Х. Д. Карлтон

Охотясь на Аделин

Посвящается моей тревожности,

Потому что в этот раз она действительно испытывала меня на прочность,

но я все равно надрала ей задницу.

H. D. Carlton

Haunting Adeline

(Cat and Mouse Duet Book 2)

Copyright ©Hailey Carlton, 2021

© Войтикова Л., перевод на русский язык

© В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Плейлист

Story of the Year – Miracle

Sophie Simmons – Black Mirror

Klergy – No Rest for the Wicked gavn! – Crazy

Bad Omens – The Death of Peace of Mind

A. A. Bondy – Skull & Bones

Echos – Saints

Jacqui Siu – Danger

Young Summer – Will It Ever Be the Same

MJ Cole & Freya Ridings – Waking Up

Skillet – Monster

Zero 9:36 – Tragedy

Skylar Grey (feat. Eminem) – Kill for You

Aaron Camper – Hypnotizing

Gavin Haley – Sad Season

Glimmer of Blooms – Can’t Get You Out of My Head

Ghostly Kisses – Spellbound

Echos – Guest Room

Red – Let It Burn

Важно

Некоторые из вас уже знают, что первая книга дилогии, «Преследуя Аделин», была изъята из публичного доступа из-за ее мрачного содержания, но вы по-прежнему можете приобрести ее на моем сайте. Поскольку понять события, происходящие в новой книге, без нее будет невозможно.

Эта книга содержит очень мрачные триггерные ситуации с рейтингом от R до NC-21, происходящие НЕ между главными персонажами. Достаточно креативно, деточка?

Некоторые сцены могут оказаться слишком подробными, так что, пожалуйста, будьте осторожны. В книге также присутствуют описания насилия и сексуального принуждения, откровенные сексуальные сцены, торговля людьми, посттравматическое стрессовое расстройство, а также очень специфические кинки, связанные с кровью, ножами, унижением и сомнофилией.

Эта часть значительно мрачнее первой.

Поэтому, пожалуйста, отнеситесь к предупреждениям со всей серьезностью.

Ваше психическое здоровье важно.

Примечание автора

Если вы ожидаете быстрого воссоединения героев, то эта книга не для вас.

Но не волнуйтесь, менее пикантной от этого история не становится.

Часть первая

Выпустите меня. Выпустите меня.

Выпустите меня.

Пожалуйста пожалуйста пожалуйста

ПОЖАЛУЙСТА

ПОЖАЛУЙСТА

ПОЖАЛУЙСТА

ПОЖАЛУЙСТА

ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА

Глава 1. Алмаз

Запах. Первое, что я чувствую, когда прихожу в себя. Хотела бы я, чтобы это было что-нибудь другое; меня сразу же накрывает запах человеческого тела, резкого одеколона и того, что можно охарактеризовать как вонь воплощения зла на земле.

Следом включается мое шестое чувство, оно шепчет об осторожности и необходимости срочно что-то предпринять.

Я в опасности.

Этот шепот постепенно превращается в крик, визгливый и оглушающий, наполняющий мое тело душераздирающей паникой. Адреналин подскакивает, и мне едва хватает здравого смысла не выдать себя, остаться незаметной, насколько это вообще сейчас возможно.

Медленно приподнимаю покрытые коркой веки и встречаюсь с непроглядной темнотой. Лишь через секунду до меня доходит, что на моих глазах повязка.

Затем блаженное бесчувствие, с которым я очнулась, заканчивается, и у меня перехватывает дыхание от всепоглощающей боли, охватывающей мое тело абсолютной агонией.

Боже, так вот каково это – быть живым? Это точно не может оказаться смертью. Потому что нельзя чувствовать такое, если ты умер. И пусть я влюбилась в своего преследователя, будь я проклята, если мне не уготовано место на небесах.

Это дерьмо я еще как заслужила.

Раскалывается голова, но я продираюсь сквозь боль и пытаюсь вспомнить, что же, черт возьми, со мной произошло. Смутно припоминаю сообщения от Дайи, в которых она просит приехать к ней. Мое беспокойство от того, что она не отвечала на мои звонки. То, как я сажусь в машину, свет фар, панику, толчок, а потом – ничего.

И теперь я здесь… где бы это ни было. Не в безопасности.

Боже, а Дайя ли мне вообще писала? Неужели с ней тоже что-то произошло?

От этой мысли накатывает еще одна волна паники. В моей голове разворачиваются и тут же обрываются всевозможные сценарии, до тех пор пока я полностью не превращаюсь в смесь тревоги и отчаяния. Прямо сейчас она может быть ранена или в серьезной беде.

Черт! – Я сама ранена и в серьезной беде… и понятия не имею, как, черт возьми, собираюсь из всего этого выбираться.

Мое дыхание учащается, а сердце бьется так сильно, что мне физически больно, когда оно ударяется о грудную клетку. Все мои силы уходят на то, чтобы не закричать.

Где я, черт возьми, нахожусь?

Где Зейд?

Я различаю приглушенные голоса, которые становятся все громче, но они заглушаются звоном в ушах. Прислушиваюсь, пытаюсь разобрать хоть что-нибудь, кроме биения своего сердца и боли, разрастающейся в теле.

Оказывается, у агонии тоже есть голос, и он чертовски громкий.

– Зейд будет искать ее, – произносит один из мужчин. – Но, когда мы доберемся до Гаррисона и избавимся от фургона, все будет на мази. Мы довезем ее быстро.

Током ударяет точечное воспоминание: меня вытаскивают из машины – и боль от осколков стекла и металла, впивающихся в мою кожу. Так вот почему у меня так горит спина.

Мать твою, очевидно же, что меня похитили. Должно быть, дело рук Сообщества. Зейд ведь говорил, что они нацелились на меня, а еще я знаю, что он повсюду расставил своих людей на территории поместья Парсонс. Должно быть, они использовали Дайю, чтобы выманить меня, а значит, велик шанс, что ее похитили тоже.

Черт, я просто идиотка.

У меня и мысли не мелькнуло, что это может оказаться ловушкой, когда Дайя не отвечала на мои звонки. А я так сильно стремилась примчаться к ней – вдруг она ранена или в беде, – что даже не догадалась позвонить Зейду. Это могло спасти не только меня, но и Дайю.

К моему горлу подкатывает всхлип, и я зажмуриваюсь. Сквозь ресницы проскальзывает слеза, и грудь сотрясается от напряжения. Это все моя вина.

Зейд бесконечно предупреждал, что за мной охотятся, а я угодила в первую же ловушку, которую они поставили.

Ты такая идиотка, Адди. Такая гребаная идиотка.

– Ты правда думаешь, что нам удастся ее спрятать от него? Мужик, это же долбаный Зейд, – отвечает второй мужчина с легким латиноамериканским акцентом.

– Мы просто доставляем Сообществу то, что они просят. Кого ты боишься больше? Их или Зейда?

Черт, это действительно было чертово Сообщество. Я предполагала, но теперь слышу подтверждение своими ушами, и в кровь выбрасывается новая порция адреналина.

Понятия не имею, как меня затянуло в это дерьмо, но нужно выбираться из него; мне здесь не место. Мне нравятся салатики из овощей и фруктов. Здоровое питание, которое не столкнет мою машину в кювет и не продаст в рабство.

– Я бы предпочел не выбирать, – бормочет второй.

Раздается звук, будто по чьему-то плечу или спине хлопает рука, словно успокаивая собеседника.

– Жаль, что выбора у тебя нет, Рио. В любом случае. Эта девчонка стоит миллионы. Я имею в виду, у нас тут настоящий чертов алмаз. Только представь это, мужик: девушка самого Зейда, единственная и неповторимая, на сцене аукциона. Знаешь, сколько у него недоброжелателей? Да народ будет драться за шанс сделать его девочку своей маленькой игрушкой. Я получу свою долю от Макса, а тебе все расходы компенсирует Сообщество, я уверен. Нас ожидает чертовски роскошная жизнь. – Он разражается гиеноподобным смехом. – Да я смогу купить себе собственный гребаный остров, когда мы получим денежки!

