он. – Тому, кто желает ему вреда, придется заглянуть в жерла больших пушек!

Попрощавшись с друзьями, я отправился на площадь, где собрались солдаты, я многим пожимал руки и побеседовал с теми, кто выказал такое желание. Пожелав всем благополучного путешествия домой или к следующему месту службы, я вернулся в дом барона и стал смотреть из окна на красивые дома, сиявшие золотом под полуденным солнцем, пытаясь понять, куда меня заведет дальше жизнь.

Складывалось впечатление, что после того, как я покинул Этельбайт, я двигался самыми разными курсами, словно повинуясь ветру, постоянно менявшему направление, но, если в этом имелся хоть какой-то смысл, я его не находил. В данный момент я не мог отыскать новую дорогу, которая казалась бы мне привлекательной, а посему решил заняться текущими делами.

Следующие несколько недель я провел, занимаясь документами, которые забрал в домах казненных аристократов. Ко мне в руки попали бумаги, дававшие право собственности на дома и другие владения, некоторые из них находились на расстоянии нескольких часов езды, и я решил сберечь часть из них. Я нанял человека, который будет ими управлять, и адвоката, чтобы тот помог продать то, что не показалось мне интересным. Я также сохранил закладные и долговые расписки, снова прибег к помощи адвоката, часть оставил себе, а часть продал банкам. В городе имелось отделение Банка Оберлин Фратерс, я положил туда всю имевшуюся у меня наличность и постарался выяснить, как перевести деньги в другое отделение.

Пока я занимался делами, объявили, что Прискус, наследник Лоретто, направляется в Хауэл, чтобы воссоединиться со своей невестой. Брачный контракт был составлен так, что Прискус обещал повести армию против Клейборна, однако он его не выполнил. Но, хотя он ничего не сделал для разгрома мятежника, Берлауда все равно намеревалась выйти за него замуж.

В городе шли приготовления к встрече Прискуса и его свиты, Липтон и пушкари занялись подготовкой праздничного салюта. Я решил, что могу остаться, ведь грандиозный праздник станет отличным средством, которое должно помочь забыть об ужасах войны.

Однако я практически ежедневно сталкивался с напоминаниями о войне, вслед за Берлаудой в город прибыл новый генеральный прокурор, лорд Тистлегорм, вместе с компанией судей, которым предстояло заседать в специальных судах, где рассмотрят степень вины мятежников. Всякий, кто дал клятву верности Клейборну или инфанту Эмелину IV, признавался виновным, а вместе с ними целый ряд тех, чью вину было доказать далеко не так просто. Информаторы наводнили суды, ходили слухи, что им платили за каждого приговоренного. Даже няня Клейборна предстала перед судом, и ей вынесли приговор за то, что она внушила предательство маленькому ребенку.

Как ученик адвоката я знал, что законы об измене очень суровы и вердикты о виновности во многих случаях неизбежны, однако их могло смягчить милосердие монарха. Берлауда имела право помиловать приговоренных или изменить наказание на менее жестокое, однако она почти не вмешивалась – в результате казни происходили практически каждый день, а вокруг головы Клейборна вырос лес пик, и каждую украшал жуткий плод.

Остатки армии Клейборна прошли через военный суд, который возглавлял рыцарь-маршал. Все они подняли оружие против королевы, и приговор не вызывал сомнений – каждый десятый, выбранный по жребию, будет казнен, остальным поставят на щеке клеймо – букву «И», изменник, после чего их отдадут в рабство на десять лет и отправят на королевские серебряные рудники в Пиках Миннита, а также они будут строить порты и дома и рубить деревья в королевских лесах. И я понимал, что лишь немногие из них выживут.

Берлауда начала свое правление с бойни. Интересно, что подумает Прискус, когда окажется возле здания суда и увидит разлагающиеся головы, свидетельство неумолимости его невесты.

Если он разумный человек, то тут же прыгнет на корабль и уплывет домой как можно быстрее.

Прискус приплыл на галере по Дорделле из Бретлинтон-Хэд, но герцог и герцогиня Раундсилвер его опередили, они прибыли через Кордильеры из Лонгфирта и привезли с собой труппу «Актеров Раундсилвера», которые намеревались показать патриотическое представление «Красные лошади» в старом театре экои. Я посетил их светлостей, как только узнал, что они в городе, и получил приглашение на встречу, называвшуюся банкет.

Такой прием не предполагал трапезы, мясо не подавали, но в качестве угощения были орехи, сладости и пирожные, а также вино. Блэквелл также присутствовал, но он сильно застудил горло во время путешествия и теперь замотал его фланелевым шарфом и едва мог говорить. Он ничего не ел, пил только травяные настойки и являл собой трагическую картину. Герцогиня всячески заботилась о нем как самая лучшая хозяйка на свете.

