Саша Карин

Нигиль

© Саша Карин, 2023

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2023

Cover art by © Mona Finden, 2023

Часть первая

Средний город

1

Господин Нолль только сошел с поезда, как сразу почувствовал в теле какую-то тяжесть. Над перроном висел густой туман. Откуда-то доносились гул толпы и звуки парадного марша. Нолль сжал саквояж покрепче и вышел на площадь. Остановившись под башней с часами, чтобы сверить время, он увидел и сам оркестр.

Перед музыкантами на мостовой стояла группа молодых людей в почерневших от грязи лохмотьях. Только один из них выделялся и был в длиннополом меховом сюртуке. Рядом лежали мешки, корзины и свертки.

Обступив группу в лохмотьях, толпа провожающих и зевак все же держалась на расстоянии. Ставни в окнах ближайших домов были настежь открыты: оттуда, вероятно, тоже следили за сборищем.

– Что это тут происходит? – спросил Нолль у женщины, оказавшейся ближе всего.

– Их увозят в Ниги´ль, куда же еще? – ответила женщина, утерев слезы платком. – Видите вон того? – Она указала на юношу в сюртуке и коротко улыбнулась. – Это мой сын! Одет лучше всех.

Нолль промолчал. Он взглянул вверх, на башню, где сквозь туман едва был различим расколотый циферблат.

– Часы не идут, – сказал он как будто себе самому.

– А‐а-а, – протянула женщина, – так вы не отсюда?

Нолль не успел ей ответить. Вдруг где-то за площадью раздался оглушительный грохот – словно огромная механическая машина с лязгом и скрежетом сдвинулась с места. Оркестр стих, толпа вдруг одобрительно зашумела и расступилась, давая пройти дюжине молодых людей. Женщина рядом с Ноллем громко захлопала.

Как по сигналу уезжающие в Нигиль подхватили свои пожитки и молча двинулись к зданию вокзала. Проходя мимо Нолля, никто из них не взглянул ни на него, ни на женщину: хмуро смотрели себе под ноги. На головах у всех были венки, сплетенные не из цветов – а как будто из крысиных хвостов.

Как только последний скрылся в тумане, ставни в домах тут же захлопнулись, радостные крики разом смолкли, оркестр поднялся и толпа начала разбредаться. Стальные раскаты вдали окончательно стихли.

– Так откуда вы? – спросила женщина с любопытством.

Только теперь Нолль заметил, что лицо у нее было худое и бледное, а глаза – впалые и беспокойные.

– Это мне неизвестно, – ответил Нолль честно. – Простите, я должен идти.

Он пошел на огни гостиницы, видневшиеся на той стороне площади. И тогда у него за спиной послышался гул отходящего поезда.

2

Едва завидев в дверях Нолля, сутулый портье неловко вышел к нему из-за стойки.

– Добрый вечер, господин! – сказал он, прищурившись. – Неужели вы с поезда?

Нолль расстегнул пальто и протянул портье сложенную пополам бумагу.

– За мной должен быть занят номер, – сказал он. – Вот, посмотрите.

Портье закивал и подошел к газовому рожку. Стал читать, шевеля губами.

Нолль воспользовался этим, чтобы оглядеть вестибюль. Освещения не хватало: потолок был низковат, но его углы терялись во тьме. На стене, прямо за стойкой, висел ящичек телефонного аппарата – с ручкой кручения. Дочитав, портье проследил за взглядом Нолля и сказал:

– Замечательно, господин И´ной Нолль, ваш номер на четвертом этаже. – И, покашляв, добавил: – А линия не работает.

– Пока телефон мне не нужен, – неуверенно отозвался Нолль. – И все же утром мне, может быть, понадобится позвонить. Где это лучше сделать?

– Нет, господин, вы, похоже, не понимаете.

Портье явно занервничал.

– Вы в Мόлче впервые? Линии перестали чинить два года назад. Связь есть только в Верхнем городе. Если не считать нескольких каналов связи, за которыми следит Совет.

– И почему же?

– Это всё крысы, – сообщил портье с неохотой. – Ремонтировать бесполезно – раньше сгрызали каждую ночь.

Нолль промолчал. С улицы снова раздался оглушительный грохот: стены слегка задрожали, и свет на пару секунд замерцал.

– Слышите?! – вскрикнул портье. – Вот и еще одна полетела!

– Кто?

– Крыса… – Нолль не расслышал окончание фразы. – И еще хорошо, если одна, – добавил портье доверительно.

– Вы шутите? – заметил Нолль хмуро.

Они уже поднимались по лестнице, и все, чего хотелось Ноллю в эту минуту, – поскорее остаться наедине с саквояжем. Что-то подсказывало ему, что он должен спешить.

– Нет-нет! Какие шутки? – Портье закачал головой и, как Ноллю показалось, даже чуть выпрямился от возмущения. – Ну, вы сами увидите… Надолго у нас?

– Пока не уверен, – отозвался Иной и едва не налетел на портье – тот вдруг замер на лестнице. – Что вы встали? Ведите же!

– Дальше третьего пролета я не хожу. Очень боюсь темноты, а там света нет. – Портье покивал и вручил Ноллю керосинку. – Ваш номер под крышей. Ну, я буду внизу…

Иной раздраженно посмотрел на портье. В тусклом свете лампы его худое лицо показалось противоестественно сморщенным – может быть, от волнения.

– А… Может, вам что-нибудь нужно? – спросил тот, не решаясь еще уходить.

– Да. Утром принесите газету.

Портье быстро кивнул и расплылся в послушной улыбке.

– Конечно, оставлю ее под дверью. Вам здесь понравится, господин.

Нолль уже развернулся и стал подниматься по скрипящим ступеням на четвертый этаж, в темноту.

– И на ночь держите ставни закрытыми! – раздалось снизу. – Они иногда залетают!

3

Войдя в номер, Нолль быстро дернул задвижку, заперев за собой дверь. Поставил керосинку и саквояж на письменный стол у окна. Слабый свет лампы едва дотягивался до узкой кровати. Проход в уборную казался черным провалом.

«Наконец-то один», – подумал Иной.

Он не помнил ничего о себе – даже того, при каких обстоятельствах садился на поезд. Впрочем, это его не пугало: внутренне он был удивительно спокоен и собран. Что-то подсказывало, что содержимое саквояжа поможет понять причину его приезда.

Нолль задернул шторы и наконец открыл саквояж. Стал перебирать вещи и выкладывать их на стол. Все было смутно знакомым.

Продолговатый футляр из черного дерева. Жгут и бинты. Иголка и несколько мотков ниток. Карандаш и стопка чистых листов. Коробок спичек. Пачка банкнот. И наконец, запечатанный плотный конверт.

Нолль присел на кровати и придвинул керосинку поближе. Первым делом вскрыл конверт и извлек из него четыре листа. Все документы, кроме последнего, были отпечатаны на машинке. Нолль развернул первый и стал читать.

1. В целях выполнения задания особой секретности в городе Молч агенту тайной канцелярии присвоено новое имя (г-н Иной Нолль). Память агента Нолля была изменена в соответствии с протоколом и с согласия нижеподписавшегося. (Подпись, показавшаяся Ноллю смутно знакомой.)

2. Задача агента в городе Молч заключается в определении местоположения и устранении субъекта, именуемого Никем (известного также под именем Гойер Мойер, в последний раз был замечен в Нижнем городе; см. Приложение 1). Цель представляет особую опасность и может быть вооружена.

3. Вышеописанная задача должна быть выполнена агентом Ноллем в кратчайшие сроки и наиболее эффективным способом.

4. В случае, если устранение цели сопряжено с устранением третьих лиц, агент Нолль вправе действовать согласно сложившимся обстоятельствам.

5. Нижеподписавшийся агент Нолль дает согласие на выполнение возложенных на него обязательств в условиях строгой секретности, а именно:

1) действовать без поддержки органов местного управления (включая Молчский Совет; см. Приложение 2);

2) не разглашать информацию, сопряженную с выполнением задания, третьим лицам;

3) не вступать в контакт с целью, кроме как для выполнения необходимых действий по ее устранению.

6. Возложенная на агента задача ему разъяснена и зафиксирована в сознании. Необходимая подготовка проведена.

Канцлер Тайной канцелярии Серен Гайндорф(Незнакомая подпись.)

«Значит, – подумал Нолль, – я здесь для того, чтобы убить человека». Эта мысль его взволновала, но все же не вызвала резкого отторжения. Он извлек из конверта остальные бумаги.

Во втором документе была информация о его цели – с кратким и невыразительным описанием.

Гойер Мойер (именуемый также Никем) – предполагаемый лидер преступной анархической группировки «Дети Нижнего города» (запрещенная Молчским Советом организация). Имеет военную подготовку и опыт боевых действий, эксперт в холодном и огнестрельном оружии. Предполагаемый возраст: 27–29. Предполагаемая внешность: волосы короткие, черные; рост средний; телосложение: атлетичное/худощавое. Особые приметы: родимое пятно под нижней губой с левой стороны, V‐образный шрам на правой щеке.

К документу была приложена семейная черно-белая фотография семилетней давности, на которой было обведено лицо молодого человека. Качество оставляло желать лучшего. Надпись от руки на оборотной стороне гласила: «Внимание: внешность субъекта могла претерпеть изменения».

Третий документ включал в себя свод законов города Молч, информацию о местных органах власти (так называемых Совета и Собрания герров знатных родов), а также строгие указания по поводу Нигиля, «переднего края сопротивления туману и тьме». Отмечалось, что агент Нолль ни при каких обстоятельствах не должен приближаться к Нигилю или вмешиваться в дела Совета, так или иначе с ним связанные.

Один из абзацев в этом документе Нолль обвел карандашом: он касался высокоуполномоченного агента Тайной канцелярии в Верхнем городе, некоего господина Берра Каглера – единственного человека, посвященного в дела Иноя. Судя по всему, именно благодаря его действиям Ноллю удалось прибыть в город без должного досмотра и без проволочек устроиться на ночлег. Связь с Берром Каглером по телефонной линии воспрещалась. В случае экстренной (подчеркнуто) необходимости «Нолль должен встретиться с вышеобозначенным агентом лично». Согласно инструкции, Берр Каглер будет ждать Нолля за час до полуночи перед каждым заседанием Совета в южной беседке в саду Верхнего города. Пароль для связи: «Прошлой ночью крысы снова окрасили кровью Крысиную улицу». И ответ на него: «Мужайтесь, такова воля Бога из Монолита».

Четвертый – и последний – документ представлял собой подробную карту города Молч, которую Нолль решил изучить утром.

Пробежав глазами первые три бумаги еще раз, Иной прошел в уборную и, чиркнув спичкой, сжег их в умывальнике. Не отдавая себе отчета, он действовал быстро и уверенно. Наконец, убедившись, что следов не осталось, решился поднять керосинку и взглянуть на свое отражение в зеркале: лицо было еще молодым, смутно знакомым, но все же чужим.

Вернувшись в комнату, Нолль на удивление привычным движением открыл продолговатый футляр. Внутри, как он почему-то и ожидал, лежал семизарядный револьвер. Он поднял его и поднес к лицу. Указательный палец сам потянулся к спусковому крючку. Вес был знакомым, и рука Нолля не дрожала.

4

Ночью ему удалось поспать урывками всего пару часов: четырежды с окраины города раздавались стальные раскаты. Ему пришлось обмотать керосинку рубашкой и убрать под кровать, чтобы та не упала вдруг со стола и не разбилась. Один раз он, разозлившись, отпер ставни и глянул на улицу – туда, где над изломами скатов черепичных крыш клубился туман. Все вокруг лязгало и дрожало, когда он вдруг увидел – вернее, ему показалось, – как что-то пролетело вдали. Будто бы спичкой чиркнули по серому небу.

Нолль запер ставни, отметив, что луна была почти полной, подсвеченной с правой стороны. Она прибывала. Значит, до ближайшего полнолуния у него как минимум несколько дней. «В любом случае начать нужно с Нижнего города, где цель была замечена в последний раз», – думал Нолль, засыпая и вновь пробуждаясь от грохота.

На этот счет у него не было ни тени сомнения: он уже знал, что будет действовать по инструкции. Вопроса тут не стояло. Хотя Нолль не помнил ни своего начальства, ни собственной жизни до Молча, четкая, понятная цель его успокаивала. «Начать с Нижнего города, – повторял он, ворочаясь на кровати. – Найти ведущие к цели нити, связать, допросить, устранить. Если не успею до полнолуния, наведаюсь в Верхний город, к этому Берру Каглеру».

Лишь одно обстоятельство слегка беспокоило Иноя: упоминание о запрете на телефонную связь. Если линия в Среднем городе и так не работала, к чему тогда этот запрет? Одно из двух: либо портье ему врал, либо у Тайной канцелярии была недостоверная информация. Оба варианта не нравились Ноллю.

Поднявшись с кровати перед рассветом, он оделся и вышел из номера. Спускаясь, ненадолго задерживался на каждом пролете, чтобы прислушаться. В пустых полутемных коридорах не было слышно ни звука. Из этого Нолль сделал вывод, что, кроме него, постояльцев в гостинице немного.

– Вы не принесли мне газету, – громко объявил Нолль портье, дремавшему прямо за стойкой.

– А, господин, это вы! – Тот только не подскочил от испуга. – Вы меня разбудили. Вот ваша газета.

Он поспешно вручил Ноллю номер «Молчского вестника».

– Только, простите уж, это вчерашняя, – заметил портье. – Еще темно… Новую принесут позже.

– И эта сойдет, – отозвался Нолль.

Перед тем как свернуть газету и убрать в саквояж, он успел бросить взгляд на первую полосу: «В Нигиле храбрые солдаты Молча дают отпор туману и тьме!» Статья начиналась со слов: «И хотя с переднего края до сих пор никто не вернулся…»

– А все-таки со светом в номере нужно что-нибудь сделать, – сказал Нолль, помолчав. – Читать невозможно. Даже если забыть про прочие неудобства.

Портье согласно закивал.

– Конечно-конечно, только солнце взойдет, так я сразу отнесу наверх свечи.

– Гостей у вас как будто немного.

– Так и есть, господин. Приезжих у нас почти не бывает. Сейчас тут живут только три семьи на втором этаже. Все родом из Нижнего города…

«Стоило бы с ними переговорить», – подумал Нолль.

А портье продолжал:

– Очень им повезло, господин. Выбраться из этой затхлой дыры!

– О чем это вы?

– Ах, точно, вы же не знаете… – Портье изобразил скорбный взгляд. – В Нижнем городе живут нищие. Охотники на крыс, фабричные, а еще – всякие там щипачи… Крыс там выпадает больше всего. И туман – в низине он почти не сходит.

– Вот оно что. – Нолль нахмурился, обдумывая услышанное. – Значит, кроме меня, в гостинице сейчас живут только местные бедняки?

– Выходит, что так… – ответил портье, замявшись. – Лет десять назад приезжие иногда появлялись, но в последнее время по указу Совета сюда селят только нижних. То есть героев из Нижнего города – кто особенно отличился в истреблении крыс.

Нолль притворился, что ответы портье его не смущают.

– А что там по поводу телефона? – спросил он, глядя ему в глаза. – Не починили?

– Господин, я ведь вам уже говорил, бесполезное это дело! – ответил портье, быстро отведя взгляд.

Нолль взглянул на телефонный аппарат. На этот раз ручка кручения была в другом положении.

«Если и врет, то на удивление убедительно, – подумалось Ноллю. – Впрочем, кому же ему докладывать о моем прибытии? Может, как раз Берру Каглеру – тому, кто, пожалуй, единственный в этом заинтересован?»

– Скажите вот еще что: сколько до полнолуния?

– Будет через четыре дня! – воскликнул портье и расплылся в улыбке. – Заседание Совета уже на носу. – Однако, наткнувшись на непонимающий взгляд Нолля, поспешил объяснить: – В день перед полнолунием открываются ворота в Верхний город, и главные лица из двух округов собираются в зале Совета. Тогда же из Нижнего города наверх, под присмотром жрецов, свозят обозы с пойманными крысами и еще всякую надобность с фабрик.

– Что ж, буду иметь в виду, – сказал Нолль задумчиво; он уже направлялся к дверям. – Надеюсь, к моему возвращению вы решите проблему со светом.

– Разумеется, господин!

Иной вышел на улицу.

5

Людей еще не было, только одинокий фонарщик, подставив стремянку, тушил на площади фонари. Двинувшись по главной улице на восток, Нолль сверился с картой.

«Итак, – думал он, – Молч состоит из трех почти независимых округов, но высшая светская власть, как видно, сосредоточена в Верхнем городе. Гостиница и вокзал находятся в Среднем городе – самом крупном округе Молча; здесь расположена бόльшая часть жилых домов, продуктовых и мелочных лавок, а также средоточие местной духовной власти – Церковь при Монолите».

Отдельное внимание Нолля привлек сам Монолит, отмеченный на карте огромным полукруглым пятном, не уступающим размером вокзальной площади. Судя по схеме, главная достопримечательность Молча находилась на западе, на самом краю Среднего города, за стеной, откуда и доносился грохот, не дававший Ноллю уснуть этой ночью.

Первым делом он решился взглянуть на ворота, ведущие в Нижний город, – пусть даже они будут закрыты, ему следовало увидеть их собственными глазами. Уже подходя к восточному краю города, Нолль убрал карту в саквояж – по дороге он успел выучить ее наизусть.

Монументальные кованые ворота охраняли четыре стража – по двое у каждой створы. Едва приметив Нолля, все четверо уставились на него.

– Стоять! – крикнул тот, что стоял к Ноллю ближе всего. – Ходу нет!

Иной придирчиво оглядел острые пики, венчавшие высокую ограду, и подошел еще на шаг, чтобы посмотреть за решетку.

– Сказано вам: идите своей дорогой! – прикрикнул второй – еще громче, чем первый. – Приказом Совета приказано никого не пускать!

– Без особого разрешения вам не пройти! – взвизгнул вдруг третий страж, самый маленький, – ему, должно быть, тоже захотелось как-нибудь выделиться перед остальными.

– Я только приехал, – ответил Нолль как мог простодушно. – У меня дела в Нижнем городе. Где же мне взять разрешение?

– Пишите в Совет! – заверещал третий. – Или в Церковь! Идите!

Лишь последний, четвертый, страж молчал. Он следил не только за Ноллем, но и за тремя сослуживцами.

Перед тем как уйти, Иной все же успел взглянуть сквозь решетку. Он увидел кривой переулок с заброшенными, полусгнившими домами. Их крыши спускались вниз стремительными уступами, и вскоре ни одной нельзя было разглядеть – значит, дальше дома стояли ниже уровня мостовой.

Мысленно сверившись с картой города, Нолль догадался, что за воротами начиналась Крысиная улица – подобие шлюза перед действительным входом в Нижний город. Она представляла собой несколько сот крутых ступеней. Они зигзагом сбегали в туманную низину у основания холма под Средним городом. Только тут, на юго-востоке, склон был хоть немного пологим; на юго-западной стороне дома, смыкаясь стеной, стояли уже на обрыве, возвышаясь над Нижним городом.

«Значит, нужно искать иной способ», – сказал себе Нолль; он уже шел по проулкам на запад. Теперь, удостоверившись, что ворота закрыты, он мог свободно думать в другом направлении.

На улицах тем временем стали появляться сонные люди. В маленьких лавочках в переулках уже расставлялись лотки. Ставни кое-где были открыты, и в окнах мелькали чьи-то бледные руки: на веревках, протянутых между домами, вывешивалось белье. Когда Нолль проходил по особенно узкому переулку, на него чуть не вылили ведро помоев. Он отступил и посмотрел вверх – туда, где в окне показалось лицо удивленного юноши.

– Ой! – воскликнул тот и поспешил закрыть ставни. Где-то внутри раздался резкий девичий смех.

Наконец Нолль увидел вдали Монолит. Черной громадой он вдруг выступил из туманной мглы над скатами крыш. Он был похож на обломок скалы, облитой, словно глазурью, черной, поглощающей всякий свет сталью. Монолит еще был вдалеке – согласно карте, он стоял чуть за городом, – но его исполинская тень и оттуда тянулась к черепичным крышам домов.

Вся западная граница города тонула в этой вечной сырой тени. У сточных канав у домов зрели поганки, а на стенах росли, расползаясь наростами, огромные трутовики. Кое-где грибы разрастались так буйно, что даже смыкались над переулками, образуя подобия арок. Когда глаза Нолля привыкли к полутьме, он смог разглядеть, что из части Монолита, обращенной к городу, торчали десятки труб. Словно жерла пушек, они целились в небо над Молчем.

Поддавшись смутному порыву, Нолль двинулся к Монолиту. Но вскоре та улица, по которой он шел, резко взяла в сторону и стала уводить его к северу. Он остановился, ища хоть какой-то проход между домами, когда Монолит задрожал. Не сразу донесся знакомый грохот. Но прежде, чем стальные раскаты добрались до Молча, Нолль увидел, как из семи-восьми труб повалил черный дым и из них вылетели снаряды странной формы.

Два из них пролетели прямо над улицей, на которой стоял Нолль. Он задрал голову.

«Крысы. Действительно крысы».

Вращаясь в воздухе, грызуны с горящими хвостами унеслись на восток, в сторону Нижнего города.

Нолль еще постоял, пытаясь собраться с мыслями.

6

Улица вскоре стала взбираться по пологому склону наверх, в богатый район. Иной, поглощенный видением Монолита, и сам не заметил, как вышел из его тени. Ноги привели его к маленькой северной площади. Туман здесь не был таким густым, дышать стало чуть легче.

По левую руку от Нолля, обнесенная забором, возвышалась молчская церковь. Здание было каменным, с высоким черным куполом. В садах вокруг бродили служители, облаченные в черные рясы с капюшонами; их лица были скрыты под полупрозрачными вуалями из красной ткани. У некоторых были накидки – похоже, из крысиного меха.

Один из них, судя по росту, совсем еще мальчик, стоял на коленях у входа в церковный сад и старательно вязал из крысиных хвостов венок.

– Что это он делает? – спросил Нолль у прохожего.

Мужчина взглянул на Нолля как на сумасшедшего, но все же сказал:

– Вы что же, не знаете? Главная задача служителей – вести подсчет выстрелам Монолита. – Он помолчал, но Нолль все еще смотрел на него вопросительно. – В день перед полнолунием, – нехотя продолжил прохожий, – отец-настоятель дай-Есчё лично подсчитывает количество хвостов в каждом венке. Всего венков, разумеется, двадцать восемь, ведь служки вяжут их каждый день.

– И к чему это делать?

Мужчина, похоже, уже стал терять терпение.

– Что с вами? Конечно же, исходя из количества крыс, выпавших за месяц, служители Церкви делают вывод, сколько людей следует отправить на передний край.

– В Нигиль?

– Да. Такова воля Бога из Монолита.

Нолль помолчал, посматривая в сторону мальчика.

– И скольких же крыс, по мнению вашей церкви, стоит жизнь человека?

Прохожему вопрос Нолля не понравился.

– К прошлому полнолунию выпало почти две тысячи крыс, – ответил он сухо. – Вчера после завершения всех подсчетов, рассылки приказов и подтверждений в Нигиль в счет прошлого месяца было выслано около дюжины человек.

«Вот оно что», – подумал Нолль, вспомнив сцену на вокзальной площади. И тут же, не удержавшись, спросил:

– Так что же, церковь только и делает, что считает хвосты?

Прохожий смерил Нолля презрительным взглядом.

– Нет. Еще, если вам так интересно, Церковь жертвует на нужды бедняков. В день перед полнолунием служители принимают у неравнодушных граждан дары, чтобы потом снести их в Нижний город.

– То есть, – все же решился уточнить Нолль, – дарят все-таки не свое, а чужое?

– Знаете что? – вдруг возмутился прохожий. – Разговор в таком тоне я с вами продолжать не намерен! Вы шутить надо мной вздумали?

Разгоряченный, он удалился. Нолль подумал, что ему все-таки следует быть осторожнее со словами. «И чего я позволил себе так грубить этому господину? – думал он, быстро шагая по бульвару. – К моему заданию это не имеет никакого касательства». С этими мыслями он вышел к району особняков.

7

По обе стороны широкой мостовой выстроились четырехэтажные жилые дома; при каждом был палисадник с двумя парадными входами, из чего Нолль сделал вывод, что на семью здесь, наверно, приходится по два этажа. На каждом углу: витрины вещевых магазинов, вывески лавок, кондитерских и аптек. По мере приближения к воротам Верхнего города Нолль все чаще стал замечать расфранченных молодых людей, ведущих под руку своих спутниц, слуг, спешащих по чьим-то приказам, и служащих местного управления – в серых, застегнутых на все пуговицы сюртуках.

И хотя все они отличались одинаковой бледностью и сонливыми взглядами, у Нолля все же не было сомнений: тут, на подступах к Верхнему городу, жизнь кипит, а люди наедаются досыта.

Вдруг, будто бы в подтверждение этой мысли, мимо Нолля пронеслась – с нетерпеливой трелью клаксона – моторная повозка. Он не удержался и посмотрел ей вслед: дребезжа и подпрыгивая по камням мостовой, она обдала облаком черного дыма недовольного постового, а потом резко остановилась у одного из домов. На улицу выскочил водитель и поспешил открыть задние двери. На тротуар ступила пожилая матрона и тут же была подхвачена под руку юной особой, вышедшей вслед за ней.

Наконец, пройдя мимо здания местной управы, на стенах которой хлопали флаги (с гербом Молча – указательным пальцем у сомкнутых губ), Нолль увидел золоченые ворота. Они преграждали путь в Верхний город.

Рядом стояли часовые с винтовками наперевес. Все были в парадной форме, их лица застыли в одинаковом выражении. Никто из них не удостоил Иноя даже взглядом, когда тот подошел. И все же Нолль догадался: стоит ему сделать еще пару шагов, как винтовки, вполне вероятно, уставятся ему в грудь.

Отходя, он бросил взгляд за решетку ворот. От нее вверх, в туман, убегала аллея, высаженная вишнями и подстриженными кустами голубых роз. Но Верхнего города даже отсюда не было видно, только в вышине, словно за облаками, вырисовывались силуэты дворцовых стрельчатых арок и башен.

Нолль зашел обдумать свое положение в ближайший трактир рядом с управой. Неподалеку был еще ресторан, но к нему он приблизиться пока не решился. Предстояло еще выяснить, какие тут цены.

– Воды, – коротко сказал он подбежавшему половому. – И поесть.

– Изволите наше жаркое? – спросил тот приветливо, но от Нолля все же не ускользнул его придирчивый взгляд.

– Из чего оно?

Половой делано рассмеялся.

– Ну и шутки у вас, господин!

– Пока только воды.

– Конечно, вот только…

Нолль выжидательно на него посмотрел.

– Почему вы еще здесь?

– Графин выйдет в восемь генн, – выдавил половой. – Или два крысиных хвоста. Как вам удобней. Вы же охотник на крыс, я это сразу вижу. Мы тут рады охотникам. Не то что в других местах.

– Да вы издеваетесь? – не выдержал Нолль. Сидящие за столами уже косились на него.

– Простите, я ведь… сейчас принесу.

Половой отвесил смущенный поклон и попятился. Нолль заметил, как женщина в голубом, сидевшая в дальнем углу, широко улыбнулась и прикрыла лицо газетой.

«Стоит, пожалуй, сменить одежду, чтобы не выделяться», – подумал Иной, расстегивая свое поношенное пальто.

Еще прошлым вечером он подсчитал, что Тайной канцелярией ему на расходы было выдано двадцать тысяч генн. Если графин с водой обходится в восемь, то это не так чтобы очень мало. Но и, конечно, не много.

8

Когда стол задрожал, Нолль только чудом успел удержать на столе стакан с водой.

Перед ним лежал номер «Молчского вестника». Первая полоса – с кричащим заголовком – была посвящена сопротивлению тьме и туману в Нигиле. Судя по всему, оно длилось уже сотни лет. Из этой оды защитникам Молча нельзя было заключить ни что из себя представляет передний край, ни даже то, изменилось ли за это время хоть что-то в расстановке сил. Ясно было одно: всепожирающий мрак и туман неясной природы надвигаются с запада, а люди поколениями отдают свои жизни на невидимом фронте.

Второй заголовок «Еда есть!» был, вероятно, призван успокоить местных жителей, а третий – посвящен так называемым героям Нижнего города, охотникам на крыс.

«Еще три семьи, показавшие себя как герои истребления молчской беды, по указу Совета были переселены в гостиницу Среднего города. Вставшие в очередь на жилье не смогли сдержать слез радости. “Бог из Монолита услышал наши молитвы! – сказала г-жа Куренкох, прибывшая с мужем. – Слава Совету и героям Нижнего города!” Г‐н Куренкох также не скрывал счастья: “Бой с врагами нашего города ведется не только на Нигильских полях, но и в каждом доме, на каждой улице! Мы ветераны невидимого фронта”. Лучше не скажешь! По принятому в редакции обычаю мы вручаем счастливому семейству Куренкох почетную грамоту героев труда и годовую подписку…»

Нолль отложил газету. «Конечно, ни слова про таинственную группировку “Детей Нижнего города”, – подумал он. – Но если вниз – пусть раз в полнолуние – все же кто-то спускается, чтобы отнести дары и разгрузить фабричные обозы, может статься, что в округ можно попасть, заручившись поддержкой нужных людей». Во всяком случае, пролистав газету, Нолль решил, что в вопросах получения достоверной информации ему не стоит доверять ни газетам, ни официальной риторике местных властей.

На мгновение Нолль отвлекся от размышлений, услышав за спиной разговор.

– Где ваш сопровождающий? – раздался голос полового.

– Ах да, мой кавалер, – поправил его женский голос. – Должно быть, выносит помои в управе.

Кое-кто в зале, услышав, не сдержал усмешки.

– Хотя он и не последний человек в этом городе, – добавила женщина холодно. – Глоум Блёв. Вам знакомо это имя? Начальник Помойного двора. Если хотите, пойду оторву его от важных дел.

– Нет, что вы! – испуганно воскликнул половой. – Сидите сколько угодно!

Нолль взглянул на рыжеволосую даму в голубом платье. Когда та заметила, что на нее смотрят, Нолль отвернулся.

«Итак. Если окна в ближайших домах предусмотрительно не заколочены, – размышлял Нолль, – то пожалуй, что в Нижний город можно спуститься хотя бы и по веревке. Например, с южной окраины, что прямо за площадью».

Кроме этой весьма опрометчивой идеи, Нолль уже начал всерьез рассматривать встречу с господином Каглером в Верхнем городе. Пусть он и потеряет целых пять дней в ожидании полнолуния, тот наверняка сможет оказать ему посильную помощь. Ворота сами откроются перед тем, кто имеет нужную бумагу. Так что стоило разобраться и в том, кто способен дать ему ключ в Верхний город.

Имело смысл также попытаться наладить контакты в управе – кто знает, может быть, Ноллю удастся подкупить кого-нибудь из нужных людей?

Был и еще один вариант, по какой-то причине вызывающий у Нолля сомнение. Он касался Церкви при Монолите. Связываться с местной сектой, чьи адепты коротают дни за подсчетом крысиных хвостов, Ноллю не хотелось – и все же эту возможность стоило рассмотреть вместе с прочими.

Иной уже собрался уходить, когда в трактир вошли двое молодых людей. Первый, в дорогом пальто на крысином меху, с локонами до плеч, прошел в центр зала и осмотрел всех присутствующих будто бы с вызовом. Второй встал чуть позади, прижимая к груди кипу листовок.

– Хватит это терпеть! – выкрикнул первый. Его голос дрогнул, и он бросил взгляд назад, на второго. – Хватит это терпеть! – повторил он уже поуверенней. – Буря революции разгорается в Нижнем городе! Старый порядок будет разрушен, и… – Он задумался, вспоминая. – И никто не уйдет от гнева «Детей Нижнего города» безнаказанным!

– Долой лицемерных тиранов Совета и потворствующих им толстосумов, – прошептал второй.

– Хватит это терпеть! – снова воскликнул первый; к нему, засучив рукава, уже приближался трактирщик. – Если никто нам не нужен, то кто же нам нужен?!

– Никто! – вскрикнул второй.

Первого ударили по лицу. Он отпрянул и удивленно посмотрел на трактирщика. Тот прохрипел:

– Я доложу об этом в управу, будьте уверены.

Второй попятился к выходу, но наткнулся спиной на мужчину с усами. Тот как раз поднялся из-за стола и быстро схватил второго под локоть.

– Что это вы вытворяете?!

Первый юноша отчаянно сопротивлялся, но на помощь к трактирщику уже подскочили двое половых. Втроем они повалили бунтовщика на пол и стали заламывать ему руки. Второй выронил кипу листовок и, в попытке прорваться к выходу, упал. Мужчина с усами придавил его грудь сапогом и быстрым движением выхватил револьвер.

– Вы останетесь здесь. – Он обвел взглядом зал. – Всем оставаться на местах.

– Пустите! – взмолился юноша на полу, задыхаясь. – Вы не можете, у вас нет права…

– Есть-есть. – Мужчина с усами снова посмотрел на него. – Уж поверь мне.

Пока шла вся эта суета, Нолль успел подхватить с пола одну из листовок и сунуть между страницами газеты. Осмотрелся по сторонам: та женщина в голубом, что была без сопровождающего, похоже, заметила, но быстро отвела взгляд.

За окнами уже толпились зеваки, когда с тревожным гудением к трактиру подъехал обитый сталью моторный фургон.

9

Молодых людей вывели под руки, закрыли в фургоне и увезли. Один из городовых остался. Он подошел к мужчине с усами и отдал честь, приложив два пальца к виску.

– Унтер-офицер Химмер Гой! – воскликнул молодой человек и даже почтительно снял каску. – Вы же в отставке?

– Верно, – ответил мужчина с усами и рассмеялся. – Но, когда нужен городу, я всегда на посту.

Молодой человек расплылся в ответной улыбке и скомандовал взмыленному трактирщику:

– Этому господину – обед за счет полицейского управления!

– Слушаюсь.

– Ну, это лишнее… – не особенно сопротивляясь, возразил мужчина и вновь уселся за стол. А потом, помедлив, добавил: – Тут еще женщина без сопровождающего.

Молодой человек потупил взгляд.

– Теперь это не преступление, господин.

Мужчина с усами вздохнул.

– Что ж, времена меняются. Слишком много свободы в последнее время. Сегодня – развращенное беззаконие, а завтра, гляди, нижние полезут наверх.

– Вы правы, – согласился молодой полицейский.

Вскоре и он вышел, но Иной еще решил подождать, пока и зеваки окончательно разойдутся.

– Ловко вы это, – шепнула дама в голубом, присев за стол к Ноллю. – И все же советую вам избавиться от того, что вы взяли. И поскорее.

– Не понимаю, о чем вы.

Нолль поднял глаза. Женщина была молода, хотя определить ее возраст было непросто – может быть, из-за слоя пудры, с которым она явно перестаралась.

– Что ж, я вас предупредила, – сказала она, откинувшись на спинку стула. – Если вам это не трудно, побудьте моим сопровождающим ненадолго. Устала от всех этих взглядов.

– Странные у вас тут порядки, – заметил Нолль.

– В обычное время меня это не волнует, но со всем этим представлением…

Она не договорила. Нолль кивнул.

– Доверять тут нельзя никому. – Она смерила его испытующим взглядом. – Но отчего-то мне кажется, что мы можем быть полезны друг другу.

– Вы неправильно думаете.

Она рассмеялась. Окружающие косо на нее посмотрели, но женщина не смутилась.