Пока я слушаю, как этот человек говорит обо мне словно о доме, выставленном на продажу, на меня накатывает гнев.

– Твое представление о комфорте, должно быть, сильно отличается от моего. Пока речь идет о ней, нам не стоит высовываться. По крайней мере, пока жив Зейд, – отвечает тот второй, Рио.

Его имя звучит знакомо, и мне кажется, я смутно припоминаю, как кто-то выкрикивал его имя сразу после того, как меня протаранили на дороге.

– Не волнуйся так, чел. У нас будет фора благодаря ритуалу, который состоится сегодня вечером, и, я уверен, так или иначе в конце концов Сообщество уничтожит Зейда. Они защитят нас.

Насмешливое фырканье – единственный ответ, который я слышу.

Господи Иисусе, а ведь у меня по-настоящему серьезные проблемы. На мои глаза наворачиваются слезы, и, как бы я ни старалась, никакие уговоры не помогают: они льются из-под моей повязки подобно двум рекам.

Мне едва удается сдержать рыдания, грозящие вырваться наружу, когтями прокладывающие себе путь из моего горла.

Сделай глубокий вдох, Адди. Чему тебя учил Зейд?

Требуется несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями, но в конце концов я слышу его голос внутри себя.

Оставь какие-нибудь следы.

Стиснув зубы, я медленно сжимаю свои волосы рукой и тяну – до тех пор, пока не отрываю клок. Эти острые уколы боли – ничто по сравнению с болью в теле.

Действую медленно и осторожно. С завязанными глазами я даже не знаю, могут ли они меня видеть. Их может насторожить любое движение.

Шевелю пальцами, пока оторванные пряди не отделяются от них.

И в тот момент, когда я снова сжимаю свои волосы в кулаке, машина внезапно наезжает на какую-то особенно глубокую выбоину на дороге, и я вскрикиваю.

Мои похитители в этот момент молчали, но мне сразу же кажется, что тишина в считаные секунды становится еще более смертельной.

– Добро пожаловать в страну живых, солнышко, – поет один из мужчин. Это первый, тот, который назвал меня Алмазом.

– Куда вы меня везете? – спрашиваю я; голос хриплый и грубый.

– В твой новый дом, ну, временный дом, – поправляется он. – Твой постоянный новый дом тебе предоставит тот, кто заплатит больше других. – Он усмехается, будто я собака из приюта, которую вот-вот заберет любящая семья.

– Супер, – хриплю я. – Похоже, я сорвала джекпот.

Кто-то из них безрадостно смеется, в этот раз, кажется, Рио.

– Не растеряй свой юмор, куколка. Там, куда ты направляешься, он тебе пригодится.

И прежде, чем я успеваю открыть рот, чтобы ответить, я ощущаю укол в руку, а потом распространяющееся по венам жжение.

Резко втягиваю воздух. И это последний вдох, который я успеваю сделать перед тем, как меня заглатывает тьма.

* * *

– Жизненные показатели нестабильны, давление падает. Нужно поставить ей капельницу.

Я вздрагиваю; незнакомый голос искажается звоном в моих ушах.

В каждой частичке моего тела пылает агония, однако мне кажется, что я где-то под водой, отчаянно пытаюсь всплыть на поверхность и в то же время отталкиваюсь от нее, потому что знаю: там боль только усилится. Я вся окутана огненной пеленой, мои нервные окончания лижет пламя, и чем ближе я к сознанию, тем ярче огонь.

Чувствую быстрый укол в руку, слышу приглушенные голоса с разных сторон.

– Вывих плеча, травма головы, рваные раны по всему телу.

Мужской голос затихает, а потом мой слух снова проясняется из-за резкого окрика, который проносится по моему позвоночнику волной мурашек.

– Черт возьми, Рио, это тебе не гребаная больница, где есть все необходимое оборудование! Насколько я понимаю, у нее может быть внутреннее кровотечение прямо сейчас.

– Да ладно тебе, мужик, совсем недавно она была в полном порядке, – отвечает другой, однако в его голосе слышится нотка беспокойства. Напарник Рио, наверное.

– В порядке? Я понятия не имею, какие повреждения она могла получить. Как минимум ударилась головой. Так что теперь у нее может быть кровоизлияние в мозг, и она умрет через несколько секунд. Так вы найдете мне томограф или как?

Ответа не последовало, и он пробормотал:

– Так я и думал.

Край моего сознания лижет темнота, угрожая утащить обратно под воду. Я стону, и мои веки открывают чьи-то пальцы. Вспыхивает яркий свет, но я почти не замечаю его.

– Мисс, вы можете сказать, что именно у вас болит?

Свет загораживает пожилой мужчина, нависающий надо мной. Его лицо расплывается, однако я все же различаю седые волосы, пышные усы и бледно-голубые глаза.

Я разлепляю губы, но язык прилипает к небу.

Господи, что же они мне вкололи? Что бы это ни было, оно дезориентирует меня и вызывает чертовское головокружение.

– Я знаю, вам сейчас очень больно, но мне нужно, чтобы вы сказали, где болит.

Везде. У меня чертовски болит везде.

– Мое… плечо, – наконец хриплю я. – Голова.

– Еще? Грудь, желудок?

– Спина, – задыхаюсь я, снова вспоминая, как меня вытаскивали из моей машины. Мою спину как будто натерли на сырной терке.

– Это все? – напирает он.

Киваю, его расспросы утомляют меня. Миллион других мест тоже болит, но моя энергия иссякла, я устала.

– Я вколю анестезию и приведу вас в порядок, хорошо?

Зрение проясняется, и лицо мужчины становится четким. Как и другой человек, стоящий позади него, который переминается с ноги на ногу и наблюдает за нами.

Пора спать, принцесса.

У него темные бездонные глаза и злая ухмылка. Рио. Это он тащил меня из машины. Отголоски того разговора ускользают от меня, но я точно знаю, что было что-то еще. Из-за непрекращающегося стука в моем черепе думать не получается.

Мои глаза начинают что-либо различать, но тут же зрение снова затуманивается, а веки тяжелеют. И я не могу бороться с непреодолимым желанием просто закрыть их.

Я не хочу бороться. Не в тот момент, когда это дает возможность избавиться от боли.

* * *

Адди, детка, мне нужно, чтобы ты боролась ради меня, хорошо? Мне нужно, чтобы ты выжила, а я тебя найду.

– Насколько сильно она пострадала?

Этот вопрос вытаскивает меня из бездонной ямы, в которой я плаваю и где, кажется, живет лишь воображаемый голос Зейда. Он не настоящий – на самом деле нет никакого голоса. Но он кажется таким реальным. Таким успокаивающим, что хочется остаться там, где я могу его слышать, подольше.

– А ты как думаешь, насколько все плохо? Ты отправил ее машину в кювет.

Громыхает гневный ответ, а по телу разливается тупая боль. Слышу вздох, и пожилой мужчина продолжает:

– На ее спине останется несколько шрамов от стекла. Вам повезло, раны были довольно чистыми, так что шрамы будут не слишком уродливыми.

– Это снизит ее стоимость, – бормочет голос, слишком тихо, чтобы различить, кто именно это сказал.

– Заткнись, а? Ты получишь деньги независимо от этого. Чего нагнетаешь?

– Ммм, может быть, потому, что из-за твоего тупого косяка я рискую своей жизнью? Господи, Рио, я ж не знал, что она пострадает так сильно.

Что бы Рио ни собирался сказать, его прерывает незнакомый голос – должно быть доктора.

– У нее тридцать швов между двумя большими ранами, потому что кто-то волок ее по острому металлу и стеклу. Ожидать, что это не повлечет за собой никаких необратимых повреждений, было нельзя, – произносит он, явно принимая сторону напарника Рио.