В какой-то момент герцог отвел меня в сторону.

– Ты написал, что покидаешь Селфорд, но мы были сильно удивлены, когда узнали, что ты вступил в армию.

– Я и сам удивился своему решению, – признался я. – Но я покинул армию, вновь стал обычным подданным Короны, больше не обязан вскакивать под звуки трубы и могу спать столько, сколько захочу.

– Тебе будет интересно услышать новости о лорде Стейне, – сказал герцог. – Мы с канцлером отправили ему предупреждение, что, если он продолжит тебе мстить, ее величество будет недовольна. Я не знаю, какое решение он принял, но, полагаю, у него было время подумать в последние несколько месяцев, возможно, теперь он поведет себя более цивилизованно.

– Благодарю вашу светлость за вмешательство, – сказал я.

– Думаю, тебе будет также любопытно узнать, что леди Стейн родила сына, – добавил герцог и произнес эти слова более тщательно, так что я даже услышал букву «р» в слове «родила». – Теперь у Стейна есть наследник, и, быть может, он воздержится от действий, которые могут поставить его права под сомнения. Ясно, что, если Стейн будет и дальше прибегать к насилию, его сын утратит все владения и титулы.

Я подумал, что на большее мне рассчитывать не стоило.

– А как леди Стейн? – спросил я.

– Ее светлость пережила рождение ребенка, – ответил герцог. – Я не могу сказать ничего более определенного, но она очень молода, и я уверен, что у нее все будет хорошо.

– И я очень этому рад, – сказал я.

Я подумал, что мы используем какой-то шифр: герцог заверил меня в том, что Амалия здорова так, чтобы ни у кого не возникло подозрений, что я в ней как-то заинтересован. Я чувствовал к нему благодарность, однако надеялся, что никто не пустил слухов о моей связи с Амалией, ведь месть Стейна наверняка вызвала интерес у некоторых придворных.

Прискус прибыл через два дня, и его великолепная галера плыла по Дорделле под торжественный бой литавр. Население города высыпало на берег, но я поступил лучше – направился на причал дома барона Эвре-ле-Крейга, взял в качестве экипажа свободных от организации салюта пушкарей, и мы поплыли на озеро. Галера барона была синей, украшенной золотыми листьями на белом фоне, и мы следовали за принцем, пока он не прибыл к водяным садам королевского дворца.

На принца я успел посмотреть в подзорную трубу – оказалось, что он смуглый и темноволосый, бородка и волосы подстрижены короче, чем принято в Дьюсланде, лицо украшал большой, похожий на клюв нос, подобный форштевню корабля. Принц был в великолепном камзоле королевского пурпура, открывавшем белую атласную рубашку, короткой накидке из белой парчи с пурпурным подбоем и конической шляпе с двумя перьями – красное и золотое Дьюсланда в знак уважения к невесте.

На самом деле конические шляпы и короткие накидки носили все жители Лоретто. Прискус и его свита являли собой яркую компанию, словно намеревались показать, что они отличаются от жителей Дьюсланда. Мы стоим прямо, вес тела распределен на обе ноги, но люди Лоретто выставляли одну ногу вперед, а другую – назад, и создавалось впечатление, что они устремлены вперед – грудь выпячена, бедра, плечи и голова откинуты. Конические шляпы и короткие накидки, казалось, были созданы специально, чтобы это подчеркнуть. Они выглядели элегантно, изогнутые, точно тисовые луки, когда стояли на полубаке галеры, и я подумал: нельзя исключать, что подобные позы войдут в моду и в нашей стране.

Среди прибывших я увидел монахов Паломника, но они сильно отличались от тех, которых я видел прежде. Монахи Дьюсланда носили сутаны из неотбеленной шерсти, а эти красовались в разноцветных одеяниях алых, голубых и ярко-зеленых тонов, а также золото – ремни, четки и амулеты. Они явно далеко ушли от принципов смирения и бедности.

Галера из Лоретто остановилась у причала, построенного возле водяных садов, и батарея, стоявшая на берегу озера, дала залп королевского салюта. Я видел капитана Липтона, суетившегося на своей батарее, он отдавал приказы стрелять орудиям в определенном порядке.

Неизменно безмятежная королева ждала принца верхом на белой кобыле, а Прискус сошел на причал, снял шляпу и поцеловал ей руку. Ему подвели белого жеребца, они поехали вместе к водяным садам и вскоре скрылись из виду.

Празднества начались, и господа из Лоретто, в конических шляпах и необычных позах, встречались повсюду в городе. Между рыцарями Дьюсланда и Лоретто прошли поединки, победителем стал Лоренцо д’Абрез, один из соратников принца, умело ломавший одно копье за другим. На лодку, бросившую якорь, поставили водяной орган, который дал концерт для всего города. По случаю важного события состоялись скачки и кулачные бои, перед каждой таверной играл дудочник, чтобы все желающие могли потанцевать. Театр масок Блэквелла показал пьесу «Триумф добродетели» в древнем театре, где аристократы двух народов играли роли в собственных ярких костюмах.