– Фальта, будем знакомы.

– Иной Нолль.

Несколько мгновений она оглядывала его с интересом. Потом, вдруг склонившись над столом, прошептала:

– Вам стоит, пожалуй, знать, что как раз вскоре мне может понадобиться помощь ловкого и неприметного человека в одном деликатном деле. – И еще прежде, чем Нолль успел ей ответить, добавила: – Я дам вам свой адрес.

Она достала из сумочки механическое перо и стала что-то быстро писать на салфетке.

– Вот, возьмите.

Протянула ему. Нолль поднял брови.

– Сущая ерунда, – поспешила сказать Фальта. – Всего лишь принести одну вещь. Так, чтобы никто не заметил. Разумеется, не бесплатно. Вы с этим точно управитесь.

В ее голосе послышалось легкое пренебрежение, но Нолль не подал виду.

– Ваш супруг и правда работает при управе? – спросил он.

– Он мне не супруг.

– И все же?

Она вздохнула.

– Прощупываете почву? Прекрасно. Мой покровитель, назовем это так, заведует службой по избавлению от нечистот. – Она чуть поморщилась. – Главный на Помойном дворе. Деньги для него не проблема, как вы понимаете.

– В чем конкретно заключается его работа?

– А вы любопытны. Я точно не знаю. Сжигает отходы, но бόльшую часть, наверно, сливает в Нижний город. Я видела пару бумаг… Он не особенно чист на руку.

Фальта коротко улыбнулась, и Нолль удивился такой откровенности.

– Предположим, что я захочу попасть в Нижний город. – Нолль перешел на шепот.

Глаза женщины округлились.

– Вы сумасшедший, – заявила она и забарабанила по столу длинными пальцами. Потом пожала плечами. – Впрочем, думаю, это можно устроить. Он готов сделать для меня все что угодно.

– Так в чем именно заключается это ваше «деликатное дело»?

– Не сейчас. Приходите ко мне через два дня, в этот же час.

Она начала подниматься.

– Слуге скажете, что пришли снимать мерки…

– Постойте, в городе я недавно. Где можно сверить время?

– Вот оно что… Так сверьтесь с моими.

Она снова присела на стул, закинув ногу на ногу. Протянула Ноллю запястье. Взглянула на него как-то иначе, будто бы с подозрением.

– После того как крысы разбили городские часы, – Фальта говорила, уже не смотря в его сторону, – жители закоулков завели дурную привычку спрашивать время на улице.

Нолль ухмыльнулся: «Неужели она думает, что может меня этим задеть?» Ему пришлось взять ее за руку, чтобы повернуть циферблат.

– Как странно. Кажется, таких я прежде не видел, – заметил Нолль, разглядывая ее позолоченные часы с браслетом.

Он достал свои – старые, на цепочке; завел. Было уже почти три часа дня.

– Последняя выдумка, – сказала она, поднимаясь. – Я видела, вы не ели. Советую взять миску тушеных грибов.

– Спасибо.

– Не за что. – Фальта улыбнулась, на этот раз будто бы искренне. – На самом деле та еще мерзость, но все же не крысы.

Нолль проводил ее взглядом до самой двери. Мужчина с усами что-то злобно пробормотал, когда она проходила мимо него. В ответ женщина кокетливо пожала плечами и вышла на улицу.

10

В гостиницу Нолль вернулся уже под вечер – с набитым покупками чемоданом. За пару часов, обойдя магазины, он потратил почти десять тысяч генн на одежду, смену белья и прочие нужды. Больше всего ушло на костюмы.

Первый – для выхода в свет – был куплен в дорогом магазине неподалеку от управы, у его входа толпились местные модники. Пальто с кривым воротом и длинными фалдами. По молчской моде – оторочено крысиным мехом. Там же куплены брюки с лампасами, жилет и аксессуары (перчатки, галстук, булавка к нему и прочее). Кроме того, сам чемодан – тоже с вензелем модного дома.

Второе пальто (серое, потертое, даже с заплатой на правом рукаве) он нашел в сомнительной лавке в тени Монолита. «Вероятно, украденное или того хуже», – подумал Нолль, заметив подозрительные пятна внутри, на подкладке. И все же без лишних раздумий он взял и его – на случай, если придется не только производить впечатление, но и усыплять бдительность. Или теряться в толпе.

Тут же, в соседнем переулке, у торговца грибами Нолль прикупил пару банок солений и самогон, настоянный на трутовиках. Старик пытался всучить ему еще странный белый порошок из сушеных поганок, прорекламировав его как «лучшее, что есть в Нижнем городе», но Нолль отказался.

Наконец, были куплены вещи первой необходимости: бритва, щетка для одежды, машинка для ловли блох и остальное. Все в одной мелочной лавке неподалеку от вокзальной площади.

Лишь на цирюльне Нолль решил сэкономить. Подстригся сам, в номере, при неярком свете свечей, принесенных портье. Волосы оставил средней длины: если причесаться и уложить, то сойдет за модную стрижку. Если ничего с ними не делать – вполне сгодится, чтобы не привлекать лишнего внимания на задворках Среднего города.

Было уже совсем темно, когда Нолль, лежа на кровати, читал прокламацию, поднятую с пола трактира. Документ был отпечатан на прессе, оттиск чуть расплывался. «Подпольная типография? – подумал Нолль. – Любопытно». В правом верхнем углу был выведен знак в виде треугольника, острым углом врезавшегося в разорванный круг.

Нужен ли нам Совет?

Нет! Нет! Нет!

Нужен ли тот,

Кто нам врет?

Нет! Нет! Нет!

Если никто нам не нужен,

То кто же нам нужен?

Никто! Никто! Никто!

Прозрите! Услышьте! Сыны и дочери Молча!

Всем, кто не хочет быть послушным рабом Совета, кто устал от церковной лжи!

Тем, кто не станет больше терпеть безразличие герров, развращенных богатством Верхнего города!

Тем, кто больше не хочет лить слезы по сыновьям, братьям, отцам, отправленным на Нигильский убой!

И наконец, тем, кто больше не может жить в страхе перед вездесущими серыми кителями и тиранией их серого кардинала!

Разобьем же эти тяжелые цепи! Уже скоро настанет тот день, когда ворота Нижнего города сорвутся с проржавевших петель! Присоединяйтесь же к дружному сопротивлению, ведь буря революции уже разгорается! «Дети Нижнего города» ждут нашей помощи. Соберем же силы в кулак и ударим по нашему общему врагу!

Приходите на собрания в красный дом в Сыром переулке, что рядом с кладбищем в тени Монолита. Каждый четверг, в восемь часов.

За свободу! За равенство! За справедливость!

Нолль сжег прокламацию в уборной и, убирая свечи, подумал: «Завтра как раз четверг. Стоит туда наведаться. Если ничего не узнаю, то послезавтра рискну выслушать предложение той женщины».

11

Утром Нолль, вспоров подкладку обоих пальто, подшивал потайные карманы, когда услышал на лестнице разговор. Выйдя из номера в одной рубашке, он спустился на один пролет – и замер, прислушиваясь.

– Пусти, я токмо спрошу, – прошипел женский голос. – Видал, какуй чумодан он вчера притащил? Тыща крыс на него пошла! У этого деньхи водются.

– Стой, тебе говорят! – ответил другой голос, раздраженный, мужской. – Не даст он тебе ничего!

– Даст, даст, голубчик! Скажуся больной, он и даст.

– Лучше к Морухам пойдем, те точно дадут, обещались.

– Сдались тебе эти Морухи! – крикнула женщина. – Сами-то жрут, небось, через день! А дадут – так по гроб вспоминать будут!

– Тише, тише…

Когда Монолит задрожал, Нолль решился спуститься.

– Ой! – воскликнула женщина с длинным носом. – Господин Нолль, это вы?

– Верно, а как вы…

– Ей портье про вас рассказал, – сокрушенно заметил мужчина с вытянутым лицом. – Брум Куренкох.

Нолль пожал протянутую жилистую руку.

– Как раз читал о вас в газете – про ваши подвиги… в истреблении крыс. Замечательно, что мы наконец познакомились. – Нолль выдержал паузу. А потом предложил сам: – Может, поднимемся ко мне?

– Нет, нет, давайте-ка лучше вы к нам, – любезно предложил господин Куренкох.

Нолль сделал вид, что не замечает свирепого взгляда женщины, обращенного на супруга.

– Что ж, идемте.

Вскоре они сидели в их номере на втором этаже. Супруги Куренкох устроились на кровати боком друг к другу и похлопывали себя по коленям, не решаясь начать разговор. В мутных полосах света, пробивавшихся через ставни, их лица казались почти одинаковыми. Выражение отчаяния и какого-то невысказанного обвинения было одно на двоих.

Нолль сидел на табуретке перед столом. «Номер как будто такой же, – думал он, – только совсем захламлен».

Ступить и правда было некуда: на полу валялись набитые ветошью мешки, скомканные, перемазанные чем-то, а то и порванные в клочья газеты, пустые склянки, кучки рваной одежды. В углу, за кроватью, пованивало не опорожненное с ночи ведро. Рядом лежала швабра со сломанным черенком.

– Вижу, она у вас сломана, – Нолль указал на швабру. – Скажите портье, он вызовет слугу, тот все приберет.

– Что же мы, герры какихние?! – неожиданно злобно ответила госпожа Куренкох. – Не надобно нам ничьей помощи. Вот я и швабру сама нашла. Пусть смотрят, подлецы, что я выброшенное взяла, – мне все равно!

– Ну чего ты опять завелась, – с укором заметил муж.

– Так господин-то думает, мы сами прибраться не можем!

– Нет, я только сказал, что вам правда не стоит себя утруждать…

Госпожа Куренкох хотела еще возразить, но все же смолчала.

– Ты вот все тащишь в номюр, как крыса! – разразился вдруг господин Куренкох, поглядывая почему-то на Нолля. – Не в Дырокубье ж теперь живем!

– Как вы сказали? – переспросил Иной прежде, чем госпожа Куренкох успела возмутиться.

– Ну да, господин, мы со старухой ведь жили до перевода в самом низу, в Дырокубье. Раньше-то, когда Совет его строил, оно Многокубьем еще называлось… Но щипачи уж так постарались, что почти все доски с этажей-то поотрывали. Паршивый район! Там куда ни глянь – везде только крысы. Даже на потолке, господин! Вот убираться она и не приучена… Там-то ведь как: бросишь что-нибудь на пол, все сразу сгрызают…

Госпожа Куренкох вдруг расплакалась, и Нолль чуть смягчился.

– Вы не думайте, что мы гадюги какие-то! – всхлипнув, проговорила она. – Муж-то мой даже грамоту знает, всему он обучен, стервец…

– Ну что вы! – запротестовал Нолль. – И в мыслях не было.

Но госпожа Куренкох продолжала:

– Вы, господин, зря нас судите, самим-то вам повезло! А ему, мужу-то моему, только бы чуть-чуть помощи для началу! А дальше он сам в господа выйдет.

Супруг хмуро взглянул на нее, но промолчал.

– Конечно, – сказал Нолль, поднимаясь. – Я вам одолжу. Только зайду к себе.

Но стоило ему выйти за дверь, как за ним выбежал и господин Куренкох.

«Должно быть, боятся, что я не вернусь», – решил Иной.

– Ничего, если я с вами? От жены нету спасенья!

– Разумеется, – сказал Нолль с улыбкой. – Давайте посидим часок у меня.

На последнем пролете Куренкох с сомнением объявил, что с утра он обычно не пьет. Нолль сразу понял, к чему он клонит.

12

Разговор с господином Куренкохом дал немного. Во всяком случае, из его жалостливых слов нельзя было узнать ничего о «Детях Нижнего города».

– Вы случайно не слышали о Гойере Мойере? – спросил Нолль. – Его еще называют Никем. Может быть, до вас доходили какие-то слухи?

Господин Куренкох, усердно разбиравшийся с купленным Ноллем самогоном, изобразил удивление. Чтобы он вдруг не сбежал, Нолль решил сменить тему. И вскоре он уже выслушивал исповедь Куренкоха о нелегкой жизни в Нижнем городе. По крайней мере, в одном вопросе он был большой специалист.

– Бывает, что словишь дюжину крыс, – вспоминал тот в приступе неожиданной ностальгии, – сваришь их в котелке – вот и обед уже есть на несколько дней! А тут что? За все платить надобно.

Нолль кивал, наполняя его стакан.

– А в день перед полнолунием приходят жрецы, отдаешь им мешок крысиных хвостов, так они тебе – одежду какую, спиртное… Добрые люди – у них, если правильно попросить, всякое достать можно.

– Так у церковников тут, выходит, особые права, раз они вниз спускаются? А как же крысы?

– Да какое! – проговорился господин Куренкох. – Крысы тут ни при чем! Ворота закрыли давным-давно, потому что жизнь пошла беспокойная. На улицах волнения, а бывало, что и постреливали. Тоже, кстати, жрецы замешаны. Хочешь – оружие принесут за хвосты. Ну, я сам не знаю, но слышал.

«Вот оно что, – подумал Нолль. – Любопытно».

– А с чего вдруг нижние стали просить у жрецов оружие?

Господин Куренкох пожал плечами. Взгляд у него уже был стеклянный.

– Это я точно не знаю. Но недовольство росло в последние годы. В этот Нигиль-то первой очередью наших, нижних, и забирают.

Когда все было выпито, господин Куренкох вдруг схватил номер «Молчского вестника», лежавшего на столе, и взмолился:

– Прочтите вот то, про меня! Прошу, господин.

– Вы что, сами еще не читали?

– Я правда умею! – смутился мужчина. – Только иногда на меня что-то находит, и вдруг начинаю читать по складам. Дочту одну строчку – и забываю, что там было в начале. Прошу!

И Нолль дважды прочитал ту цитату, что была приписана Куренкоху: «Бой с врагами нашего города ведется не только на Нигильских полях, но и в каждом доме, на каждой улице! Мы ветераны невидимого фронта».

Тот с восхищением слушал, а потом какое-то время молчал.

– Это я так красиво сказал? – спросил он наконец и улыбнулся от гордости.

Прощаясь, Нолль сунул ему три сотни генн. Господин Куренкох еще помялся, повздыхал – и вдруг решился:

– Благодарю! Только ведь это все на супругу уйдет. Она платье хотела, знаете, такое, как там, наверху. Хоть раз в жизни можно себе позволить…

Тут Нолль его перебил. Он успел устать от этих намеков.

– Берите, вот двести – лично для вас. – Иной добавил еще две банкноты. – Спрячьте только получше… от вашей супруги.

Куренкох просиял. Когда перед ним захлопнулась дверь, он еще долго причитал за порогом, не решаясь уйти:

– Добрый Бог из Монолита, упаси достойного господина от всякой гадости: от переднего края, от молчской беды, от нужды и от хвори! Пусть вши его кусают не больно, а нога его никогда не ступит на дно нищенской ямы…

13

Ранним вечером Нолль, надев дешевое, купленное в переулке пальто, вышел на улицу. Во внутреннем кармане был спрятан заряженный револьвер. Итак. «Приходите на собрания в красный дом в Сыром переулке, что рядом с кладбищем в тени Монолита. Каждый четверг, в восемь часов».

«Красный дом» в тени Монолита, где собирались молчские революционеры, удалось отыскать не сразу. Хотя бы потому, что дом в действительности не был красным. Поплутав вокруг кладбищенской ограды, Нолль вдруг заметил на углу молодого человека. Тот, будто бы выплыв из сумрака, чиркнул спичкой и прикурил трубку. Как видно, он подавал Ноллю знак. Дощатая стена, у которой он стоял, была не крашеной, только поросшей с одного угла красной плесенью. «Довольно хитро», – отметил Нолль.

– Вы кого-нибудь ищете? – поинтересовался молодой человек.

– Нет, – сказал Нолль и, подумав, добавил: – Никого.

Тот быстро кивнул.

– Идемте.

Двухэтажный дом под номером шесть в Сыром переулке снаружи казался заброшенным, лишь в окнах верхнего этажа – со стороны задворка – мерцал огонек. Вслед за молодым человеком Нолль вошел внутрь с заднего входа. Расстегнув пару пуговиц на пальто, сунул руку в карман и нащупал рукоять револьвера. В зале на первом этаже было темно, но в углу, у заколоченных окон, угадывался изломанный силуэт печатного станка. Пахло краской.

Провожатый направился по скрипящим дощатым ступеням наверх – к полосе света, выползающей из приоткрытой двери. Нолль не отставал. Оттуда уже доносился чей-то оживленный, но шепчущий спор.

– Нет уж, простите, я сегодня пришел попрощаться. Гайда и Винне забрали вчера посреди бела дня!

– Ты сам, что ли, видел?

– Нет, встретился в магазине с матерью Гайда. Влепила мне пощечину… Ну, она думает, это я его к вам привел.

– И что там с Гайдом?

– Как что? Их обоих теперь отправят в Нигиль. А вы как думали?

– Брешешь, Герро. Брешешь!

– С чего ему врать? Я вот слышала, в этот раз отправили одного из Среднего города. Так что все может быть.

– Да ладно! Кого? Из наших?

– Вроде нет…

– Тсс! Заткнитесь! Еще кто-то идет!

Провожавший Нолля молодой человек открыл дверь, заглянул внутрь, быстро кивнул и, пропустив Нолля внутрь, опять пошел вниз. Присутствующие – пять молодых людей и две девушки – тут же смолкли и косо уставились на вошедшего Иноя. Половине из них на вид не было и двадцати.

Зал был совсем небольшой. Окна неплотно задернуты занавеской; на стене в глубине помещения, за конторкой, висели плакаты с кричащими лозунгами. Повсюду, на полу и вокруг конторки, были свалены книги, знакомые прокламации и еще какие-то бумаги, написанные от руки. Нолль убрал пальцы с рукояти револьвера.

– А вы… – проронил кудрявый парень, стоявший у дальней стены.

– Я пришел по листовке, – ответил Иной коротко.

Опять переглянулись.

– Если никто нам не нужен, то кто же нам нужен? – тихо спросила девушка в мужском костюме, сидевшая на полу.

– Никто, – отозвался Нолль.

Молодые люди немного расслабились. Только невысокий плечистый парень с бородкой шепнул:

– Может, он из полиции. Или из тех… серых.

Нолль сделал вид, что не слышал. Он еще стоял у двери и с деланым безразличием оглядывал собравшихся. Все были у него на виду.

– Брось, Герро! – сказал кудрявый парень и выдавил нервный смешок. – Нельзя быть таким подозрительным!

Он подошел к Ноллю и всучил ему бумагу, написанную старательным убористым почерком.

– Собрание скоро начнется. Пока почитайте. Это памятка для членов кружка.

Когда Монолит задрожал, все замолчали, выжидательно посматривая на Нолля. Памятка была написана с ошибками. К тому моменту, как Иной пробежал глазами все девять пунктов, касающихся проведения собрания, стальной грохот вдалеке стих.

– Ну как? – вдруг спросил кудрявый парень.

– Что «ну как»? – отозвался Нолль.

Должно быть, выражение его лица говорило само за себя. Девушка в мужском костюме вдруг скривилась от смеха.

– Отстань от него, Гирт! Посмотри, он не хочет тебя обижать.

– Заткнись, Анне! – разозлился кудрявый парень и отошел в дальний угол.

– Ту листовку тоже вы написали? – спросил Нолль, посмотрев ему вслед. Хотя уже знал, что это не так.

– Нет, конечно же нет! – быстро сказала вторая девушка – с длинной косой. – Это все Сив. Сив все устроил.

– Где же, кстати, наш Святоша? – буркнул Гирт. – Что-то его вторую неделю не видно.

– Ты и сам знаешь, что Сиву приходится торчать в церкви, чтобы не вызывать подозрений. В это полнолуние он опять пойдет с братьями в Нижний город и получит новые указания от Никого.

«Вот оно, – подумал Нолль. – Наконец-то какой-то след».

– Так этот Сив… он вроде церковник? – спросил он, когда все замолчали.

– Разумеется нет, – сказала девушка с длинной косой и вдруг вздохнула. – Его полное имя – Сиввин герр-Нодрак.

– Ага, – вставил Гирт, – только теперь уже просто Сив. «Тот, кто завтра проторчит весь день у церкви, собирая дары для бедняков»!

Он криво усмехнулся и посмотрел на девушку с длинной косой, но та лишь пожала плечами.

– Я слышала, он с кем-то стрелялся, ну, на дуэли, – вставила девушка в мужском костюме и вдруг покраснела. – За это отец отлучил его от семьи и сослал в церковь.

– Ага, наверно, папаше Сив надоел, – прыснул парень с козлиной бородкой. – Представьте нашего Сива на балу в Верхнем городе! Вот потеха…

Но никто не засмеялся. Обе девушки расплылись в мечтательной полуулыбке.

– Сив мне как-то сказал, что он не хотел никого убивать. Его мечта – быть поэтом.

– Брешет! – вспылил Гирт. – Мина, он тебе так сказал, чтоб в аллее пообжиматься!

На этот раз девушка с длинной косой ответила кудрявому парню хмурым взглядом.

– Ты просто завидуешь.

– Вот еще!

– Да. Потому что Сив ходит в Нижний город. – В ее взгляде сверкнуло презрение. – И еще потому, что Сив получает приказы напрямую от Никого. – И добавила: – Сив – а не ты.

Кудрявый парень уже покраснел от злобы.

– Мина, – заметила девушка в мужском костюме, – сейчас не время. Пора бы начать собрание.

– Нет, давайте уж это обсудим. Гирт, ты постоянно плохо отзываешься о Сиве у него за спиной.

– Если бы у меня были деньги его папаши, я бы не тратил столько времени на пустой треп!

– Давайте-ка все успокоимся!

Теперь заговорили все разом. Спор пошел на повышенных тонах. Никто уже не смотрел на Нолля, когда он подошел к окну и отдернул ветхую шторку. С улицы послышалось тарахтение моторного фургона.

– Довольно! – сказал Иной резко. – Слышите?

Все замолчали, прислушиваясь. Тут же испуганно поднялись.

– Я ухожу. И вам советую сделать так же.

– Так, давайте по одному, – прошипел Гирт. – Герро, туши свет. Мина, иди первой – укрой станок.

– Я знал, что так все и будет, – бормотал плечистый парень с козлиной бородкой, собирая листовки с пола. – Если выберусь, то я с вами больше…

– Тсс… Брось их, живей!

Нолль вышел на улицу первым. Подождал, прислонившись к покрытой плесенью стене дома. Сверху пока никто не спускался. Вскоре по улице мимо него пронесся полицейский фургон. Нолль не стал дожидаться его возвращения: свернул за угол и, уходя дворами, снова услышал за спиной рев двигателя. Потом – топот ног, гул клаксона, полицейские свистки. И наконец звук разбившегося стекла. Должно быть, фургон все-таки развернулся. Или к Красному дому успел подъехать другой.

Так или иначе, было уже невозможно узнать, удалось ли кому-то уйти. Подходя к гостинице, Иной думал: «Итак, некий Сиввин герр-Нодрак, прозванный также Святошей, содержит подпольную типографию и определенно связан с моей целью. Стоит мне его навестить».

14

На следующий день после завтрака Нолль сразу направился на церковную площадь. Еще издали, едва только выйдя из тени Монолита, он услышал завывание мужского хора. У ворот перед церковным садом собралось с полсотни людей. Многие держали в руках корзины с едой и свертки с одеждой.

Нолль присоединился к толпе. Две женщины, стоявшие перед ним, улыбнулись. На этот раз на Иное было дорогое пальто.

– Вот ведь! К прошлому полнолунию я отдала почти все, что муж не носит, – заговорила первая женщина, будто за что-то оправдываясь перед второй. – Даже галстуки! Все-все отдала тем, кто внизу.

– Ой брось, Кирхе, все и так знают, что больше тебя в Нижний город не снес никто! – закивала вторая, стоявшая рядом с плотно набитым тюком. – О себе бы подумала!

Первая чуть скривилась, покрутила в руках связку сушеных грибов.

– А сама-то? – Она оглядела свою спутницу. – Как ты столько вообще дотащила?

Вторая принужденно рассмеялась и махнула рукой.

– Разве же это много? Так, собрала только то, чего совсем не жалко. С утра что-то на глаза попалось. Не выбрасывать же.

– То-то я думаю, чего ты такая уставшая в этот раз. С утра – и уже замоталась! Себя нужно беречь.

Они криво улыбнулись друг другу. Потом вторая вздохнула:

– Моего ведь теперь переводят на второй этаж, сидеть будет рядом с начальством. – Она посмотрела на первую, а убедившись, что та закусила губу, продолжила: – Я не для того, конечно, одежду сдаю, чтобы муж по службе продвинулся. Но если на то будет воля Бога из Монолита, то уж он свой шанс не упустит.

Первая, совладав с собой, прошептала:

– С таким-то пожертвованием все у вас сложится замечательно.

– Вот и я так же думаю.

– Но главное ведь не Бога из Монолита задобрить. Ты ведь не потому столько жертвуешь, что гнева боишься?

– Нет, разумеется, не поэтому! – забормотала вторая. – Как можно!

– Вот и я не поэтому, – поспешила добавить первая.

Замолчали.

Вдруг толпа впереди расступилась. Хор стих. Ворота в церковный сад начали открываться, и тогда первая женщина вскрикнула:

– Вот он идет! Отец-настоятель дай-Есчё!

Она обернулась и с улыбкой взглянула на Нолля. Может быть, ей хотелось поделиться с ним своей радостью. Но Нолль не улыбнулся в ответ. Он уже смотрел вперед, вместе со всеми.

Отец-настоятель, в темной мантии, с пурпурным клобуком[1], из-под которого на лицо спадала черная вуаль, остановился перед воротами. Позади него встали еще трое служителей.

Толпа замерла. Верховный жрец покрутил трясущейся головой из стороны в сторону – должно быть, обводя взглядом собравшихся. Наконец поднял в воздух морщинистый палец и заговорил.

– Братья и сестры! – Из-под пурпурной вуали послышался слабый беспокойный голос. – Обратите же взгляды на запад, к Его темнице и обиталищу, и смиренно покайтесь. Слушайте то, что я говорю вам, ибо моими устами говорит Он – Бог из Монолита! Не я вызвался быть Его воплощением, но сам Он избрал меня нести эту тяжкую ношу. Вспомните, братья и сестры, о тумане, тьме и молчской беде, что ниспосланы нам за все прегрешения, вольные и невольные. Вспомните же! Обратите взгляды к западу! И смиренно покайтесь! Так говорю вам я, уста и десница Бога из Монолита!

Все послушно повернули голову и уставились в небо – куда им было указано. Вдали, из тумана, все так же – и пока молчаливо – выступали неясные очертания стальной громады. Только Нолль все продолжал смотреть на ворота, изучая трех служителей, что стояли у Верховного жреца за спиной.

Первый из них был высоким, второй – низковатым и полным, а третий – совсем ребенком. «Похоже, того возраста, что и тот мальчик, вязавший венки, – подумал Нолль. – Может быть, он и есть». У всех троих лица были скрыты красными вуалями.

Монолит прогремел, и где-то чуть позади над переулками пронеслись с десяток крыс с горящими хвостами.

– Быстро на этот раз! – радостно прошептала первая женщина, когда раскаты умолкли.

Вторая быстро кивнула.

– Да. Тогда-то чуть не до обеда ждали. Ну, готовься, сейчас пойдут собирать.

– Бог из Монолита одобрил жертву его преданных слуг! – возвестил отец-настоятель и указал на трех служителей – те как раз выступили вперед. – Отдайте же ваши дары этим трем братьям! Завтра, в день перед полнолунием, они спустятся в Нижний город и вверят ваши дары нуждающимся. Так ваши просьбы будут услышаны, а грехи прощены!

– Я брат дай-Ерми´н! – хриплым басом представился низковатый и полный служитель. – Со мной ваши дары будут в целости и сохранности.

– Я брат дай-Сив! – раздался звонкий голос высокого. – Не доверяйте брату Ермину, он в лучшем случае отдаст половину!

Толстый служитель обернулся и что-то прикрикнул, глядя на высокого. В толпе раздалось ворчание, в нем потерялся чей-то одинокий смешок.

«Вот и он, Святоша Сив», – подумал Нолль и, расталкивая людей, стал пробираться к передним рядам.

Верховный жрец морщинистой рукой ухватил высокого служителя под локоть и возвестил:

– Богу из Монолита известно, что в тяжелый век тьмы и тумана нет лучше лекарства от страха, чем искренний смех! Посмеемся же вместе, ведь это не больше чем шутка нашего остроумного брата!

В толпе принужденно рассмеялись. Брат дай-Ермин уже пошел вдоль рядов, собирая подношения. Каждый даритель склонялся к уху полного служителя и что-то шептал. Брат дай-Ермин быстро кивал и шептал что-то в ответ.

Когда отец-настоятель отпустил локоть Сива, тот тоже пошел по рядам. Раздался тонкий голос младшего из служителей:

– Я брат дай-Люкá… Со мной ваши дары будут в целости и сохранности.

Верховный жрец погладил мальчика по спине и посмотрел ему вслед. Голова дай-Есчё тряслась под черной вуалью. Мальчик, неуверенно выйдя на улицу, тоже стал принимать дары.

Нолль уже прошел вперед. Он почти добрался до Сива, когда между ними протиснулась та женщина с тюком. Она гневно взглянула на Иноя и зашептала высокому служителю на ухо – спешным, громким, сбивчивым шепотом:

– Смиренно прошу Бога из Монолита в честь моего подаяния для несчастных внизу: сделай так, чтобы муж мой, Хухор, не упустил случая поговорить с начальником Помойного двора и получить продвижение по службе!

Сив закашлялся. Когда он склонился к женщине, его голос чуть не дрожал от смеха:

– Если на то будет воля Бога из Монолита, то это свершится! – И тут же добавил: – Но я бы на вашем месте не сильно рассчитывал. Ведь Бога-то нет.

Женщина вскрикнула, когда Сив отбирал у нее тюк. Нолль воспользовался этой заминкой и ухватил служителя за руку. Быстро проговорил ему на ухо:

– Собрание в доме в Сыром переулке сорвано полицейской облавой. Не знаю, кому удалось уйти.

Сив на мгновение замер. Потом красная вуаль коснулась щеки Нолля.

– Если вы говорите правду, приходите к полуночи, я открою вам ворота в сад. Расскажете все, что видели.

Нолль быстро кивнул, а высокий служитель, взвалив тюк на плечо, уже двинулся дальше. Люди толкались и наступали друг другу на ноги. Каждый спешил отдать что-нибудь в обмен на покровительство бога, мечущего крыс им на голову.

15

Миска грибов стоила двадцать генн. Отобедав в трактире, Нолль оставил сверху еще на два крысиных хвоста. Теперь, когда он был одет по последней моде, у полового не хватило наглости сомневаться в его достатке. Но на предложение отведать жаркое Нолль снова ответил отказом.

Когда он вышел на оживленную улицу в районе особняков, было около двух часов дня. Как раз на сегодня у него была намечена встреча с Фальтой. Времени до полуночи оставалось прилично, так что Нолль решил выслушать то, что она скажет.

«Если покровитель этой женщины действительно начальник Помойного двора, то он может иметь какое-то отношение к происходящему в Нижнем городе – особенно в связи с подозрительным закрытием округа на карантин, – подумал Нолль. – Отказаться успею всегда, а лишняя информация как будто не помешает».

Вскоре он уже стоял на пороге четырехэтажного особняка в конце улицы и нажимал на кнопку механического колокольчика напротив таблички «Глоум Блёв. Начальник управления Помойного двора». Под владение одного из высших чинов Среднего города были отведены первые два этажа, а верхние занимало другое семейство – вероятно, тоже не последние люди Молча. С обратной стороны дома был еще один вход.

Слуга не спешил открывать. Но когда перед Ноллем наконец распахнулась одна створа массивных дубовых дверей, его на мгновение ослепило. В сияющем свете возник нос лакея.

– Пришел снимать мерки с госпожи, – пробормотал Нолль, прикрыв глаза.

– Вы пришли раньше, – заметил слуга. – Можете подождать здесь. Скоро к вам выйдут.

Нолль вошел внутрь и почти на ощупь отыскал кресло возле напольных часов, на которое ему указали. Освещение газовой люстры под потолком приемного зала было таким ярким, что Нолль, успевший привыкнуть к извечной молчской полутьме, не сразу смог разглядеть обстановку.

А та определенно служила единственной цели – производить впечатление на входящего. Повсюду была лепнина: на стенах и на потолке. Сперва она даже показалась Иною комьями позолоченной грязи. В ней тонули порталы по обе стороны от приемного зала – и даже парадная лестница, взбегавшая на второй этаж.

Во всяком случае, собственность начальника Помойного двора держалась в исключительной чистоте. Прождав в кресле с десять минут, Нолль успел попривыкнуть к несмолкаемому шороху натираемых поверхностей. Мимо него то и дело пробегали слуги – с красными носами, с ветошью в руках. И даже в кухне, как видно к обеду, начищалось столовое серебро: что-то звонко звенело, слуга чихал.

Только старый лакей, убрав руки за спину и высоко вздернув нос, стоял у дверей. Его дело, верно, было следить, чтоб незнакомый гость ничего не украл. То и дело лакей с подозрением поглядывал на Нолля.

Наконец пробило три, и из приоткрывшейся дверцы в напольных часах высунулась кивающая мордочка золотой механической крысы. Нолль встал с кресла и оправил пальто, когда сверху послышалось цоканье каблуков.

– Так вы пришли, – сказала Фальта, застыв на верхней ступеньке. – Признаюсь, я сомневалась. Всю ночь из-за вас не спала.

Будто бы в доказательство она потянулась и сонно зевнула. Ее рыжие, не собранные в прическу волосы волнами спадали на голые плечи.

– Не вы одна. Похоже, в Молче никто не высыпается по ночам.

Она помолчала, раздумывая.

– А! Вы о Монолите? К нему мы привыкли с детства. Ко всему привыкаешь легко, если делаешь это постепенно. Верно?

На это Нолль не ответил.

– Ну что ж, поднимайтесь. Пока моего господина нет, можем снять мерки у меня в спальне.

Войдя, она сразу заперла за собой дверь и опустилась на пуф у окна. Он, недолго поколебавшись, снял пальто и сел на табурет у туалетного столика, напротив нее. В мягком свете, разливавшемся по будуару, он смог лучше разглядеть черты ее лица. Нос с небольшой горбинкой, чуть раскосые, будто вечно смеющиеся глаза. За приоткрытой дверью, ведущей в соседнюю комнату покоев, виднелась неубранная кровать. Угол перины сполз на пол.

– Пусть лучше думают, что я сплю до обеда, – сказала женщина, проследив его взгляд. – Лишние подозрения мне ни к чему.

– В доме у вас есть враги?

Она пожала плечами.

– Слуги преданы своему господину. Для них я самозванка. Все ждут, когда же я ему надоем и меня выставят. – Она улыбнулась. – Но я не доставлю им удовольствие. Уйду сама. И в этом вы мне поможете.

– Вот как?

– Да. Видели того лакея? Он глаз с меня не спускает. – Фальта чуть нахмурилась и посмотрела в сторону закрытой двери. – Верно, и сейчас подслушивает. Скажите что-нибудь громко, будто вы и в самом деле портной.

– Не расправляйте так плечи! – сказал Нолль. – Платье будет плохо сидеть…

Она едва сдержалась, чтобы не засмеяться. Прикрыла губы рукой. На лестнице послышались тихие удаляющиеся шаги.