– Проклятье, Рио. Ты ведь понимаешь, что это деньги из моего гребаного кармана? Я попросил тебя о помощи, а не чтобы ты запорол все дело.

– А как, черт возьми, ты хотел, чтобы я ее вытащил, а? Поднял машину, как будто я гребаный Супермен, или откатил в сторону, чтобы героически вынести ее на руках?

Рио сплевывает.

Грудь сдавило. Его грубый голос кажется скрежетом ногтей по меловой доске, и я уже слишком часто приходила в себя из-за этого проклятого звука. И каждый раз – суровое напоминание о том, в какой кошмар меня затянуло и что я все еще не имею ни малейшего представления, как из него выбраться.

– Если бы ты не стукнул ее машину так сильно, ничего этого бы не было, кусок ты дерьма.

– А если бы ты не был так обдолбан и не орал мне в ухо, то мог бы сам сесть за руль, как и предполагалось.

– Джентльмены, давайте сделаем передышку. Она пришла в себя. Ее артериальное давление повышается.

Мое дыхание замирает, но я и не пытаюсь особо притворяться. Медленно открываю глаза и вижу троих мужчин, рассматривающих меня так, словно я подопытная крыса в каком-то эксперименте.

Чертовски ужасном эксперименте.

Сначала мой взгляд наталкивается на пару темных глаз. Почти черных и безжизненных из-за отсутствия теплоты в них. Смуглую кожу покрывают татуировки; мое внимание сразу же привлекают лавровые листья по обе стороны его горла. На нем кожаная куртка на молнии, однако на кистях и всех пальцах видны черные чернильные вихри, указывающие на то, что, скорее всего, он весь в татуировках. У этого парня резкие угловатые черты лица, густые изогнутые брови и шрам, прорезающий боковую часть его черепа с аккуратно выстриженными черными волосами, что завершает его почти дикарский образ. Он мог бы показаться привлекательным, если бы на его лице не было написано, что он предпочел бы видеть меня мертвой.

Мой взгляд перемещается на парня рядом с ним; этот выглядит мрачно, на лице рубцы, видимо от употребления наркотиков. На сальных волосах кепка, из одежды – грязный женский свитер и слишком большие штаны. Узнаю в нем второго похитителя.

И, наконец, вижу третьего, как я предполагаю, врача. У него седые волосы, голубые глаза, пышные усы и лицо, изрезанное морщинами. Его взгляд гораздо мягче, соответствующий тону, которым он говорит. Но что-то с ним не так. Во мне бьется глубокое, пронизывающее, но пока неопределенное предчувствие.

Отвожу глаза; где-то внутри меня поселяется холодная дрожь. Тупая пульсирующая боль становится более резкой, но все равно не настолько сильной, какой была, когда я очнулась в том фургоне. Какими бы обезболивающими они меня ни накачали, должно быть, их действие ослабевает, и я не прочь попросить еще.

Каждая мышца болит так сильно, что кажется, будто вокруг моих костей образовался твердый панцирь. Я чувствую невероятную тяжесть, каждое движение причиняет боль.

Но я все равно осматриваюсь. Мы находимся в какой-то темной комнате с белыми стенами. И здесь… стерильно. Не так, как бывает в больнице, где я ожидала оказаться, но это точно не подземелье.

Не знаю, почему я вообще ждала чего-то подобного.

Грязно-белые стены, серебристые шкафчики вдоль почти каждой из них и бетонный пол. Рядом с больничной койкой стоит большой металлический стол с чашей и разными инструментами, разложенными на заляпанной кровью ткани.

Повсюду какие-то аппараты. И хотя я не знаю, для чего предназначено большинство из них, пищащий прибор возле меня, который мониторит жизненные показатели, мне знаком, как и капельница, воткнутая в мою руку.

Врач поднимает бумажный стаканчик со столика рядом с моей койкой и протягивает мне.

– Выпейте медленно, – инструктирует он.

Дрожащими руками я принимаю стаканчик и отпиваю. Холодная вода в нем ощущается словно лед, приложенный к ожогу, и я испытываю болезненное облегчение.

Потом замечаю, что до пояса прикрыта шершавым белым одеялом, и когда смотрю вниз, то вижу, что на мне лишь светло-голубая больничная сорочка.

Почему-то именно это и кажется мне самым страшным. Они видят, как реагирует мое тело на холод.

Заметив, куда устремлены мои глаза, доктор подает голос.

– Я прошу прощения за вашу одежду. Мне пришлось срезать ее с вас, чтобы правильно оценить ранения и оказать надлежащую помощь.

– Можешь благодарить Рио, – бурчит себе под нос угрюмый тип. Достаточно громко, чтобы я смогла услышать его, несмотря на страх, непрерывно бурлящий в моей крови.

– О, заткнись уже, Рик, – огрызается Рио, и его акцент становится чуточку заметнее со звучащей в голосе яростью. – Или я сам тебя прикончу, и, в отличие от твоего драгоценного алмаза, тебя никто не хватится.

Это чувство… этот ужас, не похожий ни на что, когда-либо испытываемое мной раньше. Он не похож на страх, который вызывал во мне Зейд, и уж точно далек от того дешевого кайфа, который я получаю от домов с привидениями и страшных фильмов. Вот что я ощущаю, когда понимаю, что на этот раз вляпалась по-настоящему.

Меня выдает монитор, писк усиливается, и врач начинает поглядывать на него с беспокойством.

Я почти ничего не помню из того, что происходило после того, как они вытолкнули мою машину с дороги. Но смутно помню лицо Рио, нависающее надо мной после того, как он выволок меня из машины, его движущиеся губы. Однако то, что он сказал тогда, ускользает от меня. Все, кроме трех слов.

Пора спать, принцесса.

– Где я? – шепчу я, а затем начинаю кашлять, освобождая горло от мокроты.

– В гребаном Ритц-Карлтоне, принцесса. А ты думаешь где? – рычит Рио со все еще искаженным от гнева лицом.

Рик бросает на него осуждающий взгляд, но держит рот на замке, явно принимая угрозу Рио всерьез.

То, что Рио облажался, очевидно, и какая-то часть меня надеется, что они и правда его убьют.

– Меня зовут доктор Гаррисон, – представляется седовласый мужчина, намеренно заслоняя от меня Рио.

Я сглатываю и продолжаю молчать. Если этот урод ожидает, что я назову ему свое имя, будто у нас какое-то чертово интервью, то пусть засунет свою капельницу себе в зад.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает он, делая шаг ближе. Я вздрагиваю, и прежде, чем я успеваю озвучить ему, что именно я чувствую, видимо предугадав мой надвигающийся остроумный ответ, доктор Гаррисон продолжает: – Думаю, болит голова. Что насчет тошноты?

Я поджимаю губы. Наверное, и к лучшему, что он сменил тему разговора. Если я дам волю своему языку, наверняка меня просто убьют.

Это не сойдет мне с рук, как в случае с Зейдом, хотя я все еще считаю выражение «сойдет с рук» очень субъективным. Даже когда он впервые заявил о себе и напугал меня до полусмерти, у меня всегда было это странное ощущение безопасности; когда я жала на его кнопки, в глубине души я была точно уверена, что Зейд ни за что не причинит мне настоящего вреда. Это обрело смысл только теперь, когда он сумел проложить путь в мою жизнь.

Этот человек невероятно опасен… для всех, кроме меня. Даже когда направил в меня заряженный пистолет и воспользовался им не по назначению.

Но эти люди? Они не просто не побоятся причинить мне боль, но и убьют.

– Тошнота есть, – хрипло выдавливаю я.

Доктор Гаррисон начинает возиться с капельницей, заменяя опустевший пакет на новый. Надеюсь, с морфином.

Допиваю остатки воды в стаканчике, но это мало помогает справиться с сухостью в горле. Сколько бы раз я ни облизывала свои потрескавшиеся губы, влаги по-прежнему недостаточно.