Кастинатто снова выступил в роли злодея, а маленькая Флория опять сыграла Добродетель, но теперь ее игра получилась более живой, словно она поняла, что передразнивать старшую сестру, как было в Кингсмере, стало неразумно.

Полагаю, головы на пиках перед зданием суда с ней бы согласились.

Впервые театр давал представление для публики, а не при дворе, и две тысячи горожан Хауэла, которых пустили в театр бесплатно, с удивлением наблюдали за пьесой.

Через несколько дней на озере состоялась регата, в которой галера его светлости Раундсилвера получила лавровый венок победы из рук молодой женщины, одетой русалкой. Я смотрел на нее, вспоминал последнюю чудесную ночь в Этельбайте, и на мгновение меня охватила невероятная печаль, а на глазах выступили слезы. Где теперь Аннабель Грейсон, в каком ужасном плену она оказалась? Я подумал и о своей семье, и о тысячах других погибших людей. И у меня возникло ощущение, что, как бы я ни старался, каких бы успехов ни достиг, я потерял гораздо больше.

После спектакля я долго гулял по городу, выпил несколько кружек эля, немного послушал музыку и попытался прогнать охватившую меня меланхолию. Не могу сказать, что мне сопутствовал успех, а когда я вернулся, оказалось, что возле моего дома стоит карета. Как только я к ней подошел, из нее с криком выскочил граф Венлок.

– А, вот и ты! – завопил он. – Я хотел на тебя посмотреть! – Он остановился передо мной и принялся грозить мне пальцем. – Хотел увидеть человека, который оклеветал моего сына! Я хотел увидеть чудовище, укравшее у моего сына победу, утверждавшего, что она принадлежит ему!

Удивленный до глубины души, я смотрел на Венлока, пока он кричал, но потом сумел взять себя в руки.

– Я не делал ничего подобного! Тот, кто вам это сказал, лжет!

– Это ты солгал! – закричал граф и принялся размахивать кулаком. – Ты распространяешь клевету у меня за спиной и пытаешься сделать победу у Весов Экстона своей! У тебя ничего не выйдет, ты меня слышишь? Я раздавлю тебя и открою правду!

Я собрался ему возразить, однако он повернулся на каблуках и быстро пошел к своей карете, но в последний момент снова обернулся ко мне.

– Статуя! – закричал он, топая ногой о землю. – Проклятая статуя!

Я смотрел вслед карете, уезжавшей в клубах пыли, и в полнейшем ошеломлении вошел в дом, хотя истеричные вопли Венлока продолжали звучать у меня в голове.

В доме я встретил капитана Липтона, который радостно завопил, как только меня увидел.

– Мои поздравления, юноша! – сказал он, размахивая бумагой. – Твое будущее решено! И этого добился я!

На меня произвело гораздо большее впечатление враждебное появление Венлока, чем фантазии Липтона, и я попытался ему объяснить, что произошло на дороге перед домом, но Липтон хлопнул меня по плечу.

– Сегодня утром опубликовали список тех, кто отличился во время сражения, и его читали герольды на площадях! – сказал он. – Ты произведен в рыцари за решительные действия в сражении при Весах Экстона, и тебе пожаловано поместье!

Я посмотрел на бумагу, которой он размахивал перед моим лицом, и прочитал, что за доблестную, заслуживавшую награду службу во время войны Квиллифер Младший из Этельбайта становится рыцарем-бакалавром и ему будет пожаловано поместье Даннок в графстве Херст-Даунс.

– А где находится Херст-Даунс? – спросил я, совершенно сбитый с толку.

– Мне все равно! – заявил Липтон. – Важно лишь то, что я сумел добиться для тебя награды.

– А как ты… – начал я, но не смог продолжить.

У меня не хватало слов, все это не имело никакого смысла.

– Напоминаю тебе, что ты дважды обещал мне бутылку кларета на поле Весов Экстона, – сказал Липтон. – Ты так и не сдержал своего слова, но пришло время выполнения обещаний. Нам нужно как можно быстрее выпить за твою награду!

У меня кружилась голова, но я понимал, что должен сдаться на милость момента.

– Тогда пойдем в кладовую лорда Эвре-ле-Крейга, – сказал я. – Там я смогу выполнить сразу оба своих обещания.