– Но слуги – это еще полбеды, – прошептала она, успокоившись. – Видели наших соседей?

– Не имел удовольствия. – Нолль решил сделать ей одолжение и тоже перешел на шепот. – Вы про семью, что живет наверху?

– Да. Прямо над нами начальник Дорожного управления. – Она улыбнулась. – У них с моим покровителем настоящая вражда. Чуть кто что заметит, так сразу строчит донос на другого в управу… Оба, кстати, удивительно подходят друг другу по части необдуманных трат – и оба входят в Молчский Совет.

Нолль не нашел это таким уж смешным.

– Догадываюсь, что здесь за каждым водятся свои грешки, – заметил он раздраженно.

Она странно на него посмотрела.

– Вы уже видели переулки под западной стеной, в тени Монолита?

– Пожалуй, что нет.

– Значит, плохо смотрели. Но как раз увидите. – Она подошла к трюмо и начала быстро писать пером на листке.

Дописав, вручила ему записку с адресом.

– Вот – это по поводу моего дела.

– Я еще не дал вам согласия… – перебил ее Нолль.

Не слушая его, она уже продолжала:

– Хорошо, что вы в приличной форме. В Молче есть такие дороги, где протиснуться можно только бочком.

– Как это?

– Этот вопрос можете адресовать прямо нашему соседу сверху. С дорогами, особенно на окраинах, у нас такая же беда, как и с помоями. – Она помолчала. Похоже, ей доставляло удовольствие отмечать перемены в лице Иноя.

Теперь он с удивлением ждал объяснений.

– На западе много новых нежилых домов, – сказала Фальта. – В основном сырые деревянные амбары, где выращивают грибы. Иногда владельцы грибных ферм приплачивают Дорожному управлению, чтобы сделать пристройку.

– Кажется, я начинаю понимать… – выдавил Нолль.

Женщина быстро кивнула.

– Иногда дорога превращается в тупик. Пристройки ставятся прямо на ней.

– Но как может тот, кто должен строить дороги, перекрывать их домами?

– Вот ведь загадка. – Она походила по комнате. – Впрочем, не подумайте, что меня это сильно волнует. Каждый, в конце концов, действует в меру собственной жадности.

Ноллю нечего было на это ответить.

– И все же тут еще можно жить, – сказала она, помедлив. – В Нижнем городе вообще нет дорог – есть только помои и крысы. Люди живут в убогих хибарах, а иногда и под открытым небом.

– Вы там бывали?

Она не ответила.

– В любом случае мне нужно попасть в Нижний город.

– Вы очень упрямы. Тогда вот вам совет: если окажетесь там, не забудьте взять сапоги.

– Ты вы не передумали мне помогать?

– Посмотрим, как вы справитесь с моим дельцем. По этому адресу живет один человек. Я вам написала. Его зовут Нагой Прятт. Зовет себя художником, хотя уже три года ничего не писал.

– Должно быть, вы давно с ним знакомы.

– Верно. – Она помолчала. – В былые времена мы с ним были близки.

Нолль обдумал ее слова.

– Как раз поэтому вы не хотите идти к нему сами?

– Вы быстро схватываете. Но и не только. За ним могут вести наблюдение. Впрочем, как и за всеми… Но в моем положении мне не стоит появляться у его дома… К тому же он может воспринять это как намек – и тогда… у нас обоих будут проблемы. Вы меня понимаете?

Нолль понимал. Ее лицо смягчилось.

– Заберите у него одну вещь, если точнее – бумагу. Спрячьте и идите к себе. Где вы живете?

Нолль, помедлив, сказал.

– Я так и думала, что вы живете в гостинице. Я сама приду к вам, когда слуги уснут. В обмен вы получите документ из тайной коллекции Глоума Блёва.

– И какая в нем польза?

– Это карта канализационных тоннелей. В прошлом году мой покровитель получил приличную сумму на постройку канализации… Вы уже видели наш вестибюль, так что должны понимать, что проект так и не был окончен. И все же кое-что было вырыто под землей. У меня есть основания полагать, что тоннели ведут в Нижний город.

Нолль быстро обдумывал ее предложение. Если это не выдумка, то такая информация может быть засекречена. Получить карту было бы огромной удачей. Иной попытался скрыть возбуждение.

– И все же вы не уверены, – сказал он.

– Не торгуйтесь, вам это не к лицу, – ответила она, уже поднимаясь. – Я провожу вас до двери. Я уже вижу, что вы согласны.

Нолль начал спускаться по лестнице, а она осталась у двери спальни. И смотрела ему вслед.

16

Он вышел на улицу, ведущую от вокзальной площади к церкви. Дома здесь стояли так плотно, что только чудом ему удалось отыскать между ними узкую щель, прозванную Западным проспектом.

Фальта не соврала: в этой части города одни узкие переулки неожиданно обрывались, а иные так заросли грибами, что пройти по ним было нельзя. Нагромождения старых жилых домов шли вперемежку с длинными амбарами, откуда на улицу тянуло сыростью, плесенью и гнилью.

Наконец он отыскал нужное место. Деревянное трехэтажное здание разбухло от сырости и кренилось над маленьким закоулком. Ноллю показалось, что оно не падает лишь потому, что с трех сторон, как в тисках, его сжимали склады.

На втором этаже горел свет. Нолль вошел внутрь, поднялся по ступеням и увидел, что дверь была опечатана молчской полицией. Он снова вышел на улицу и решился крикнуть хозяину:

– Господин Нагой Прятт! Я к вам по срочному делу.

Окно прямо над его головой отворилось, и в проеме появилось худое лицо. Слишком уж бледное – даже по молчским меркам. Длинные всклокоченные волосы казались мокрыми.

– Даже не думайте! Дверь я вам не открою!

С первого этажа донесся скрип половиц. Кто-то из любопытных соседей, должно быть, решил посмотреть, что там творится.

– Меня прислали к вам забрать одну вещь! – крикнул Нолль.

Человек наверху отошел от окна. Но вскоре вернулся и пробормотал – так, что Нолль едва смог услышать:

– Я скину вам лестницу. Лезьте наверх, только тихо.

Не успел Нолль подумать, что над ним шутят, как веревочная лестница действительно вывалилась из окна. Он взобрался по ней и оказался в маленькой квартирке.

На стенах висели эскизы, нарисованные углем. Несколько законченных работ были сложены в единственном сухом углу – рядом с печной трубой. В верхней, написанной дорогими красками, он сразу признал портрет Фальты.

Хозяин с бледным лицом быстро втащил наверх лестницу и захлопнул окно. Он был еще молод, только выглядел совсем плохо.

– Либо вы из полиции, либо пришли от нее, – сказал художник и закашлялся.

– Второе. Почему ваша дверь опечатана?

Отвечая, хозяин уже стоял к Ноллю спиной. Он рылся в бумагах, комом наваленных на грубом столе.

– Три полнолуния назад мне пришло назначение в Нигиль. Теперь я сижу тут, как мышь в мышеловке! Впрочем, идти мне все равно больше некуда. За домом следят серые кители. Пусть сами вытаскивают, если хотят!

– «Серые кители»? – переспросил Нолль. – Это что-то вроде… тайной полиции?

– Верно, – ответил Прятт. – И должен сказать, что вы счастливейший человек, если до сих пор с ними не сталкивались.

Художник вздохнул и вернулся к бумагам.

– Да где же…

На полу у Нолля под ногами лежал альбом. На раскрытой странице он увидел довольно едкую карикатуру: крыса ростом с человека впивалась зубами в плечо мужчины в лохмотьях, а за этим следила толпа толстых людей – все в форме Молчской управы. Надпись снизу гласила: «Госпожа Крыса, вы начинайте, а мы доедим!»

Хозяин отошел от стола и, заметив, что Нолль рассматривает альбом, хмуро сказал:

– Какое-то время я работал в «Молчском вестнике». Но это продлилось недолго. Главный редактор, Маразми´н Фейк, не разделял моего чувства юмора.

Нолль кивнул.

– Вот конверт для нее, держите. Отпечатано в лучшем виде, а подпись… мой шедевр. – Прятт чуть помолчал, а потом печально спросил: – Она обо мне что-нибудь говорила?

– Думаю, она о вас беспокоится, – соврал Нолль. – Сказала, что вы три года ничего не писали.

Молодой человек сполз на пол и вдруг заплакал. Всхлипы были громкими и неприятными. Иной замер, не зная, как себя повести.

– Ну же, сейчас не время…

– Поздно! Мое дело кончено.

– Вы просто себя жалеете, – пробормотал Нолль; ему совершенно не хотелось лезть в чьи-то странные отношения. – Госпожа Фальта, может, пришла бы сама, если бы не рассчитывала увидеть… все это.

Художник смолк и поднял на Иноя заплаканные глаза.

– Госпожа Фальта… – пробормотал он. – Так вы сказали? Вы ничего о ней не знаете, верно?

– Мы почти не знакомы, если вы об этом.

– И все же она выбрала вас… – Он поджал губы, но сдержался. – Как всегда: меняет людей как перчатки. И метит на самый верх!

– Бросьте. Вам пора привести себя в порядок, – сказал Нолль уже резко и решился добавить: – Карикатура у вас неплохая.

На это художник вдруг рассмеялся. Он уже стоял на ногах. Сделал вид, что ему нужно придержаться рукой о стену, чтобы не упасть.

– Фальта всегда делала только то, что хотела! Легко расставалась с тем, что не нужно. Когда мы бежали из Нижнего города, она обещала, что мы будем вместе и навсегда. И вот, она вспомнила обо мне, лишь когда ей понадобилась моя помощь. – Он снова закашлялся. – Даже не явилась сама… за бумагой, что ей так нужна.

– Успокойтесь. Вы сами будете жалеть о том, что сейчас говорите.

Он покачал головой и пробормотал:

– Я даже немного рад, что она меня позабыла. А теперь убирайтесь.

Когда Нолль спускался по лестнице, художник, совладав с собой, печально добавил еще кое-что:

– Не верьте ни единому ее слову. Вообще никому не верьте. И… поосторожнее с серыми кителями.

Спустившись, Нолль пошел закоулками, когда вдруг впереди, на перекрестке, вспыхнули огни. Тихо, под прикрытием сумерек и тумана, подъехала черная, как видно обитая вороненой сталью, моторная повозка. На улицу вышли двое мужчин – как раз в серых кителях – и подошли к одному из дряхлых домов. Внутри горел свет.

– Именем Молчского Совета – откройте! – услышал Нолль холодный, безэмоциональный голос.

Наверху тут же поднялась суета. На втором этаже со стороны двора хлопнули ставни, показалась чья-то нога. Что-то грохнулось на пол – может быть, стул.

– Зажмем его, – спокойно сказал один из серых кителей, посмотрев на второго. – Я захожу. Обойди с другой стороны.

Серый китель выбил дверь ударом ноги. Нолль, увидев, что второй идет в его сторону, прислонился к стене в плохо освещенном переулке и задержал дыхание. Серый китель быстро прошел мимо него с револьвером в руке. Ничего не выражающее лицо без усов. Непримечательная одежда – лишь с посеребренными пуговицами и серебряной брошью в форме сомкнутых губ и пальца – символа города – на лацкане.

Когда серый китель скрылся за углом дома, Нолль прокрался мимо черной повозки и поспешил выбраться из переулков.

Уже сидя в номере в ожидании прихода Фальты, он решился все-таки вскрыть конверт. Внутри было несколько незаполненных разрешений на проход в Верхний город, а также бумага: свидетельство о рождении некой Фальты герр-Морр. Документ был качественно отпечатан, заполнен и подписан дорогими чернилами. Даже печать с гербом дворянского рода из Верхнего города казалась настоящей. Пожелтевшая местами бумага, верно, была состарена с помощью химических реагентов. Если бы Нолль не был уверен, что это подделка, догадаться об этом было бы почти невозможно.

17

Фальта явилась к девяти вечера.

Нолль поднялся с кровати, застегнул рубашку и сел за стол. Прогремел Монолит, но женщина дремала – или делала вид, что дремала, – повернувшись лицом к стене. Ее рыжие волосы рассыпались по одеялу.

Изучая принесенную ею схему технических тоннелей, Нолль краем глаза заметил, как она встала и подошла к нему сзади.

– Посмотрите, – сказал он задумчиво, – был прорыт лишь один тоннель – от вокзала в сторону Крысиной улицы. Да и он заделан стеной.

– Вы недовольны?

– Вы не сказали мне всей правды.

Он подумал: «Без взрывчатки туда все равно никак не попасть».

– На правду у нас не было уговора, – ответила Фальта и, опустившись на край кровати, стала одеваться. – Но раз уж вы и так заглянули в конверт, оставьте себе одно разрешение. Может, оно пригодится, если захотите попасть в Верхний город. Впишите туда свое имя, печати, как видите, уже есть.

– Не очень это законно, – заметил Нолль.

Женщина усмехнулась.

– Жить в Молче и соблюдать все законы невозможно.

– Знаете, – сказал Иной, помолчав. – Возвращаясь, я стал свидетелем странной сцены в переулках под стеной… Эти серые кители – вам что-то о них известно?

– Кроме того, что им лучше не попадаться на глаза?

Нолль кивнул.

– Я не должна даже говорить вам об этом, – прошептала Фальта, – но они служат Совету. Если точнее, то самому Берру Каглеру, нашему серому кардиналу.

Нолль нахмурился. «Тому самому Берру Каглеру, кто был назначен моим связным? – подумал он. – Она, верно, ошиблась. Как агент столичной канцелярии может быть связан с местным правлением?»

– Берру Каглеру? – переспросил он. – Вы точно в этом уверены?

Она не ответила. Когда Нолль уже встал со стула и накинул на плечи дешевое пальто, Фальта, поглядывавшая на него со смесью подозрения и любопытства, спросила:

– С кем у вас встреча в такое позднее время?

Он проверил, что в саквояже не осталось ничего компрометирующего. Убрал револьвер в нагрудный карман.

– Мне нужно наведаться в церковь, – сказал он коротко.

– Вы определенно самый странный портной из всех, что мне доводилось встречать, – проговорила Фальта, когда он уже стоял у двери. – Если с Верхним городом у меня выгорит, – продолжала она, – то, может, мы с вами еще увидимся.

– Не понимаю, зачем вам так нужно менять одно на другое. – Нолль пожал плечами. – Но даже если вам все удастся, где же вы будете жить?

– Уверена, что найду себе место получше там, наверху, – подчеркнула она, глядя ему прямо в глаза.

– Как скажете. Можете оставаться тут до утра. Красть у меня нечего.

На это она не улыбнулась.

– Спасибо, но я уйду вскоре после вас. Не стоит, чтобы меня видели вместе с попавшимся на глаза серым кителям.

– Я не попался, они меня даже не видели, – сказал Нолль и захлопнул за собой дверь.

Впрочем, он не мог быть в этом уверен.

18

Ровно в полночь Сив открыл перед Ноллем ворота в церковный сад. Приложив палец к губам, прикрытым красной вуалью, повел его вдоль каменной кладки. Лунный свет, едва пробивавшийся сквозь туман, скупо ложился на дорожку, ведущую к кельям. Луна была почти полной. Когда они прошли по пожухлой траве и скрылись в тени насаждений, высокий жрец стянул капюшон вместе с вуалью, и Нолль увидел его лицо.

Резкие, правильные черты. Нос чуть вздернут. Светлые волнистые волосы спадали до плеч. Внешность молодого аристократа.

Они сели на лавку в саду у церковной ограды. Здесь их не могли заметить ни с улицы, ни с дорожки.

– Я вас раньше не видел, – прошептал Сив. – Ну же, выкладывайте! Что там стряслось?

– Я пришел на собрание в Красный дом по листовке, – начал Нолль, обдумывая каждое слово. – Их раздавали двое молодых людей – зашли прямо в трактир возле ворот в Верхний город. Их обоих забрала полиция.

– Говорил же им раздавать в переулках и даже не приближаться к управе! – злобно вскрикнул Сив и, оглядевшись, опять зашептал: – Когда это было?

– Накануне перед собранием.

– Так. И когда вы пришли на следующий день…

– Облава. Как раз в нужный час.

– Вы думаете, что никто не ушел?

– Это мне неизвестно.

Сив помолчал.

– У меня были дела в церкви, – сказал он наконец. Его голос звучал спокойно. Святоша не оправдывался, а раздумывал над сложившимся положением. – Выходит, вы успели познакомиться с членами западной группы?

Нолль кивнул. «Так, значит, есть еще люди. У этого Никого много последователей».

– Что ж, – Сив вздохнул и смерил Иноя взглядом, – стоит признать, что вы умеете действовать решительно, раз смогли меня отыскать. Так каково ваше мнение?

– О чем?

Сив смотрел прямо перед собой.

– О тех, кто был на собрании.

Нолль помолчал пару секунд. Сив ждал определенного ответа, возможно, проверял его. Выбор простой: лгать или говорить правду?

– Раз вы заговорили о решительности, – начал Нолль, – я бы сказал, что у них нет с этим проблем…

– Но? – нетерпеливо добавил Сив.

– Решительные, но неопытные. Им бы стоило быть осмотрительней, – сказал Нолль и рискнул добавить: – Ради нашего общего дела.

Сив горько усмехнулся. Значит, ответ был выбран верно.

– Среди них были мои друзья. Надеюсь, кому-то все же удалось уйти.

Нолль промолчал.

– Говорят, вы лично знакомы с Никем.

– Так и есть. – Сив пожал плечами. – Пока что я был полезен общему делу здесь, в Среднем городе. Как мог, подготовил людей к тому, что скоро начнется… Но завтра я наконец-то смогу отсюда уйти. Теперь я ему нужен там, внизу.

Нолль не стал переспрашивать. Намек был понятен: они готовят восстание.

– И каков он, этот Никто?

– И вы туда же! Если выпадет случай, спрόсите его сами. Пока вам достаточно знать, что он единственный вернувшийся с Нигильских полей. Ему, как никому другому, известно, насколько этот вонючий город погряз в пороках и лжи.

«Вот оно что, – подумал Нолль. – Это как будто объясняет популярность этого Гойера Мойера».

– И еще мне сказали, – продолжал Нолль, изображая простодушное любопытство, – будто у вас есть контакты в Верхнем городе…

Сив вздохнул.

– Было ли хоть что-то, о чем они умолчали?

Вдруг со стороны келий послышалось чье-то хриплое громкое бормотание. Из-под каменного свода на дорожку, пошатываясь, вышел низкий и полный служитель. Остановился, что-то промычал нараспев. Должно быть, он пытался затянуть песню, но дальше воя дело не шло.

– Брат дай-Ермин! – взволнованно прошептал Сив. – Толстяк, видно, уже успел приложиться к дарам. Как не вовремя… Подождем, пока он уйдет.

Проходя мимо их лавки, укрытой разросшимися кустами, дай-Ермин пошатнулся. Встал на месте, вытянул руки в стороны. Сперва Ноллю показалось, что пьяный служитель все-таки устоит. Но тот вдруг чихнул, ухватился за грудь и рухнул, как выкорчеванный фонарный столб. С глухим звуком разбился лбом о брусчатку.

Все стихло. Сив и Нолль недоуменно переглянулись.

– Воняет как выгребная яма у кабака, – объявил Сив, склонившись над дай-Ермином. – И… похоже, не дышит.

– Дайте проверю. – Нолль сунул два пальца под толстую шею. Ни удара.

Он покачал головой.

– Нашел время подохнуть! – выдохнул Сив обреченно. – Не мог чуть-чуть подождать?

Он нервно обошел неподвижного дай-Ермина. Пнул его по ноге.

– Давайте оттащим хотя бы с дороги.

«Бессмысленно, – подумал Нолль, подхватывая брата за плечи. – И как же не вовремя!»

Пока Сив еще зачем-то похлопывал брата дай-Ермина по щекам, Иной сказал:

– Пойду посмотрю, не идет ли кто-то еще.

Ему не терпелось поскорее уйти. Он уже пригнулся и полез сквозь кусты, когда рука крепко ухватила его под локоть.

– Постойте-ка, так не годится! – нагло заметил Сив. – Давайте успокоимся и вместе решим, что делать дальше.

Нолль был спокоен, только слегка раздражен. Он вернулся.

– Что будет, если завтра недосчитаются одного брата? – спросил Нолль.

– Такого еще не случалось, – хмуро ответил Сив. – Наверняка будет разбирательство. По заведенному порядку в Нижний город должны спуститься трое жрецов. А порядки в Молче важнее всего.

Нолль кивнул.

Сив присел на траву, запустил руку под рясу, извлек посеребренный портсигар. Вытащил папиросу и закурил. На футляре был выгравирован герб дворянского дома, но табак оказался дешевым.

– Завтра мне нужно попасть в Нижний город, – проговорил Сив задумчиво. После пары затяжек он слегка успокоился. – Дело не только в том, что я нужен внизу. Есть еще кое-что. Тут замешан один человек. Ребенок.

Нолль тем временем обдумывал ситуацию. Он мог бы уйти прямо сейчас. Возможно, завяжется драка – тогда Сива придется убрать. И он потеряет последний контакт с «Детьми Нижнего города». Был и второй вариант, но у Нолля он вызывал сильные сомнения…

А Сив продолжал рассуждать вслух:

– За кельями есть яма – туда отправляются помои и употребленные служителями дары. Повозка с Помойного двора должна опорожнять ее раз в полнолуние, но на деле я ее ни разу не видел.

Нолль быстро кивнул.

– Жаль все же будет выбрасывать его рясу, – добавил Нолль. – Настоящее расточительство.

Сив улыбнулся этому намеку.

– Верно. – Он испытующе посмотрел Ноллю в глаза. – Скажем, если бы я мог доверять решительному товарищу по общему делу, он мог бы, пожалуй, помочь. И тогда ему бы мог выпасть случай познакомиться с Никем. Никто наверняка оценит вклад этого товарища по достоинству.

– И все же, – сказал Нолль холодно. – Если товарищ еще обдумывает другие варианты?

– Тогда, – сказал Сив с деланым вздохом, – тогда их пути разойдутся.

– И товарищу откроют ворота из церковного сада, чтобы он ушел сегодня один.

– Может быть. А может, и нет.

Они уставились друг на друга. Помолчали.

– Думаю, мы уже всё решили, – сказал Нолль.

– Вот и славно. – Сив встал. – Оттащим его к помойной яме. Там упившегося до смерти брата никто не найдет. Думаю, мы даже сделаем ему одолжение.

– Думаете, я сойду за него? – спросил Нолль.

Сив помолчал.

– Если вы за ночь не набьете как следует брюхо, то придется что-то придумать.

Они оттащили тело в яму за кельями и забросали землей.

– Ах да, в келье дай-Ермина найдете мешочек с травами, повесьте его на грудь, – сказал Сив, провожая его в келью. Добавил, поддразнивая: – Он спасет вас от молчской беды, от заразы и искушений Нижнего города.

19

Наутро Нолль, облаченный в одеяние дай-Ермина, с подкладками под плечами, с простыней, туго обмотанной вокруг живота, вышел из кельи.

– Пригнитесь чуть-чуть, – скомандовал Сив.

Вдруг его плечи задрожали. Он, верно, смеялся.

– Рад, что вам весело, – отозвался Нолль.

– Пойдемте. Это будет несложно. Главное – ни слова. Говорить буду я.

Они уже подхватили мешки с подношениями и приближались к открытым воротам церковного сада. На улице Нолль увидел людей, но сегодня их было не так много, как вчера, когда приносили дары.

У ограды стоял сам отец-настоятель дай-Есчё. Маленький служитель Люка был возле него. На плече мальчика лежала трясущаяся рука старика.

Сив прошел чуть вперед, остановился перед выходом на улицу и опустил свой мешок у ограды. Внутри что-то лязгнуло. Нолль поступил так же – с трудом наклонившись, поставил мешок.

– Брат дай-Сив! – дрожащим голосом прошептал отец-настоятель. – Опять у тебя много даров. Не слишком ли ты милосерден к тем, кто внизу? Половину можешь оставить в церкви.

Сив изобразил смиренный поклон. Настолько смиренный, что в нем читалась издевка.

– Простите мне мою глупость, брат дай-Есчё. – И заговорил громче, чтобы люди за воротами услышали: – Следуя вашему указанию, я сейчас же вернусь и оставлю половину даров нашим братьям!

Голова под черной вуалью настоятеля затряслась больше прежнего.

– Хотя милосердие к нуждающимся не порок, – быстро заговорил дай-Есчё. – Забудем. Но запомните на следующий раз, что и наша обитель должна как-то держаться, дабы нести слово Бога из Монолита своей пастве.

– Как скажете, настоятель. – Сив снова склонил голову. – Очень жаль, что денег моего отца все еще не хватает на поддержание нужд нашей скромной обители.

Дай-Есчё не стал утруждать себя ответом. Он уже оглядывал Нолля.

– А твой мешок почти пуст, брат дай-Ермин, – заметил он. – Ты перестарался. Хотя и усердие тоже не порок.

Повисло молчание.

– Отвечай, брат дай-Ермин, когда к тебе обращаются уста Бога из Монолита.

– Позвольте мне сказать за него, – вступился Сив. – Ночью брат дай-Ермин отпробовал самых ядовитых даров, чтобы не отравлять ими тех, кто слаб духом. – Плечи его затряслись, а звонкий голос дрогнул: – А сегодня перед рассветом он принял обет молчания.

– Да будет так… – неохотно возвестил дай-Есчё. Он все же продолжал смотреть в сторону Нолля с некоторым подозрением.

Дай-Люка, улучив момент, отбежал от настоятеля и спрятался за спиной Сива. Стали ждать выстрела Монолита, без одобрения которого, как уже догадался Нолль, в Церкви не начиналось ни одно дело.

Наконец по серому небу пронеслась свора крыс, и трое служителей вышли на улицу. Когда Нолль оглянулся, Верховный жрец еще смотрел ему вслед, но вскоре его пурпурный клобук растворился в тумане.

Они прошли мимо витрин магазинов, мимо стоявшей на тротуаре моторной повозки у одного из богатых домов. До вокзальной площади за ними следовала толпа. А потом – как-то внезапно – она поредела. Когда они приблизились к воротам Нижнего города, то остались только втроем.

– Попрошу предъявить разрешение Церкви! – взвизгнул маленький страж, и трое других повернули головы, хмуро осматривая подошедших служителей.

Пока Сив показывал стражам бумаги, Нолль услышал за спиной подозрительный грохот. Что-то тяжелое, дребезжа стальными осями, катилось по мостовой. Он обернулся.

Прямо за ним напротив ворот стояли три офицера в парадных кителях. Все с грозного вида усами. Увешаны петлицами с головы до ног. Еще один – в неприметном сером кителе – посматривал по сторонам. За этими четырьмя еще трое мужчин в черной униформе и в касках на головах толкали нечто похожее на механического паука. На каждой из шести чугунных лап – по такому же чугунному колесу. Из-под наброшенной сверху ткани высовывались шесть черных стволов, расположенных по кругу.

– Что это? – шепнул Нолль.

– Это «Добрая матушка», – ответил Сив дрогнувшим голосом. – Куплена на деньги Церкви и доставлена по частям поездом из столицы. Еще до того, как телеграфное сообщение с ней прервалось. Пулемет для подавления восстаний.

Нолль не сдержал короткого вздоха. Маленький брат дай-Люка испуганно схватил Сива за руку.

– Его выкатывают в день перед полнолунием, – продолжал Сив тихо. – На случай, если кто-то захочет вырваться из Нижнего города, когда ворота откроются.

Нолль отвернулся и инстинктивно нащупал рукоять револьвера в складках простыни, обмотанной вокруг живота.

Ворота в Нижний город открылись. Впереди начиналась длинная лестница Крысиной улицы. Единственный спуск в районы для бедняков.

Шестиглазое стальное чудовище целило им в спину, когда Нолль, Сив и Люка двинулись вниз. И почти сразу же ворота за ними, протяжно скрипя, захлопнулись.

Часть вторая

Нижний город

1

Крутая каменная лестница зигзагом сбегала в туманную низину. По обеим сторонам Крысиной улицы уступами спускались двухэтажные дома. Повсюду покрытые плесенью стены, сырые арки. Кое-где виднелись обвалившиеся черепичные крыши.

Со стен домов свешивались фонари, но их, как быстро понял Нолль, давно не зажигали. Сюда, должно быть, и не спускался фонарщик. И все же в сырости и запустении жили люди. Ставни в окнах были настежь открыты – буквально отовсюду за Ноллем следили пристальные взгляды

– Не смотрите на них, – сказал Сив, обернувшись.

Он шел впереди, рядом с мальчиком.

– Почему же?

Стоило Иною только спросить, как со второго этажа дома, у которого он остановился, раздалось шуршание бумаги. Нолль посмотрел вверх и увидел бледное, но удивительно самодовольное лицо мужчины. Тот, сузив глаза, принялся быстро писать. Тетрадь лежала прямо на подоконнике. По нему забегало механическое перо.

– Это доносчики, – сказал Сив. – На этой улице живут те, кто следит, чтобы к воротам никто не полез. Чуть кто рискнет выйти из Нижнего города – они поднимают вой.

– Так они работают на Совет?

Сив покачал головой. Он поднял вуаль, и Нолль заметил, как его губы скривились в гримасе презрения.

– Нет, не совсем.

– Не понимаю.

Сив раздраженно повел плечами.

– Доносчиками обычно становятся те, кто выбрался с самого низа, из нищенской ямы – по чужим головам. У них теперь свои дома, но все, чем они занимаются, – это смотрят в окно, чтобы никто не пробрался наверх мимо них. Многие из самых отчаянных едят только крыс, залетающих в окна. Даже генны им не нужны – дай только выделиться перед другими. Они не живут вовсе, только вечно смотрят в туман. И записывают.

– Так им за это даже не платят? – спросил Нолль. Это никак не укладывалось у него в голове.

– Раньше чиновники Среднего города обещали им перевод наверх, но потом быстро поняли, что доносчикам даже не нужно ничего обещать. Теперь раз в несколько полнолуний сюда отправляют кого-нибудь – забрать их доносы. Но я думаю, что их и не читает никто.

По мере того как они спускались ниже, на камнях все заметнее проступали выбоины от поднимаемых наверх груженых повозок. Пахло гнилью, и туман, казалось, сгущался с каждым сделанным шагом. На разбитых ступенях стали попадаться пятна засохшей крови. Тут же, у стен домов, валялись разбившиеся крысы, не долетевшие до Нижнего города. Но Нолль догадался, что не из-за этих кровавых пятен улица называлась Крысиной.

Они спустились почти до середины каменной лестницы, завернули за третий пролет. Туман все сгущался. Дышать стало тяжело. Нолль посматривал по сторонам, пытаясь мысленно наложить схему недостроенных канализационных тоннелей на отпечатанную в памяти карту города. Предчувствие его не подвело: вскоре он увидел, что кладка стены между двумя домами чуть выделялась. Она выглядела неровной и была сравнительно новой. «Может быть, ее закладывали изнутри, – подумалось Ноллю. – Это место стоит запомнить».

Когда внизу показались вторые ворота – ржавые, покосившиеся, – Сив остановился передохнуть. Скинул с плеч тяжелый мешок и закурил.

– Перед тем как мы спустимся, я должен знать, чего ожидать от местных, – сказал Нолль. – Слышал, что здесь неспокойно.

Сив коротко улыбнулся.

– Так и есть. – Он взглянул Ноллю в глаза. – Но если вы с нами, то вам ничего не грозит.

– Я на вашей стороне.

– Это решит Никто.

– Вы отведете меня к нему?

Сив кивнул.

Иной помолчал, взглянул на Люку. Пока Сив курил, мальчик чуть отошел и стянул вуаль. Рыжие волосы, веснушки по всему лицу. На вид младшему служителю Церкви при Монолите было лет десять, не больше.

– Я знаю, о чем вы думаете, – заметил Сив. – Вам кажется, что ему не место внизу. Но это я настоял на том, чтобы мальчик сегодня пошел с нами. Моя семья, как вы догадались, поддерживает Церковь. И все же это было непросто устроить.

Нолль не ответил.

– Поверьте мне, – сказал Сив, затушив папиросу, – здесь ему будет лучше, чем там, со жрецами.

Дай-Люка ходил по мостовой чуть впереди. Пнул камень – тот ударился о стену дома. Мальчик замер в испуге, когда со всех сторон на него уставились подозрительные взгляды доносчиков.

– Почему вы о нем заботитесь? – спросил Нолль.

– Может быть, потому, что он, как и я, чей-то ненужный сын, – сказал Сив с деланым безразличием.

Они подхватили мешки и пошли к нижним воротам.

2

На немощеной улице, стоя по щиколотку в хлюпающей грязи, их уже поджидали охотники на крыс. Кто-то из них пришел меняться, а кто-то хотел сделать Церкви пожертвование – в надежде попасть в Средний город. Дрожащие силуэты выступили из тумана. Двадцать человек в жалких лохмотьях, осунувшиеся и изможденные, обступили Нолля со всех сторон. Их тощие руки крепко вцепились в его церковное одеяние.

– Шесть дюжин хвостов на одежку! – завопил кто-то в ухо. – Настойкой тож возьму! Токмо покрепче!

– А мне б только выйти отсюда! – взмолилась старуха, прижавшаяся к Ноллю. – Муж-то помёр, а так бы мы больше всех изловили!

– Не церемоньтесь с ними! – крикнул Сив. Крепко сжав мальчика за руку, он расталкивал охотников. – Идемте!

– У меня для вас ничего нет, – пробормотал Нолль и двинулся вперед. Отдавил каблуком чью-то босую ногу.

Худой мужчина повалился на землю прямо перед ним, завопил. Послышался треск рвущейся мешковины. Чьи-то отловленные крысы посыпались в грязь. В толпе закричали – толкаясь, хрипя, стали делить окровавленные тушки.

Нолль кое-как вырвался и догнал Святошу.

Не сразу он понял, что они шли по главной площади Нижнего города. У Нолля возникло чувство, что выученная им карта этого округа была не вполне точной. Ничего здесь не знало порядка и находилось в постоянном движении – будто бы в ритме крысиных потоков у него под ногами все вокруг перестраивалось, переделывалось.

Не было здесь ни фонарей, ни мостовой, ни будок постовых, ни моторных повозок. В обе стороны от ржавых ворот убегала высокая каменная стена. В восточной ее части выдавались, нависая над Нижним городом, забитые, свежезаколоченные досками сливные трубы. Нестерпимо пахло помоями. Над этой стеной в серой густой вышине едва угадывались черепичные крыши домов Среднего города. Отсюда они казались не хуже дворцов.

А на запад, привалившиеся к стене, из грязи и помоев тянулись хлипкие деревянные сооружения, отдаленно напоминавшие башни из наваленных друг на друга кубов. Стен кое-где не было, и верхние этажи местами держались на одних только хлипких подпорках. И даже там, где стены домов еще не были выломаны, сквозь дыры и щели можно было приметить детали унылой внутренней обстановки, увидеть силуэты людей. Кто-то из жителей Нижнего города дремал, приткнувшись в угол своей пустой комнатушки, куда едва ли поместилась бы кровать. Ветер со свистом пронизывал деревянные нагромождения, и они, скрипя и покачиваясь, не падали только чудом. Крыши были прямыми, тоже сделанными из дерева, вплотную подходившими друг к другу. По этим неровным уступам прыгали тени. Верно, местные дети. Дырокубье.