– У вас довольно неприятное сотрясение мозга. А значит, придется внимательно за вами последить. Я хочу быть уверен, что хуже не станет. – Он бросает на парочку за своей спиной неприязненный взгляд, и у меня возникает ощущение, что этот вопрос они уже успели обсудить.

Мой рот автоматически открывается, чтобы сообщить ему, чтобы он не тратил свое время, ведь те двое уж точно позаботятся, чтобы мне стало хуже.

Словно почувствовав мое намерение, Рио рычит:

– Только попробуй. – Его голос звучит жестко и угрожающе, намеренно привлекая мое внимание. – Даже если мозги пострадают, вагина у тебя все равно останется исправной.

Мой рот захлопывается, и я перевожу взгляд обратно на доктора Гаррисона. Он сжимает губы в плотную белую линию, судя по всему нисколько не впечатлившись грубостью Рио.

Держи рот на замке, Адди. Мы ведь только что это обсуждали, тупица.

– Вы получили серьезную травму, и несмотря на то, что говорят другие, – он снова бросает на Рио недовольный взгляд, – нам вы нужны в хорошей форме.

Моя хорошая форма им нужна, чтобы я хоть чего-то стоила. Однако если речь идет о моей выгоде, спорить я не собираюсь. Выздоровление подразумевает восстановление сил для побега.

Облизнув губы, я уточняю:

– Какой сегодня день?

– Ты правда думаешь, это важно? – рявкает Рик. – Тебе запрещено задавать вопросы.

Я изо всех сил стараюсь не огрызнуться в ответ. Мои губы дрожат от острого желания выплеснуть на них гадкие и полные ненависти слова. Но мне удается промолчать.

– Сегодня четверг, – отвечает доктор Гаррисон, не обращая внимания на злой взгляд этого мрачного типа.

Четверг…

С момента автомобильной аварии прошло пять дней.

Зейд уже должен был начать меня искать. Скорее всего, он не в себе и на взводе… Боже, наверное, он поубивает кучу народа. Нет, он точно будет убивать. И когда мои губы складываются в улыбку, я понимаю, что этот человек действительно развратил меня.

– Что-то смешное? – спрашивает Рик.

Я гашу ухмылку и качаю головой, однако единственное, о чем я могу думать, это о том, что, несмотря на мою возможную смерть, все эти люди тоже умрут. И конец их будет намного мучительнее, чем мой.

По мере того, как мои фантазии о Зейде, который будет сеять смерть и хаос, пускают во мне корни, веки начинают тяжелеть, а усталость усугубляется тем слабым всплеском адреналина, что я испытала.

Все трое внимательно наблюдают за мной, и даже в моем разбитом состоянии не нужно быть медиком, чтобы догадаться: то, что мне дали, не морфин.

Мой взгляд падает на Рио, и веки непроизвольно закрываются, прежде чем я снова их открываю. Его губы кривятся в уголках, и в этих темных ямках клубится сухое веселье.

– Пора спать, принцесса.

8 июня 2008

Что я, черт побери, сделала, чтобы заслужить это? Мне всего лишь двадцать лет. ДВАДЦАТЬ. А теперь я должна умереть. Боже.

Но все, о чем я могу думать, – это что будет с моей маленькой сестренкой. Мама не станет заботиться о ней.

Твою мать, значит, моя сестра тоже скоро умрет.

Знать это намного мучительнее всего, что эти люди делают со мной. Мучительнее того, что делает со мной Франческа.

Это всего лишь тело. Они не могут сломить мой дух, ведь я и так уже сломлена.

Молли

Глава 2. Охотник

Люди удивляют меня нечасто.

Я ожидаю худшего от всех, даже от себя. Особенно от себя.

Но когда сквозь туман агонии, кружащий мою голову, раздается этот голос, я испытываю лишь удивление, а потом ощущаю холодное прикосновение металла к затылку.

– Рада, что ты смог разобраться, Джейсон Скотт. А теперь подними руки, иначе эта пуля окажется в обеих ваших гребаных головах.

Лицо Джея застывает, его глаза расширяются, а голос полон искреннего недоумения, когда он произносит:

– Ты?

– Ага. Я.

Твою мать…

Мой разум мечется, перебирая в памяти каждую нашу встречу, в попытках понять, как я, черт возьми, мог упустить это – упустить то, что все это время волком в овечьей шкуре была она.

Она так чертовски хорошо играла свою роль.

– Знаешь, вот это действительно задело мои чувства, – выдавливаю я, стиснув зубы так сильно, что даже запульсировала челюсть.

– И почему у меня такое ощущение, что ты переживешь?

Откуда-то слева от меня доносится протяжный мужской крик, но того, кто кричит, скрывает плотная завеса дыма от взорвавшейся бомбы, которая и отбросила меня к каменному алтарю. Тому, который они использовали в своих жертвенных ритуалах.

Понятия не имею, какие именно повреждения я получил при ударе, но если нарастающая боль во всем теле о чем-то и говорит, так это о том, что мне срочно нужно в больницу.

И мне не требуется никакая гадалка, чтобы догадаться, что в ближайшем будущем ничего подобного мне не светит.

Искусственная подземная пещера, в которой мы находимся, по-прежнему объята хаосом, раздающиеся повсюду вопли агонии и ужаса эхом отражаются от каменных стен, многократно усиливая стук внутри моего черепа.

В этой самой дыре Сообщество и приносит в жертву детей. Здесь же новые его члены проходят некое посвящение, чтобы быть принятыми в клуб, который затем в огромных количествах поставляет им невинных для изнасилований и убийств.

Девять месяцев назад в даркнете появилась первая видеозапись такого ритуала. С тех пор я пахал день и ночь, чтобы найти дорогу сюда.

И наконец мне удалось.

Но, судя по всему, Сообщество предвидело мое появление, и они подготовились.

Дэн – человек, благодаря которому я и попал сюда, – как-то упоминал, что они вычислили крысу, сливавшую видео.

Однако я был слишком увлечен, чтобы догадаться, что появившийся после этого в Сети ролик был ловушкой. Ролик, который выложили специально, зная, что я непременно его увижу и отыщу дорогу в этот клуб. Они заманили меня, чтобы убрать.

– Ты стоил мне одной девочки, Зейд, – произносит сучка за моей спиной.

– Похоже, ты знала, на какой риск шла, – отвечаю я.

Мне больно даже дышать, и боль нарастает с каждой секундой.

Надеюсь, что девочку на алтаре, которую собирались принести в жертву мне и еще трем типам, успели унести отсюда до прогремевшего взрыва. Я доверил ее одному из своих людей, Майклу, но понятия не имею, удалось ли ему.

– Подъем, оба. Вы идете со мной.

– Может быть, я сейчас немного не в форме, но не думай, что я не убью тебя при первой же возможности, – предупреждаю я, едва не застонав от боли, пронзившей мою спину.

Черт, больше всего на свете я хотел бы, чтобы это дерьмо работало как в кино, где можно просто взорвать бомбу и спасти весь мир сразу.

– Ты не сделаешь этого, Зейд. Хочешь знать почему?

Я замираю, в животе у меня уже зарождается неприятное предчувствие. Словно передо мной только что распахнулись челюсти огромной акулы, а мое сердце – это ничего не подозревающий пловец, которого вот-вот проглотят. Лучше бы ей не говорить того, что, как я думаю, она, черт побери, сейчас скажет, или я слечу с катушек.

Мой голос смертельно спокоен, когда я предупреждаю:

– Клянусь всем святым, я разорву тебя на части, если ты хоть пальцем тронешь мою девочку.

Ее молчание в ответ говорит о многом, и все вокруг меня погружается во тьму. Мое зрение гаснет, и на меня обрушивается цунами ярости. Я сжимаю кулаки, пытаясь восстановить контроль над собой.

– Зейд.

Меня грызет срочная необходимость встать и отправиться на поиски моей маленькой мышки. Я должен найти ее, прямо сейчас – пока они не увезли ее слишком далеко.