Глава 32

Винный погреб барона Эвре-ле-Крейга поражал богатством и роскошью, там стояло множество бочек вина, с названием и датой на каждой, выжженными раскаленной кочергой, а в пыльных нишах лежали бутылки с ярлыками, надписанными аккуратным почерком. Управляющий сбежал несколько недель назад, как только понял, что не в силах помешать пушкарям пить все, что они пожелают, каким бы редким и дорогим ни оказывался их выбор. Я взял пару бутылок из одной из самых пыльных ниш, принес их в зал, откупорил первую и разлил вино по бокалам. Капитан Липтон сделал большой глоток, крякнул от удовольствия и почесал лысую голову.

– Юноша, маленькая принцесса определенно обратила на тебя свое внимание, – заявил он.

Я немного подумал и почувствовал, как холодок страха пробежал по моей спине.

– Я не уверен, что хочу, чтобы ко мне проявляли внимание королевские особы, – ответил я. – И не уверен, что эта история закончится для меня хорошо.

– Ты можешь вернуть поместье, – сказал Липтон. – Или, еще того лучше, переписать его на мое имя.

– Расскажи сначала, как я стал его владельцем.

Складывалось впечатление, что принцесса Флория неправильно трактовала мою немногословность в день панихиды лорда Уттербака и подумала, что я вместе с остальными офицерами пытаюсь скрыть какую-то грандиозную тайну о сражении у Весов Экстона, которая может бросить тень на лорда Уттербака, или рыцаря-маршала, или другую серьезную фигуру. Заинтригованная, она начала опрашивать офицеров, в их число попал и Липтон. Многие из них рассказали о моем участии в сражении.

– О том, как ты сумел развернуть армию, пока Уттербак вместе с кавалерией преследовал врага, а потом отступил, как сражался в строю вместе со всеми, провел две атаки драгун на артиллерию Клейборна, как победил жандарма в поединке, лошадь против лошади…

– Ну, я этого не делал! – вскричал я.

– Юноша, я тебя видел. Ты врезался в закованного в доспехи великана, сбил его вместе с лошадью, а потом перепрыгнул через него на своем скакуне, словно артист конного балета.

– Это все Неистовый, – слабо попытался возразить я.

Вино придало Липтону красноречия. Он сделал широкий жест рукой и продолжил описывать мои воинские подвиги.

– Ну и, конечно, ты весь день сражался в общем строю, сумел вовремя подвести резерв, а в самом конце успел поставить солдат с пиками перед нашими пушками и не дал врагу их захватить…

Я поступил так совсем по другой причине, но мои намерения не имели значения в глобальной истории Липтона.

– Ну, когда ее высочество переговорила со мной и некоторыми другими офицерами – Снайпом, Рутвеном, лордом Баркином и даже Фрером – после того, как мы заверили ее, что здесь нет никакого придворного заговора, она решила, что ты заслуживаешь награды. – Он развел руки в стороны. – И теперь ты стал рыцарем, как Рутвен, Баркин и Фрер, и это – за исключением моего гениального использования пушек при сражении у Весов Экстона – безусловно, лучший день в моей жизни!

– Но как ты избежал получения рыцарского титула? – спросил я.

Липтон рассмеялся.

– Я всего лишь механик: зачем мне герб? Меня вполне устроит пара бутылок кларета, но я готов забрать особняк, если он тебе не нужен. – Он ткнул меня в плечо. – Джентльмены хотят иметь щит и герб на своей карете, и теперь, юноша, такой джентльмен – ты.

Нечестно утверждать, что я не почувствовал удовольствия, услышав слова Липтона, но более всего меня порадовали честные свидетельства моих товарищей.

– Но как мне всех отблагодарить? – спросил я. – Одних бутылок кларета будет недостаточно.

– Каждый из них получил награду. Я тоже кое-что заслужил: если ты посмотришь в нижнюю часть списка, то увидишь, что мне положена сотня империалов. Я получу их в виде счета от казны и со временем смогу ими насладиться.

– Я выкуплю весь счет, – пообещал я.

– Будь благословен, юноша! – Он поднял бокал. – Похоже, мы оказались в стране счастливых финалов.

Со временем я понял странные слова Венлока о статуе. Вместо того чтобы наградить графа новыми земельными угодьями или более высоким титулом, королева решила поставить конную статую лорда Уттербака на одной из городских площадей.

Складывалось впечатление, что Венлок принес в жертву своего сына не ради новых титулов и богатств, а ради статуи. Она увековечивала память о лорде Уттербаке для новых поколений, но не показалась важной для графа. Венлок мог купить для себя статую, потратив гораздо меньше денег, чем на отряд Уттербака.

Я слышал, что он намеревался подать на развод в Палату Пэров. Ему требовался новый наследник, а его жена больше не могла рожать детей – ему требовалась молодая девушка, и он уже интересовался дочерями своих друзей.

Я узнал, где находился Херст-Даунс, – в Бонилле, на южном побережье, между Бретлинтон-Хэд и Мелкастером. Состояние владений и особняка в Данноке оставалось неизвестным, и мне предстояло их посетить, чтобы это выяснить.