Внизу, под навесами у основания деревянных башен, неровными рядами теснились захудалые лавочки, грибные развалы. Шкурки крыс были выложены иногда без лотков, прямо на земле. Рядом стояли открытые бочонки, набитые зеленым мхом; в ящики убиралось только самое дорогое: посуда, инструменты и ткань. У стен были выставлены обломки досок, на крюках висели скрученные веревки, сети для ловли крыс, ржавые каминные кочерги, подписанные как гарпуны.

На дощечках, приколоченных к навесам, а то и просто валявшихся на земле, углем были выведены неровные надписи: «Крыс не беру», «Мелочи на одежду», «Железные инструменты, колья, всячина».

Сомнительного вида торговцы – кто тоже в лохмотьях, а кто и в дырявых пальто на крысином меху – не зазывали к себе, а напряженно следили за Ноллем, когда он проходил мимо них. Будто боялись, что он собирается что-то украсть. А может, как раз наоборот – следили, когда Иной отвернется, чтобы обокрасть его самого.

– Посматривайте по сторонам, – посоветовал Сив. – Это площадь Менял. В день перед полнолунием сюда стекаются воры, щипачи и бледняки со всего Нижнего города.

– Как вы сказали? – переспросил Нолль.

Сив чуть смутился.

– Не я их так называю. Слышал от местных. – Он указал на другую сторону площади, где в туманной пустоши в тени деревянных нагромождений ютились одинокие хибары. У них горели костры, вокруг огня горбились тени. – Это вот щипачи. Слышал, что они по ночам отдирают доски с домов. Продают или просто тащат к себе. – Сив помолчал. – А бледняки – это те, кто свихнулся от ху´мсы, сушеных бледных поганок. Я видел пару таких: белые, словно призраки. А глаза налиты кровью. Они безобидны… если вы только не хотите отобрать у них щепотку хумсы.

– Ну хоть с ворами все ясно, – сказал Нолль, поглядывая под ноги.

Он еще не привык к тому, что повсюду бегали крысы. В глубоких колеях, взрытыми телегами, они носились целыми стаями. Когда вдали прогремел Монолит, что-то забарабанило по деревянным крышам. На улицу рухнули несколько грызунов. Те, которым повезло упасть в глубокую грязную лужу, вскочили и влились в нескончаемый крысиный поток.

Нолль увидел, откуда тянутся колеи, – вдалеке, в пустоши, показались продолговатые приземистые здания цехов. Их было на порядок больше, чем Нолль запомнил и мог бы представить. Он даже на мгновение замер. Ему захотелось присмотреться: не обманывает ли его зрение? Горизонт был ребристым от этих одинаковых, плотно подогнанных друг к другу дощатых скатов фабричных домов.

Сив заметил удивление Нолля и с грустной усмешкой спросил:

– Видели ли вы на улицах молодых женщин?

– Нет, – честно признался Нолль. – Не видел.

– Все молодые работают при цехах. Кто на спичечной фабрике, кто на ткацкой. Есть еще та, что производит шрапнель.

– Но если ткацкий цех в Нижнем городе…

– Вам интересно, почему тогда тут все ходят в обносках? – перебил его Сив. – Очень просто. Всё везут в Средний город. Как раз сегодня, в день перед полнолунием, фабричные работницы должны покатить тележки наверх и оставить перед воротами. Но это будет уже вечером – смена у них кончается после заката.

Нолль помолчал.

– Значит, мужчины тут ловят крыс на пропитание, а женщины делают все остальное.

Стоило ему озвучить эту мысль, вслед за ней очевидным образом потянулась другая, которую он лишь с усилием смог прогнать: «Если все самое необходимое есть внизу, для чего тогда Нижнему городу вообще нужен Совет, что сидит наверху?»

– Когда я в первый раз спустился сюда, то понял, что не смогу спокойно спать по ночам, – сказал Сив. – Я пробыл тут всего день. А на закате, когда фабричные потащили телеги наверх, я и еще два жреца сопровождали их. Нам не полагалось им помогать.

Он помолчал. Нолль представил ту длинную каменную лестницу. Представил пять сотен сбитых ступеней, по которым женщины в темноте тащили груженые телеги под неусыпным надзором жрецов и доносчиков. Дрожь пробежала у него по спине.

Сив не повел его в сторону фабрик, они двинулись дальше вдоль стены. Впереди показалось огромное треугольное здание, ребром смотревшее на дорогу, с широкой террасой на остром углу. Из стен вразнобой, без видимого порядка, выдавались массивные пирамиды неправильной формы. Они, кое-где с подпорками, а где-то и без, нависали, как глухие балконы, над улицей. Судя по тому, что в гранях пирамид были окна, можно было решить, что там, в этих пристройках, были расположены комнаты. «Дом как ощетинившийся зверь», – подумалось Ноллю. Изнутри доносились тихое бренчание гитары, хриплый смех, топот ног по дощатым настилам.

Над дверью была прибита табличка с надписью красным цветом: «Треугольный дом». И чуть ниже: «Разобьем острым клином круговую поруку Совета!»

Сив застучал в дверь кулаком.

– Открывай!

Послышались чьи-то тяжелые шаги. Потом – хриплый бас:

– Святоша, ты, что ли?

– Ну а кто же еще?

Дверь открылась.

3

На пороге возник громила с детским лицом. Двумя пальцами он сжимал обугленную острую палку, на которую были нанизаны шесть надкусанных крыс. Свободной ручищей хлопнул Сива по спине так, что тот закашлялся.

– А это кто? – промычал великан с полным ртом.

– Он свой, Гобба, – сказал Сив, кивнув на Нолля. – Помог мне в одном деле. Без него бы не справился.

Громила расплылся в широкой улыбке и облизнул блестящие от жира губы.

– Чего встал, тащи! – сказал Сив, указав на мешок.

Гобба взял палку в зубы и сперва глянул внутрь. Пока он рылся, Нолль увидел, что было в мешке: револьверы, детали винтовок, клинки. Все было не слишком надежно прикрыто одеждой. Сверху набросаны кипы листовок. То, что Сив под видом даров протаскивал в Нижний город оружие, Иноя вовсе не удивило.

Из-за спины Гоббы доносился разговор на повышенных тонах. Спорили мужчина и женщина.

– Я вам повторяю, – слышался женский менторский тон, – нужно действовать осторожней. Заведенный порядок вещей не получится…

– Заведенный порядок! – перебил высокий, странно скрипящий мужской голос. – Каждому из Совета – место в Нигиле! Вы опять меня драз-з-з-ни-ни-ни… – Вдруг он начал заикаться, его будто заело, и он смолк. – Да… Простите, о чем это мы?

– Да все о том же, – напомнила женщина.

– Ну да…

Эхо их голосов разносилось по всему Треугольному дому.

Размерами строение не уступало четырехэтажным особнякам Среднего города. Сбитый на совесть из грубых досок, без щелей, но потолок – потолок один на все этажи. Как в театре, в казематах – или как в вертикальном колодце шахты. Потолок был так высоко, что Ноллю пришлось задрать голову: сверху свисали тяжелые цепи разной длины, на которые крепились самодельные крестовидные люстры с керосиновыми лампами.

Вдоль стен наверх вместо лестниц шли деревянные пандусы с поручнями. На каждом ярусе были широкие деревянные площадки, придерживаемые столбами, на которых возле дверей стояли или сидели, свесив вниз ноги, люди. Кое-где перегородки были совсем старыми и прогнившими, а некоторые казались почти новыми. Видно, люди заселяли здание постепенно – и так же постепенно оно разрасталось, достраивалось изнутри, обрастая комнатами-балконами. Сейчас Нолль смог насчитать человек пятьдесят. Большинство были в лохмотьях, но кое-кто – в приличной одежде и стрижен.

Когда громила прихватил мешок Сива и отошел, помахивая им, точно маленьким узелком, Нолль увидел и то, что скрывалось за его спиной. На деревянном полу первого этажа полукругом стояли табуреты и стулья. А перед ними – на возвышении в половину роста – деревянный помост. Он был виден со всех ярусов Треугольного дома. Стоило лишь наклонить голову.

На помосте сейчас были двое. Коротко стриженная женщина средних лет в мужском незапахнутом пальто и сутулый мужчина в сером замаранном кителе. Последний особенно выделялся: на правой части лица у него была ржавая полумаска.

Женщина стояла спокойно, выпрямив спину, скрестив руки на груди. Мужчина же нервно бродил туда-сюда, чуть подволакивая ногу. Левой рукой он размахивал, пытаясь, верно, в чем-то убедить эту женщину, а правая, точно плеть, болталась вдоль тела. Со стороны его движения казались странными, даже комичными.

Нолль шепнул Сиву на ухо:

– Кто это?

Тот улыбнулся.

– Ганна герр-Страд, наш голос разума. Лиценциатка из Академии Верхнего города, дважды организовывала женские марши, отбыла срок в казематах. Потом была сослана вниз. Не любит, когда ее зовут госпожой. Так что будьте поаккуратнее в выражениях.

– А рядом с ней?

– Это и есть Никто.

– Гойер Мойер? – недоверчиво посматривая на помост, переспросил Нолль. – Он?

– Верно.

4

Нолль встал перед помостом, в проходе. Вгляделся в худую, размахивающую руками фигуру. Вовсе не так он представлял себе свою цель. Нолль опустился на табурет. Сив стоял рядом. Мальчик, испуганно озираясь, прятался от любопытных взглядов у него за спиной.

– А все-таки, если бы вы в тот раз не устроили чистку, – говорила женщина, – у нас теперь было бы меньше проблем. Вы слишком любите привлекать внимание. Гойер, так дело не выйдет.

– Бледняки отравляют жизнь в Нижнем городе, – ответил Никто, будто оправдываясь. – А вам бы уже стоило поднять фабриканток! Пора уже действовать, больше тянуть нельзя.

– Вы забываетесь, – сказала Ганна герр-Страд, грозно нахмурив брови. – Сопротивление началось задолго до вашего появления.

«Так Никто даже не местный, – отметил Нолль. – Интересно».

– Доверьтесь моему опыту. Перед тем как объявлять забастовку, нам еще следует подготовиться, – продолжала Ганна. Пока Гойер взволнованно вышагивал туда-сюда, она лишь холодно следила за ним, как за непослушным ребенком. – Напомню, что первые бунты жен и матерей уходящих в Нигиль положили начало тому, что вы теперь называете «общим делом». А им, в отличие от вас, есть что терять.

– Опять вы про это! – вскрикнул Гойер Мойер. – И чем же все кончилось? Мирный марш довел вас всех до решетки. – Он помолчал. – Нет, действовать нуж-жно только силой. Так уж устроен молчский порядок. Лицо рево-лю-лю…

Гойер сунул руку под китель, что-то там покрутил. Раздался тихий механический скрежет, будто бы от завода больших часов.

Ганна закончила вместо него:

– Лицо революции – это лицо мужчины. – Внешне она была спокойна. Казалось, разговор нисколько ее не задевал. – Ваша правда. Но действовать вы будете по моему плану. И если я вдруг узнаю, что вы опять залили улицы кровью, я…

Гойер Мойер не дал ей договорить.

– О, это же наш Святоша! – вскрикнул он, повернувшись к проходу.

Взойдя на помост, Сив быстро глянул на Ганну и кивнул Гойеру Мойеру.

– Как все прошло?

– Возникли некоторые сложности, – быстро сказал Сив, – но их удалось уладить с помощью одного неравнодушного человека.

Никто криво улыбнулся. Он уже с интересом оглядывал Нолля.

– Рад наконец с вами встретиться, – сказал Иной, поднимаясь.

Пожимая протянутую Гойером руку, он невольно отметил, насколько та была холодна. Пару мгновений они смотрели друг на друга.

– Любопытно, – сказал Никто, чуть нахмурившись; Ноллю показалось, что из его рта вышло едва заметное облако холодного тумана. – Впрочем, этого следовало ожидать… Рано или поздно.

– О чем это вы? – спросил Нолль так же хмуро.

Никто улыбнулся.

– Только о том, что я искренне рад новым людям. Хорошо, что вы с нами.

Нолль кивнул.

– Я здесь ради благополучного исхода нашего общего дела.

Гойер Мойер расхохотался.

– Что ж, посмотрим! – Он посмотрел на Сива. – Вижу, ты привел кого-то еще. Подойди, я не кусаюсь.

Мальчик, прятавшийся за спинкой стула в заднем ряду, неуверенно подошел к помосту.

– Как твое имя? – спросил Никто.

Люка нервно сглотнул и покосился на Сива.

– Ну же, не бойся, ответь.

– Я брат дай-Люка… – начал мальчик.

– Нет-нет. – Гойер Мойер закачал головой. – Ты больше не служишь Церкви. – Он помолчал. – Ты из Нижнего города? Из родни кто-то остался?

Люка потупил взгляд.

– Ясно. Значит, теперь ты один из нас.

– Не бойся, – сказал Сив и потрепал мальчику волосы. – Мы о тебе позаботимся.

Ганна, невозмутимо оглядывавшая присутствующих, вдруг раздраженно заметила:

– Это не детский сад, Гойер! Ребенку не место в Треугольном доме.

– Тут вы не правы, во всем Нижнем городе нет места надежне-не-не…

Не дожидаясь, когда он договорит, Ганна хмуро уставилась на Святошу.

– А вы, Сив? Вам стоило бы как следует подумать перед тем, как тащить мальчика вниз. Не стоит недооценивать кровожадность Церкви: жрецы ревностно держатся за свое.

– Простите, но у меня не было другого выбора, – ответил Сив рассеянно.

Женщина махнула рукой, спускаясь с помоста, бросила не оборачиваясь:

– Знайте, этот разговор еще не окончен.

– Не-не-не сомневаюсь! – Гойер Мойер расплылся в улыбке.

5

– Вижу, что вы ожидали чего-то другого, – сказал Сив, когда они поднимались по дощатым настилам наверх.

– С чего вы решили? – отозвался Нолль; он считал вооруженных людей. – Я этого не говорил.

«Дети Нижнего города» представляли собой разношерстное сборище. В лучшем случае треть из них были молоды. Нолль приметил в общей сложности с десяток довольно крепких юнцов с горящими взглядами. Но почти столько же было и стариков. Все, впрочем, были вооружены.

Трое молодых людей прижались к парапету пандуса, когда Нолль прошел мимо них. У одного на плече висел карабин. Ремень был плохо затянут – оружие соскользнуло с плеча и упало бы, не успей молодой человек в последний момент его подхватить. «Винтовки у них есть, – подумал Нолль. – Но так ли хорошо подготовлены люди? Умеют хотя бы стрелять?»

– Поверьте, – тем временем продолжал Сив полушепотом, – Никто – наша единственная надежда. Он производит странное впечатление, но вы еще не видели его в деле.

– Вы говорите так, будто пытаетесь его защитить, – осмелился заметить Нолль.

– Никто не нуждается в моей защите.

– Как скажете.

Вдруг Сив остановился. На третьем ярусе, у приоткрытой двери в треугольную комнату, преграждая путь, дремал пожилой мужчина. К груди он прижимал револьвер.

– Эй! – крикнул Сив и пнул его в спину. – В сторону!

Мужчина только поморщился и, всхрапнув, перевернулся на другой бок. Сив поспешил оправдать лежавшего:

– Многие тут нездоровы из-за помоев, сливаемых из Среднего города.

– Или напиваются сверх меры, – добавил Нолль.

Сив чуть скривился, но не нашел что ответить.

– Давайте просто перешагнем.

Они пошли дальше, вверх, мимо худых и бледных людей. Чьи-то глаза горели воинственным огнем, а кто-то испуганно жался к ограждениям, чтобы его не задели.

– Похоже, что эта женщина, Ганна, во многом права, – решился заметить Нолль.

– О чем это вы?

– Многие из тех, кого я тут вижу, едва ли готовы к восстанию.

– Они быстро учатся, – отозвался Сив с неохотой. – К тому же в Треугольном доме живут только те, кто остался без крыши над головой. Никто говорит, щипачи иногда разбирают за ночь целый этаж. А кто-то пострадал от набега бледняков. Остальные – и их большинство – живут не здесь. Приходят на собрания. Скоро вы увидите – таких, как мы, много.

– Вот как, – сказал Нолль задумчиво. Мысль о том, что бόльшая часть «Детей Нижнего города» живет за пределами Треугольного дома, как-то не пришла ему в голову.

– Сегодня перед закатом все соберутся прямо тут, на дороге перед Треугольным домом, – сказал Сив уверенно. – Вот увидите.

Нолль помолчал.

Они поднялись уже под самую крышу Треугольного дома. Заходя на последний пролет, Нолль бросил взгляд на нижний помост. На нем, как на сцене, все еще стоял Гойер Мойер. Если когда-то он и подпадал под описание Тайной канцелярии, то не теперь. Отсюда, сверху, он выглядел особенно жалким: сутулый, худой, изувеченный человек.

Задрожал Монолит, и Ноллю на мгновение показалось, что Никто, как в припадке, задрожал вместе с ним. Он вскинул голову, будто взглянул на Нолля, и, наконец спрыгнув с помоста, пошел к входной двери. Мысленно прицеливаясь ему вслед, Иной подумал: «Стоит за ним последить. Может, выпадет случай поймать его одного».

Сив прервал размышления Нолля:

– Вот, можете располагаться.

Он подвел его к приоткрытой двери на самом последнем, четвертом ярусе. Изнутри, из маленькой и неудобной треугольной комнатки, выглянули два бледных лица и с любопытством стали рассматривать Нолля.

– Это Ниххό и Бхамм. Из охотников. – Сив улыбнулся. – Или, может быть, это Нирро и Брамм. Сказать сложно.

Нолль быстро кивнул – его это мало интересовало.

– Вы тоже будете жить тут?

– Верно, – ответил Сив. – Поселюсь на втором ярусе.

Он еще постоял, а потом – с некоторым усилием – произнес:

– Я вас рекомендовал перед всеми. И перед ним. Не подведите меня.

– Постараюсь, – сказал Нолль и вошел в треугольную комнату, чтобы переодеться.

6

– Тож не техпится стхельнуть пахочку геххов? – дружелюбно спросил Ниххо, молодой щербатый парень, кивая на рукоять револьвера на поясе Нолля.

– Кого? – переспросил Иной.

Он как раз скинул черную рясу и достал из мешка свое потертое пальто.

– Геххов, – повторил Ниххо раздраженно. – Не кхыс же!

Бхамм, невысокий, с квадратным лицом, поспешил приятелю на помощь:

– Он говохит, геххов вам не техпится постхелять? – поправил он со снисходительной полуулыбкой. – Ниххо немнохо кахтавит – с тех пох, как ему зуп дехнули.

– Сам ты кахтавишь! – отозвался Ниххо.

– Пхы-хы-хы!

Нолль повесил мешок и церковную одежду на крючок и, развернувшись, тут же налетел на угол стола. Стол тоже был треугольным, стоял прямо по центру – и занимал половину маленькой комнаты. Те двое сидели за этим столом друг против друга на грубо сколоченных табуретах. Кроватей тут не было: спали, видимо, на полу.

– Так у вас здесь и врач есть, чтоб зубы дергать? – спросил Нолль без особого интереса.

Протиснувшись боком между столом и стеной, он добрался до единственного окна и выглянул на улицу. «Хотя бы окно тут квадратное».

Внизу, хлюпая босыми ногами по грязи, бродили несколько бедняков. Механично, привычными движениями накалывали на чугунные прутья бегавших под ногами крыс. Мимо прошел Гойер Мойер. Вжав голову в плечи, двинулся в сторону фабричных домов. Нолль решил подождать еще пару минут, чтобы не вызывать подозрений. А потом – проследить за ним.

– Вхачиха есть, конечно, – сказал Ниххо, – токмо одна. Ищо телеги чинит. И всякое.

– Она и у меня зуп деххала, ведьма, – похвастался Бхамм. – Но мне-то свезло: не кахтавлю.

Нолль рассеянно кивнул.

– Так как вас…

– Ниххо, – сказал Ниххо.

– Бхамм! – выпалил Бхамм.

Нолль быстро пожал им руки.

– Знаете вы что-нибудь об этой Ганне герр-Страд? – спросил он, чуть погодя и больше из любопытства.

– Если вы вдхуг хешили за ней пхиудахить, – со знанием дела заметил Бхамм, – то это вы бхосьте.

– Я не о том спрашивал, – ответил Нолль хмуро. – Они с Никем вроде как в ссоре?

– Умная она шибко, – подтвердил Ниххо. – Хоть заходит нечасто. Живет хядом с ткацкой фабхикой, говохят, с женщиной.

Бхамм вдруг захихикал и залился краской.

– Ясно, буду иметь в виду. – Нолль помолчал. – А Никто тоже тут живет?

– Где ж ему ищо жить-то? – возмутился Бхамм. – Он не местный, два года как объявился.

– Тут, – согласился Ниххо, – на втохом яхусе. Но его тож нечасто увидишь.

Помолчали. Нолль уже застегнулся и стал протискиваться обратно к двери.

– К вечеху ток пхиходи, – сказал Бхамм. И, подумав, неуверенно добавил: – Пхиходите. Собхание будет. Чую, нынче чтот гхомкое затевается.

Нолль кивнул и поспешил выйти.

7

У него не было четкого плана действий. Ориентируясь на силуэты фабричных домов, Нолль пошел в пустошь, уходящую прочь от стены. Навстречу ему из тумана выплывали хибары, сколоченные из разноразмерных досок. «Наверно, тут живут щипачи», – подумал Нолль. Понатыканные тут и там, они напоминали обломки потерпевших крушение кораблей. У костров перед бездверными входами грелись люди. С опаской посматривали ему вслед.

Только Нолль решил, что сбился с пути, как впереди показался приземистый, но довольно приличный – по меркам Нижнего города – дом. Он стоял на отшибе, был побольше прочих и без щелей. Верно, местные не решались отщипывать от него доски. Была даже дверь, а сбоку от нее – и табличка: «Врачебная практика. Изготовление костылей. Починка телег. Ремонт часов и всяческих механизмов».

Изнутри послышались голоса. В одном из них Нолль признал скрипящий тенор Гойера Мойера. Второй, как ни странно, тоже казался скрипящим – но звучал чуть живее.

Нолль подкрался к двери и прислушался. Раздался треск заводимого механизма.

– Барахлить стало все чаще, – сказал Никто раздраженно. – Сделайте уже что-нибудь.

– А я вас предупреждала, – отвечала какая-то старуха. – Заводить нужно раз в день. И смотрите не перекручивайте, неизвестно еще, как эта штука себя поведет!

Послышался звон – будто стальным прутом постучали по чему-то полому.

– Что ты делаешь?! – вскрикнул Никто. – Не берись, если не знаешь. Слома-ма-ма…

Тихий скрежет. Снова удар.

– Неизвестная все ж технология, – объявила старуха. – Не двигайтесь, я цепочку приделаю, чтоб дергать было неприметнее. И удобнее.

Кхик-кхик-кхик. Все будто бы смолкло.

– А хотите еще костыль? За так дам.

– Помоги лучше подняться.

Послышался шорох, затем шаги – прямо за дверью. Нолль двинулся вдоль стены, спрятался за угол.

– Не перекручивайте, это вам ясно? – повторила старуха. – Мышцá не выдержит, помрете.

– До завтра, – сказал Гойер Мойер. – И как всегда – никому не говорите, что я приходил.

– Ясное дело!

Дверь отворилась.

Нолль смотрел, как Никто – один, повернувшись к нему спиной, – уходит в туман. Подволакивая ногу, чуть подергивая плечами, будто бы в судороге. Он кое-как застегнул наконец левой рукой свой потасканный – серый – китель.

Нолль держал палец на спусковом крючке, но никак не решался выстрелить Гойеру Мойеру в спину. Когда он совсем растворился в тумане, Иной опустил револьвер.

Что-то все же его остановило. Его рука не дрожала, сам он тоже был как будто спокоен. Но выстрелить почему-то не смог. «Выпадет еще случай, – успокоил себя Нолль. – А пока, пожалуй, будет не лишним выяснить планы “Детей Нижнего города”».

Он помнил о строгом запрете начальства на контакт с Гойером Мойером. И все же прогнал от себя эту мысль. Разве стоит упускать выпавшую ему возможность расследовать все изнутри? Он наконец убрал револьвер и, подкравшись к окну, заглянул внутрь.

Пожилая женщина собирала со стола окровавленные лоскуты, задумчиво покачивая головой. Позади нее, на низеньком табурете, выложенные на куске грязной ткани, лежали ржавые и погнутые хирургические инструменты. Неожиданно приличный набор. Щипцы, пинцеты, скальпели, иглы, крючки… Вдруг совсем кое-что странное: остро- и плоскогубцы, разбитая лупа, а еще – маленький шприц, наполовину заполненный чем-то черным. Не кровью, скорее маслом. Подобные, верно, используют для смазки часовых механизмов или приводных деталей моторных повозок.

Старуха вытерла руки об оборванный фартук и вдруг, будто бы заподозрив, что за ней наблюдают, посмотрела в окно. Нолль тут же сполз по стене и задумался.

8

К вечеру, как и сказали Ниххо и Бхамм, на улице стала собираться толпа. Сперва подходили по одному – молодые и старые, из тех, кто похрабрей; молча становились под окнами Треугольного дома. Некоторые с виду совсем немощные. Но, видно, в глазах у них было что-то такое, что заставляло возвращавшихся с работы усталых охотников и менял, толкавших груженные барахлом телеги, обходить молчаливое сборище стороной.

На одиночек поглядывали то с интересом, то с беспокойством, а то и вообще старались лишний раз не смотреть.

Постепенно к крыльцу стали подходить группами, семьями. Стекались уже со всех сторон: от многоэтажных кубов, с туманных пустошей. Пожилые мужчины и женщины. И совсем еще дети. Несколько малышей сидели на плечах у отцов.

Нолль еще постоял у окна в треугольной комнате, наблюдая за тем, как к крыльцу все уверенней прибывала толпа. Наконец он пошел по дощатым настилам вниз. На верхних ярусах было пусто: все революционеры Треугольного дома собрались внизу. Только великан Гобба ходил по настилам, останавливаясь на каждом пролете, привычным движением поддевал крючковатым прутом свисавшие с потолка цепи, подтягивал к себе и зажигал керосинки.

Гойер Мойер нервно шагал по помосту и отдавал распоряжения Сиву. Тот стоял рядом – теперь он тоже был в кителе – и быстро кивал.

– Только знай меру! Не переборщ-щи с поэтическим пылом.

– Не волнуйтесь, свою работу я знаю.

– Тут тебе не Средний город, – продолжал Никто раздраженно. – Из каждой семьи кто-то ушел в Нигиль. Чей-то брат, отец или сын.

Сив опустил взгляд.

– Я сделаю то, что нужно.

– Помни: люди уже готовы, только сами не знают об этом. Их нужно лишь подтолкнуть. Все остальное сделаем мы с Ганной.

Нолль встал с краю, у последнего ряда, и прислонился к стене. Перед ним на маленьком табурете сидел Люка. Мальчик испуганно обернулся и выдавил улыбку. Оглядевшись, Нолль увидел и Ганну герр-Страд. Она стояла в первых рядах и курила трубку.

– Когда пойдут фабрикантки, сделайте как я говорю, – сказал Гойер Мойер, обращаясь к ней. – Они послушают только вас.

– Вы не оставляете мне выбора, – ответила Ганна холодно. – Впрочем, вы должны понимать, что те, кто работает по четырнадцать часов ежедневно, а потом приходят домой, чтобы увидеть спящих детей, не слушают никого.

– Никого, кроме вас.

– Вы льстец, Гойер, – заметила Ганна безо всякого выражения. – Попомните мое слово: все мы поплатимся за вашу нетерпеливость.

– Приму это за одобрение, – сказал Гойер Мойер и ухмыльнулся.

Вдруг он замер, прислушиваясь. Из-за двери все отчетливее доносилось роптание толпы.

– В любом случае все уже решено, – сказал Никто как будто себе самому. – В это полнолуние ни один жрец, ни одна крыса, ни одна фабричная повозка не покинет Ни-ни-жнего города. И уже никогда не покинет.

Ганна вздохнула.

– Довольно, люди ждут. Помните: только без крови. – Она взглянула на Святошу. – Сиввин герр-Нодрак, ваш выход. Не подведите.

– Знаю, знаю…

Сив пригладил вьющиеся волосы и спрыгнул с помоста.

– Это вам не экзамен по ораторскому искусству, – добавила Ганна. – Оценок тоже не будет.

Сив рассмеялся, но тут же по его лицу пробежала какая-то тень.

– Бывает, я вспоминаю те беззаботные дни в Академии. Счастливое неведение…

– Тогда мы не видели правды и были другими, – согласилась Ганна, когда Сив уже подходил к дверям. – Вы были не самым безнадежным из моих студентов. Я в вас верю, Сиввин.

И она позволила себе улыбнуться.

9

Двери распахнулись, и толпа выжидающе смолкла. Сив выбежал на крыльцо и обвел собравшихся взглядом. Верно, их было очень много, и, хоть сквозь дверный проем Нолль видел только мальчишескую спину Святоши, все же он знал, что там, за стеной Треугольного дома, колыхалось море людских голов.

– Добрые братья и сестры, храбрые дети Нижнего города! – раздался звонкий, поставленный голос Сива. – Довольно ли крыс нынче выпало вам на голову?

Кто-то в толпе неуверенно рассмеялся, но смех тут же затих.

– Довольно ли помоев вылилось нынче? – Сив пожал плечами, будто самому ему неизвестно.

– Довольно, – забормотал кто-то в первых рядах.

– А довольно ли вы отдали наверх за бесплатно?

– Само собой! – крикнул кто-то уже поуверенней. – Довольно, довольно!

Сив походил по крыльцу, притворяясь, будто раздумывает. Вдруг остановился.

– Не знаю, как с вас, а с меня уже хватит. Довольно!

Кто-то закашлялся.

– Опять он принялся играть со словами, – проскрипел Гойер Мойер.

– Тихо, тихо, – отозвалась Ганна.

Все смотрели на Святошу. Он продолжал:

– Довольно с меня жрецов, что считают хвосты, а потом, будто кость для собаки, кидают свою подачку! Ей не наесться! Довольно с меня лицемерия!

– Довольно! – закричали в толпе.

Сив почесал подбородок.

– Так разве нужны нам жрецы?

– Не нужны!

– А нужны ли нам белоручки из золоченых дворцов, чьи дети, братья, отцы никогда не уходят в Нигиль?

– Не нужны!

– А нужны ли нам три сотни чиновников Среднего города? Нужны ли нам их двадцать начальников, которых нигде не видать?

– Не нужны! Не нужны!

– Нужен ли нам Помойный двор, что льет помои нам прямо на голову?

– Не нужен!

– Нужна ли нам сладкая ложь из газет?

– Не нужна!

И тут еще кто-то вскрикнул, смеясь:

– Буквы считать все одно не умею!

Расхохотались. Сив выдержал паузу. Потом сделал шаг вперед, склонился над первым рядом.

– А скажите теперь: нужен ли нам Совет? И тот, кто за ним стоит?

Гул толпы, уже почти неистовый, стал смолкать. Будто волна тишины пронеслась над морем голов. Сив дал им время подумать.

– Нужен ли нам Совет – из лицемерных жрецов, из жадных герров, из управских начальников, из лживых писак? Нужен ли нам Совет – из упивающихся своей властью господ, что никогда не бывали в Нижнем городе? Нужен ли нам Совет – из тех, кто собирается раз в полнолуние, чтобы ничего не решить? Нужен ли нам Совет – из тех, кто живую крысу только и видел, что на картинке?

Толпа опять загудела. С каждым словом Святоши в ней росло недовольство; вот уже снова послышались убежденные крики.

– Нужен ли нам кто-то из них?!

– Не нужен! Не нужен! Не нужен!

– Но если никто нам не нужен… – проговорил Сив неожиданно тихо. Снова выдержал паузу: – Так если никто нам не нужен…

Толпа, предвкушая, уже ревела. Кулаки поднялись в воздух. Сив дал ей время услышать собственный голос. Все, подгоняемые общим нетерпением, общей яростью, ждали, когда он уже договорит. Скажет те самые слова.

– Так если никто нам не нужен… – повторил Сив, кашлянул – и вдруг заорал: – Кто же нам нужен?!

– Никто! Никто! – взревела толпа дружным хором. – Никто! Никто! Никто!

Сив спрыгнул с крыльца прямо в толпу. К дверям уже подходил Гойер Мойер.

Он вышел под бурные крики: «Никто! Никто! Никто…»

Ганна герр-Страд выпустила струю дыма и снисходительно улыбнулась.

10

– Не бойтесь господина с ружьем, что сидит у вас на шее.

Когда Гойер Мойер заговорил, Нолль тут же понял, для чего была нужна речь Сиввина герр-Нодрака. Голос Никого звучал безэмоционально, механически и как-то никак; особенно это было слышно теперь, когда он зазвучал громче. «Голос у него – это голос, что иной раз рождается в голове, когда читаешь про себя сухое телеграфное сообщение», – подумал Нолль.

– Сегодня мы скинем господина с ружьем с наших плеч. Сегодня мы разорвем стальной обруч гн-нета Совета, что сковал Нижний город. Сегодня ни один жрец не вернется наверх, ни одна фабричная телега не покатится за ворота. Сегодня мы сде-е-елаем первый шаг к нашей свободе.

Толпа зароптала. Никто продолжал:

– Утром «Дети Нижнего города» забили помойные трубы в восточной стене. Мы оставим Средний город без патронов, без одежды, без чистых улиц. Отныне все, что вы создали, обливаясь потом и кровью, – все это ваше. Крысы, которых вы отловили, рискуя собственной жизнью, все они – ваши. Если господам что-то не нравится, пусть сами спускаются к нам. И тогда уже мы будем ждать их с ру-ру-ружьем!

– Пора! – крикнул кто-то у Иноя за спиной. – Выходим, живо на улицу! Перекроем проход фабричным обозам!

У дверей началась давка, «Дети Нижнего города» хлынули из Треугольного дома на крыльцо. Послышались крики, толпа подалась назад. Нолль был вынужден выйти вместе со всеми – те, что были за ним, толкали его вперед.

Он спрыгнул с крыльца. Повсюду мелькали лица, впалые, злые глаза, сырая, пропахшая пόтом одежда. Нолль глянул вверх: на сумрачном небе уже показалась полная луна. Ее неуверенный свет чуть дотрагивался до этих суровых лиц, чуть касался скатов и крыш деревянных домов Дырокубья.

Протиснувшись сквозь толпу, «Дети Нижнего города» встали шеренгой поперек улицы, перекрыли проход. Кто-то еще кричал «Никто! Никто!» – и тянул кулак в воздух, но спереди уже слышались женские недовольные голоса:

– Чего вы тут встали? Нам теперь, что ли, обратно везти?

Нолль оказался в задних рядах. Ему пришлось подняться на цыпочки, чтобы увидеть, что происходит.

Издалека, от фабричных цехов, тянулся обоз. Несколько десятков женщин толкали перед собой телеги, груженные мешками, бочонками. Кое-какие были укрыты грубой тканью. Задние еще неуверенно продвигались по улице, но те, что были во главе обоза, уже остановились. Женщины спорили с «Детьми Нижнего города». Могучая спина Гоббы нависла над фабриканткой в вымазанном сажей переднике. Та стояла ближе всех.

Она вдруг вскрикнула:

– Что же вы делаете, сволочи? Дайте ходу.

– Нельзя, – ответил Гобба хмуро. – Теперь ходу нет. Все теперь наше.

– Как это – ваше? – Глаза изможденной женщины округлились от ужаса. – Поднять наверх надобно… для господ.

– Сказано – наше! – заревел Гобба. – Назад!

Рядом послышались еще голоса.