– Зейд.

Кто знает, как она уже далеко? Насколько сильно ранена?

Мое тело цепенеет от одной этой мысли, в голове сразу возникают образы того, что с ней могли сделать. Если они посмели тронуть ее…

– Мать твою, ЗЕЙД! Посмотри на меня, чувак, – пробивается в мое сознание голос Джея, но я по-прежнему его не вижу.

Я вообще ничего не вижу.

Пистолет у моей головы предупреждающе прижимается чуть сильнее. Я не помню, когда сменил позу, но теперь я стою на коленях, выпрямив позвоночник, и смотрю прямо перед собой. Не видя ничего, кроме картины в своей голове, как разрываю тело этой суки на части, отрывая ей конечность за конечностью, своими гребаными зубами.

– Лежи и не дергайся, – шипит она у меня за спиной.

– Дай мне… черт, он же сейчас выкинет какую-нибудь глупость, – вырывается у Джея, и его голос срывается от паники.

Кулак, врезающийся в мой висок, взрывается болью. Ко мне возвращается зрение, и я вижу перед собой лицо моего ближайшего помощника, его ореховые глаза буквально в паре сантиметров от меня.

– Соберись, мать твою, – шипит он сквозь стиснутые зубы. Вена на его виске пульсирует, по красному лицу струится пот.

Моя рука обхватывает ствол, крепко прижимающийся к моему затылку, я в нескольких секундах от того, чтобы вырвать его из ее рук.

– Отпусти, – громко кричит Джей. – Тебе повезло, что чертова пуля все еще не у тебя в черепе. Ты не можешь пока ее убить.

– Хотела бы я взглянуть на эту попытку, – шипит женщина, с силой ткнув в меня пистолетом еще раз.

Сжав челюсти, я отпускаю оружие и кладу руки на колени. Мои мышцы вибрируют так сильно, так быстро, но на самом деле мое тело неподвижно. Однако я чувствую каждое его подрагивание, пока она продолжает:

– Ты можешь считать себя могущественным, но те крохи власти, которые у тебя есть, ничтожны по сравнению с моей. Я могу заставить тебя исчезнуть, и никто никогда даже не узнает о твоем существовании.

Я рычу; я готов продемонстрировать ей, как сильно она ошибается, но пока не разжимаю зубов. Джей прав. Она держит пистолет у моего затылка и может покончить с моей жизнью в считаные секунды. Пуля быстрее моих рефлексов, и у меня нет никаких сомнений в том, что она выполнит свою угрозу и прикончит Джея вслед за мной.

Закрыв глаза, я глубоко вдыхаю и переношусь в страшное место, в которое мне редко когда приходилось себя отправлять. Мое тело немеет, раскаленная ярость сменяется хладнокровием. Мой разум замолкает, и когда я снова открываю глаза, позвоночник Джея выпрямляется.

То, что он видит, заставляет его нервничать.

Мне нужно выбраться отсюда, чтобы найти Адди. Только тогда я буду более чем счастлив показать этой дряни, на что я способен. Весь этот мир, черт возьми, будет тлеть, а я буду держать ее лицо в пламени и смотреть, как она плавится в моем гневе.

– Она у тебя? – спрашиваю я. Я уже знаю, что она ответит, но мне все равно нужно услышать подтверждение из ее уст.

Я чувствую ее горячее дыхание на своем ухе, а затем мягкий, насмешливый голос произносит:

– Да. Она у меня, и я продам ее только тому, у кого окажутся самые больные фантазии. И ты ничего не сможешь с этим сделать.

С тех пор как я создал «Зейд», больше всего я ненавижу то, что у меня невероятно богатое воображение. Для моей сферы деятельности это проклятие. Каждый раз, когда я натыкаюсь на новое видео в даркнете или получаю информацию о новой группировке, первое, что приходит мне в голову, – это все те развратные и больные вещи, которые происходят с женщинами и детьми, попавшими к ним.

Мой собственный разум пытает меня этими картинами. И они продолжат мучить меня и дальше, с поправкой на то, что теперь они будут о моей девочке, которой причиняют боль.

Но это потом. Сейчас же я чертовски рад своей буйной фантазии.

Потому что в этот самый момент я смакую все те способы, которыми собираюсь убивать Клэр Сайнбург.

– Значит, – интересуюсь – я и охаю, почувствовав в своей спине особенно болезненную вспышку боли, – на самом деле Марк не был тираном, да?

Она хихикает.

– Почему же? Был! Просто он не имел ни малейшего представления, чем обернется для него то, что он поднимает на меня руку. Этот идиот так и не понял, что за все ниточки дергаю я. Он был так глуп.

Она кружит вокруг нас с Джеем, по-прежнему приставив пистолет к моей голове. Ее красные губы оскалены. Такие же красные, как и цвет ее волос, завитками обрамляющих лицо и плечи. Той таинственной личностью в капюшоне, предлагающей мне нож во время ритуала, была она. И она прекрасно понимала, что я ни за что не подниму его на эту маленькую девочку. Он вонзился в другое горло.

– Это самое лучшее, что есть в представителях мужского пола. Вы все так заняты собой, что даже мысли не можете допустить, что у руля может оказаться женщина. Кроткая и страдающая супруга никогда не окажется под подозрением, ведь вы все время считали меня слабой.

Я выдавливаю сухой смешок.

– Неверно. Страдающая супруга не оказалась под подозрением только потому, что я не мог представить, чтобы одна жертва насилия активно подвергала ему других невинных женщин и детей.

Она коварно улыбается и наклоняется. Ее зеленые глаза оказываются прямо напротив моих.

– А я не могу представить себе мужчину, который рискует своей жизнью, чтобы спасти этих жертв, но принуждает другую невинную женщину к отношениям с ним.

Она внимательно изучает мое лицо, a я смотрю на нее, пытаясь отыскать хоть какую-то эмоцию. А потом откидываю голову назад и смеюсь.

– Ты что, шпионишь за мной, Клэр? – весело интересуюсь я, снова встречаясь с ее взглядом.

Уголки ее губ приподнимаются еще выше.

– Мы все здесь лицемеры, Зейд, – говорит она, игнорируя мою колкость, и выпрямляется во весь рост. – Единственная разница между тобой и мной в том, что я решила извлекать выгоду из жалких мужчинок. Они никогда не перестанут издеваться над теми, кого считают слабее себя. И никогда не перестанут насиловать и убивать. И я решила, что раз уж мы живем в таком мире, то будь я проклята, если не сумею обратить это себе на пользу.

Стираю с лица все эмоции, позволяя себе лишь стиснуть зубы, когда боль в спине становится нестерпимой.

Дерьмо. Мне и правда требуется медицинская помощь.

Но Адди мне нужна сильнее.

– Ты могла сделать столько хорошего на своем месте, – пыхтит Джей с отвращением на лице. – В твоих руках огромная власть. А ты предпочла подпитывать патриархат, вместо того чтобы все изменить.

Она с рычанием разворачивает пистолет и прижимает дуло к его виску. Джей застывает, но признаков страха не выказывает. Мои мускулы напрягаются, пульсирующая боль исчезает, когда я вижу, как ее палец пляшет на спусковом крючке.

Если она нажмет на курок… я раздавлю ее гортань ботинком прежде, чем ее пуля закончит свой путь сквозь мозг Джея.

– Ошибаешься. – Она поворачивает голову ко мне. – Допустим, ты и правда искоренишь преступность, Зейд. Предположим, ты исполнил задуманное. Ты правда искренне веришь, что все так и останется? Ха! Зло будет восстанавливать свою империю, еще более сильную и могущественную, чем прежде, как только осядет пыль. – Она бросает на нас с Джеем такой взгляд, будто мы бредим. – От зла никогда не избавиться. Никогда.