Наступило время для самых разных дел, но не в Хауэле. Война закончилась, «Леди Терну» и «Короля Стилвелла» наняли, чтобы доставить солдат обратно в Селфорд, после чего их вернут хозяевам – иными словами, мне и Кевину. «Морской падуб» также используют в конвое, прежде чем мы найдем для него новые грузы.

Теперь я чувствовал, что мог вернуться в Этельбайт не как человек, который ничего не сумел добиться, а как герой, сэр Квиллифер.

Но сначала я отыскал Фрера, Снайпа и лорда Баркина – Рутвен уже уехал домой – и поблагодарил их, а также поздравил с успехами. Теперь мне оставалось выразить свою признательность еще одному человеку. Во время праздника в честь Прискуса и королевы я часто видел принцессу Флорию, но всегда в окружении придворных дам, лордов и охраны, и мне не удавалось с ней поговорить. В конце концов, мне ничего не оставалось, как надеть шапочку ученика и мантию адвоката и отправиться в Ингс-Магна, где я и нашел ее во дворце.

В тот день в городе не планировалось никаких увеселительных мероприятий, и королева оставалась дома. Никто не помешал мне войти в Зал Аудиенций, большую, залитую солнцем теплую комнату, украшенную великолепными шелковыми драпировками и множеством чудес и фантасмагорий, что являло приятное разнообразие с холодной мрачной комнатой для приемов в Селфорде. Ни королева, ни Прискус не присутствовали, хотя я видел нескольких аристократов из Лоретто, которые прохаживались по залу, а их тела были изогнуты, точно ветви ивы. Я быстро нашел принцессу рядом с гобеленом, изображавшим Паломника, делившегося мудростью со своими последователями. Я подошел к ней и поклонился. Она бросила на меня суровый взгляд.

– Не рассчитывай на церемонию, – заявила Флория. – Королева не станет класть меч на твое плечо. И ты не принадлежишь к великим рыцарским орденам; ты самый обычный рыцарь-бакалавр.

– Я уверен, что это гораздо больше того, что я заслужил, – сказал я.

– Ее величество недовольна мной, потому что я добавила несколько имен в список отличившихся, – продолжала принцесса. – Возможно, я думала, что поступила так по ее приказу; во всяком случае, так говорят, хотя я сама уже не помню.

– А кто предложил поставить статую?

По ее губам пробежала легкая улыбка.

– Моя память изменяет мне в данном вопросе. Быть может, тебе следует взять меня за руку и напоминать, куда следует ставить ноги.

Пока я шел рука об руку с принцессой, мне вдруг показалось, что я превратился в широкоплечую цепную собаку, оказавшуюся в окружении изящных спаниелей. Мне пришлось укоротить шаг, чтобы не тащить Флорию за собой. Ее придворные дамы отстали от нас на несколько шагов, чтобы дать нам возможность частичного уединения.

– Я должен еще раз вас поблагодарить, ваше высочество, – сказал я. – Вы спасли мою жизнь, а теперь удостоили чести, и я получил награду.

– Я ни разу не слышала, чтобы ты не поддерживал власть королевы и не защищал ее достоинство, – сказала Флория. – Со временем ее величество, когда у нее появится время для размышлений, и сама это поймет.

Я подумал, что Берлауда не производит впечатления человека, склонного к размышлениям, но не стал ничего говорить.

– Между тем, – сказал я, – ее величество испытывает ко мне неприязнь. Когда королева в последний раз меня видела, она назвала меня Йоменом Прегустатором.

Флория коротко рассмеялась.

– Возможно, некоторые женщины способны сохранять иммунитет к твоему очарованию. – Она искоса лукаво взглянула на меня. – Но маркиза Стейн не из их числа.

Я расправил плечи.

– Заверяю вас, что… – начал я.

– О, молчи! – сказала она. – Я видела, как она на тебя смотрела. При дворе мы называем ее «вялой леди», но она сразу перестает быть таковой, когда видит тебя. И конечно, это привело к страшным последствиям, когда ее муж пытался тебя убить. – Она вновь бросила на меня взгляд из-под ресниц. – Но и этот случай я помню не слишком хорошо.

Я почувствовал, что у меня пересохло в горле.

– Надеюсь, придворные сплетни не…

– Нет, – пробормотала она. – Вовсе нет. Никто, знакомый с леди Стейн, не поверит, что она унизит себя любовной связью с сыном мясника. – Флория снова коротко рассмеялась. – Иногда мне кажется, что я единственный человек, у которого есть глаза.

Я не знал, как ей ответить, но все же сумел придумать подходящую фразу.

– Возможно, Паломник улучшил ваше зрение.

– Иногда я думаю, что вижу слишком много.

На галерее запели трубы.

– Сейчас появится моя сестра. Пожалуй, тебе лучше уйти, – сказала принцесса.