– Слышьте, что вам говохят! Бхосай воз! Ну!

– Оставьте ее, – раздался скрипучий голос совсем рядом – Никто спокойно шел сквозь толпу. Люди давали ему дорогу. – Теперь все, что вы сделали сами, – ваше. Мы возьмем только четверть – на нужды восстания. Четвертину – для Треугольного дома, понятно? Только нам, не наверх. Остальное – оставьте себе.

– Что же это тут делается? – взмолилась фабрикантка. – Кто так сказал? Господа?..

– Я так ска-а-азал.

Вдруг над толпой разнеслось холодное «Делайте как они говорят!». Нолль оглянулся. На крыльце стояла Ганна герр-Страд. Он мог видеть лишь ее гордо вскинутую голову.

– Делайте как они говорят! Если вы меня знаете, делайте так. Тащите повозки к Треугольному дому! Дайте же им пройти!

К этому времени весь обоз уже остановился. Фабрикантки сбились в кучу, оставив телеги. Женщины хмуро поглядывали на мужчин из Треугольного дома.

– Ганна, объяснись, что тут происходит! – крикнула девушка-фабрикантка с густыми бровями и волевым лицом. – Кто нам приказывает – ты или они?!

Девушка ткнула пальцем в Гоббу.

Ганна герр-Страд помолчала. Обвела толпу взглядом.

– Вы меня знаете, – сказала она наконец. – Три года мы работали за одним станком. Мои руки – это не изнеженные руки герры. Вы знаете мои руки. Это руки фабричной работницы. – В доказательство она стянула перчатку. – Заслужила ли я право на ваше доверие? – Она взяла паузу, но возмущения не последовало. – Хорошо. Я не смею приказывать вам. Никто не посмеет. Но – делайте как они говорят, если не хотите, чтобы наши дочери работали так же, как мы. А сыны уходили в Нигиль. Хватит кормить господ. Хватит умирать по чужому приказу. Пришло наше время.

Девушка с густыми бровями какое-то время обдумывала ее слова.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Ганна, – сказала она как будто себе. А потом она закричала: – Ну, чего встали?! Тащим к Треугольному дому! Домой сегодня вернемся пораньше.

Двинулись. Мужчины взялись помогать. Часть стали разгонять толпу, и Нолль услышал звонкий голос Святоши:

– Назад! Расступитесь! Дорогу, дайте дорогу!

Только та женщина в заляпанном сажей переднике, которая подошла одной из первых, никак не могла понять, что же тут происходит. Перепуганная чуть ли не до смерти, она вдруг взглянула на Нолля и пробормотала:

– Как это – наше? Как же так? Страх один, что же делать?

Она так смотрела, что Нолль попытался ее успокоить. Толпа уже хлынула назад вместе с ним – он только успел ей сказать:

– Следите, чтоб взяли четверть, не больше! Остальное тащите к себе, выменяйте потом на что-нибудь! – Он даже крикнул не думая, чтобы она хоть что-нибудь поняла: – Вы свободны!

Он уже потерял ту женщину из виду, только услышал ее сдавленный голос:

– Как же… Это господа так сказали?

11

Ночью Ноллю не спалось. К привычным уже стальным раскатам гремевшего вдалеке Монолита примешивался храп соседей по комнате – Ниххо и Бхамма. Снизу тоже раздавались какие-то звуки. На нижнем ярусе дежурили трое. Переругивались, играя в карты. Эхо их голосов, несдерживаемого хохота, вскриков раздражало мысли уставшего Нолля.

Он ворочался на полу у двери. Ноги никак не удавалось удобно устроить: либо нужно было их чуть подгибать и спать на боку, либо – слегка приподнять, уперев пятки в неровные стены треугольной комнаты. Левую стопу при этом задирать чуть повыше. Один лишь этот непрямой, какой-то неправильный, не приспособленный для жизни – острый – угол помещения его раздражал.

Он просыпался от грохота и вновь погружался в мрачный, пугающий полусон.

«Неправильно, все неправильно… Ведь я должен был тогда выстрелить! Почему же не смог?»

Какая-то деталь, какое-то смутное чувство не давало ему найти ответ. До утра его преследовали тени в серых кителях. То хватали его под руки и тащили во тьму обитого сталью фургона, то вдруг сами уходили во мрак.

Нолль встал после рассвета. Когда он одевался, к нему без стука вошел Сив. Двое его соседей уже были внизу, Святоша объявил:

– Гойер Мойер ждет вас к себе. Хочет кое-что обсудить.

– И что же? – спросил Нолль с сомнением.

Сив пожал плечами.

Иной спустился на второй ярус, помедлил мгновение и вошел в комнату Гойера Мойера.

Здесь было чуть просторнее, чем наверху. Вокруг треугольного стола, заваленного книгами, документами, письменными принадлежностями, можно было свободно ходить. Никто сидел на стуле в углу и дрожал, вскинув голову. Нолль увидел, что под его острым носом и вокруг губ запеклась кровь. Перед ним на столе была тарелка с остатками белого порошка, натертого из местных поганок. «Хумса», – угрюмо подумал Нолль.

Гойер Мойер быстрым движением запахнул китель и утер рот рукавом. Маска, как прежде, была на нем.

– Быстро вы, – сказал Гойер Мойер, поднявшись.

Поставил тарелку на стол и протянул ему левую руку.

– Мне сказали, что вы хотели поговорить, – сказал Нолль.

– Верно…

Пока Никто неловко застегивал пуговицы на груди левой рукой, Нолль оглядел стол. Среди бумаг, написанных от руки, и знакомых прокламаций, изданных Сивом, он заметил несколько портретов – не слишком умелых, но выразительных. Каждый из них был подписан. «Ориентировки», – догадался Нолль.

Гойер Мойер проследил его взгляд и скривился в улыбке.

– Вижу, вам интересно, – заметил он. – Что ж, смотрите, тайны тут нет.

Нолль подошел к столу, склонился и повернул листовки к себе.

– Двенадцать членов Совета, – услужливо подсказал Гойер Мойер. – Те, кто виновен в бедах этого города. И ещ-ще один – тот, кто виновен больше других.

Нолль взглянул на Никого, но промолчал. Быстро изучил ориентировки.

1) Глоум Блёв, начальник управления Помойного двора. (С листовки на Иноя взирало тучное, заплывшее лицо.) Обвиняется в преступной халатности, превышении должностных полномочий. Ответственен за слив отходов в Нижний город, обвиняется в отмывании денег. Имеет дом в Среднем городе на 18 комнат.

2) Киррих дай-Есчё, отец-настоятель Церкви при Монолите. (Морщинистое лицо, крючковатый нос.) Обвиняется в развратном поведении, несоблюдении таинства исповеди, доносах, незаконном обогащении под видом приема пожертвований. Имеет незаконную собственность в Среднем городе, резиденцию на 24 комнаты и 2 бальных зала в Верхнем городе.

3) Брóвелинн Дробозу´п, генерал-полицмейстер, руководитель молчской полиции. (Сухое, грубое лицо с густыми, низко сдвинутыми бровями.) Обвиняется в массовых арестах и задержаниях, в том числе с летальным исходом, уничтожении и незаконной передаче улик, подлогах, отправках в Нигиль. Имеет в собственности два дома в Среднем городе общей площадью в 26 комнат, включая не указанные в документах помещения для допросов и пыток.

4) Маразмин Фейк, главный редактор и соучредитель периодического издания «Молчский вестник». (Невыразительные черты лица, маленький рот, пенсне на носу.) Обвиняется в замалчивании правды, прямом сотрудничестве с органами молчской власти, взяточничестве. Имеет дом в Среднем городе на 14 комнат и сад.

5) Генеди´кт Вьюнóр, начальник Дорожного управления. (Кривое широкое лицо с несоразмерно маленьким лбом.) Обвиняется в превышении полномочий, взяточничестве, перекрытии дорог незаконными постройками. Ответственен за обвалы на вокзальной площади (с возможными летальными исходами) и возведение стен и заборов. Имеет три дома с шестью парадными входами – на 27 комнат общим числом.

6) Быррó герр-Путанáрс, Верховный судья. (Дряблое лицо с оспинами, маленькие глаза.) Обвиняется в несоблюдении норм проведения судебного разбирательства, взяточничестве, сокрытии вещественных доказательств. Кроме выделенной по службе квартиры (на 6 комнат), имеет усадьбу в Садах Верхнего города (на 22 комнаты).

Дальше Нолль быстро проглядел еще шесть ориентировок на начальников управлений: из продовольственной службы, из Ведомства ключей и ворот, из надзора за казематами, из управления почт и телеграфов… Были здесь и два таких начальника, в чьих полномочиях Нолль даже не смог разобраться. Чем, например, занималось Министерство по подсчету прошений и Ведомство по повторному заверению важных бумаг?

Наконец он дошел до последнего, тринадцатого, портрета.

13) Берр Каглер, тайный советник, начальник над серыми кителями. (С ориентировки за Ноллем внимательно наблюдал лысоватый, грозного вида мужчина без усов и без бороды. Крупный нос, жесткие морщины на лбу. На лице застыла снисходительная полуулыбка.) Обвиняется в городском перевороте, создании силовой структуры для личных нужд, переписывании законов, запугивании и подкупе должностных лиц, закрытии округов, сокрытии информации, намеренном обрыве путей сообщения со столичными властями. Неофициально возглавляет Молчский Совет. Имеет дворец в Верхнем городе, по непроверенным данным – на 317 комнат общим числом, без учета придворцовой территории: парков, садов и проч.

Нолль нахмурился, и Никто, должно быть заметив, опять ухмыльнулся половиной лица.

– Вижу, вас привлек наш серый кардинал, Берр Каглер?

Нолль кивнул. И поспешил спросить:

– Приличные сведения, откуда они у вас?

Никто махнул рукой.

– Информация собрана нашими агентами в Среднем городе. Многие работают слугами в богатых домах. – Он обошел угол стола и посмотрел Ноллю в глаза. – Вам уже приходилось встречаться с тайной полицией? Они носят неприметные серые кители. Такие, как у меня.

Гойер Мойер похлопал себя по груди.

– Да, приходилось.

– Я знаю, что вы в Молче совсем недавно, – продолжал он. – Мы тоже не так просты, будьте уверены. До меня уже успели дойти кое-какие слухи о вашем любо-бо-бо…

– Любопытстве? – хмуро закончил Иной. – К чему же вы клоните?

– Не думайте, что я буду вам угрожать, это не так, – сказал Никто. – Поверьте, у меня далеко идущие планы на ваш счет, господин Нолль.

– Вот как? У меня, признаться, тоже были планы на ваш счет, Гойер.

Нолль потянул руку под ворот. Притворился, что оправляет пальто.

– Не стоит так нервничать, – заметил Никто.

Он снова опустился на стул, убрал левую руку за спинку.

Помолчали. Прошло несколько долгих мгновений. Потом одновременно, будто бы невзначай, показали друг другу пустые руки.

– Я вижу, что вы сомневаетесь, господин Нолль. Значит ли это, что у вас есть подобие совести?

– Это мне неизвестно, – ответил Иной, помолчав. – Может быть, как и у вас.

Гойер Мойер рассмеялся прерывистым, резким смехом.

– Вы ведь и сами в Молче как будто недавно? – осмелился спросить Нолль.

– Это правда. Скажу больше: одно время я даже считал, что прибыл сюда ради великой цели.

– Что же вдруг изменилось?

Никто повел плечом.

– Много чего.

– Это как-то связано с вашей поездкой в этот таинственный Нигиль?

– Я бы сказал, мои взгляды изменились чуть раньше. Но это короткое путешествие на передний край действительно сделало меня тем, кто сейчас перед вами.

– И кем же?

– Никем, – ответил он, и его голос дрогнул. – Из Нигиля я вернулся Никем. И принес с собой Ничего.

Он спокойным движением сунул руку за спинку стула и достал черный, будто насквозь проржавевший семизарядный револьвер.

Нолль дернулся, но Никто тут же сказал:

– Он не заряжен. Будьте спокойны.

В доказательство Гойер Мойер отвернул барабан, показал пустые гнезда.

– Из него теперь никого не убить. Ничего умеет совсем другое.

Нолль помолчал, быстро раздумывая. Рука сжимала рукоять револьвера во внутреннем кармане.

Никто положил Ничего на стол и сказал:

– Вашего оружия я не видел, господин Нолль, но почти уверен, что оно той же модели, того же года выпуска. Из стандартного набора агента столичной Тайной канцелярии.

– Так и есть, – сказал Нолль, убрав руку. – Если вы хотите мне что-то сказать, то я слушаю.

Никто ухмыльнулся.

– Присядьте. Нам есть что обсудить.

12

Пока они говорили, над Нижним городом уже взошло тусклое солнце, и откуда-то снизу потянуло горелой шерстью. На первом ярусе поднялась суета. С улицы, где в огромном чане определенно варили крыс, понесли внутрь похлебки. Судя по запаху, крыс варили как есть, целиком, не освежевывая. Обитатели Треугольного дома завтракали.

– Если верить вашим словам, – говорил Нолль задумчиво; он просматривал документы, сидя за треугольным столом, – два года назад из столицы в Молч были направлены тридцать агентов Тайной канцелярии – серых кителей, – и вы были одним из них.

Никто кивнул.

– Свое назначение мне удалось сохранить, несмотря на предписание уничтожить. – Он ткнул пальцем в бумагу с гербом трехглавого орла.

Нолль перечитал последние строчки: «…постановляю выслать в город Молч тридцать (30) агентов для проведения внутреннего расследования деятельности внутреннего управления (Молчский Совет). В условиях особой секретности агентам присвоены новые имена, память агентов изменена». На документе действительно стояла подпись канцлера Тайной канцелярии Серена Гайндорфа. Та же, что была и на инструкции Нолля.

– Итак, у столичных властей возникли подозрения насчет деятельности Совета и местной аристократии. Что же случилось потом?

– Данные Тайной канцелярии были неверными, давно устаревшими. Берр Каглер, один из пер-рвых агентов, отправленных в Молч, за пятнадцать лет своего пребывания успел захватить в городе власть. Совет уже давно под ним. – Гойер Мойер помолчал. – Его имя не фигурирует в бумагах, так что формально он ничем не владеет. У начальства даже не было сомнений в верности Каглера. Во время нашей подготовки он значился нашим связным.

– Но как такое возможно? Он ведь должен был отчитываться перед столицей.

Никто быстро кивнул.

– Я видел пару его отчетов. Разумеется, в них не было ни слова о Молчском перевороте, устроенном им самим. И тем не менее к нему сложно было придраться. По всему выходило, что Берру Каглеру не хватает людей для наблюдения за местным правлением.

– По вашим словам выходит, что тот, кто должен был отчитываться о преступлениях молчской власти, подмял ее под себя. – Нолль вздохнул. – Но пятнадцать лет… Не слишком ли долго он водил Тайную канцелярию за нос?

– Берр Каглер был достаточно осторожен. Я ду-ду-думаю, столичную власть не сильно беспокоила крысиная возня в пограничном городе. До тех пор пока…

– Нигиль, – догадался Нолль.

– Да, Нигиль. Обстановка там не менялась годами – чем больше людей не возвращалось с переднего края, тем больше внимания привлекал к себе и сам Молч. Даже в скупых на детали отчетах Берра Каглера, в которых скрывались не только жертвы Нигиля, но и общий ход дел, читалась неспособность органов управления справиться с наступлением тумана и тьмы. Тем не менее повторюсь: он был вне подозре-рений.

Никто закашлялся, сунул руку под китель. Раздался тихий механический скрежет. Он продолжил:

– Что же касается Нигиля… Поверьте, есть вещи, которые не описать словами. Скажу главное: когда из ближайших провинций стали приходить вести о тумане, надвигающемся с запада, со стороны Молча, Тайная канцелярия – возможно, под давлением императора – наконец-то зашевелилась. Нас послали выяснить обстановку.

Нолль кивнул.

– Итак, тридцать агентов Тайной канцелярии прибыли в Молч…

– Да. Но, как вы понимаете, Берр Каглер и члены Совета были готовы к нашему прибытию.

– Что ж, выходит, – хмуро заметил Нолль, – Каглер сделал агентам предложение, от которого те не смогли отказаться?

– Так и есть. – Никто скривил губы. – Когда мы связались с Берром Каглером, полиция под конвоем доставила нас к казематам. Там у нас был долгий разговор с местным правителем. Семеро из нас отказались служить ему, а остальные стали серыми кителями – его глазами и ушами.

– И вы были из тех семерых?

– Нет. – Никто покачал головой. – Я согла-ласился. Тех семерых расстреляли.

Они помолчали. Снизу донесся смех «Детей Нижнего города». Кто-то, видно наевшись, стал бренчать на гитаре.

– Исчезновение тридцати агентов не могло остаться незамеченным, – проговорил Нолль вполголоса.

– Да, но они не исчезли. То есть – не по бумагам, а это главное. Все мы писали отчет в столицу, я писал свой – под дулом ружья. Но многие оказались сговорчивей – Берр Каглер не жаден и хорошо платит тем, кто ему нужен. К тому же дело было не только в геннах. Наша операция была сорвана бездарнейшим образом. В столице нас всех ждал бы суд.

Гойер Мойер покачал головой.

– В общем, с тех пор у высокоуполномоченного агента завелась своя маленькая Тайная канцелярия.

– Так что было в отчете, который вы написали?

– Чистая ложь, разумеется. Берр Каглер нашел виноватых. – Никто скривился. – Сразу же после этого в Верхнем городе прошли чистки. Обедневшие герры, преподаватели из Молчской Академии были отправлены серыми кителями в казематы. Тогда оставшиеся древние роды, опасаясь потерять свои дворцы, наконец присягнули на верность Берру Каглеру. Разумеется, неохотно. Полки дворцовой стражи оказались в его распоряжении. Я подумал, что медлить больше нельзя.

– И тогда вы занялись тем, что теперь называется «общим делом»?

Никто печально улыбнулся.

– Сперва мне предстояло сообщить обо всем в Тайную канцелярию, но все каналы связи были уже перекрыты. Берр Каглер прервал сообщение со столицей и даже лишил связи бόльшую часть города. Как вы понимаете, ему везде мерещился заговор.

– И неспроста.

– Верно. Поэтому прежде, чем планировать восстание, я вышел на Ганну герр-Страд. С ее помощью мне удалось выслать депешу голубем.

Нолль поднял брови.

– Выходит, вы были в отчаянном положении.

– Так и есть. – Никто помолчал. – Но я совершил ошибку, доложив обо всем в Тайную канцелярию.

– Почему же?

– Посудите сами: если бы правда о предательстве целой группы столичных агентов всплыла на поверхность, орган политического сыска был бы тут же расформирован.

Они помолчали.

– Вы думаете, что столичная Тайная канцелярия не передала ваши сведения императору?

– Поначалу я не был в этом уверен. Думал, что письмо не дошло или было перехвачено по пути. До того как Берр Каглер раскрыл мои планы и отправил меня в Нигиль, я был идеалистом… – Гойер Мойер ухмыльнулся. – А выбравшись с переднего края, я залег на дно в Нижнем городе. Но время шло, а полки императорской армии так и не прибывали. В какой-то момент я понял, что помощь уже не придет. Хотя бы до тех пор, пока нас всех не настигнет Нигиль.

Он помолчал. А потом добавил:

– Или до тех пор, пока в городе не случится что-нибудь громкое. Скажем, восстание.

Нолль нахмурился. Гойер Мойер посмотрел на него.

– В последние мес-с-сяцы я ждал вашего появления.

– Как вы догадались, что из столицы отправят кого-то вас устранить? – спросил Нолль.

– Это был самый разумный выход. Когда начинаешь понимать, как работает власть. Все должно быть сделано тихо. В Молч направляют агента, о чем Тайная канцелярия, опасаясь роспуска, не сообщает императору. Его цель – устранить того, кто приносит много хлопот. Вот как я думаю.

– А как же Берр Каглер?

– По документам он один из самых преданных слуг императора. А правда не так важна даже для Тайной канцелярии. – Никто пожал плечами. – Каждый борется за выживание. Люди. Органы власти. Богачи и бедняки. Крысы. Не только в Молче. Везде.

Нолль задумался. Документы, показанные Гойером Мойером, едва ли были подделкой. И все же предлагаемый им выход был чересчур радикальным.

– Предположим, я готов вам поверить, – начал Нолль осторожно. – Но революция? Я не могу позволить вам залить дорогу к Верхнему городу кровью ни в чем не повинных людей.

– Иного выхода нет, – сказал Гойер Мойер спокойно. – Берр Каглер и его коррумпированный Совет должны быть уничтожены. Если нам удастся восстановить пути сообщения и сообщить обо всем лично императору, столица будет вынуждена отправить полки. То есть я на эт-то надеюсь.

Нолль покачал головой и поднялся со стула.

– Должен же быть и другой выход.

– Постойте. Я все же должен побла-а-агодарить вас.

– За что же? – Нолль обернулся.

– Я знаю, что вчера вы следили за мной. Рад, что вы сделали правильный выбор.

– В этом я пока не уверен.

Никто ухмыльнулся.

– Пусть то, что вы видели, останется между нами.

Иной, помедлив, вышел.

13

«И все же, – раздумывал он, выходя из Треугольного дома с миской вареных грибов (от крыс он отказался), – ведь, если отбросить прочие несущественные обстоятельства, я прежде всего служу законной власти. А если власть в городе действительно незаконна, тогда и мое задание нельзя считать таковым. Если так, то моя цель – устранить первопричину этих волнений. Сказать иначе: бороться не с симптомами, а с самой этой болезнью. Гойер Мойер, безусловно, виновен, его ждет законный суд. Но лишь когда все закончится. И казнен он будет не моей рукой».

Вскоре Нолль сидел на грубо сколоченном стуле в одноэтажном приземистом домике. Прямо к окну подступали стены цехов. Напротив него, у стола, заваленного рукописями, стояла Ганна герр-Страд. Она задумчиво забивала табаком трубку.

– Гойер Мойер непредсказуем. Это правда. Одно время я жалела, что с ним связалась.

– Вчера он фактически захватил власть в Нижнем городе, – заметил Нолль. – С помощью фабриканток его люди…

– Наши люди, – оборвала его Ганна. – Господин Иной, для того, кто только недавно объявился в нашем городе, вы позволяете себе слишком многое. Вам так не кажется?

– Я не собирался судить вас.

Она вскинула брови.

– Говорите, зачем пришли. У меня много дел.

– Я решился навестить вас, потому что – так же, как вы – хочу избежать ненужного кровопролития. – Нолль внимательно посмотрел на женщину. – Думал, что и вы хотите того же.

Она хмыкнула.

– И чего же вы ждете от меня?

– Я должен увидеться с Берром Каглером, – сказал Нолль. – Может быть, если вы знаете способ выбраться из Нижнего города, я смог бы…

– Вы на редкость самонадеянны, – оборвала его Ганна. – Неужели вы так и не поняли, что вниз попасть куда проще, чем подняться наверх? Единственный выход – Крысиная улица. Но вам не пройти за ворота. – Она помолчала. – По крайней мере одному.

– Я могу вернуться так же, как и пришел, – под видом жреца.

– Тогда вы измените общему делу.

Ганна отвернулась. А потом устало добавила:

– Я дам вам бесплатный совет: в Нижнем городе вы либо один, либо со всеми. В первом случае рассчитывайте лишь на себя – и ни на что не надейтесь. Во втором – смиритесь и найдите того, кто прикроет вам спину. Но так или иначе выбирайте скорее… Или вашу судьбу решат вместо вас.

– Спасибо, – сказал Нолль холодно. – Я это учту.

14

Ему было нужно как следует все обдумать. Разум твердил одно, а совесть – другое. Смесь раздражающих чувств. Первое – острая вина перед начальством, которого он не знал, перед долгом, которого он не помнил. Второе чувство было новым и непонятным. Скребущим, не дававшим сосредоточиться. Тем, чему он не мог дать названия.

Нолль брел по пустоши на восток. Ему все казалось, будто где-то там, вдалеке, из тумана, вдруг покажется линия горизонта. Должен же где-то кончаться этот туман? Не может он вечно стелиться бледно-серыми полосами, за которыми не поймешь, где обрывается твердое под ногами и начинается мягкое бледное над головой.

Он шел мимо хижин щипачей. По земле бегали крысы, он слышал их писк, но и сверху, как он прекрасно знал, крысы тоже могли появиться.

Нолль остановился, бросил взгляд на выделявшийся из всех прочих дом. Хозяин его, должно быть, настоящий мастер: дом был огромен и бестолков. «Сколько досок он своровал с Дырокубья?» – подумалось Ноллю.

Щипач ползал по крыше и остервенело стучал молотком. Окон в его громаде не было, доски лежали во много рядов, стены щетинились обломанными углами. Пока щипач ползал по крыше, он не заметил, как к дому подкрался его сосед – маленький щипач в капюшоне, с ржавым ломиком – и, пока первый не видит, принялся отламывать кое-что от стены.

Нолль двинулся дальше.

Вдруг он раздавил сапогом что-то скользкое, мягкое. Глянул вниз: из-под подошвы поднялось белое облако; пахнуло чем-то горьким и неприятным. Нолль прикрыл нос рукавом.

– Хумса? – донеслось из тумана.

И тут же с другой стороны:

– Хумса! Хумса!

Выползли два бледняка – безволосые, в рваных лохмотьях. Они передвигались на четвереньках. Завидев Нолля, испуганно завращали покрасневшими глазами. На мгновение замерли.

– Хумса… Хумса!

У них был шипящий, взволнованный, едва человеческий голос. Наконец первый решился приблизиться. Он подполз почти к Ноллю. Вынюхав что-то у него под ногой, задрожал всем телом. Восторженно вскрикнул:

– Хумса-а-а! – И упал.

Иной попятился. Первый еще дергался в судорогах, когда к нему подобрался второй. Принялся слизывать пену, выступившую у первого на бледных губах.

Нолль поморщился, развернулся и быстрым шагом пошел прочь.

Чем дальше он двигался на юго-восток, тем отчетливей понимал, что туман, как и пустошь на окраине Нижнего города, никуда не ведет. Он прошел по хлюпающей топи; повсюду торчали срезанные, а то и надкусанные бледняками ножки бледных поганок.

Ничего отсюда невозможно было увидеть – ни стены, ни Дырокубья, ни Треугольного дома. Он шел наугад. Впереди показались забойные ямы для крыс. Сперва едва заметные в тумане, огороженные колышками, они – в два-три человеческих роста в диаметре – были вырыты будто в случайном порядке. «Может быть, – подумалось Ноллю, – в странном расположении этих ям был все же какой-то расчет. Те крысы, что не отклонились от траектории, не упали на улицы Среднего города, не врезались в Дырокубье, летят из труб Монолита прямо сюда».

Он подошел к одной яме и глянул вниз. На дне возились десятки крыс: одни бегали по трупам других. Перебирая лапками, пытались выбраться наверх, но стены ямы были вымазаны густым слоем скользкого жира или машинного масла. Вылезти из этой ямы было почти невозможно.

Какие-то крысы уже сдались и поедали трупы других. Некоторые пытались прорыться вниз. Они попискивали и увязали в глине, в собственных выделениях, друг в друге.

Вдруг за спиной Нолля послышались знакомые голоса. Он обернулся. Перед ним стояли Ниххо и Бхамм.

– Вот вы хде! – воскликнул Ниххо, будто и правда радуясь встрече. – Никто сказал посмотхеть вас на пустошах.

– Пойдемте, – добавил Бхамм. – Нечего тута ходить, пхопасть совсем можна.

– Я вернусь позже, – сказал Нолль. – Мне нужно подумать.

– Думать лучше в тепле, – заметил Ниххо.

Бхамм ударил его по плечу.

– Это ты вехно сказал. Токмо хаз мы ужо тут, можь плюнем хазок?

Ниххо напрягся.

– Ну хаз ужо тут… – проговорил он, как бы сомневаясь, но по нему уже было видно, что Ниххо и самому не терпится куда-то там плюнуть. – Тут хядом, пойдемте-ка, господин, за компанию…

Оба смотрели на Нолля. Вдруг все стало ему безразлично.

– Плюнуть? Куда вы собираетесь плюнуть?

– На бедняков, – весело ответил Бхамм. – Плюнем – и схазу назад.

Они двинулись дальше по пустоши, взяли чуть севернее. Хотя о направлении судить было сложно.

– Кто вырыл все эти ямы? – спросил Нолль.

– Охотники, знамо кто, – отозвался Бхамм. – Из тех, кто посмекалистей.

– Как набехется полная яма, – объяснил Ниххо, – так вытащут сеть. Умно! Колышки видели? Под ними сеть вхыта. Дехнул – и вытащил. И следить не нужно.

– Не хабота, а одно удовольство, – подтвердил Бхамм.

Нолль промолчал.

Пару минут они шли в тишине, пока Ниххо и Бхамм одновременно не объявили:

– Смотхите под ноги!

Пошли медленно. Наконец остановились – показался широкий обрыв. Сперва Нолль даже не понял, что они вышли к огромному котловану. Где-то внизу, так глубоко, что нельзя было даже догадаться, слышались вскрики, человеческая возня. В сыром воздухе пахло помоями.

– Что это? – выдохнул Нолль.

– Яма нищенская! – Бхамм засмеялся и плюнул вниз.

– Там, кажется, люди.

– Ну да, – кивнул Ниххо и тоже плюнул.

Нолль его оттолкнул.

– Что же вы делаете?

– Плюем.

Иной подошел ближе, склонился над котлованом. Увидел, как прямо из склона торчат чьи-то головы. Сотни ям усеяли этот склон. Изможденные лица, почти что нечеловеческие, обратились к нему.

– Как же это? Что они там делают?

– Выхыли себе ноху и лежат. – Бхамм ухмыльнулся. – Головы-то нахужу, чтоб за дхугими следить. Чтоб навегх никто не полез.

Нолль нахмурился, собираясь еще что-то спросить, но Ниххо, верно заметив его недоумение, сказал:

– Вы зхя на нас злитесь. Здесь токо бедняки и пхеступники селятся. Те, кто кхысу сам не может поймать. И вохы всякие. Чего ж с ними делать? Понятно, что вниз ссылать. Как казематы закхыли – дохого, видать, Совету было вохов и убивцев кохмить. – Ниххо кивнул своим мыслям. – Плюньте сами – очень пхиятно.

– Так это Совет устроил? – переспросил Нолль.

Бхамм кивнул.

– Эти. И геххы тож были, видать, не пхотив. У самих-то двохцы. Тут ведь все пхосто: если вы молодой и ищо ниче не укхали, то вам дохога в Нихиль. А ежели вы пхеступник какой или своей беднотой всем жизнь отхавляете – то лезьте сюды.

Ниххо, улучив момент, пока Нолль смотрел на Бхамма, еще раз плюнул вниз.

– А кто же за ними следит, чтобы не убежали?

– Сами за собой и следят, – рассмеялся Бхамм. – Те, кто из пехвых тута живут, – те повыше места заняли. Входе как самые знатные. Каждый, знамо, хочет место в яме повыше дхугих.

Ниххо еще успел отсморкаться, а потом продолжил за Бхаммом:

– А дхугие тож не хотят быть хуже тех, свегху. Копают котлован вниз, чтоб и под ними кое-кто жил. Так он и хастет – без участия тех, кто не в нем.

Нолль покачал головой.

– Глупости! Зачем же им вниз копать? Они же не крысы.

Ниххо и Бхамм переглянулись.

– Вы входе умным кажетесь, – заметил Ниххо наконец, – а пхостейших вещей не понимаете.

15

Когда они возвращались, впереди послышались голоса. У Треугольного дома раздавали оружие. Раздавали всем подряд, без разбору. Револьверы, винтовки, кривые кинжалы-бебуты, стальные прутья пошли по рукам. На крыльце Нолль увидел Святошу, рядом с ним был Люка. Мальчик осторожно следил, как к дверям подходят все новые люди.

– Прите по одному, всем дадут! – крикнул Гобба.

Великан как раз вышел из Треугольного дома с двумя мешками. Скинул их с плеч. Растолкал излишне любопытных – из тех, кто рискнул полезть на крыльцо. Взглянул на фабрикантку в переднике, стоявшую подле него, и сказал:

– Нате вам! – И сунул ей револьвер.

Почему-то захохотал.

– Что же это тут опять делается? – вздохнула женщина.

Нолль узнал ее – она накануне шла впереди обоза. Фабрикантка покрутила в руках револьвер и оглянулась на двух мужчин, которым перед ней выдали по винтовке.

– Не понимаю, зачем это мне, – сказала она, но все же добавила – больше из жадности: – А может, и мне ружжо? Вон то, что побольше.

Тут уже Гобба загоготал во весь голос – стоявшие рядом чуть отшатнулись.

– Нет, идите ужо с тем, что дали!

Ниххо и Бхамм остановились у крыльца. Злорадно посмеиваясь, принялись доставать оружие из мешка, крутили его в руках и приговаривали:

– Поскохей на геххах испхобовать!

Нолль прошел внутрь и увидел Гойера Мойера. Тот нервно ходил взад-вперед по помосту и распоряжался припасами.

– Не слишком ли это опасно – снаряжать весь Нижний город? – спросил Иной, встав у помоста.

– Время сомнений прошло, господин Нолль, – отозвался Никто. – Так что вы решили?

– Стрелять вам в спину я не намерен, – ответил Нолль холодно. – Мне нужно увидеться с Каглером, чтобы проверить ваши слова. А до тех пор – я с вами. Буду следить, чтобы ваши люди не слишком-то увлекались.

Гойер Мойер скривился в улыбке.

– Я знал, что вы сделаете правильный выбор.

16

К вечеру Нолль был приглашен на собрание в комнате Гойера Мойера. Когда он вошел, над картой Молча, разложенной на треугольном столе, склонились Ганна и Сив. От неяркого света трех керосинок, расставленных по углам, на стены ложились расплывчатые громоздкие заговорщические тени. Огоньки дрожали и в гранях початых стаканов с мутно-коричневой жидкостью, может грибным наваром. Разговор, видно, шел уже какое-то время.

– Поставок в это полнолуние они не получили, – говорила Ганна, – значит, со дня на день верхние спустятся, чтобы найти виноватых, и, уж будьте уверены, они их найдут.

– Мы будем готовы, – ответил Никто. Он бросил на вошедшего Нолля быстрый взгляд и продолжал: – «Дети Нижнего города» уже готовы штурмовать Крысиную улицу. Те, кто научился сбивать крыс в полете, способны проти-ти-тивостоять расхлябанным полицейским отделениям Среднего города. Они окажутся не готовы к нашему…

– Простите, что вмешиваюсь, – с пылом прервал Сив, – но ведь у ворот нас будет ждать «Добрая матушка». Уверен, что после того, как жрецы не вернулись, пулемет стоит наготове!

– Верно. – Ганна кивнула. – Едва ли Совет теперь тревожит беспокойство граждан Среднего города. Они захотят показать силу. Серые кители… Да что там – может, даже дворцовая стража из Верхнего города приведена в боевую готовность.

Никто раздраженно ткнул пальцем в карту, лежавшую на столе.

– Сив, ты же дал указания агентам восточного отделения Среднего города о поджоге оружейных складов?

Святоша кивнул.

– Им переданы ваши указания – действовать, как только жрецы не вернутся, – проговорил он задумчиво. – Но мы не знаем наверняка. За несколько дней ситуация наверху могла измениться. Я ведь уже говорил вам – по словам нашего нового друга, за день до полнолуния полиция устроила чистку в Красном доме. В последнее время Совет стал пристально следить за нами.