Она не так уж и неправа, однако это вовсе не означает, что мне не удастся поставить жирную точку в конкретно этой выгребной яме гнилых душ и проредить ее верхушку. Я не питаю иллюзий, что смогу полностью искоренить торговлю людьми в мире. Но это никогда и не было целью моей жизни. Спасение этих девушек – этих детей – и второй шанс на жизнь для как можно большего числа из них – в этом, черт возьми, смысл.

Мой план всегда заключался в ликвидации теневого контроля правительства над людьми и его причастности к работорговле. Одно лишь это уже существенно изменит мир.

Эта борьба будет продолжаться еще долго после того, как меня не станет. Скорее Солнце взорвется и Земля разрушится, чем мир когда-нибудь станет идеальным. Люди уничтожат сами себя прежде, чем это произойдет.

Но «Зейд»? «Зейд» никуда не денется, даже когда меня закопают в землю. Я взращу поколение, которое придет нам на смену, и они будут продолжать нашу работу.

Клэр оглядывается через плечо, и я замечаю приближающегося к нам мужчину в надвинутом капюшоне. Я угадываю его пол лишь по телосложению, напоминающему перевернутую Эйфелеву башню. Его плечи настолько массивны и широки, что швы мантии почти лопаются, а затем фигура резко сужается книзу, к его практически цыплячьим ножкам.

Придурок так часто пропускал день ног в тренажерке, что теперь их почти не видно, настолько они тощие.

– Машина готова, – объявляет он голосом глубоким, словно Марианская впадина.

Клэр передает пистолет мужчине и щелчком пальцев указывает на нас.

– Поднимайтесь, – резко командует она. – Живо.

Выдохнув, я заставляю себя встать, стиснув зубы от боли.

Хрипло дыша, я выпрямляюсь во весь рост и устремляю взгляд на красноволосую змею передо мной. Она оказывается достаточно храбра, чтобы встретить мой взгляд без единой капли страха. Уверен, за свою жизнь она привыкла к тому, что мужчины смотрят на нее свысока, пытаясь внушить страх. Но Клэр никогда не имела дела с мужчиной вроде меня.

– Что ты собираешься со мной делать? – с вызовом бросаю я, глядя на нее снисходительно, точно на маленького ребенка, уверенного, что он сможет победить в матче по армрестлингу. – У меня много талантов, Клэр.

Ее губы подрагивают в загадочной беззаботной улыбке, пока она приближается ко мне, демонстрируя, насколько меня не боится.

– Патрик проводит вас в нашу комнату для допросов. Мы хотим кое-что уточнить. – Она гладит меня по щеке, копируя мою снисходительность. – Ты будешь полезен и сообщишь нам всю необходимую информацию. Как работает ваша организация, какие незаконные технологии вы используете, а также все сведения, которые вы собрали за годы своей террористической деятельности. А затем я заставлю тебя наблюдать за твоей маленькой подружкой с ее новым хозяином, прежде чем убью тебя лично.

Я растягиваю губы в дикой ухмылке, обнажая зубы, наклоняю голову к ее лицу и демонстрирую, почему именно ей стоит чертовски меня бояться.

– Убедись лучше, что эти веревки хорошо затянуты, – рычу я.

Ее глаза слегка округляются, в них молнией проносится намек на страх. Сучка может быть чертовски холодной сколько угодно, однако это не делает ее неуязвимой для моего огня.

– Ну веди, – подбадриваю я, жестом указывая вперед.

Клэр осматривает меня с ног до головы, и ее лицо недовольно кривится от моего повелительного тона. Она привыкла, чтобы люди у ее ног пускали сопли и повиновались ее приказам, словно металл, плавящийся в огне.

Но ей еще предстоит узнать, что я всегда отличался от обычных людей.

Фыркнув, она поворачивается ко мне спиной и идет вперед, будто ставя этим точку. Я никогда не учился нагонять страх на своих жертв специально, однако легко мог бы дать пару уроков, как это делается. Адди подтвердит.

Джей неотрывно пялится на меня, и в его ореховых глазах паника. Выражение его лица говорит само за себя: «Нас убьют».

Только если я чего-нибудь не сделаю, конечно. Мне есть что терять, и это стоит гораздо больше, чем моя собственная жизнь.

Ее спутник на куриных ножках, Патрик, пропускает нас на шаг вперед.

– Постарайся не пялиться на мою задницу, – произношу я.

В ответ он рычит и толкает меня в спину своей мясистой рукой, в другой руке угрожающе зажат пистолет. Медленно поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него через плечо: глаза дикие, на лице ухмылка.

– Заткнись и топай, – огрызается он, но его выдает голос, дрогнувший на последнем слове. Должно быть, это трудно – изображать храбрость под взглядом чудовищного монстра со злобным оскалом.

Дымовая завеса начинает редеть. По пещере разбросаны тела, а в камень впитался целый океан крови. Я иду за Клэр; моя нога натыкается на оторванную руку, конечность катится прямо к мужской голове, на которой застыло выражение ужаса.

Вопли боли постепенно стихают, поскольку люди вокруг все еще продолжают умирать, и я не могу не восхититься тем фактом, что Сообщество пожертвовало жизнями стольких своих людей только для того, чтобы поймать меня. Это о многом говорит.

Я не просто угроза для них, я – катастрофа.

Клэр ведет нас к дверному проему, в котором исчезла после того, как передала мне нож. Я быстро обшариваю помещение глазами и не вижу никого из своих людей, однако какие-то куски тел все еще могут принадлежать им, а значит, все они мертвы.

Моя грудь сжимается, но я продолжаю надеяться, что это не так. Они понимали риск, на который шли, но их смерть – еще одна ответственность на моих плечах.

Мы идем за Клэр по тускло освещенному коридору, точной копии того, через который я попал в пещеру. По обе стороны на фоне черных стен и плитки зловеще поблескивают полоски светодиодных огней.

Коридор круто поднимается вверх: зал, который мы покидаем, находится под землей, так что все это шествие чертовски напоминает мне подъем в гору из-за боли во всем теле.

Джей напряженно шагает рядом, периодически поглядывая на меня со страхом и тревогой. Оно и понятно, ведь он еще никогда не оказывался в подобной ситуации. Он всегда сидел за компьютером, а не на передовой. Не знаю, как его приободрить. Я никогда не умел лгать и, хотя уверен, что вытащу нас отсюда живыми, предоставить гарантий все равно не смогу.

Через несколько минут Клэр распахивает дверь и выводит нас в темный переулок, едва освещенный светом луны и одинокого фонаря вдали. Пот, струящийся по моему лицу, мгновенно охлаждается морозным воздухом Сиэтла.

Не теряя времени, она ведет нас в конец переулка к невзрачному черному фургону с настолько плотно затонированными окнами, что сквозь стекло ничего не будет видно, даже если прижаться к нему лицом. Невероятно, черт возьми, преступному на вид, но никто не посмеет его остановить из-за номерных знаков. Одного имени Клэр будет достаточно, чтобы все отвернулись.

Чем ближе мы подходим к машине, тем больше напрягается Джей.

Я склоняюсь к его уху.

– Просто представь, что Клэр – твоя крестная фея, а это – карета из тыквы, которая увезет тебя к твоей принцессе.

– Или принцу, – поправляет Джей сквозь стиснутые зубы. Он обливается потом, его глаза широко распахнуты.

– Ну, против такого расклада я тоже не возражаю. – Я пожимаю плечами. – До тех пор, пока ты все еще можешь сделать меня дядюшкой Зейдом.

Он усмехается, глядя на меня так, словно я чокнулся.

– Ты правда думаешь, что после всего того дерьма, которое я вижу каждый день, у меня будут дети?

Я снова пожимаю плечами, поджав губы.

– А почему бы и нет? Дядюшка Зейд обеспечит их безопасность. Могу даже стать их личным телохранителем. Им это, может, и не понравится, но я, черт возьми, на это пойду.

Он качает головой, и на его губах появляется подобие улыбки; он наконец-то понимает, что я делаю.