Я поклонился:

– Как пожелаете, ваше высочество.

– Постарайся больше не участвовать в драках, – посоветовала Флория. – Но, если такое все же случится, не вовлекай в них меня.

– Ваше высочество, я с радостью вам повинуюсь.

Я сбежал из дворца, опасаясь, что стал игрушкой пятнадцатилетней девушки, которая развлекалась, вмешиваясь в жизнь тех, кто стоял ниже, чем она. Меня уже преследовала Орланда, и я решил, что внимание еще одного могущественного существа мне совершенно ни к чему.

Теперь ничто более не держало меня в Хауэле, если не считать нескольких незавершенных дел. Я навестил Раундсилверов, чтобы попрощаться и поблагодарить их за доброту, а те пожелали мне получить удовольствие от звания рыцаря. Я вернулся во дворец, чтобы забрать бумаги, вводившие меня во владение особняком, и сертификат, который удостоверял мое рыцарство, после чего зарегистрировал свой герб. Составленный на диковинном языке герольдов, частично Лоретто, частично лордов Осби, а также экои, он выглядел так:

Серебряный галеон на лазоревом поле, над ним серебряная ель с ветвями и три черных изогнутых пера.

Иными словами, голубой щит с белым кораблем на нем и белой полосой сверху, зазубренная граница которой напоминала очертание сучков ели. А на белой полосе три черных пера.

Таким образом, получалась игра слов: «Перо-на-ели»[8]. Даже герольд-глашатай рассмеялся.

В мой последний день, проведенный в Хауэле, я посетил спектакль «Красная лошадь, или История короля Эмелина». Специально построенный театр поражал размерами: за сценой установили невероятно высокую стену с мраморными колоннами, балконами, нишами для статуй героев и аппаратами, позволяющими актерам летать. Древние статуи богов и героев, когда-то стоявшие в нишах, давно украли, но их заменили фигурами в более современном стиле, одна из которых изображала самого короля Эмелина, гордо взиравшего на свой триумф.

Для меня стало настоящим откровением смотреть пьесу с аудиторией более тысячи человек – прежде зрителями были не более сотни придворных – теперь же, когда сэр Белликос и его приятели появились на сцене, разразившийся смех едва не сотряс небеса. Клоуны улучшили свои реплики после предыдущего представления, которое состоялось осенью, и теперь пьеса уже меньше напоминала живые картинки – Блэквелл изменил несколько сцен, чтобы придать действию больше разнообразия. Сам он поправился после простуды, и к нему вернулся звучный голос, прекрасно звучавший из-под доспехов.

– Ты не видел «Нимфу», – сказала Орланда.

– Мне никогда не нравилась эта пьеса, – ответил я.

Комедию сыграли вчера, и, судя по всему, она имела огромный успех.

Орланда сидела рядом со мной, одетая в темно-зеленое платье, мерцавшее серебряными звездами. Рыжие волосы она зачесала назад, уложив в сложный узел, украшенный изумрудами и жемчугом, а еще от богини исходил аромат гиацинтов.

Я огляделся, но никто, казалось, не обращал внимания на зеленую нимфу, которая появилась посреди яркого майского дня. Очевидно, ее мог видеть только я.

Впрочем, меня это не удивило. Я ожидал, что она объявится со дня на день.

– Ты пришла, чтобы поздравить меня со званием рыцаря? – спросил я.

– Я совершила глупость, когда посчитала, что такие вопросы решает королева, – сказала Орланда. – Мне казалось, что ненависть, которую я так тщательно взрастила у нее в груди, помешает ей тебя наградить.

– Получается, что никто из нас не ожидал вмешательства маленькой девочки? – спросил я.

– Теперь я буду за ней следить, – обещала Орланда.

Она развернула веер из павлиньих перьев, и теплый воздух пришел в движение. Глаза павлина смотрели на меня: зеленые, голубые и синие.

Аудитория рассмеялась, глядя на ужимки Белликоса.

Орланда презрительно изогнула губу.

– У тебя есть дар, – заявила она, – показывать смертным, используя их тщеславие и глупость, путь к катастрофе.

– И все же мы здесь, – ответил я. – В театре, полном катастроф, а все зрители веселятся. – Я посмотрел на Белликоса и его команду, которые молили разбойников сохранить им жизни. – Быть может, нам полезно смеяться над собой. – Я повернулся к ней. – Ты когда-нибудь смеялась над собой, миледи?

Она не ответила, продолжая разглядывать клоунов.

– Ты удостоился почестей, – сказала Орланда, – за единственное, в чем не отличился. Ты когда-нибудь рассчитывал получить награду за скромность?

– Я не рассматривал такой путь к славе, – ответил я.

Орланда посмотрела на меня, и в ее зеленых глазах появилась тень.