Никто криво усмехнулся.

– Напомню, вся эта затея с Красным домом была исключительно вашей, Сив. О чем же вы думали? От западного отделения – с этими вашими поэтическими экзер-си-си-сами – не было никакой пользы.

– Мы поднимали народ! – воскликнул Сив. – Готовили его к восстанию. Благодаря деятельности Красного дома мы можем рассчитывать на поддержку людей из Среднего города…

– Довольно, – холодно оборвала Ганна герр-Страд. – Не время теперь ссориться, у нас есть дела поважнее.

– Там были мои друзья, Гойер, – закончил Сив сдержанно.

На пару мгновений над столом повисло молчание.

– Итак, пулемет, – сказал Никто безразлично. – Вернемся к нему.

Дрожащим пальцем он провел по карте и постучал по Крысиной улице.

– Каменная лестница уходит наверх зигзагами, видимость тут небольшая, еще меньше возможностей для маневра. «Добрая матушка» накроет нас только на подступах к воротам, на предпоследнем пролете.

– Да, но на улице уже могут быть баррикады, – проговорил Сив. – К тому же стоит нам только ступить за нижние ворота, как доносчики поднимут вой.

– Они могут потащить пулемет вниз, – заметила Ганна и указала на самый открытый участок Крысиной улицы. – Сколько времени им понадобится, чтобы спустить оружие на центральный пролет?

– Они не рискнут, – хмуро ответил Гойер.

– И все же?

Никто чуть нахмурился.

– Минут десять, не меньше.

Ганна скрестила руки на груди.

– Но если это все же случится, сколькими жизнями вы готовы пожертвовать, чтобы пробиться к воротам? – Она качнула головой. – Слишком рискованно, Гойер.

Тот в раздражении выхватил свой ржавый револьвер и бросил на стол перед Ганной.

– Если это случится, то я лично упокою «Добрую матушку».

Все помолчали.

– Вы не ответили на мой вопрос, – заметила Ганна.

Нолль подошел к столу и сказал:

– Может быть, нам и не придется пробиваться к воротам.

Все угрюмо уставились на него. Нолль продолжал:

– У меня есть информация о тайном тоннеле, ведущем приблизительно от третьего пролета Крысиной улицы в Средний город. – Он с сомнением оглядел присутствующих. – И хотя эти данные не проверены, я видел место, где кладка была свежей. Возможно, понадобится взрывчатка.

Гойер Мойер едва заметно улыбнулся.

– Покажите это место на карте.

Когда ближе к полуночи все, разгоряченные и уставшие, разошлись, Никто задержал Нолля в дверях и хлопнул его по плечу.

– Я знал, что вы приго-год-дитесь.

– Я делаю это не ради вас, Гойер, – ответил Иной. – Лишь для того, чтобы избежать лишних смертей.

Никто покачал головой.

– Я желаю того же, господин Нолль. Можете мне поверить.

17

Настал день, когда к ржавым воротам Нижнего города спустилась вооруженная процессия. Тучный служащий из управы приблизился к решетке и обвел высокомерным взглядом собиравшуюся толпу. Возле него, по правую руку, стоял служитель Церкви, а по левую – невзрачный мужчина в сером кителе. За ними в некотором отдалении на ступенях Крысиной улицы выстроились десять солдат внутренней стражи во главе с хмурым инспектором. Вымуштрованные, все как один застыли, устремив взгляд в пустоту. Грудь колесом, винтовки к ноге.

Служащий быстро откашлялся – Нолль догадался, что до этого в Нижний город он не спускался. Было заметно, что вонь и густой туман ему непривычны. Он утер подбородок платком и стал монотонно зачитывать требования с бумаги:

– В связи с пропажей трех служителей Церкви: братьев дай-Ермина, дай-Сива и дай-Люки; а также в связи с неисправностью отходного стока Помойного двора (умышленной порчей трубы); а также в связи с невыполнением возложенных на граждан Нижнего города требований по выдаче двух тысяч семисот восьмидесяти девяти тушек крыс, выпавших, по подсчетам Церкви при Монолите, с прошлого полнолуния…

– Давай покороче! – вскрикнул кто-то в толпе.

Служащий сбился, облизнул губы и продолжал:

– Семисот шестидесяти семи метров миткаля и прочей материи, включая ту, что идет на вуали, двести пятидесяти шести килограмм крысиной шерсти (отдельно от туш), трех тысяч пятидесяти пяти трехдюймовых шрапнельных снарядов…

– Ничего ж не слышно! – раздался из толпы чей-то нахальный голос. – Ты поближе-то подойди! За ворота!

Прокатилась волна злобного смеха. Служащий жалко вскрикнул:

– Назад! Не дочитано! Сказано вам – слушать все до конца!

Он испуганно глянул на мужчину в сером кителе, будто ища поддержки. Тот на него не смотрел, только сурово глядел на толпу.

А толпа продолжала прибывать. Когда Нолль подходил к площади Менял, то стоял в задних рядах, но теперь его со всех сторон обступили. Были тут все: и жители Дырокубья, спустившиеся с веревочных лестниц, и охотники на крыс с окровавленными кочергами; виднелись и знакомые лица «Детей Нижнего города». Приметил он и кружки фабриканток – последние дни они бастовали. Над цехами больше не поднимался, врастая черными лентами в серое небо, дым. Добрая половина женщин были вооружены. Взгляды, полные усталой решимости. Что-то зрело теперь – и ждало выхода; вспыхнуть могло от одной только искры.

Кто-то хлопнул Нолля по плечу.

– Скоро начнется, – сухо бросил Иной подошедшему Святоше.

Тот быстро кивнул. Сив был взволнован, глазами искал кого-то в толпе.

– Гойер Мойер где-то в первых рядах, – подсказал Нолль.

– Да, хорошо… – пробормотал Сив. – Вы не видели мальчика?

– Люку?

– Да. Я сказал ему запереться у себя, но в комнате его не было.

– Может, он где-то в толпе?

Сив нахмурился.

– Ему тут не место.

Нолль кивнул.

– Простите, я должен его отыскать.

Святоша стал протискиваться между людей, пытаясь добраться к воротам.

А служащий продолжал говорить.

– …По требованию Совета немедленно выдать устроителей заговора! Вернуть все вышеперечисленное до полуночи! Сдать оружие! Фабриканткам – вернуться к работе! Продолжать отлов крыс! – Служащий кричал все испуганнее, словно боясь не только зачитываемого им документа, но и самого звучания своего срывающегося голоса. – В случае, если все вышеобозначенные требования будут выполнены в срок, власть Совета гарантирует вам, что наказательные меры в отношении бунтовщиков будут должным образом смягчены!

– Какие такие «меры»?! – вскричал кто-то хриплым басом. К нему присоединились другие гневные голоса.

Служащий вдруг замолчал. Чуть приподнявшись, выглянув из-за чьих-то плеч, Нолль увидел, что он замер, уставившись в свою бумагу. Его руки дрожали. Служащий боялся поднять взгляд. Наконец, набравшись смелости, заговорил:

– Позвольте продолжить… Дальше – касательно новых отправок в Нигиль.

Толпа неодобрительно зашумела.

– Отец-настоятель дай-Есчё с согласия Молчской управы, а также с разрешения Совета, одобренного древними родами, объявил о призыве двадцати четырех граждан из Нижнего города, а также девятерых – из Среднего города. Подсчет хвостов был заверен Советом, лично подписан генерал-полицмейстером Бровелинном Дробозупом, ответственным за сбор призывников, а также перезаверен и утвержден Ведомством по повторному заверению важных бумаг…

Толпа подалась вперед, на Нолля напирали сзади. Он чуть не упал. Услышал визг представителя управы:

– Назад! Отойдите назад! Буду называть имена, выходите вперед по одному!

Но люди уже повалили к воротам, стали толкать ржавые створы. Послышался скрип – и вдруг несколько ружейных залпов. Инспектор дал команду выстрелить в воздух.

– Разойтись! – рявкнуло спереди из облака черного дыма. – Разойтись – это последнее предупреждение!

Отхлынули. На мгновение воцарилась неприятная, давящая тишина. У ворот, выступив из первых рядов, стоял Гойер Мойер с ржавым револьвером в левой руке. Стража подступила ближе, винтовки были нацелены на него.

– Вам уже дали ответ, – проскрипел его голос; он жестом обвел толпу: сжатые кулаки, клинки и винтовки поднялись в воздух. – Нет – вам и Совету. Ничего вы от нас не получ-чите.

Толпа поддержала его раскатистым эхом сотен разгневанных голосов. Никто замер. Стражи испуганно целились в первый ряд. Миг как натянутая струна. Одно неверное движение – и начнется.

Один из стражей, не отводя прицела, быстро утер лоб рукавом.

Но вот вдали послышались стальные раскаты, земля чуть задрожала, и в толпе, где-то впереди Нолля, кто-то упал. Ряды пошатнулись, вынужденно сделали несколько шагов вперед.

Вдруг – три громких выстрела и три вскрика. Один – очень высокий, жалобный, жутко оборвавшийся в воздухе. Затем – почти тут же – крик инспектора:

– Не стрелять! Вашу мать, не стрелять!

Поздно.

– Тут ребенок! – завопил кто-то в толпе.

Опять тишина – на мгновение. Нолль стал продираться вперед. За ним Ниххо, Бхамм и другие «Дети Нижнего города». Облако после выстрела еще не рассеялось, когда он подходил.

Сив сидел, преклонив колено. Перед ним – что-то маленькое, бесформенное, неподвижное. «Может, мешок?» – пронеслась у Нолля в голове глупая мысль.

«Нет, не мешок».

А потом Люку, лежавшего на взрытой сотнями ног грязи, увидели все. Стражи попятились. Святоша чуть пошатнулся, когда поднимался. Он взвел курок и не раздумывая дважды быстро выстрелил по воротам. Инспектор схватился за грудь, поскользнулся, упал на ступени.

Толпа заревела.

Полный служащий из управы бросился наутек, но нижние ворота уже были открыты. Нолль видел, как его вместе со служителем Церкви смыло толпой на подступах ко второму пролету каменной лестницы. Толпа хлынула на узкую Крысиную улицу. Из окон во всех домах раздался жуткий испуганный вой, тут же слившийся с грохотом выстрелов. Доносчики – из тех, кто не успел отойти от окна, – подстреленные, посыпались прямо из окон, под ноги толпы.

Стражи еще бежали – спотыкаясь, побросав свои винтовки. Их нагнали. Мужчина в сером кителе успел разрядить револьвер. Он единственный, кто остался стоять на месте. Там же его и растоптали.

Черный дым. Скользкие от чего-то ступени. Нолль бежал вдоль домов, чудом не падая от напора сзади, пробираясь по телам.

Впереди он увидел огромную спину Гоббы. Великан плыл – грозно, спокойно – вперед. Вокруг него бушевала река из голов, потных тел. Казалось, вся улица, даже камни на ней, все будто пришло в движение.

– Потеснитесь! – раздался едва различимый крик Сива в нескольких шагах от него. – Баррикады! Назад! Лево! Лево!

Тут же спереди из густой, непроницаемой завесы прогремели десятки выстрелов. И снова. Бегущие перед Ноллем – двадцать, может быть, тридцать человек – повалились друг на друга как подкошенные. Всего один миг – и под ногами груда тел. Что-то ужалило в левую руку. Он нырнул вниз. Падали остальные, его завалило. Выкарабкался, пополз поперек улицы, к левым домам.

Толпа как-то враз поредела. Кто-то в испуге стал продираться назад. Его только чудом не растоптали. Посреди улицы Нолль вскочил на ноги и одним рывком добежал до левой стены домов. Там было подобие ниши. Над ухом, звеня, протянулись стальные дрожащие нити.

Рядом стояли Гойер Мойер и Сив. Отстреливались, выглядывая из-за угла.

– Сколько их там? – задыхаясь, спросил Нолль.

– Дюжина, может, больше, – коротко сказал Никто.

– А пулемет?

Он не ответил.

Ненадолго все будто стихло. Нолль глянул на улицу – почти ничего не было видно из-за дыма. Из-за тел. Но он все же увидел Гоббу. Тот лежал впереди, ничком, как-то странно и широко раскинув руки. Великан будто бы спал, обнимая холодные камни.

– Люка… Я был за него в ответе, – пробормотал Сив.

– Сейчас не время думать об этом, – сказал Никто холодно. – Мы должны занять третий пролет. Дайте людям команду.

Сив как-то безразлично повернул голову, всмотрелся назад – в остатки «Детей Нижнего города». К повороту у первого пролета подходили новые люди. Нолль заметил силуэт Ганны герр-Страд.

– Стойте, – прошептал Иной, – нам не дадут даже выглянуть.

– Я да-а-ам вам время, – сказал Никто.

Он сунул руку с револьвером под китель, послышался треск механизма. Скрип становился все протяжней, все выше, все тревожней. Глаза его закатились, изо рта повалил черный холодный туман. Плечи его затряслись. Нолль замер. Он смотрел на Гойера как зачарованный.

– Что вы…

Ноллю показалось, что под кителем Никого вот-вот лопнет какая-то невидимая пружина, – но вдруг одним быстрым движением тот скрутил барабан Ничего. Поднес ржавый револьвер к губам и выдохнул. Барабан завращался, наполнился густой, липкой, внеземной чернотой. Никто вскинул голову, несколько раз схватил воздух ртом, задыхаясь, – и вдруг дернулся с места. Словно исчез.

Через секунду он уже стоял в центре улицы. Шесть быстрых, почти бесшумных выстрелов. Ничего извергал из себя не пули. Он выплюнул семь мрачных, поглощающих всякий свет, извивающихся сгустков. Секунду спустя Никто оказался у противоположной стены.

А черные змеи, взвившись в тумане, вдруг бросились за угол. Оттуда послышались вскрики.

Сив тем временем махнул рукой. Люди потянулись сзади – пошли вдоль левой стены.

– Давай!

Дружно выглянули из-за угла. Разом выстрелили.

– Вперед, вперед! – выдохнул Сив, когда все рассеялось.

Перебираясь через баррикады и проходя мимо лежавших солдат, Нолль увидел, что их оружие было отброшено в сторону. Оно казалось расплавленным, обмазанным будто бы дегтем. От обугленных касок поднимался дым.

Никто держался чуть позади, снова медленно, подволакивая ногу. Из носа шла кровь. Она стекала по его полумаске и крупными каплями падала на то багровое, что хлюпало под ногами.

А живая масса из Нижнего города уже лезла на баррикады. Сив был в двадцати шагах впереди, когда в гуле вновь подбодренной толпы, в возгласах жестокого ликования Ноллю послышался странный, едва различимый звук. Что-то медленно, тяжело катилось там, впереди, за зигзагом домов, уходивших влево. Каменная лестница содрогалась под невидимыми колесами.

Нолль крикнул:

– Стоять! Осторожно!

Но Святоша уже подался вперед. Он отбросил свой револьвер и выхватил длинный кинжал. Нолль увидел в дыму его резко очерченный профиль, ногу, уверенно поставленную на последнюю ступеньку перед третьим пролетом.

– Я вижу ее! Вот же она, та стена! – вскричал Сив, и его звонкий голос подстегнул толпу за спиной. – Еще десять шагов! Долой эту сволочь! За Нижний город! За свободу! За…

Сив сделал шаг – и в ту же секунду его не стало. Раздался оглушительный, до звона в ушах, рокот. На ступеньке осталась стоять только одна нога в сапоге. Улица задрожала, поползла вниз… Нет, не улица – крыша дома, того, что был на углу. Второй этаж с каменной кладкой, с окном, с черепицей как будто отрезало. Половина этого дома вдруг рухнула вниз.

Заработала «Добрая матушка». Нолль, оглушенный, отшатнулся на пару шагов и не устоял на ногах. Все поплыло, на мгновение исчезло даже серое небо. Над ним был только горизонтальный свинцовый дождь. Он не сразу смог разобрать, где точка опоры, где стены домов, где он сам.

«Такого звука не должно быть в природе», – пронеслось у него в голове.

Вдруг смолкло – так же внезапно, как началось. За пять-шесть секунд разворотило почти половину Крысиной улицы. С правой стороны не было ни одного целого камня, в который бы не вошла пуля. Доски сорвало с окон, черепицу смололо в песок. Бόльшая часть толпы успела податься назад – но не те, что шли вперед вместе с Сивом.

Тех уже не было. Об их существовании ничего вокруг не напоминало, будто их и не было никогда. Только что-то сползало по уцелевшей печной трубе далеко позади – в тридцати шагах. Липкое, бесформенное и непонятное. Нолль не хотел бы знать, что это было.

– Быстрее! – заскрипел Гойер Мойер. Он помог Ноллю подняться, протянул ему свою холодную руку; хрипя, стал заводить механизм. – Отвлеките их, пока я…

– Вы с ума сошли! – вскричал Нолль, у него до сих пор звенело в ушах.

– Пока пулемет остыва-ва-ва…

Иной встряхнул головой – он не сразу понял смысл слов Никого. Только когда за спиной уже хлынул холодный туман, побежал вперед. Сам не понимая, что делает, выглянул из-за завала. Открыл огонь наугад.

Гойер Мойер промчался мимо него, дрожа, точно кукла на перекрученном заводе.

И тогда Нолль увидел, как опять взвились эти черные ленты, выпущенные из ржавого револьвера. Увидел и то, на что они бросились, – «Добрая матушка», огромный чугунный паук с шестью дулами вместо жвал, стал вдруг оседать, протяжно скрипеть, как живой, разваливаясь на части.

Никто стоял на камнях, вытянувшись как по струнке: ноги вместе, левая рука вперед. Будто бы не стрелял, а приглашал даму на танец. Лишь его голова все тряслась, а барабан Ничего крутился как сумасшедший. Открыли ответный огонь. Гойер Мойер исчез. Нолль еще выстрелил несколько раз и, скатившись вниз, прилег за обломками дома.

Сзади уже подходила толпа. С оружием наперевес люди ринулись наверх, взбираясь мимо Нолля по камням.

Стрельба. Двое-трое упали, только показав голову над обвалом. Нолль увидел молодое лицо. Женщина из фабриканток. Разбилась головой о камень. Лежала неподвижно, печально, возле него, с револьвером в руке.

«К чему это все?» – мелькнуло у Иноя в голове. Но он тут же поднялся и полез вместе со всеми. Думать было поздно.

18

Вскоре все было кончено. Нолль прислонился к стене. Рядом лежал Гойер Мойер. Черная густая кровь стекала по подбородку. Глаза были прикрыты, но Никто все же был жив. Его китель был порван. На открытой груди, в области сердца, Нолль увидел вделанный прямо в кожу странный проржавевший насквозь полусферический механизм с ключом и цепочкой. Ключ медленно, поскрипывая, вращался.

– Пу-пулемет, – пробормотал Гойер. – Он-ни тащ-щ-щили его все эт-т-то время…

– Молчите, – отозвался Нолль холодно. – Не знаю, что это было, но вы потеряли много крови.

Никто закашлялся.

– Он-ни так и плани-нировали нас пере-ре-ребить. – Он попытался подняться.

К ним подбежали Ниххо и Бхамм. Придерживая под руки, они помогли Ноллю поднять Гойера Мойера.

Черный дым постепенно рассеивался. Все притихло, даже доносчики старались не вылезать. Только где-то вдали, сверху, послышался гул сирен.

К ним подошла Ганна герр-Страд. У нее за спиной стояла женщина-фабрикантка с маленьким ящичком, который она бережно держала двумя руками.

– Где Сиввин? – спросила Ганна.

Никто дергано покачал головой.

– Что ж, ладно, – ответила она; ее взгляд потускнел. – Кладите заряд.

Женщина, что была у нее за спиной, открыла ящичек, поставила его возле стены. Внутри Нолль увидел обложенную высушенным крысиным мехом самодельную взрывчатку с часовым механизмом. По краям – две прозрачные стеклянные трубки. Одна была наполовину заполнена серой полупрозрачной жидкостью, вторая – густым дымным эфиром.

Толпа отошла за угол. Пригнулись.

Взрыв был мощным.

В узком просвете между домами зияла дыра. Заходить стали по одному. Первыми, поддерживая Никого с двух сторон, чтобы тот не упал, пошли Ниххо и Бхамм. Узкий, уложенный камнем сливной тоннель – нора в половину человеческого роста – сперва пошел под резкий уклон, а потом под землей стал уводить на северо-восток, плавно поднимаясь, к Среднему городу.

Зажгли керосинки, потянулись нескончаемой вереницей во тьму.

– Надеюсь, господин Нолль, вы не приведете нас прямо в ловушку, – шепнула Ганна. Она шла за ним.

– У меня было время изучить планы канализации. Мы выйдем в восточном районе Среднего города, у недостроенной насосной станции.

Она помолчала, обдумывая. Нолль продолжил:

– Уверен, что мало кто знает об этом тоннеле. Управа, видно, очень хотела о нем забыть. Расчеты сделали неверно – копать нужно было много ниже.

– Значит, официально его не существует? – холодно заметила Ганна. – А вы времени зря не теряли. Как вы об этом узнали?

– Благодаря одной знакомой. Я оказал ей услугу.

– Как ее имя?

Нолль помедлил, раздумывая, стоит ли говорить.

– Фальта. Теперь уже, вполне вероятно, Фальта герр-Морр.

Ганна вдруг усмехнулась.

– Вы ее знаете? – спросил Иной, обернувшись.

– Смотрите вперед. Да, я ее знаю. Она из Нижнего города, но всегда метила выше. Я давала ей некоторые уроки… Впрочем, если это действительно та самая Фальта.

– Что вы о ней думаете?

Ганна помолчала, а потом все же неохотно ответила:

– Каждый в этом городе выбирает свой путь наверх.

Нолль быстро кивнул.

– Но она вполне приличная девица, – продолжила Ганна, не желая, видно, более сплетничать. – Вполне приличная. Во всяком случае, умеет платить по счетам.

Павильон насосной станции заполнялся людьми, выходившими из полуподвала. «Дети Нижнего города» перевязывали раны на каменном полу. Внутри было не обустроено: ни труб, ни, разумеется, света. Пустое каменное сооружение высотой в два этажа, с пустыми оконными проемами и глухими углублениями для насосов.

Поднявшиеся утирали пот рукавами, подсчитывали патроны. Ниххо и Бхамм зачарованно оглядывались по сторонам.

– Так вот как геххы живут! – сказал Ниххо.

– Славно! – подхватил Бхамм.

Никто не стал их переубеждать. Поглядывая на Нолля, Гойер Мойер полулежал у стены. Двое «Детей Нижнего города» перевязывали его ранения.

– Нам нуж-ж-но ударить им в спину, – сказал он. – Наверняка на Крысиную ул-лицу направлены подкрепления. Мы должны вывести оставшихся. Никто из нас уже не вернется в Нижний город – мы отомстим и возьмем то, что наше по праву.

– Вы не в том состоянии, – проговорил Нолль, выглядывая из окна.

Было как будто тихо. Только вдали грохотал моторный фургон. Он ехал в сторону вокзальной площади. А оттуда, вполне вероятно, поедет к воротам Нижнего города.

– К тому же я не намерен дальше в этом участвовать.

– Вы уже в этом учас-ствуете, – заметил Гойер Мойер. Он предпринял безуспешную попытку подняться. – Куда вы?

– Мне нужно попасть в Верхний город, – сказал Нолль, уже направляясь к выходу.

Что-то щелкнуло у него за спиной. Никто дрожащей рукой целил ему прямо в спину.

– Не совершайте ошибки, – заскрипел Гойер Мойер.

Нолль обернулся. Холодные взгляды «Детей Нижнего города» внимательно следили за происходящим.

– И вы тоже, – ответил Нолль. – Вы обещали не допустить лишнего кровопролития.

– Теперь все иначе. – Никто, привалившись к стене, наконец приподнялся. – Сами видели, убили ребенка. Верхние стреляли в нижних средь бел-ла дня, у всех на глазах. Все прорвалось, теперь уже не заткнуть.

– Вы как будто этому рады.

– Не рад. Но если такова цена – то пус-с-сть будет так. Нижний город скоро выйдет на улицы, сожгут всё на своем пути…

Нолль скривился. Никто будто бы этого не заметил, он продолжал:

– Не советую вам теперь идти наверх одному. Берр Каглер умеет загова-варивать зубы. Останьтесь, и мы до него доберемся – все вместе.

– То, что случилось сегодня, не должно повториться, – сказал Нолль. – Я собираюсь уладить все тихо. Без вас. Может, тогда все это беззаконие…

Гойер Мойер вдруг захохотал, не дав ему окончить, – и тут же, закашлявшись, сплюнул кровь. Опустил револьвер.

– Прощайте, – сказал Нолль, поняв, что договаривать бессмысленно.

– До встречи, – проскрипело у него за спиной. – Желаю вам преуспеть. В любом случае скоро и мы, вс-след за вами, явимся в Верхний город. Будьте уверены.

19

Спеша, Иной только что не бежал переулками, обходными путями, чтобы не попасть на глаза серым кителям, к гостинице. На улицах было уже неспокойно – все, значит, слышали утреннюю пальбу.

Зашел с черного входа, не выходя на вокзальную площадь.

– Распорядитесь снести наверх воды, – скомандовал Нолль, проходя мимо напуганного портье. – И поживей.

– Конечно, конечно, сделаю сам, пока ведь светло… – отозвался тот. Он также осмелился добавить: – Вы сами на себя, господин, не похожи. Вам бы поспать, что ли. Нынче совсем неспокойно. Что-то такое там происходит, думать страшно…

Нолль уже взбежал вверх по ступеням. Портье успел только крикнуть вслед:

– Газеты у вас под дверью, господин, посмотрите! Порядочно нумеров уж скопилось!

На втором этаже Нолль столкнулся со взволнованным господином Куренкохом.

– Давно вас не было видно, – объявил он и тут же стал заговариваться: – Не то чтоб я ходил к вам проверять. Это ж ведь было б нехорошо… Простите, а вы теперь куда-то спешите?

Нолль быстро пожал его жилистую руку и кивнул.

– Сегодня мне нечем вас угостить.

Господин Куренкох сконфузился, но одновременно с этим будто бы разозлился.

– А вы ж тогда сами все-таки меня напоили, господин! Я по утрам-то обычно не пью. Не то чтоб я был против… – Он вдруг замялся. Очевидно, он не понимал, что не дает Ноллю пройти. – Говорят, нынче внизу что-то делается. Меня супруга послала все разузнать. Так может, вы что-то слышали?

– Не выходите сегодня из дома, – коротко ответил Нолль.

Господин Куренкох понимающе закивал.

– Я сам, знаете, одобряю… как же это сказать? То, что давно уж напрашивалось. Мы ведь и сами оттуда, с Нижнего города, – напомнил вдруг господин Куренкох и даже позволил себе гордо вскинуть голову.

– Мне казалось, что вы рады жить здесь.

– И то правда, – неохотно согласился господин Куренкох; он все не давал Ноллю дорогу. – Знали б вы, как я, бывает, скучаю. Находит, особливо по вечерам. Там ведь, внизу, все просто устроено: крысу отловишь…

– Да, – перебил его Нолль. – Теперь дайте пройти.

Господин Куренкох неловко посторонился, забормотал ему вслед:

– Так а как вы все-таки думаете: если что-то и правда начнется, пойдут наши по улицам… кто тогда победит?

– Уже началось, – бросил Нолль. – А кто победит – это мне неизвестно.

Господин Куренкох взбежал вслед за ним; он явно занервничал. Схватил Иноя за руку.

– А все же скажите мне, как вы сами считаете! Мне правда надобно знать, на чьей теперь быть стороне! Супруга моя, понимаете…

– Что же, – сказал Нолль, освобождая руку, – решайтесь скорее. И все же мой вам совет – не выходите пока что из номера.

Приняв ванну, Нолль осмотрел рану на левой руке. Пуля прошла навылет. Замотал поплотнее, причесался, побрился. Делал все быстро, умело, не дрожа ни от выстрелов Монолита, ни от воя сирен за окном. «Ко всему человек привыкает», – пронеслось у него в голове.

Опустившись на табурет, быстро заполнил резким убористым почерком разрешение на проход в Верхний город.

Вскоре он в дорогом пальто на крысином меху, в наскоро начищенных туфлях, с газетой под мышкой уже шел быстрым шагом к району особняков. Не было возни в переулках, не слышалось смеха из-за запертых ставней. Торговцы поспешно собирали свои лотки и провожали Нолля недоверчивыми, взволнованными взглядами. В тени Монолита жизнь будто застыла.

Проходя вдоль богатых домов, Нолль на всякий случай прикрылся газетой. Мимо него, тарахтя, пронеслось с полудюжины полицейских моторных повозок. Постовые куда-то бежали с ружьями наперевес. Впереди показались золоченые ворота в Верхний город.

Часть третья

Верхний город

1

К воротам прибывали люди. Жители Среднего города взволнованно допрашивали стражей в парадной форме. Тех явно было больше, чем прежде: целый отряд охранял теперь вход. В собравшейся толпе Нолль узнал двух женщин, что видел на церковной площади во время приема даров. Приметил он и пожилого мужчину с усами – того вышедшего в отставку унтер-офицера, что был в трактире, где раздавали прокламации. Этот был настроен решительно – требовал, как и все, допуска в Верхний город.

– Не тебе, щенок, меня поучать! – прикрикивал он, раскрасневшись от возмущения. – Что у вас тут творится? Дайте пройти, я служу этому городу тридцать лет!

– Предъявите ваше разрешение, – спокойно ответил один из стражей.

– Вам что, медаль показать? – прорычал разъяренный отставник; и все-таки во всем его облике читалось беспокойство. – Тридцать лет!

– Медали не надо. Разрешения будет достаточно.

– Ах ты… – Унтер побагровел, схватился за сердце, стал тяжело дышать. – Щенок, вот щенок!

– Его же удар хватит, – заметил молодой человек из местных франтов. – Этого еще не хватало… Старый все-таки человек.

В его голосе звучало неискреннее, формальное, привитое, видно, с детства беспокойство. Было в нем и некоторое любопытство – ему, может, даже хотелось увидеть припадок вояки.

Тут вдалеке, примерно со стороны Крысиной улицы, послышались выстрелы. Толпа испуганно повалила вперед, но тут же отпрянула – опустились штыки.

– Как же так?! Что это делается? – запричитала женщина. – Ведь ваша служба – нас охранять!

Но ей и самой, наверно, было известно, что это неправда. Их служба состояла в другом.

– Велено никого наверх не пускать, – сказал страж. – Только что по стандартному разрешению от управы – или по особому распоряжению сверху.

– А вот я видел, – вдруг начал молодой человек, – как с полчаса назад сюда въехала повозка Маразмина Фейка. И еще до того – начальника Помойного двора.

– Так все так серьезно? – взмолилась женщина. – Чего эти крысы наверх бегут? Признавайтесь!

Страж неохотно проговорил:

– Не поднимайте панику. Будет внеочередное заседание Совета, вот и едут все по срочным делам. – Он отвернулся. – Да и говорить я вам об этом не обязан, не положено знать.

Нолль тем временем протолкался в первый ряд.

– Дайте дорогу! Я со срочным докладом! – выкрикнул он, нарочно приняв заносчивый вид.

Эффект был произведен – неожиданно вокруг него расступились. Несколько стражей уставились на Иноя с подозрением.

– Вашу бумагу.

Нолль показал – и тут же добавил:

– С личным докладом. Лично Берру Каглеру. Особая срочность.

Стражи переглянулись, таинственно кивнули.

– Проходите, – сухо сказали ему. – А остальные – назад! До дальнейшего разбирательства. Расступитесь, не загораживайте обзор, встаньте хотя бы с краю!

Он прошел за ворота один.

2

По мощеной дороге через сады Нолль двинулся вверх – туда, где будто бы над облаками в рассеивающемся, все бледневшем тумане показались крыши молчских дворцов. Над башнями в той дали угадывались черно-серые флаги; отсюда ему было не видно, что на них, но догадаться, конечно, было не трудно: герб города – палец у сомкнутых губ.

Дышать становилось все легче. На полпути к центральной площади туман совсем рассеялся. Сад шел уступами по обе руки от него; все было задумано и устроено безукоризненно, по всем законам оптики и перспективы. Проходя мимо расходящихся во все стороны от дороги геометрически правильных узоров аллей и дорожек, мимо зеркал заполненных чистой водой бассейнов, мимо садовых партеров, высаженных зелеными стрижеными деревцами, Нолль смотрел вверх с непонятной ему самому робостью. Так и было, наверно, рассчитано при планировке садов, окружавших Верхний город, – чтобы тот, кто шел с докладом снизу, скажем пусть даже и из управы, чувствовал себя ничтожнейшим насекомым.

Чтобы проверить свою догадку, Нолль обернулся. Вдали виднелась золоченая арка ворот. Такими маленькими отсюда казались фигуры привратников. Игрушками, а не людьми. Как не чувствовать себя выше других, когда взираешь на все сверху вниз?

Нолль помнил карту и знал, что там, по левую руку от этих садов, начинаются территории дворцов местных аристократов – герров из древних родов. Справа уже виднелись золоченые шпили Молчской Академии, а где-то за ней, чуть к северу, располагалась Молчская опера.

Мимо прошел отряд дворцовой стражи. Все красавцы как один: в темно-синих мундирах, с посеребренными пуговицами, при высоких воротниках, отороченных черным, подкрашенным крысиным мехом. Видно, младшие дети местных аристократов.

Еще на подступах к центральной площади Нолль услышал монотонный мужской голос из громкоговорителя. По обеим сторонам мощеной дороги на монументальных литых столбах с телеграфными и телефонными линиями висели рожки усиления звука. Жителям Верхнего города сообщались последние известия:

«Внеочередное заседание Совета – по случаю небольшой дестабилизации обстановки в Нижнем городе – состоится в Зале Совета ближе к полуночи. Нет поводов для беспокойства, как нет и плохих новостей. Все назначенные мероприятия пройдут без изменений.

Сегодня в Молчской опере: двухактная молчаливая опера “Хуам-хам и Муам-муам” от мастера-постановщика Гиндора герр-Плючча, автора в высшей степени полюбившегося знающей публике шедевра-мурмурации “Хамум-мум”, обласканного критиками в прошлом сезоне.

На выставке в Садовом павильоне за Аллеей с фонтанами для дам и господ будут представлены собачки разных пород с заверенной родословной, в том числе знаменитая пуделиха Герцогиня Шлёппи-Кока, выведенная древним родом герр-Гинош, удостоенная множества наград… и так полюбившаяся знающей публике. Верховный судья Бырро герр-Путанарс, как и планировалось, почтит своим присутствием выставку собачек.

Нет поводов для беспокойства, как нет и плохих новостей».

Под хрипение громкоговорителя Нолль вышел на главную площадь. В ее центре возвышалась огромная статуя, очевидно, основателя города, какого-то герра. Застыв в героической позе, выхватив палаш, он грозно смотрел в сторону Среднего города. Оружие, замершее в выразительном взмахе над полутораметровой головой, указывало прямо вверх – туда, где в серо-голубом небе парил дирижабль. На его черных надувшихся парусиновых боках красовался герб города.

Флаги были повсюду: гордо трепетали над черепичными крышами высоких домов, над башнями, окружавшими дворцовую площадь; красовались над витринами магазинов и бутиков.

От круглой площади во все стороны тянулись широкие проспекты. Туда-сюда с шумом и грохотом носились моторные повозки, выезжали на площадь и с воем клаксонов, кружа вокруг статуи, сворачивали на нужную им улицу. Несколько постовых в начищенных мундирах руководили движением. Повозок и правда было так много (их, верно, держали при каждом доме), что без регулирования разъехаться им было бы трудно.