Я даю ему будущее. Рисую картину того, как он выживет и обретет счастье, независимо от того, решит ли он разводить мини-гремлинов или нет.

Когда мы подходим к черному фургону, его задние двери широко распахиваются в стороны. Клэр поворачивается к нам и кивает головой в сторону темного салона, приказывая, чтобы мы залезали внутрь.

Я подмигиваю ей и ныряю в фургон, Джей – следом за мной, и до меня доносится ее раздраженное хмыканье.

Если бы на моем месте был кто-то другой, то я бы сказал ему не злить своих похитителей. На самом деле, зная, что сейчас Адди находится в точно такой же ситуации, я бы отшлепал ее по заднице, если бы узнал, что она ведет себя безрассудно. Самое умное – держать свой гребаный рот на замке и слушаться, пока не найдешь способ спастись.

Но похитить Зейда и затолкать в фургон простого обывателя – это не одно и то же. На данный момент я могу быть уверен, что они не убьют Адди. Она слишком ценна. А наблюдая, как разворачивается текущая ситуация, я все больше преисполняюсь уверенности, что этот раунд Клэр не выиграть.

Она, может, и умна, но не слишком, раз не стала вырубать мою задницу. Это дало бы ей солидный шанс на успех.

Я сажусь на холодную металлическую скамью, стискиваю зубы от боли и снова устремляю свой дикий взгляд на Клэр. Она стоит у дверей и смотрит на меня с легкой улыбкой. Ее завитые красные локоны блестят под светом фонаря, и на какое-то мгновение она кажется невинной. Женщиной, которая перенесла годы жестокого обращения во всевозможных формах и просто хочет жить спокойно.

Но потом мираж рассеивается, и я вижу женщину, которая стала всем тем, что она ненавидит.

Она бросает на меня предупреждающий взгляд и захлопывает двери. По обеим сторонам пола загораются светодиоды.

Джей устраивается на скамейке напротив, сразу же пристегивая ремень безопасности, прикрепленный к стенке фургона, а Патрик садится рядом со мной. Так близко, что он оказывается практически у меня на коленях.

Безразлично смотрю на него.

– Ты же не собираешься биться со мной на мечах, Патрик. Даю слово, я выиграю, – спокойно произношу я, глядя ему между ног.

Джей шипит, чтобы я заткнулся, однако я не отрываю взгляда от того места, где, по моему мнению, под надвинутым капюшоном скрываются глаза.

– Ты не в курсе, когда стоит заткнуться, да?

– А что я такого сказал? – спрашиваю я, изображая невинность. – Я подумал, что именно этого ты и хочешь, раз уж сел ко мне на колени.

– Трудно будет сражаться на мечах, если у тебя нет меча, – злобно отвечает Патрик.

Вскидываю бровь, не впечатленный его угрозой.

– Даже бензопиле требуется какое-то время, чтобы распилить дерево. Ты умрешь раньше, чем успеешь продвинуться так далеко.

– Продолжай болтать, – рявкает он, выходя из себя.

Ухмыляюсь, но замолкаю. Я бы продолжил его раздражать и дальше, если бы здесь не было Джея. Я бы сделал так, чтобы он на меня напал, желательно наставив на меня оружие. И у меня появилась бы прекрасная возможность обезоружить и убить его одним махом.

Но сейчас есть вероятность, что он наставит пушку на Джея, а я не хочу рисковать его жизнью, так что пока повременим. Патрик все равно умрет. И очень скоро.

Двигатель оживает, и металл под моей задницей начинает вибрировать. Автомобиль подается вперед, заставляя нас троих сильно качнуться в сторону и еще больше вжимая в меня Патрика.

Какую-то секунду мы смотрим друг на друга, и он медленно отодвигается на несколько сантиметров.

Вот о чем я, черт возьми, думал.

Теперь же, когда он не дышит мне в шею, я могу поразмышлять по-настоящему.

Однако проходит всего несколько мгновений, и мои мысли устремляются под откос: мертвое пространство, в которое я загнал свой разум, исчезает, и моя черная ярость пробуждается вновь.

Моя маленькая мышка у них.

Зажмуриваюсь и опускаю голову, пытаясь вернуть самообладание. Хрупкий слой решимости, сдерживающий мою тревогу и убийственную ярость, трескается. Панические мысли слишком тяжелы, и подобно человеку, стоящему на тонком льду, в конце концов я провалюсь в эту бездну.

Но я не могу этого допустить. Не сейчас.

Сейчас мне нужно сосредоточиться на том, как вытащить нас отсюда, а это достаточно проблематично, если все твое тело вопит от боли.

Как вариант, можно просто убить Патрика, однако это не поможет остановить машину, особенно если мою попытку сбежать услышат. Единственной альтернативой в этом случае будет стрельба из пистолета, пока я не попаду в водителя, и тогда мы все рискуем погибнуть. Или же мы с Джеем можем попытаться выпрыгнуть из фургона на ходу, однако мое тело слишком изранено, чтобы выдержать подобное.

Сделав долгий выдох, я поднимаю голову и вижу, что Джей уже смотрит на меня озабоченно. Его черные волосы прилипли ко лбу от пота, но сам он дрожит как осиновый лист. Нет, он определенно не годится на роль наемника.

Черт, вот же оно.

Паника Джея и моя агония заставили нас забыть об очень ценном инструменте. В наших ушах до сих пор стоят блютузовские чипы. Они крошечные, прозрачные, нелегальные и совершенно незаметны для постороннего человека, только если он не ищет именно их. Настолько незаметны, что Клэр даже и не подумала проверить.

Устройство в наших ушах активируется крошечной кнопкой или голосовой командой. А значит, Джей или я должны вслух произнести слово «звонок».

Я перевожу взгляд на Патрика.

– А мне предоставят право на звонок, когда мы доберемся до места?

Он усмехается.

– Смешно.

Ничего.

Черт, наверное, чип повредился при взрыве. Это объясняет, почему мои люди до сих пор не попытались выйти со мной на связь. Бросаю взгляд на Джея, он кивает, и с кончика его носа срывается капля пота.

– Да ладно тебе, чувак, моя бабуля болеет. Она, должно быть, беспокоится. – Я снова поворачиваюсь к Джею: – Разве ты не обещал своему брату, что сводишь его в «Чак & Чиз»[1] сегодня?

Джей очень старается сохранить нейтральное выражение лица, и это еще одна причина, по которой он всегда остается в тылу. Парень просто никудышный актер.

– Да… Эээ… Наверное, нужно бы сделать звонок Барону и сказать ему, что я не смогу.

Боже мой, а еще заметнее нельзя было, Джей?

На самом деле Барон никакой не брат Джею, он один из моих людей, который может нам помочь.

На губах Джея появляется довольная ухмылка, но он быстро ее гасит. Должно быть, вызов прошел успешно, а значит, Барон останется на связи и, надеюсь, отследит наш маршрут, как только сообразит, что что-то не так.

Через несколько секунд Джей продолжает:

– Наверное, важно, чтобы он узнал, что нас держат в заложниках, верно?

Господи.

– Я бы предпочел, чтобы он так и не узнал, что с тобой случилось, и прожил остаток жизни в неведении, – отвечает Патрик, не замечая ужасной игры Джея. Потом он поворачивается ко мне: – Можешь продолжать играть в свои игры, но скоро тебе будет совсем не до смеха.

– И как скоро? – уточняю я.

Я не вижу его лица, но чувствую замешательство, излучаемое черной дырой в его капюшоне.

– Меня ждет бабуля.

Его кулак сжимается, и после этого единственного предупреждения он впечатывает его в мою щеку.

Моя голова откидывается в сторону, и по черепу расцветает боль. В любой другой день этот удар был бы вполне терпимым, но из-за того, что я только что пережил взрыв, мне кажется, будто в моей голове взорвалась еще одна бомба.