– Неужели война изменила тебя, Квиллифер? Сделала немногословным?

– Она научила меня не говорить много о войне, – сказал я.

– Быть может, в твой мозг прокралась толика мудрости? – осведомилась Орланда.

Я пожал плечами:

– Такое нельзя исключать. Но мне самому кажется, что я стал менее мудрым, чем раньше.

Я посмотрел на сцену, на Блэквелла, вышедшего в роли обреченного принца Алайна, с которым скоро покончит герой.

– Ты помнишь наш разговор возле литейного цеха в Иннисморе? Я говорил о старых эпиках, полных невидимых представителей твоего племени, которые нашептывают в уши людей и плетут интриги, используя смертных, точно пешек в своей игре. Если это правда – и такие, как ты, всюду, – то разве человеческая жизнь имеет смысл? И амбиции перестают играть существенную роль, когда все определяется подсказками бога? – Я пожал плечами. – Разве Берлауда может быть истинным монархом, если ты или тебе подобные способны внушать ей любовь и ненависть и движения ее сердца ей не принадлежат?

– Ты действительно обрел мудрость, – заметила Орланда. – Именно об этом я говорила с самого начала. Человеческие амбиции тщетны, они лишь иллюзия.

Раздался гром аплодисментов, потрясший старый театр. Я махнул рукой.

– И все же мы здесь, несмотря на тщету нашего существования. Мы наблюдаем за нашими грезами на сцене, в пьесе, придуманной много лет назад другими людьми, мы по-прежнему здесь после прошествия огромного времени: мечтаем, смеемся и хлопаем в ладоши, одобряя теней, что играют перед нами. А где твой народ?

Лицо Орланды помрачнело.

– Мы давно утратили интерес к вашим мечтам.

– Пусть наши амбиции напрасны, как ты утверждаешь. Пусть даже наши мысли нам не принадлежат. Возможно, у нас не больше свободы в действиях, чем у этих актеров, которые громко произносят стихи, написанные другими, и двигаются по сцене так, как им говорят.

Орланда посмотрела на сцену, и ее губы презрительно скривились.

– И все же, – продолжал я, – как у актеров, которые обязательно должны верить в строки, когда они их произносят, так и у нас нет выбора – мы обязаны жить так, словно обладаем свободой. Необходимость – холодная госпожа, но Свобода вдохновляет на восхитительные постельные игры.

– Тонко сформулировано, – сказала Орланда, – но это лишь тонко сформулированное заблуждение.

Орланда продолжала смотреть на сцену, где принц Алайн вел свои обреченные войска к поражению, а король Эмелин собирался произнести вдохновляющую речь перед сражением.

– Мастер Квиллифер, – сказала она, – давай поиграем. Я буду тебе мешать, ставить на твоем пути препятствия, получать удовольствие от твоих обманов и увиливаний, забавных ужимок и прыжков. И так будет продолжаться до самой твоей смерти.

Я немного подумал:

– И чем это будет отличаться от той игры, которую ты вела в последние несколько месяцев?

Ее веер из перьев павлина запорхал в воздухе.

– Различие будет состоять в том, что я стану играть, руководствуясь не гневом, а ради развлечения. – Она посмотрела на меня, и я увидел веселье в ее глазах. – Давай, мастер Квиллифер, ведь тебе ничего не стоит побеждать смертных. Но победа надо мной станет гораздо более значительным достижением.

– Похоже, у меня нет выбора, – сказал я.

– Ты можешь всем сердцем согласиться играть, – предложила Орланда. – Или отказаться и постепенно чахнуть по мере того, как я буду посылать тебе одну неприятность за другой, пока от тебя ничего не останется. Ну, и какой в этом будет интерес?

Некоторое время я молчал, просто слушал красивые фразы короля Эмелина, которые он громко произносил со сцены.

– Я соглашусь, – наконец сказал я. – Но с одним условием.

– О, условия, – презрительно бросила она. – Твой путь адвоката.

– Я сыграю в твою игру, – продолжал я, – если ты обещаешь не причинять вреда тем, кого я люблю. Если ты заставишь меня страдать, убивая моих любовниц, или детей, или друзей, я покончу с собой, чтобы их спасти.

Орланда взглянула на меня.

– Ты не способен на самоубийство, – заявила она.

Я смотрел на нее, даже не пытаясь скрыть гнев.

– Моя семья мертва, – продолжал я. – Я сам отнес их тела в склеп и положил на холодный камень. И, чтобы мне не пришлось пережить такое во второй раз, я покончу с собой. Поэтому ты согласишься на мое условие, или я сразу попрощаюсь с жизнью и убью себя, как древний генерал из истории Белло.

Орланда приподняла брови:

– Ты принимаешь меня за чудовище, которое наслаждается смертью? В отличие от других твоих врагов, у меня есть самые разные способы развлекаться, не убивая людей. Ладно, я согласна на твое условие.