По тротуарам, разглядывая витрины, неспешно прогуливались знатные люди, окруженные слугами, несущими покупки.

Вдруг мимо Нолля, необдуманно сошедшего на проезжую часть, пронеслась целая кавалькада из черных повозок – и исчезла в черном дыму.

– Видели? – вскрикнул проходивший рядом молодой аристократ, облитый духами с головы до ног; он обращался к другому такому же – расфранченному типу в долгополом пальто. – Берр Каглер едет собирать полки дворцовой стражи! Теперь, наверно, направится на аудиенцию к герр-Нодракам.

Нолль прислушался. Второй аристократ отвечал:

– Что-то все-таки будет. Говорят, с утра его видели у герр-Браггов.

– И что же?

Второй пожал плечами.

– Подождем, что объявят завтра. Совет этой ночью засядет уж до рассвета.

– Вот уж…

– Нам-то что волноваться? Нас это никак не коснется.

– И правда.

Вдруг оба остановились. Нолль налетел на них сзади. Отдавил грязной подошвой первому пятку.

– Ах! – вскрикнул аристократ и обернулся. – Что вы себе позволяете, господин! – Он вскинул голову. – Требую немедленного удовлетворения.

– Простите, – ответил Нолль не глядя – он следил за последней черной моторной повозкой, свернувшей на запад. – Мне срочно нужно идти.

– Стоять! – вскрикнул аристократ, стягивая кожаную перчатку, и, обращаясь ко второму, сказал: – Побудьте моим секундантом. Стреляемся в садах на рассвете. Тридцать шагов!

Нолль поднял брови.

– Давайте я лучше вам заплачу. Сколько вам надо за левый ботинок? – Он стал быстро отсчитывать генны.

Первый от ярости прикусил губу.

– Десять шагов! С десяти – вы меня слышите?!

– Успокойтесь, герр-Зарвав, – пробормотал второй; со всех сторон на них уже стали поглядывать люди. – Взгляните хотя бы на пальто этого выскочки! Он, наверно, чей-то лакей.

Первый, высокомерно оглядев Нолля, вдруг издал странный смешок.

– И то верно! Он, думается, и стрелять не умеет. Каков наряд! Вышел из моды еще к прошлому полнолунию.

– Видите, видите? – продолжал осаждать его второй. – Забудьте! Что взять с дурака?

– Вы правы… Так о чем же мы там говорили? Этот идиот меня оборвал!

Нолль уже шел прочь, направляясь на запад, к району дворцов, расталкивая людей на пути. За спиной у него упало еще несколько перчаток, но он даже не обернулся, когда ему крикнули вслед.

3

Проспект вывел его на огромную дворцовую площадь, она была никак не меньше центральной. Здесь открывался вид на полукруглые фасады дворцов. Впереди – он был, пожалуй, из тех, что побольше, – сиял четырехэтажный дворец герр-Нодрака. Нолль признал его по массивному барельефу с гербом над главным подъездом: точно такой же герб он видел на портсигаре Сиввина.

Шестнадцать массивных колонн выстроились вдоль дворца, в нишах между подъездами возвышались величественные статуи. Четыре моторных фургона стояли тут же, заехав колесами на тротуар. Водители в ожидании своего господина курили возле ворот.

Поднимаясь по мраморным ступеням главного входа, по которым бегали служащие дворцовой канцелярии, Нолль раздумывал над тем, что же он планирует делать, если и правда найдет Берра Каглера в окружении серых кителей. Неужели приставит дуло к виску и потребует объяснений?

Уже в дверях Нолль столкнулся с лакеем, одет тот был лучше него самого. Во фраке, с белоснежным галстуком.

– Я требую аудиенции с господином герр-Нодраком, – сказал Иной, подумав. – У меня есть важное известие о судьбе его сына, Сиввина.

Лакей, внимательно осмотрев Нолля, позволил ему войти, а сам побежал к другому лакею. О чем-то поговорили. Затем второй прошептал что-то на ухо уже подскочившему третьему. Снова все обсудили. Наконец к Ноллю вернулся первый лакей.

– Извольте подождать пока здесь, в зале, с другими просителями. Я уточню, позволят ли вас допустить в приемную.

В зале, больше напоминавшем фойе театра, чем зал для просителей, толпилось с полсотни человек. Все находились в некотором возбуждении. Кто-то нервно постукивал тростью по мраморному полу. Вскоре к тем, кто не мог справиться с волнением, подскакивал слуга и просил немедленно прекратить. В углу надрывался телефонный аппарат – к нему то и дело подбегал лакей, молча что-то записывал и вновь убегал.

Нолль отошел подальше от собравшихся аристократов и встал у арки, ведущей в западное крыло. Рядом, у выхода в коридор, столпились прохлаждавшиеся без дела слуги. Шумно шептались. Нолль прислушался к их болтовне. Один из них, пожилой, с окладистой седой бородой, как видно, поучал молодых:

– Во всем следует знать меру, так сказать. Делать-то, в сущности, вам ничего и не нужно! Делать что-то даже опасно. Проще всего – не попадаться господам на глаза.

Один из молодых тут же запротестовал:

– Как же, даже приказов не исполнять? Ведь накажут! А если сошлют?..

Пожилой улыбнулся. Стал объяснять:

– Вот, скажем для простоты, попросят меня вынести ночной горшок. Это я так, для наглядности, едва ли вы самого господина герр-Нодрака хоть раз увидите. И все-таки: вот я делаю, как мне сказано. А на следующий день господин все равно недоволен – мол, почему так воняет на заднем дворе? А я, разумеется, вынужден объясняться, страшась, сам себя начинаю закапывать…

Молодой осмелился перебить.

– А с чего господину сердиться? – спросил он испуганно. – Ежели я сделаю ровно так, как мне повелели?

Пожилой пожал плечами.

– Мало ли отчего? Проснулся в плохом настроении, а на кого же орать, как не на вас?

Помолчали.

– А если вот я, предположим, – продолжал пожилой слуга, – тот же самый горшок, едва только взяв, сразу вручаю, скажем, служанке, то с меня нет и спросу. И не делал я ничего, и сам перед господином уже не виновен. Вот она, скажу, выносила.

Двое молодых слуг слушали и кивали, начиная уже понимать, к чему идет дело.

– Ну так вот, господин – со всей свирепостью, это как полагается, – пускается ругать нашу служанку. А та тоже говорит, что, скажем, из-за больной спины в свою очередь вручила горшок мальчишке. Ну и в какой-то момент господин уже поостыл: виноватого вроде как нет – поди его отыщи! Может, и этот самый мальчишка тоже подсуетился и горшок в четвертые руки отдал… В общем, – добавил пожилой слуга, уже завершая, – главное – не делать того, за что будешь наказан. И крайним хотя бы не оказаться.

Самый юный из слуг, нахмурившись, решил все-таки уточнить:

– Ну а горшок-то хоть… что же с ним? Вынесен он в итоге или нет?

Вдруг пожилой рассердился, даже закашлялся от возмущения.

– Ты вообще меня слушал? При чем тут вообще горшок?

– Так вы ведь сами сказали, воняет на заднем дворе…

– А тебе что за дело? – оборвал его пожилой. И совсем замолчал.

Нолль простоял в ожидании с полчаса. Когда он услышал вдали какой-то знакомый, но очень тихий шум, то сперва и не понял, что это заголосил Монолит. Его выстрелы казались отсюда такими странными и невнятными, что могли причинить жителям Верхнего города лишь незначительное неудобство. Стены здесь не дрожали. Казалось, ничто не способно их пошатнуть – от этого далекого звука разве что механическое перо могло скользнуть по бумаге во время подписания важного документа. Но и то вряд ли: ведь эта чья-то важная рука уже давно, наверно, приноровилась к такому мельчайшему неудобству.

– Пройдемте в приемную, – сказал наконец возвратившийся к Ноллю третий лакей.

Его повели наверх, затем бесконечной анфиладой комнат и наконец усадили в приемной, перед запертой дверью кабинета старшего герр-Нодрака. В креслах сидели двое мужчин. «Генералы», – догадался Нолль по их бакенбардам, усам и, конечно, форме с россыпью орденов на груди. На каждом сером погоне – по две черные звезды. Оба курили сигары.

Лакей указал Ноллю на свободное кресло и, быстро кивнув, удалился. Двое генералов приметили Иноя быстрыми взглядами.

– Но не будем вдаваться в подробности, – говорил первый, со знанием дела подрезая сигару серебряной гильотинкой. Мысль его немного плыла. – Сбор полков, кхм-кхм, это все-таки история! Думаю, наша помощь тут, может быть, и не понадобится. Хотя откуда мне знать? Приказано! Гм… Но можно ли в это поверить, что ворота Верхнего города не выстоят под ударом этих…

– Да, но давайте не будем об этом сейчас, – поспешил перебить второй генерал, чуть потоньше первого. Может быть, он боялся, что они могут сболтнуть лишнего при постороннем.

Первый генерал тут же кивнул и, затянувшись, сказал:

– Так давайте же сменим тему… Гм… О политике больше не будем, обо всем этом… компро… компроме…

– Точно, – поддержал идею второй; он тоже подрезал свою сигару и поудобней устроился в кресле. – Мы о разном поговорить можем. Мужской разговор, так сказать!

Помолчали. Даже позволили себе улыбнуться сидевшему рядом Ноллю. Вдруг посмеялись какой-то молчаливой шутке.

Первый опять затянулся дымом, чуть закашлялся, утер рот платком. Вздохнул. Потом попытался что-то придумать:

– Вот на днях… – только начал, как опять замолчал. – Гм… М‐да, то опять про политику.

Второй быстро кивнул.

– Мужской разговор… Всякое можно придумать, кроме политики… Тут главное – только припомнить какую-то тему.

Оба нахмурились. Видно, присутствие Нолля все же стало им досаждать.

– В мужском разговоре главное, – выдавил снова первый, – это начать. Можно и без политики. Мужской разговор многогранен… Вот, например, гм-гм…

– Много ли интересных вещей на свете! – испуганно воскликнул второй, судорожно копаясь в мыслях. – Все вещи по-своему интересны… И подходят для мужского разговора – не о политике… М‐да.

Снова смолки. Подрезали сигары, почесали свои бакенбарды.

Нолль, нетерпеливо поглядывавший на часы – было уже без четверти четыре, солнце начинало клониться к закату, – осмелился вмешаться в их разговор:

– Скажите, господин герр-Нодрак сейчас, случаем, не господина Каглера принимает?

Нолль указал на массивную дубовую дверь, за которой не было слышно ни звука.

Второй генерал тут же покачал головой.

– Не имеем права об этом докладывать.

– Скажите хотя бы, там он еще – или нет? – спросил Нолль, не выдержав. – У меня каждая минута теперь на счету.

Первый покраснел и вдруг сам не сдержался.

– Берр Каглер просидел с полчаса, обсуждали сбор войск! – выпалил он. – Высокая политика, на высоком уровне…

Второй косо на него посмотрел, но первого уже было никак не заткнуть:

– Государственная тайна! Политика! Просидел с полчаса – и вышел, как всегда, тайным ходом. Государственная важность ведь! Берр Каглер никогда не уходят тем же путем, которым пришли! Вот теперь и нас вызвали к господину герр-Нодраку! Ждем! Должно быть, сбор объявят!

Нолль уточнил:

– Не слышали вы случайно, куда Берр Каглер мог теперь отправиться?

– Может быть, в Оперу, а может, и в Академию… Там студенческие волнения вроде как зреют – докладывали. Нашли время! Им-то чего не сидится? Зубрили б себе спокойно…

Второй тут же забормотал первому генералу:

– Что же вы всю политику этому господину выложили? – Ткнул в Нолля пальцем. – Может статься, что он какой-то шпион!

– Шпионаж – хорошая тема для разговора! – не до конца понимая свою оплошность, выдавил первый генерал.

Нолль в волнении вскочил с кресла и подошел к двери кабинета.

– Куда вы? – крикнул ему второй. – После нас будете!

Но Нолль уже и не слушал. Он быстро постучался и отворил дверь. Вошел внутрь, не дожидаясь ответа.

Еще прежде, чем что-то увидел, Иной выпалил себе в оправдание:

– Простите за наглость, но ваш сын, Сиввин герр-Нодрак…

В богато украшенном кабинете с панелями из черного дерева за столом полулежал герр-Нодрак старший. Одна рука его покоилась на резном подлокотнике кресла. С тонких пальцев, усеянных перстнями, на пол капала кровь. Из-под стола выглядывала рукоять револьвера.

Под головой лежала записка. Нолль быстро захлопнул дверь, стер с записки кровь и прочитал:

«Гордость моя не позволяет мне более мириться с происходящим. Последним наказом постановляю: полк личной дворцовой стражи распустить; в братоубийстве не участвовать. Свои неоконченные дела, как личные, так и по части управления дворцом, а также связанные с устроением похорон, доверяю младшему сыну, Сиввину…»

Выйдя обратно в приемную, Нолль, помолчав с мгновение, сказал:

– Старший герр-Нодрак застрелился. Вы должны были слышать выстрел.

Генералы переглянулись.

– Так точно! – ответили хором. – Перед тем как вас усадили.

И первый, пораздумав, добавил:

– Но то ведь особая важность. Политика! Гм-м-м… не позволяет вламываться. Как же зайти – без приказа?

4

Черных повозок у подъездов дворца герр-Нодраков уже не было, когда Нолль выходил. Он, не помня себя, побежал на восток, к Академии.

Проходя вновь через центр, он остановился – лишь на мгновение – у памятника основателю, чтобы взглянуть на дорогу, ведущую в Средний город. К далеким, едва заметным отсюда золоченым воротам стекались войска. А там, прямо за ними, внизу, в серой дымке, где обозначилась граница тумана, велись бои: это было уже очевидно. На постепенно темневшем небе все отчетливей проступали ярко-красные всполохи. Кое-где – видно, над южной частью Среднего города – тянулся черный дым.

Отлично виден был и Монолит. Безразлично возвышаясь над всем, точно древний судья, он наблюдал за тем, как разгорались пожары.

– Средний город горит, – бормотали на площади. – Что же там происходит?

Какой-то лишний час – и паника снизу добралась и наверх. Закрывались уже некоторые магазины и бутики. Люди встревоженно перешептывались, ускоряя шаг. А из громкоговорителя монотонной насмешкой все звучал и звучал голос диктора: «Нет поводов для беспокойства, как нет и плохих новостей…»

Четыре высокие башни Молчской Академии, выстроившиеся в ряд, соединенные галереями, величественно вздымались над площадью трех фонтанов. Суровые каменные стены цвета слоновой кости, шпили, тянувшиеся к облакам… Одна из башен – крайняя справа – была отведена под обсерваторию. Из огромного полуоткрытого, точно устрица, стеклянного купола, бросая на площадь тяжелую тень, в небо смотрел телескоп. В его линзе сверкал отблеск заходящего солнца.

Перед Академией выстроились студенты. Молодые люди в двубортных темных пальто молча стояли на массивных ступенях перед входами в башни. Их было не меньше сотни. Подходили новые, так же, молча, вставали с краю. Назревало уже и здесь.

Напротив них прямо на тротуарах была припаркована дюжина моторных фургонов. Пока стекались отряды дворцовой стражи, полицейские, оцепившие Академию, следили за сборищем, но не решались еще подходить. А мимо шли праздные люди, из тех, кто, верно, ни за что не хотел портить вечер или не знал, что уже началось внизу. Кавалеры в изысканных дорогих пальто на крысином меху вели под руку дам, облаченных в вечерние платья. Этих манили огни Молчской оперы. Проходя через площадь, они с любопытством поглядывали на собравшихся, но стоило им только свернуть на бульвар – их интерес угасал, и вот уже снова слышался смех.

Черных повозок Каглера нигде не было видно, хотя среди постовых Нолль заметил одного в сером кителе. Оглянулся назад – и увидел еще двоих. Те будто шли за ним следом.

Он попытался затеряться в толпе, пошел по бульвару. Вскоре за кронами вишневых деревьев показался парадный вход в Молчскую оперу. Само здание напоминало чуть придавленную полусферу. Люди тянулись внутрь.

Серые кители не отставали. Нолль увидел еще двоих, стоявших в тени деревьев. Что будет, если он пойдет им навстречу? Сопроводят ли они его сами к Каглеру? Или же им велено избавиться от него? Нолль не хотел проверять. Он поспешил внутрь вместе со всеми. Его вела одна лишь смутная надежда, что в опере он сможет застать Каглера врасплох.

Нервно поглядывая по сторонам, подошел к кассе. Пожилая женщина за стойкой с оригинальной, искусно уложенной в форме птичьего гнезда высокой прической как-то презрительно оглядела пальто Нолля.

– Выбирайте билет, – прошептала она и ткнула в стопки разноцветных листов на столе. На каждом был отпечатан все тот же знакомый символ – палец у сомкнутых губ.

– Любой, – сказал Нолль поспешно.

Женщина вдруг зашипела:

– Тсс! В опере нельзя так кричать. – Издала раздраженный вздох. – Вы что же, не театрал?

У Нолля за спиной послышался игривый шепот, как видно, бывалых любителей оперы:

– Не театрал… не театрал…

– Давайте хоть черный, – сказал Нолль; он выбрал самый дешевый билет. Отсчитал тысячу генн.

Женщина закатила глаза.

– Как скажете. Удачи вам все услышать в самом углу левой подковы. – И снисходительно указала путь: – Вам туда.

Он прошел в зал и нашел свое место в темном углу. Свет, исходивший от бронзовой люстры, не дотягивался до «левой подковы». Это был изогнутый ряд крайне неудачно поставленных кресел.

Перед ним в полумраке сидели двое опрятных, интеллигентного вида старичков. Оба в чуть поношенных, но безупречно наглаженных фраках.

– А помните, как было раньше, лет десять назад? – зашептал первый. – Тогда еще в опере пели. Было понятное действо…

– Тише, тише, – успокоил его второй. – Вы что же, забыли, как артистов забирали прямо со сцены? Нет уж, покорнейше благодарю, теперь хоть вздремнуть можно без инцидентов.

– А все-таки с сюжетом-то было лучше, – упрямился первый. – Ничего же понять сейчас невозможно. Молодежь ведь только и притворяется, что кое-что понимает. Им лишь бы дам своих куда-то свести…

– Так в том ведь и прелесть, что ничего не понятно, – поспорил второй старичок. – В сюжете, как и в словах, есть один недостаток: появляется ненужный контекст, так сказать. Кто-нибудь из Совета может легко принять на свой счет. – Он помолчал, раздумывая. – Я бы вот и антракты убрал. Во-первых, действительно – спится лучше. А во‐вторых, ведь даже мычание, прерванное удачно вставленным антрактом, уже может обрести неприятный контекст…

– Ох, опять вы уходите в философию… – Первый уже махнул рукой и устроился поудобнее.

Еще даже не началось – а он уже захрапел.

Все это время Нолль пристально оглядывал зал. Серых кителей не было видно. Значит, могут ждать его возле выхода. «Есть время подумать, – сказал он себе. – Только что же потом?»

Будто бы ответом на этот вопрос явилось знакомое лицо. На втором ярусе, в ложе, убранной алыми занавесями, показалась вдруг Фальта. Лениво подавшись вперед, она, в ярко-зеленом платье, свесила руку над партером. Свет от люстры удачно подчеркивал ее декольте и блестевшие на шее драгоценные камни.

Нолль поспешно поднялся – рядом с ним как раз только уселись. Он быстро прошел по чьим-то ботинкам, как по черным клавишам музыкального инструмента. Люди шипели: «Не театрал, не театрал…» Выйдя из зала, взбежал по лестнице и вошел в ложу. Церемонии были уже ни к чему.

5

– Господин Нолль! – сказала женщина громко и улыбнулась. – Не думала, что еще вас увижу…

Подала ему руку. Было неясно: рада ли Фальта его видеть и правда ли так удивлена, как хочет ему показать. Во всяком случае, она, похоже, была немного пьяна.

– Как ваша вылазка в Нижний город? – спросила она. – Надеюсь, в том, что теперь происходит, нет вашей заслуги.

– Только отчасти. – Нолль присел рядом. – Поверьте, мне бы тоже хотелось увидеться с вами при других обстоятельствах.

Фальта быстро кивнула.

– Верите вы или нет, но мне уже все равно. Будь что будет! Впрочем, зря вы сюда сели. Это место навсегда за моим новым кавалером. Едва ли он, правда, явится – теперь у него много дел… Свой концерт! Но если уж явится – то поверьте, вам придется ответить за наглость.

– Должен признаться, не думал, что вам все так ловко удастся, – заметил Нолль, нарочно пропустив последние слова мимо ушей. – Вы удивительно быстро заводите новые связи.

Она едва заметно повела головой.

– В каком-то смысле я обязана своей удачей именно вам, – проговорила она как будто печально. – Так что незачем так язвить.

Нолль помолчал.

– Вы даже не спросите? – Она обернулась к нему.

– О чем же?

– Хотя бы о том, кто мой кавалер?

– Для начала скажите, как вы избавились от прошлого.

– Это было не так уж и сложно. – Она помолчала. – Говорят, Глоум Блёв быстро завел себе новую фаворитку. Место королевы при Помойном дворе долго пустым не бывает.

Нолль позволил себе коротко улыбнуться.

– Все-таки вам стоит знать, – заявила вдруг Фальта, – что та бумага мне не пригодилась.

– Вот как?

Они кивнула.

– Видите ли, после того как я встретилась с вами, мной тоже заинтересовались серые кители.

– Мне очень жаль, – ответил Нолль, немного обдумав ее слова. – И как же вы тогда оказались здесь?

– Можете догадаться. У меня не было выбора.

Они помолчали. Начал уже гаснуть свет; прозвенел третий звонок.

Фальта вздохнула и чуть прикрыла глаза.

– Все мужчины, в сущности, одинаковы. Вам так не кажется, господин Нолль?

Он не ответил. Она все же решилась довести свою мысль до конца:

– Этот мой кавалер – такой же, как прочие. Пусть даже у него есть все, что только можно себе пожелать, по какой-то причине ему захотелось еще и меня.

– Я думал, вы того и хотели, – сказал Нолль, помолчав. – Каждый лезет наверх так, как ему удобней…

Она вдруг рассмеялась.

– Можете меня упрекать.

– Я говорю не только о вас.

Она посмотрела на него и кивнула.

– Что ж. Нижний город меняет людей – уж это я знаю. А все-таки я теперь на крючке. Ему известно, что я пыталась подделать бумаги, что я и сама оттуда… Вы знаете наши законы. Если я ему надоем… Словом… – Она отмахнулась, будто от самих этих мыслей, рукой. – Да, можете меня упрекать. Но я лишь хотела попасть в Верхний город. Хотела… Сама не знаю чего.

Нолль помолчал.

– Свободы?

– Пожалуй. Того, чего не бывает.

Она быстро вздохнула.

– А чем же все это кончится, господин Нолль, как вы считаете?

– Не знаю. – Он посмотрел на нее. – А этот ваш кавалер…

Свет совсем потух.

– Тсс! – перебила она. – Потом. Начинается.

6

Замычал мужской хор, в оркестровой яме заиграли музыканты. На сцену вбежали двое певцов во фраках – и тоже принялись тихо мычать.

– Хуа-а-ам… Муам-муам-ма-а-ам, – завел первый.

Второй подхватил:

– Муам-мам… Мам-мам-мам… – И неожиданно затянул высокую тихую ноту: – Ма-а-а-амхмхм!

В зале зааплодировали. Нолль обхватил руками голову и усмехнулся. Здравые мысли стали его покидать. «Какой во всем этом смысл?» – только и вертелось у него в голове.

Потом к этим певцам присоединилась и женщина. Она, видно, пользовалась большой популярностью, потому что зал захлопал одному ее появлению. Коротко поклонившись, женщина замурчала:

– Мур-мур-мура… Хаум-мам-мурр.

Спустя десять-пятнадцать минут на сцену выскочил третий мужчина. Этот выглядел по-другому: со всклокоченными волосами, в мятом пальто. Он вдруг вскричал:

– Я знаю, что Берр Каглер может быть здесь! – Мужчина выхватил револьвер; в зале зашептались, заскрипели кресла. – Конец тирании Совета! Конец Берру Каглеру! Никто нам не нужен!

Зажмурился, прикрылся рукой от лучей, устремленных на сцену. Прицелился в сторону ложи – и выстрелил. Нолль успел пригнуться. Может, его спасла только одна эта лишняя секунда, ушедшая на взмах руки стрелявшего.

Фальта подползла к нему на коленях.

– Вы в порядке? – спросил Нолль.

Она быстро кивнула.

– Пойдемте! Думаю, пора уходить.

Началась давка. Послышались вскрики. Мужчину на сцене тут же скрутили подскочившие стражи. Но люди уже ломились к выходу, кто-то упал. Полезли по головам. Нолль вышел за Фальтой из ложи, и она повела его другим путем: через потайной проем в стене.

Они вышли с заднего входа и побежали по парку. Нолль потянул Фальту за руку, когда она сбавила шаг, а потом совсем остановилась под газовым фонарем у скамейки.

– Надо бежать, – сказал Нолль. – Чего же вы встали?

– Как думаете, нас кто-нибудь видел вместе? – пробормотала она. – Впрочем, неважно! – И вдруг резко засмеялась. – Вы просто притягиваете неприятности.

– Идемте, – повторил Нолль.

Она присела на лавку.

– Я вывела вас оттуда. Можете не благодарить. А бежать мне все равно больше некуда.

– Но ведь…

– Не командуйте, портной, это вам не к лицу.

Нолль нетерпеливо вздохнул.

– Знаете ли вы, где теперь может быть Берр Каглер? – спросил он, когда смог совладать с раздражением. – Мне нужно встретиться с ним. И лучше бы поскорее.

Она не ответила.

Нолль еще постоял перед ней. Потом вздохнул и сел рядом. В животе заурчало, он и не помнил, когда в последний раз ел.

– Вы хотели застать моего нового кавалера врасплох? – спросила Фальта.

– Может быть.

– Вы очень наивны. В последние дни мне довелось многое узнать о том, кто имеет власть. Правда в том, что Каглер никогда не бывает один.

Фальта помолчала. Затем добавила:

– По крайней мере, я такого не видела. Даже собственная совесть не способна застать Берра Каглера врасплох.

Нолль устало улыбнулся.

– Вы же, надеюсь, не думаете, что в самом деле можете что-нибудь изменить?

– Я сделаю все возможное, – сказал Нолль.

Фальта покачала головой.

– Если бы вы взглянули этому господину в глаза, то сразу бы поняли, что это невозможно.

Здесь, в парке за Молчской оперой, было как-то удивительно тихо. Суета за спиной резко оборвалась. Должно быть, зал уже опустел. В темнеющем небе показалась почти полная луна. Она спокойно плыла в облаках; сияли и первые звезды.

– Почти всю свою жизнь я не видела неба за вечным туманом, – вздохнула Фальта. – Но здесь – посмотрите! – кажется, до него так легко дотянуться.

– Вы почти это сделали, – заметил Нолль. – У вас все еще впереди.

Они просидели так, может быть, с полчаса. Молча, почти неподвижно. Нолль уже стал засыпать, думая «будь что будет», когда на дорожке, усаженной кустами голубых роз, появились несколько серых кителей.

– Приятно было увидеться с вами, – сказал он, поднимаясь. – Это, наверно, за мной.

Она чуть подалась вперед, как будто захотела что-то сказать, но тут же вновь откинулась на спинку.

– Мне тоже было приятно, господин Нолль, – проговорила Фальта спокойно. – Прощайте.

Он двинулся навстречу серым кителям. Их было трое. Нолль сунул руку в карман, нащупал рукоять револьвера – но тут же увидел, как мужчина, стоявший чуть впереди остальных, качнул головой.

– Пройдемте, – сказали ему. – Ваше оружие.

Нолль помедлил немного и все же отдал.

Его повели под руки двое, говоривший с ним пошел впереди. Иной оглянулся и бросил на Фальту последний взгляд. Она так и сидела запрокинув голову – почти неподвижно следила за движением облаков в сгущающейся темноте.

7

Вскоре сетью аллей Нолля привели к южной части садов Верхнего города. В беседке, чуть выступавшей над крутым склоном, стоял мужчина. Повернувшись к садам спиной, он положил массивную руку на каменные перила беседки. Ему, верно, открывалась панорама горящего Среднего города. Но поза мужчины была спокойна. Чуть дрожали на легком ветру фалды его иссиня-черного мундира, прошитые серебряной нитью. Широкие плечи с накидкой на крысином меху были расправлены. Вся его фигура будто бы источала какую-то ауру молчаливого превосходства. Осознания собственной власти.

Вокруг беседки рассеялись члены тайной полиции; серых кителей было не меньше десятка – и это лишь те, кого Нолль мог увидеть.

Мужчина, не оборачиваясь, безмолвно смотрел на Средний город. По саду уже растекался черный дым. Верно, что тумана здесь не было, но чернота постепенно забирала свое даже здесь, наверху.

Молчание длилось с полминуты, когда Нолль решился прервать его сам – сказал первое, что пришло ему в голову:

– Прошлой ночью крысы снова окрасили кровью Крысиную улицу. – А сказав, вдруг содрогнулся.

– Мужайтесь, – ответил Берр Каглер спокойным хрипловатым баритоном и наконец обернулся. – Такова воля Бога из Монолита.

Крупные черты лица, маленький рот, чуть скривленный в улыбке. Эта улыбка будто бы говорила: «Жизни угодно проверить меня на прочность? Что же, посмотрим, кто кого». Мундир Берра Каглера был расстегнут, мощную грудь обтягивал черный жилет – на нем красовалась цепочка часов. Но всю силу этого образа несколько портила одна лишь деталь: обшлаг на левом рукаве был расстегнут – Берр Каглер, видно, этого не замечал. Одна незастегнутая пуговица выдавала то скрытое волнение, которое не показывал его ничего не выражающий взгляд.

Нолль тут же представил, как этим утром этот мужчина поспешно, может даже ругаясь, застегивал свой мундир и бежал по ступеням дворца, думая, вероятно, о том, как быстро все может перемениться.

– Ну вот мы и встретились, господин Иной Нолль, – начал Берр Каглер. – Люблю, знаете, это место, прихожу иногда подышать свежим воздухом… Но, видимо, не сегодня. – Он пожал плечами. – Должен сказать, вы меня удивили. Я, конечно, позволял себе иногда за вами приглядывать. Что ж. Я в вас несколько разочарован.

– Очень жаль, что я занял так непозволительно много вашего времени, – ответил Нолль холодно, – но в каком-то смысле и вы разочаровали всех нас.

– Вот оно как? – Берр Каглер выдавил даже смешок, но тут же взглянул на Иноя: – Вы теперь считаете себя одним из них? – Его рука устремилась в сторону Среднего города. – Решительно не понимаю, господин Нолль, как можно было не справиться с простейшим заданием: пристрелить одного человека? – Он стал слегка заводиться; ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжить в любезном тоне: – Если бы вы устранили цель, всем было бы лучше. И мне, и вам, и даже столичной Тайной канцелярии.

– Может быть, – выдавил Нолль. – У меня было время подумать над этим. Я все же считаю, что моя главная цель – противостоять беззаконию, в чем бы оно ни проявлялось. – Он помолчал. – Никто мне не нужен. Мне нужен тот, кто его, так сказать, породил. Мне нужны вы, господин Каглер.

Тот расплылся в улыбке.

– Знали бы вы, как мне нравятся своенравные люди, господин Нолль. Поверите ли – иногда устаю от того, что мне боятся сказать поперек хоть слово! Взять хотя бы Совет… – Берр Каглер, сунув руку в карман, стал спускаться по ступеням беседки. – Или даже древние роды. Все они только и ждали, когда же объявится та сила, что поведет их за собой.

– И эта сила – вы, Каглер?

– Так и есть. Взвалил на себя эту ношу. И что же я получаю взамен? – Он встал перед Ноллем; удивительным образом было сложно сказать, какого Берр Каглер роста, – должно быть, сильная аура власти скрывала даже какие-то очевидные недостатки. – Что я получаю за то, что забочусь об этом городе? О своем любимом городе?

Нолль не ответил. Берр Каглер, покачав головой, прошел мимо него и продолжил:

– Одно только недовольство! Жажду убийства! – Он нарочито вздохнул. – Я дал им то, что они хотели, господин Нолль. Я закрыл города, чтобы спасти их от зависти. Я дал им точно устроенный механизм, систему, что стабильно работает вот уже больше пятнадцати лет. Этот механизм, господин Нолль, моя величайшая жертва. Мой дар этому городу! Он дает людям спокойствие в том, что ничего не изменится. Вот чего на самом деле хотят все – нет, не свободы, господин Нолль. Каждый: и охотник на крыс, и аристократ, и лакей – в глубине души каждый всего лишь хочет быть уверен, что завтра будет таким же, как и вчера. А я всего лишь тот человек, что взялся ласково говорить им каждое утро: «Все останется так, как есть. Нет поводов для беспокойства. И нет плохих новостей». – Он помолчал. – И я говорю им правду. Вы, верно, скажете, что это не так?

– Почему же? – сказал Нолль, не сдержав раздражения. – Вы правы, плохих новостей в Молче действительно нет – их не печатают.

Берр Каглер уже его как будто не слушал. Пройдя чуть вперед, он встал в черном дыму и долго смотрел на часы – пытаясь, наверно, увидеть стрелку в сгущающейся вокруг черноте.

– Вам, должно быть, теперь интересно, что будет с вами? – спросил Каглер, наконец убрав часы.

– Не особенно, – признался Нолль.

Берр Каглер подошел к нему – все с той же полуулыбкой.

– Не думайте, что я жесток. К тому же в одном я уверен: несмотря на все эти ваши… – Тут он сделал рукой малопонятный жест, призванный, видно, показать его снисходительное отношение. – Эти ваши… как бы назвать? Беспокойные метания. Несмотря на все это, я знаю, что вы все же выполните свое задание. Никто, так или иначе, будет сегодня убит. Делаю ставку, что от вашей руки.

– Вы что же, мне угрожаете?

– Вовсе нет, господин Нолль, вовсе нет! – Каглер взглянул ему прямо в глаза. – Не хочу вас обидеть, но попытаюсь кое-что объяснить: вы ведь не что иное, как орудие власти. Человек без памяти. Без принципов. Пусть вы сами того не сознаете, но подготовка агентов Тайной канцелярии включает в себя полное стирание личности. И пусть вы посильнее многих – это я признаю, – а все же в решающий момент то, что было вбито, как гвоздь, в ваше сознание, возьмет верх. Иначе говоря, все, что вы собой представляете, работает против вас.

– Что ж, я это учту, – ответил Нолль коротко. – Правда, мне кажется, что забыть все на свете все-таки проще, чем избавиться от собственных принципов.

– А я только начал думать, будто мы с вами поладили! Хорошо, решим вашу судьбу немногим позже. Теперь пойдемте. Я уже и так с вами задержался.

– Куда же?

– Опаздываю на заседание Совета! Без учителя, так сказать, не начнут. – Каглер ухмыльнулся собственной шутке. – Так что же, составите мне компанию? Пойдемте, не заставляйте меня вас просить. Будет хоть какое-то развлечение.

«Наверно, – раздумывал Нолль, уже забираясь вслед за Берром Каглером в черную моторную повозку, – не родился еще тот узурпатор, кто не упивался бы своим величием, пусть даже тогда, когда у него пол под ногами горит».