Я повернулся к сцене.

– Нам нужно подписать документ кровью? – спросил я.

– В нашей игре не настало время для крови, пока, – ответила Орланда. – Но мы еще встретимся.

Мне не требовалось поворачивать голову, чтобы убедиться в том, что она исчезла.

Я наблюдал за триумфом Эмелина, слушал красивые речи и вместе с остальными зрителями встал, чтобы наградить актеров аплодисментами. Затем я отыскал Блэквелла, попрощался с ним, и он пожелал мне легкого пути.

«Легкого пути — куда?» – подумал я. Куда бы я ни направился и каким бы легким ни был мой путь, Орланда окажется там раньше, устраивая для меня одно испытание за другим.

Рано утром следующего дня я вместе с Неистовым, моим мальчиком Оскаром и его лошадью уже находился на борту галеры, отплывавшей в Бретлинтон-Хэд. Лошадей разместили на средней палубе, Оскар получил гамак среди матросов, а мне выделили маленькую каюту на шканцах.

Я разложил свои вещи и поднялся на палубу, чтобы насладиться изысканным утренним светом, игравшим в тумане, что стлался над водами Дорделле, но затем меня отвлекло зрелище еще более прекрасное, чем восход. Она была всего на несколько лет старше меня, с чудесным цветом лица, курносая и массой каштановых волос, от которых пахло сиренью.

Я вскоре узнал, что она недавно овдовела, но не из-за войны или казней Берлауды: виной тому стала болезнь, унесшая ее мужа-адвоката. Красотку звали Лейси. Ее брат прибыл в Хауэл на несколько недель, чтобы помочь ей, но собственные дела вынудили его вернуться домой, и он забрал с собой в Бретлинтон-Хэд ее двоих детей, сама Лейси осталась в городе, чтобы решить оставшиеся проблемы с владениями ее мужа. Теперь она плыла на юг, чтобы воссоединиться с семьей.

Как почти состоявшийся адвокат, я почувствовал отеческий интерес к благополучию жены адвоката и сразу же сказал ей об этом.

Эта Лейси – конечно же, ты. Мы лежим рядом в моей каюте, твоя голова на моем плече, и аромат сирени, который тебя окутывает, вдохновляет мои чувства. Твое теплое нежное дыхание согревает мне кожу. И я вижу, что мой скромный рассказ помог тебе забыть о собственных проблемах и позволил крепко заснуть.

Завтра мы прибудем в Бретлинтон-Хэд, мы с Оскаром отправимся на лошадях в мои новые владения, которые находятся в нескольких лигах к востоку, и узнаем, что мне досталось: развалины или сокровище. А ты воссоединишься со своей семьей, и нас обоих будет ждать новая жизнь.

Ты сказала, что твой брат склонен тебя опекать, он хочет, чтобы ты жила в его доме как бесплатная служанка, обязанная заботиться не только о своих детях, но и о его семье. Он не позволит тебе снова выйти замуж, угрожая отнять детей. Я боюсь, что он не одобрит твою дружбу со мной, пусть и новоиспеченным рыцарем. И считаю это серьезным поводом для печали.

Как мне кажется, я уже выразил выше свое отношение к братьям.

Источники песен и стихов

«Юность нуждается во флирте…»

Песня «Времяпрепровождение в хорошей компании»

«Ах, меня! И так я смотрю перед собой…»

Томас Брюс, «Летняя королева»

«С чем могут сравниться радость и честь…»

Бен Джонсон, «Вторая Эпиталама»

«Любовь, я зло твое кляну…»[9]

Джон Лили «Песнь Сафо»

Моя благодарность

Я признателен Аде Палмер за то, что она разъяснила мне разницу между латинскими словами «идти вперед» и «сопутствующий», а также многим первым читателям этой книги: Сейджу Уолкеру, Джеймсу С. А. Кори, С. М. Стирлингу, «Мастерской 2016 Рио Хондо», в которую входили Джен Волант, Диана Роуланд, Алекс Яблоков, Лоренс М. Шён, Дэвид Д. Левайн, Рик Уилбер, Нина Кирики Хоффман, Микаэла Ресснер, Ким Джоллоу Зимринг и К. М. Горн.

Примечания

1

Вдохновясь (лат.) (Здесь и далее прим. пер.)

2

Очевидно (лат.)

3

Нулевому судебному преследованию (лат.)

4

Уильям Шекспир, «Ромео и Джульетта».

5

С намерением отыскать снова (лат.).

6

Право добычи (лат.).

7

События (лат.).

8

Quill-in-fir (англ.) – созвучие с фамилией главного героя.

9

Перевод Андрея Сергеева.

Content

Уолтер Йон Уильямс
Квиллифер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Источники песен и стихов

Моя благодарность

Примечания