8

Вышли у дворца Совета. Огромное П‐образное здание возвышалось над площадью Свободы на севере Верхнего города. Нолль сразу приметил огромный пробитый купол в центре дворцовой крыши – будто бы какой-то великан однажды вдавил его внутрь; вокруг купола были возведены строительные леса.

На площадь тем временем все стекались полки дворцовой стражи. А у величественной колоннады суетились взмыленные служащие: их, верно, без конца посылали через площадь – из одного корпуса в другой – с каким-то срочным докладом.

Берр Каглер вошел в сопровождении отряда тайной полиции. Нолля вели следом – через вестибюль, потом бесконечными приемными залами; наконец они оказались на пороге овального помещения. Отворились тяжелые двери: Берр Каглер без стука, входя как к себе в уборную, ступил за порог.

Огромный вытянутый овальный стол – пожалуй, за ним могла уместиться сотня человек – был рассечен прямо посередине черной линией. По одну сторону сидели члены Молчского Совета, а по другую – герры из древних родов (одно место тут пустовало: Нолль сразу подумал, что оно предназначалось, наверно, застрелившемуся старшему герр-Нодраку).

Взволнованное перешептывание членов Совета тут же смолкло, едва Берр Каглер повесил мундир на спинку стула и опустился в свое кресло, обшитое крысиным мехом, окрашенным в алый. Кресло стояло во главе стола, черная линия вела прямо к нему.

Серые кители встали вокруг; еще двое – при дверях. Нолль прислонился к дальней стене, выбрал место, откуда можно было следить за Берром Каглером.

– Итак, – начал тот, – а купол-то все не починен. Хоть что-то у нас не меняется!

Члены Совета заулыбались, кто-то даже принужденно засмеялся. Нолль, вспомнив ориентировки Гойера Мойера, узнал в смеющемся человеке Генедикта Вьюнора, начальника Дорожного управления. Кривое широкое лицо с несоразмерно маленьким лбом нервно напряглось и задрожало: «Хо-хо-хо!»

Берр Каглер небрежно поднял руку – тут же все смолкли.

– Не вижу тут ничего смешного, господа. Обвались купол в другое время – и мы бы тут уже не сидели. Мы бы все были погребены под обломками. Подумать только, такая безалаберность при строительстве! И вот уж четвертое собрание мы проводим в этом маленьком зале. – Каглер обвел присутствующих хмурым взглядом. – А по чьей же вине потолок-то наш обвалился? Так и не выяснили.

Тут отец-настоятель дай-Есчё сложил руки в молитвенном жесте и, тряся головой под вуалью, старчески закряхтел:

– На все воля справедливого, но жестокого Бога из Монолита! Если ему угодно сохранить наши грешные души…

– Довольно! – прервал его Каглер. – Я не о том спрашивал. Верно, это господин Вьюнор сэкономил: весь камень, все дерево ушли непонятно куда. Чем теперь строить будем?

Генедикт Вьюнор испуганно запротестовал:

– Так ведь еще, помните, был обвал на вокзальной площади! Так ведь камень ушел на починку…

– Неважно, – сказал Берр Каглер. – Не для того мы здесь сейчас собрались. Есть дела посерьезней. – Он взглянул на пожилого господина с сухим лицом и низко сдвинутыми бровями, в котором Нолль признал Бровелинна Дробозупа, генерал-полицмейстера, руководителя молчской полиции. – Каково состояние полицейских отрядов Среднего города?

– Не о чем доложить! – выкрикнул Дробозуп, уставившись в пространство перед собой.

– Как же не о чем? – Каглер изобразил удивление. – Докладывайте, сколько живой силы на улицах города.

– Так ведь я здесь, а не там! Не могу доложить. – Дробозуп все же рискнул посмотреть на нахмурившегося Каглера и поспешил добавить: – Средний город, наверно, уже потерян, с прискорбием вынужден это вам сообщить. Но то не моя вина: постовые еще шесть полнолуний назад жаловались, что винтовки заедают! На вооружении в основном револьверы.

– Как же так вышло? – терпеливо спросил Каглер. – Разве не бόльшую часть бюджета мы выдавали вам, господин Дробозуп, на вооружение полицейских частей? Куда же все делось?

– Отец-настоятель приторговывает оружием! – выпалил генерал-полицмейстер. – Носят его жрецы в Нижний город! Уж незнамо сколько туда снесли.

Дай-Есчё попытался его оборвать:

– Что ты городишь, дурак! – И тут же, спохватившись, всепростительно забормотал: – Да спасет Бог из Монолита его бренную душу…

– Откуда у вас оружие? – спросил Берр Каглер; он смотрел уже на отца-настоятеля.

Тот замолчал. Но потом все же пришлось отвечать:

– Сие было предложение Дробозупа! Сам меня совращал, предлагая оружие в обмен на таинства исповеди… Ему уж очень хотелось знать об одной благородной вдове и где та прячет наследство сосланного в Нигиль мужа…

– Так. – Берр Каглер поднялся. Уперся мощными кулаками в стол. – Значит, вы, господин Дробозуп, отдавали рабочие винтовки на нужды Церкви при Монолите. Похвально. Жаль, себе оставляли старые и поломанные. Все ли я правильно понял?

– Так ведь не думал, что пригодятся! – выдавил генерал. – До этого ведь управлялись и с револьверами. Вот, в том месяце отличились – накрыли штаб-квартиру сопротивления на западе. Подпольная типография сожжена. Десять человек поедут в Нигиль. Двое застрелены…

Берр Каглер дальше не слушал. Посмотрел на отца-настоятеля.

– А вы, значит, не прогадали, я так понимаю. За чужие слова продали чужое оружие – и кому? – террористам!

– Совратил меня этот змей, – бормотал дай-Есчё уже чуть не плача. Куда-то делось его владение собой, меньше всего он теперь походил на «уста и десницу Бога из Монолита». – Слаб человек духом, слаб…

– А вы, Бырро герр-Путанарс? – Берр Каглер взглянул на дряблого господина в черно-пурпурной судебной мантии. – От вас как будто чуть пахнет псиной. Как прошел суд на выставке пудельков?

– Не только… – прошептал судья, его, видно, очень это задело.

– Что вы там мямлите?

– Не только пудельков… Всякой породы были.

– Вот бы вы столько же времени тратили на работу, – с укоризной произнес Берр Каглер. – О ваших приговорах давно уже слухи ходят – всех подряд приговариваете. – Он нахмурился, помолчал. – Вы хотя бы через одного это делали. А то, посмотрите, из-за вашей судебной системы какие волнения поднялись!

– Так ведь совсем бюджет мне урезали! – взмолился судья. – Печатки все сломаны, одна только и осталась…

– Это какая?

– «Виновен»…

Берр Каглер хмыкнул.

Вдруг дверь отворилась, и внутрь вбежал молодой офицер. В руках у него была телеграфная лента – видно, со срочным сообщением о ходе дел. Стукнул сапогами, быстро отдал честь, приложив два пальца к виску.

– Ну что там у нас?

– Прорвались за ворота. Штурмуют подъем у южных садов.

– А что же дворцовая стража? – спросил Каглер, помедлив. – Направляйте уже все полки.

– Полк герр-Нодраков расформирован, – доложил молодой офицер. – Многие примкнули к восставшим, остальных не можем найти, казармы пусты.

– Так как нижние взяли Средний город? – бросил Берр Каглер, пытаясь удержать на лице улыбку.

– Есть сообщения, что на улицы тайным тоннелем вышли все. Даже щипачи, господин, – сухо сказал молодой человек. – Церковный пулемет уничтожен еще утром. Даже доносчики – и те, похоже, переметнулись. Сообщали о передвижениях полицейских подразделений. Еще повыползали и бледняки. Вносят хаос, наводят ужас. Боевой дух солдат…

– Довольно! – отрезал Берр Каглер. – Стянуть остальные полки на центральную площадь. Сказано: им не подняться дальше южных садов!

Молодой человек вдруг замолчал.

– Ну что еще?

– Террористы стреляют под прикрытием дыма. Но это не все. У них теперь численное преимущество.

– Что вы несете? – прогремел Каглер. – Откуда?

– Здесь, в Верхнем городе, студенческие группы заняли центральную площадь, возводят баррикады, не дают построиться нашим войскам. Выгодную позицию занять пока невозможно.

– Так в чем проблема? – холодно сказал Берр Каглер. – Уберите студентов.

Молодой офицер еще постоял в дверях и все же, рискуя обратить гнев военачальника на себя, решился уточнить:

– Прикажете стрелять на поражение… по студентам Академии?

– Приказываю! Всех, кто против, – всех под расстрел!

Стукнул кулаком по столу.

Молодой офицер еще постоял с пару мгновений, а потом, не поклонившись, вышел.

9

Нолль безразлично смотрел на собравшихся. Поймал на себе взволнованный взгляд Берра Каглера. Тот еще мог удержать на лице улыбку. Вдруг один из герров знатных домов поднялся со своего места. До этого аристократы сидели молча, лишь перешептывались между собой. Должно быть, сговаривались о каком-то решении.

– Куда вы?! – крикнул Берр Каглер. – Стоять! Я, как избранный Советом и вашим собранием, все-таки пока еще главнокомандующий!

– Я уезжаю к себе во дворец, – ответил поднявшийся герр, он даже не обернулся. – Древний род герр-Браллас отводит свой полк. Искренно желаю вам преуспеть без меня.

– Пропади оно пропадом! – воскликнул другой герр, сидевший рядом с первым, и тоже поднялся. – Вы обещали нам защиту! И где же она, господин Берр Каглер?

Тот молчал. Только его глаза налились кровью.

– Напрасно мы вам доверились. Древний род герр-Поссир присоединяется к герр-Бралласам. Мы забираем свой полк для охраны дворцовой площади.

Двое поспешили к дверям. Серые кители, видно понимая, к чему все идет, не рискнули их остановить.

Берр Каглер обрел все же силу смириться, даже сделал вид, что ему смешно видеть трусость древних родов. Покачал головой и тяжело опустился в свое алое кресло.

– Ну пусть крысы бегут, – сказал он как мог спокойно. – Пока ждем победы, развлеките нас, господин Маразмин Фейк, хоть историями из вашей газеты.

– К несчастью, поделиться особенно нечем, – забормотал главный редактор «Молчского вестника», утирая лоб платком. Задел пенсне и дрожащей рукой попытался опять его надеть. – Новостей совсем нет… В этом номере вот небольшой недобор по словам, так сказать. Но уж к завтрашнему – ожидайте новую оду уходящим в Нигиль!

– Это если завтра для нас всех настанет, – хмуро заметил самый пожилой из оставшихся аристократов. Он, наверно, и не ушел еще только лишь потому, что подниматься ему было тяжело.

Маразмин Фейк громко сглотнул и маслено улыбнулся. Поспешил исправиться:

– А вот в самом деле, как же я мог забыть? У нас подготовлен подробный репортаж с выставки знатных собачек! Еще должен был выйти материал про самые полюбившиеся пьесы-мурмурации… Знаете, был сделан очень занимательный списочек: пронумерованы все молчаливые оперы по степени зрительской любви. Десять пунктов, так сказать. От последнего, значит, до первого…

Кто-то из герров тяжело и раздраженно вздохнул. Но Маразмин Фейк уже успел увлечься, рассказывая о своей работе:

– Но этот материал решено было все же убрать. Нынче же в опере случилась какая-то там оказия… Да, да, пока что лучше перенести. – Редактор поднял глаза и еще зашевелил губами, вспоминая. – Ах да! Еще же есть изумительная статейка про детишек из Среднего города. Родители – прелестно! – научили их маршировать под наш гимн. Милость невообразимая, есть даже и фотографии…

Маразмин Фейк вдруг замолчал, огляделся. На него уже не смотрели. Только он один, видно, не понимал, почему все вдруг решили отвести взгляд.

– А других новостей действительно нет, – добавил он, искренне не понимая собственной лжи. – Работа у меня непростая – отыскивать происшествия в нашем процветающем городе…

– Ладно, – выдохнул Берр Каглер, нахмурившись. – Хватит уже. Все понятно.

Молчание. Долгое, тягостное. За окном послышались – еще далекие и глухие – выстрелы. Все сидели неподвижно. Вслушивались.

Через минуту пальба возобновилась. Как будто бы ближе.

Берр Каглер хлопнул ладонью по столу. Улыбаться ему было все тяжелее.

– Чего же вы хмуритесь, добрые господа? Давайте хоть я вас развеселю каким-нибудь анекдотом.

Берр Каглер задумался на мгновение, а потом действительно начал:

– Вот, значит, приходит к отставному унтеру его маленький сын. Отец, получается, спрашивает: «Где же тот кинжальчик, что я тебе подарил, – еще у тебя?» А сын ему отвечает: «У соседских мальчишек на часы выменял». Отец, ясное дело, хмурится: «А что ты будешь делать, когда придет к нам ворье, скажем (на злобу дня), из Нижнего города? Когда мать твою убьют, сестру изнасилуют. – Берр Каглер выждал мгновение, попытался, видно, создать драматическую паузу. – Выйдешь на площадь и скажешь: «“Время шесть часов ровно!”»

Берр Каглер скривил губы, пытаясь улыбнуться собственной шутке. Обвел глазами собравшихся, но никто уже не улыбнулся. Даже Генедикт Вьюнор и тот промолчал. Все были слишком напуганы и сбиты с толку.

«Как же быстро все меняется», – подумалось Ноллю.

Какое-то время спустя дверь вновь отворилась. Вошел тот же молодой офицер с последним докладом. На этот раз он уже не спешил. Не отдал честь и даже сапогами не стукнул. Только сказал:

– Нижние идут уж сюда. Площадь захвачена. Отряды полиции, три полка дворцовой стражи – герр-Могдаров, герр-Линошей и герр-Виттов – разбиты. Командующие сложили оружие. – Офицер перевел дух, продолжил: – Полк, направленный к Академии, отказался стрелять по студентам. В той среде у многих друзья…

Молодой человек смотрел строго под ноги. Все молчали.

– И – чтоб вы знали – у меня там тоже друзья. Простите. – И вышел.

У Берра Каглера ушло пять секунд, чтобы осознать полностью смысл этого короткого доклада. Нолль следил за его лицом. За тем, как оно вдруг изменилось.

С десять минут он еще отдавал приказы серым кителям, кричал, в ярости раскручивая ручку красного телефонного аппарата. «Какой ему теперь толк в засекреченных каналах, в тайных доносчиках? – подумал Нолль. – Теперь уже нет никакого толка». Никто ему не ответил. Наконец Каглер вновь опустился в кресло. На Нолля уже не смотрел.

Стоило лишь понаблюдать за тем, как он суетится, и все стало видеться по-другому. Не так уж силен. Даже не слишком высок. Так ли умен? Как будто не сильно умнее всех прочих. Исчезла его самоуверенная полуулыбка, разом сошло выражение непобедимого превосходства. Перед Ноллем вдруг предстал маленький человек. Лысоватый, с черными глазками.

Казалось, вот только что, входя в эту дверь, он мог одним своим словом, грозным ударом кулаком по столу распорядиться сотней жизней. А теперь – мог ли он постоять за свою?

«Даже зубы-то у него вставные, – безразлично подумалось Ноллю. – Как этого не было видно раньше?» Туман власти мешал разглядеть. Но вот он сошел. И за ним – ничего.

Луна уже высоко плыла в облаках, когда последние герры поднялись и пошли к выходу. Только члены Молчского Совета так и остались сидеть. Запуганные, верно, Берром Каглером и сами собой, никак не могли еще сообразить, что все кончено.

«Ну вот и все. За какие-то полдня развалилось все то молчаливое царство, что строилось долгие годы на лжи».

10

Берр Каглер так и сидел, неподвижно глядя куда-то в окно. Наконец за дверью послышалась дробь шагов. Берр Каглер медленно поднялся с кресла как оглушенный, потянулся за своим револьвером. В зал вошли «Дети Нижнего города». Придерживаемый под руки Ниххом и Бхаммом Гойер Мойер обвел невидящим взглядом овальный зал.

– Вот уж как геххы живут! – восторженно вскрикнул Бхамм. И Ниххо согласно кивнул.

– Довольно, ув-ва-важаемый Берр Каглер, – проскрипел Гойер Мойер, взглянув при этом на Нолля. – Идемте-ка за мной. Вр-ремя нам всем платить по счетам.

Каглер опустил револьвер, но тут же дрогнувшим голосом закричал серым кителям:

– Огонь! Чего вы стоите? Огонь! Никого не жалеть!

Никто даже не шелохнулся. Каждый из тех, кто был в овальном зале, теперь думал лишь о себе.

– И вас это тоже касается, – добавил Никто, кивнув на членов Совета; измученно ухмыльнулся. – Вперед, господа, нас ждет небольшая прогулка.

– Куда же? – подал голос испуганный Бырро герр-Путанарс.

Гойер Мойер закашлялся – похоже, от нервного смеха.

Эпилог

Нигиль

1

Когда членов Совета повели от площади Свободы, улицы были пусты. О том, что случилось ночью, напоминали лишь разрушенные баррикады и разбитые окна домов. У ног статуи основателя валялись брошенные винтовки полков дворцовой стражи. Рядом, у модного магазина, въехав двумя колесами в витрину, дымился разбитый моторный фургон. В предрассветном небе, лишь иногда проглядывая из-за завесы черного дыма, появлялся на миг черный бок дирижабля.

Берра Каглера вели под руки двое из «Детей Нижнего города». Когда вся процессия подходила уже к золоченым воротам, Гойер Мойер хлопнул Нолля по плечу. Теперь Иной заметил у него на подбородке запекшуюся кровь. Никто чуть подергивал левым плечом, но шел уже сам, без поддержки. «Может, снова хумса», – подумалось Ноллю.

– Будем считать, что вам удалось его задерж-жать – до нашего появления, – проскрипел Гойер Мойер. – Берр Каглер получит то, что заслуживает. Вам вернули оружие?

Иной кивнул.

– Что вы теперь намерены с ними делать?

– Мы повезем их в Нигиль, господин Нолль, – сказал Никто, а потом добавил: – Я хочу, чтобы и вы поехали с нами.

Средний город горел. За клубами черного дыма невозможно было увидеть силуэт Монолита. На улицах орудовали мародеры и щипачи. Били витрины и отрывали доски с горящих домов. Слышался чей-то плач, кашель. Никаких больше лиц, с интересом выглядывающих из-за приоткрывшихся ставень.

Ниххо и Бхамм, идущие спереди, остановились, чтобы пнуть подползшего к ним бледняка. Тот отлетел в канаву и жалобно захрипел. Эти двое засмеялись. Нагнавший их Нолль хмуро спросил:

– Ну что, настрелялись вы в герров?

– А то ж! – радостно ответил Бхамм.

– Такой хадости много не бывает, – подтвердил Ниххо, поправив ружье на плече.

– Неужели… – проговорил Нолль, отступив в сторону. Почему-то кольнуло сердце.

Впереди показалась вокзальная площадь. У стены обвалившегося здания гостиницы курила трубку Ганна герр-Страд. Когда Иной проходил мимо, она бросила на него быстрый, ничего не выражающий взгляд.

Членов Совета вывели в центр площади. Надели на головы венки, свитые из крысиных хвостов. Берр Каглер держался спокойно, полуулыбка все так же не сходила с его лица, только потухший взгляд уже не смеялся.

– Ну же, играйте, играйте! – распорядился Никто, командуя музыкантами – тех, испуганных, уже привели из Верхнего города. – Почему же так жалобно? Играйте бодрее! Едут в Нигиль!

Вдруг Маразмин Фейк задрожал, упал на колени. Подполз к Гойеру Мойеру и ухватил его за рукав.

– Я ведь тут ни при чем, честное слово! Пустите хотя бы меня!

Никто, скривившись, попытался его оттолкнуть.

– Господин Маразмин Фейк, будьте хотя бы сейчас муж-жчиной. – Он ухмыльнулся. – Впрочем, ответьте на один мой вопрос: если скажете правду, я вас отпущу.

Маразмин Фейк послушно закивал.

– Хорошо ли вам спалось все эти годы?

Редактор «Молчского вестника» не задумался ни на секунду. Только опять повторил:

– Я тут ни при чем! Совсем ни при чем, слышите?

2

На площадь постепенно стекались люди. Сперва нерешительно вставали с краю. Среди них были и нижние в обносках, и верхние в модных одеждах. Все, впрочем, уже выглядели одинаково: серые фигуры, присыпанные пеплом, вымазанные в грязи с головы до ног. Мало кто из них, наверно, понимал, что теперь происходит.

– Довольно! – крикнула Ганна герр-Страд. Музыканты перестали играть.

Она подошла к Гойеру Мойеру и устало сказала:

– Вы сами знаете, что это ничего не изменит. Мы соберем новый Совет. Их будут судить по закону.

– Я сам разберусь с этим, Ганна, – сказал Гойер Мойер. – Их место только в Нигиле.

– Тогда я вынуждена настаивать.

Никто скривился в ухмылке. Нолль подошел к ним и встал рядом с Ганной герр-Страд.

– Она права, Гойер. Вы и так уже победили.

Никто не ответил. Он крикнул музыкантам:

– Продолжайте, че-е-его замолчали? Все будет по правилам: дождемся одобрения Монолита. – Он глянул на отца-настоятеля дай-Есчё. – Верно я говорю? Как вы думаете?

Дай-Есчё запричитал. Из-под вуали потекли слезы.

– Ну-ну, – сказал Гойер Мойер, – успокойтесь. На все Его воля, ведь так? Теперь вот и ваш черед.

Нолль взвел курок.

– Хватит, я вам этого не позволю. Довольно ссылок в Нигиль. Слишком многое случилось сегодня. Проявив теперь силу, вы ничего не измените.

Никто обернулся. Он убрал руку под китель.

– Не надо этого делать, – посоветовал Нолль. – Мы еще можем разойтись мирно. Все еще могут…

– Уже нет. Вы и с-сами должны это понимать.

Берр Каглер, внимательно следивший за происходящим, громко хмыкнул.

Уже подходил пустой поезд, когда Никто под пристальным взглядом Нолля медленно стал наматывать цепочку на ключ, торчавший из полусферы у него на груди.

– Хватит! – снова крикнула Ганна. – Вы же умрете!

– По приказу этого господина, – он ткнул пальцем в Каглера, – я давно уже мертв.

– Не заставляйте стрелять в вас, – сказал Нолль.

Никто чуть помедлил – затем, когда на западе прогремели стальные раскаты, он вдруг со всей силы потянул за цепочку. Ключ бешено завращался в груди. Изо рта Гойера Мойера повалил густой холодный туман, он вдруг выпрямился, задрожал в расходившихся вокруг него холодных тенях, то исчезая, то появляясь, будто картинка в раскрученном тауматропе[2].

Нолль выстрелил. Голова Гойера Мойера откинулась назад. Пуля скользнула по ржавой маске, и та слетела с его лица. Никто ухмыльнулся. Нолль опустил револьвер: у Никого не было половины головы. На месте левой щеки, глаза, виска и части затылка – ничего. Только густой туман, принимавший зыбкие, призрачные очертания.

Ганна герр-Страд отшатнулась. Гойер выхватил свой ржавый револьвер и поднес к губам.

– Живо в вагон! – проскрипел его голос, пока барабан заряжался той беспросветной тьмой, что змеями выплывала у него изо рта. – Или никто не покинет эту площадь живым!

3

Все вагоны, кроме одного, уже были отцеплены «Детьми Нижнего города». Гойер Мойер, двигаясь точно призрак, пристегнул членов Совета к поручням при сиденьях и исчез в паровозной будке. Со скрипом опустился рычаг. Двери закрылись. Поезд поехал.

Ганна герр-Страд смотрела вслед уходящему поезду. Нолль проводил ее взглядом – пока она окончательно не скрылась из виду. В поезде остались только члены Совета, Никто и Иной Нолль.

Кончились дома. Выехав за стену Среднего города, состав понесся вдоль обрыва по ржавым рельсам. Внизу, по левую руку, показались туманные пустоши Нижнего города. Разглядеть что-либо в этом сером и холодном дыму было нельзя. Оставалось только представлять, что где-то там протянулись рифленые крыши фабричных цехов.

– Помните, что я сказал вам при первой встрече? – спросил Гойер Мойер, склонившись над Ноллем: он пристегнул его цепью, как и всех остальных.

– Кажется, да, – сказал Нолль, ответив на его пристальный взгляд. – Вы говорили, что у вас на меня большие планы.

– Так и есть, – скрипнул Гойер. – Я ведь уже тогда знал, кто вы такой, господин Нолль. Такие люди, как мы с вами, нужны этому городу, что бы там ни считали.

– И какие же?

– Пустые.

– Не так уж смешно, – заметил Нолль.

– А я вовсе и не шучу. Только подобные нам способны выдержать давление тьмы и тумана.

Никто то и дело подкручивал свой механизм; голос его звучал так быстро, что понять смысл сказанных слов можно было лишь с усилием. Нолль хмуро вслушивался.

– Так что вы хотите сделать со мной?

– Поделиться тем, что я видел, – ответил Гойер Мойер. – После того как вы побываете на Нигильских полях, ваше существование окончится. Но, в отличие от всех остальных, вы все же вернетесь назад – об этом я позабочусь.

Услышав эти слова, Бырро герр-Путанарс испуганно всхлипнул.

– То, что у вас в груди… – сказал Нолль. – Это имеет какую-то связь с Нигилем?

– Да. Видите ли, вот в чем тут дело… – Гойер Мойер чуть помолчал. – Хотя вы и вернетесь, вы все же вернетесь уже не вполне собой. Вы вернетесь Никем, как однажды и я. Но мое время давно уже на исходе… А городу нужен новый Никто.

Нолль долго обдумывал услышанное.

Берр Каглер заерзал на своем сиденье и подал голос:

– Не думайте, что это вам сойдет с рук. Я лично пристрелю вас, как только все это кончится!

– Наберитесь терпения, – проскрипел Гойер Мойер с усмешкой, – кончится скоро. Мы уже подъезжаем.

Они пронеслись по ржавому мосту над ущельем. Нолль закашлялся. Воздух становился все тяжелее. Вдруг в затхлой сырости вагона, как ему показалось, появились какие-то уже почти плотные сгустки тумана. Нечто подобное, бывает, мерещится перед глазами в моменты нервного переутомления. Размытые, будто стертые пальцем мазки черной туши. Как пиявки, они, постепенно напитываясь окружающей темнотой, всё разрастались, превращаясь в летающих по вагону черных змей.

Что-то скрипнуло, задрожало. Нолль и члены Совета одновременно взглянули наверх: потолок вагона, покрываясь черными пятнами, стал растворяться, будто бы плавиться и ржаветь. Над ним, казалось, была беспросветная чернота.

Толстая цепь, которой Никто приковал Нолля, лопнула и посыпалась на пол. Звенья ржавели у него на глазах, превращаясь в железную труху. Иной вскочил и побежал в паровозную будку.

– Будьте же благоразумны! – крикнул Никто, он уже целил Иною в спину. – Осталось совсем немного.

Нолль дернул рычаг. В ту же секунду раздался скрежет колес, все попадали на пол вагона. Сам же локомотив стало сминать в гармошку. Вскоре все затрещало: стены, потолок, даже пол под ногами.

Никто выстрелил из Ничего клубком черных змей – но, не устояв на ногах при толчке, повалился на ряд сидений. Ключ, торчавший из полусферы на груди, задев поручень, который тут же рассыпался, выскочил. Хрипя, обливаясь черным машинным маслом, Гойер Мойер пополз к Ноллю. Он тоже лежал на полу.

Иной перевернулся на спину, оттолкнул Никого ногой.

Берр Каглер успел подняться, облокотившись о стену. Он выхватил маленький пистолет и направил Гойеру Мойеру в спину. Ухмыльнулся – и тут же, как будто ошпаренный, оторвал руку от ржавеющей стены, выронил оружие из рук.

– Да что же это…

Договорить он уже не успел. Локомотив стал медленно накреняться, таща за собой вагон с членами Совета. Берра Каглера отбросило к правой стене. Стена, точно обожженный лист, прорвалась и рухнула, тут же исчезнув в сгустившейся черноте. Вместе с ней исчезли и Берр Каглер, и еще пятеро членов Совета, стоявших в правой части вагона.

Поезд – то, что от него оставалось, – в любую секунду мог сорваться с невидимого, лишь ощущаемого обрыва, там, где кончались ржавые рельсы.

– Назад! Ползите назад! – вскричал генерал Дробозуп. – Мы же все упадем!

Вдруг в этой оглушительной пустоте раздался протяжный рев. Нолль вновь оттолкнул Гойера Мойера и запрокинул голову. Там, впереди, в этом обрыве, в пустоте Нигильских полей, что шли перпендикулярно земле – из бездонной пропасти в такую же бездонную черную высь, – клубилась живая тьма. Это был конец всего, иной план со сломанной геометрией. Клубящаяся пустота. А за ней не было ничего, только вечный космический мрак.

Нечто невообразимо огромное, бесформенное и зловещее играло на этих вертикальных полях на огромном органе. Тысячи ржавых труб всасывали висевших во мраке крыс. Полусферические клапаны усеивали их жерла, из которых вырывался туман. Бесконечно вращались, сминая пространство вокруг, ржавые шестерни. Огромные цепи тянулись в этот бесформенный мрак, имевший имя и форму.

Имя ему было Ниг с Нигильских полей. Черный бог крыс, ржавых труб, тумана и лжи. Нолль не мог этого знать – и все же он знал. Вой тысячи труб говорил голосом Нига у него в голове. Слова эти были непереводимы, но понятны.

Это Великий Ниг. А это его земля. Пока его еще удерживала древняя печать-монолит, но с каждой принесенной жертвой он становился сильнее. Уже скоро настанет тот день, когда он сбросит проржавевшие цепи и поглотит весь Молч. Не остановится и на этом. Отравит туманным дыханием тысячу городов Неназванной Империи. Протянет черные руки в каждый дом. Погасит весь свет.

И никогда не существовало иного бога, кроме Нига с Нигильских полей. Не было храброго, облаченного в доспехи бога войны. Был только Ниг, отравляющий умы одних и пожирающий других. Но рано или поздно Ниг доберется до всех.

Это и еще многое, не переводимое в человеческую речь, Нолль услышал в вое органных труб.

Он смотрел на Нига всего пару секунд, но едва не ослеп. Локомотив уже падал в пропасть, когда что-то сдавило ему сердце. Он стал задыхаться. Услышал, как треснули его ребра. На груди сидел Гойер Мойер. Он вырвал ржавую полусферу у себя из груди, и сейчас она, оплавляя кожу, входила в грудь Нолля.

– Тепер-р-рь вы-ы-ы види-и-ите, – бормотал Никто, заикаясь.

Вдруг Нолль почувствовал прилив сил. Он одним быстрым движением скинул с себя Никого – прямо в пропасть – и пополз, цепляясь за дыры в развалившемся полу, наверх, к грани обрыва.

– Након-н-нец… – послышалось сзади и тут же со всхрипом смолкло.

Локомотив вместе с вагоном исчез в черноте. В последний момент Нолль успел ухватиться за ржавую шпалу на самом краю обрыва. Вниз уже не смотрел.

4

Час или два они шли обратно по ржавым рельсам, к сокрытому за туманом Молчу.

Поначалу Нолль, подволакивая ногу, шел впереди. За ним двигались следом шесть уцелевших членов Совета. Иной не оборачивался. Он боялся не только Нигильской мглы. Не меньше нее ему жгло спину само присутствие тех, кому он не мог доверять.

– Идите вперед, – проскрипел Нолль, когда они дошли до моста над ущельем.

В зыбкой серой дали уже вырисовывались очертания Монолита.

– А все-таки вы ведь лучше него, – заискивающе проговорил Бырро герр-Путанарс. – Поверьте, я готов хорошо оплатить услуги преданного человека…

– Идите живее. И молча, – скомандовал Нолль. Он держал Ничего в омертвевшей, холодной левой руке. – Вы живы лишь потому, что больше никто не должен умереть на Нигильских полях.

Шесть членов Совета поплелись мимо него. Дробозуп взглянул на Нолля, проходя мимо.

– Что теперь будет с нами? – спросил он, взволнованно улыбнувшись. Как видно, генерал успел растерять остатки гордости.

– Честный суд.

– Да-да, – нетерпеливо забормотал уже Глоум Блёв. – Мы рассчитываем на ваше милосердие! К тому же мы очень щедры, вашему справедливому суду следует это учесть… – Начальнику Помойного двора, видно, было непросто избавиться от старой привычки: он все еще пытался кого-нибудь подкупить. – Так как вы думаете, сможет ли кто-то помочь нам на этом неподкупном и честном суде?

Намек был смешон, но понятен. В груди у Нолля заскрипела пружина, когда он ответил с ухмылкой:

– Ник-кто.

Послесловие автора

Я редко пишу послесловия к своим текстам, но в случае с «Нигилем» я вынужден это сделать. Начну со слов благодарности. Прежде всего мне придется отдать должное Игорю Краснову, первому читателю «Нигиля», другу и довольно суровому критику. У него большой талант по части составления ЛОРа. Он отличный ДМ в D&D и хороший человек.

Большое спасибо моему редактору, Татьяне Королевой, за посильную помощь в исправлении моих ошибок. Стоит заметить, что человек я конфликтный. Не буду говорить, что сразу все пошло как по маслу, но Таня сделала текст лучше. Без вопросов.

Еще я благодарю свою маму, которая помогает мне на протяжении всей жизни. В последнее время у меня не самый простой период, но она до сих пор в меня верит и старается меня поддержать несмотря ни на что. Спасибо, мама.

Наконец, я считаю необходимым подчеркнуть обстоятельства, при которых «Нигиль» создавался. Опыт подсказывает мне, что в некоторых случаях требуется объясниться с читателем дважды, чтобы тебя уж наверняка правильно поняли.

Текст был написан за три недели в ноябре 2022 года в Москве. Идея появилась у меня внезапно. Выгребая почтовый ящик у себя в подъезде, я увидел издание районной газеты с огромной фотографией на первой странице: на ней молодая жена с двумя маленькими детьми провожала на поезд мужа в военной форме. Сейчас я эту газету отыскать не смогу, но заголовок был примерно следующий: «Я очень рада, что муж идет воевать!» Это было время первой мобилизации.

Полчаса спустя я написал первую сцену «Нигиля». Ту, на вокзале. С женщиной, радующейся, что ее уезжающий сын одет лучше всех.

И еще кое-что: я бы хотел, чтобы «Нигиль» был воспринят не как антиутопия в духе Оруэлла. Я надеюсь, что вы прочитали его как безвыходную и печальную сказку. Что-то в духе Тима Бертона, начитавшегося Кафки.

Ну вот и все. Надеюсь, текст вам понравился, а если красивая обложка вас чуть-чуть обманула, то должен признаться: мои пожелания художнику были выполнены им в точности, так что беру ответственность за излишнюю красивость и сыплющиеся с неба конфетти на себя.

Ваш Саша Карин

Примечания

1

Клобук – часть монашеского одеяния, укрывающая голову наподобие шапки с капюшоном. Символизирует собой терновый венок. – Здесь и далее прим. ред.

2

Тауматроп – игрушка, основанная на оптической иллюзии, представляет собой плоский кружок с нанесенными с двух сторон изображениями, которые при быстром вращении сливаются в одно.

Content

Саша Карин
Нигиль

Часть первая Средний город

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть вторая Нижний город

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть третья Верхний город

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог Нигиль

1

2

3

4

Послесловие автора

Примечания