Инстинкты разом пробуждаются, кулаки сжимаются от желания ответить. Зверь в моей груди мечется и бушует, и мой шаткий контроль ослабевает еще немного.

Адди. Это все ради Адди.

С трудом, но мне все же удается сдержаться. Мне нужно дать нашим людям время добраться до нас; уверен, это произойдет быстро.

– Боже, неужто взрослый мужик не может позвонить своей гребаной бабушке? Козел.

Он пожимает плечами и отворачивается от меня, а я отодвигаюсь подальше. Пусть думает, что я боюсь его, но на самом деле я в двух секундах от того, чтобы оборвать его жизнь раньше времени.

И пока мы ждем, я пытаюсь успокоиться, сдержать свой кипящий гнев. Это длится целых десять минут, прежде чем меня снова швыряет вперед – уже во второй раз за сегодня.

В зад нашего фургона врезается что-то тяжелое, мы с Патриком слетаем со скамейки и врезаемся в перегородку, отделяющую кабину водителя от кузова.

Джея тоже дергает, но счастливого сукина сына удерживает пристегнутый ремень безопасности.

Боль в моем теле разгорается сразу в нескольких местах, и я стону, когда переворачиваюсь на спину, пытаясь отдышаться. Я уже даже не могу сказать, что именно у меня болит, потому что болит, черт побери, все.

С переднего сиденья доносится крик Клэр, требующей, чтобы водитель контролировал машину. Фургон продолжает вилять из стороны в сторону, так что, видимо, он не сильно преуспевает.

Следует еще один удар, и фургон дергается в сторону, где врезается во что-то твердое. На меня налетает Патрик, и пока мы оба катимся по направлению к Джею, изо рта у меня сыплются цветистые ругательства. Я врезаюсь спиной в стену, а сверху на меня приземляется это чудовище. От удара звенит в ушах, на то, чтобы сфокусироваться, уходит несколько секунд. Может, Патрик и непропорционален до чертиков, но он все равно чертовски тяжелый.

– Джей, скажи мне, что это те, о ком я думаю, – хриплю я, воспользовавшись хаосом, чтобы обхватить шею Патрика стальной хваткой. Его руки взлетают к моей кисти и царапают мне кожу, пока я медленно сдавливаю его дыхательные пути. Он борется, и мне приходится сжать челюсти, удерживая его.

Я ослаб, меня терзает нестерпимая боль, и мои мышцы уже перестают меня слушаться.

– Разумеется, они, – выдыхает Джей. По его бледному лицу ручьями льется пот.

– Хорошо, – бормочу я, а потом хватаю голову Патрика и дергаю ее в сторону, сломав ему шею и мгновенно убив его. – Это тебе за мою бабулю, хрен.

– Бро, но у тебя нет бабули.

10 июня 2008

Они накачали меня наркотиками. Я знаю сегодняшнюю дату только потому, что педофилы приедут 20-го и Франческа сказала, что у нас есть 10 дней, чтобы подготовиться. Остановите этих «поехавших», или как там это пишется. Эта надпись – последнее, что я запомнила перед тем, как они воткнули шприц в мою руку. Но если они думали, что это удержит меня от побега, то – УГАДАЙ ЧТО, ФРАНЧЕСКА? – я свалю отсюда к чертовой матери.

Сначала я вернусь за сестрой. А потом вытащу нас к чертям из этого ублюдского царства педофилов.

Пошли вы все.

Молли

Глава 3. Охотник

Клэр вопит водителю, чтобы тот газовал, но двигатель глохнет.

Я отпихиваю от себя мертвого Патрика и поднимаюсь. Мою кожу покрывает пот, я в двух секундах от того, чтобы потерять сознание. Мое тело начинает отключаться, однако я не могу позволить ему этого.

Джей поспешно отстегивает ремень безопасности и встает.

– Пошли, нас ждут, – зовет он, заметив, в каком плачевном состоянии я нахожусь.

– Мне нужно позаботиться о Клэр, – возражаю я, но, как только мы распахиваем двери фургона, эта идея отпадает. На обочине дороги уже начали останавливаться машины, из которых наружу высыпают люди, спешащие выяснить, что произошло.

Дерьмо.

Я не могу убить женщину на глазах у гражданских, как бы ни был велик для меня соблазн.

Клэр вылезает с пассажирской стороны как раз в тот момент, когда мы с Джеем выползаем наружу. Лицо ее искажено яростью.

– Только попробуй, – шипит она сквозь зубы. Они запачканы ее красной помадой, и от этого ее вид кажется еще более диким.

– Или что?

Она не отвечает, и я подмигиваю ей, просто чтобы заставить ее задницу сжаться от злости, и иду к огромному армейскому фургону, ожидающему меня неподалеку.

– Эй, парень, ты в порядке? – окликает меня прохожий.

– Ага, все путем. Спасибо, что остановился, – бросаю я через плечо.

Яркие фары его автомобиля освещают его лицо, на котором написано недоверие, пока он наблюдает, как я забираюсь в открытые двери.

Первым я вижу лицо Майкла и едва не вздыхаю от облегчения. Если уж он выжил, значит, и девочка, которую мы спасли на ритуале, жива.

Увидев мое лицо, он наклоняется, чтобы помочь мне залезть. Мои шрамы натягиваются; я не могу скрыть страдание. Эмоции вырываются наружу.

Я почти готов отдать все в руки Божьи. Падаю на скамейку, Майкл хлопает по стенке грузовика, и мы тут же трогаемся.

– Нам нужно доставить его в больницу, – произносит Джей, с беспокойством глядя на меня. – Там бомба взорвалась, а Зейд был в пределах досягаемости взрыва.

– Какого хрена они взорвали бомбу? – спрашивает Майкл.

– Думаю, это была одна из тех, которые встроили изначально, чтобы уничтожить улики и всех, кто там был. Такие обычно ставят в местах, где хранится сверхсекретная информация, на случай проникновения или раскрытия.

Я хмыкаю.

– Нам нужно проверить пострадавших, чтобы удостовериться, что никто из наших не погиб.

Джей кивает, и я поворачиваюсь к Майклу.

– Ты вытащил девочку?

– Да, – подтверждает он. – Она сейчас с Руби и на пути к помощи.

Я киваю, часть груза с моих плеч падает, но этого все равно недостаточно. На них словно покоится весь Эмпайр-стейт-билдинг, а упала одна монетка.

Адди все еще у них, и моя ярость продолжает бурлить где-то там, под поверхностью. Чтобы найти ее, я сожгу весь гребаный мир, и мне плевать, кто сгорит в этом пламени.

* * *

– Что-нибудь известно о том, кто был причастен к ее похищению? – спрашиваю я дрожащим от ярости голосом, когда закрываю видеозапись на своем ноутбуке.

Я только что досмотрел записи с камер наблюдения на дорожном участке, где Адди попала в аварию. Когда я увидел, как ее вытаскивают из машины, вырубают, а потом тащат в фургон, меня затрясло.

Джей уже работает над тем, чтобы отследить по уличным камерам, куда ее увезли, но мне все равно кажется, что этого недостаточно.

Я пробыл в больнице всего несколько часов, но сейчас я в нескольких секундах от того, чтобы встать и свалить отсюда.

К счастью, никаких серьезных повреждений я не получил. Моя чертова спина вся черно-синяя от удара об алтарь, но внутреннего кровотечения, как я опасался, нет.

Мне повезло, что я вообще не сломал ее, хотя был очень даже близок к этому.

– Ее фотографию разместили на форуме в даркнете за день до похищения. Анонимно, конечно, но в посте говорилось, что если кто-нибудь доставит Адди живой, то получит чертовски большую награду.

– Сколько?

Но мне даже не нужно, чтобы он отвечал. Я уже нашел ту публикацию сам. Ее удалили, но из интернета ничего нельзя удалить по-настоящему. Открываю объявление, и на экране появляется лицо Адди. Красивые, необыкновенные светло-карие глаза, каштановые волосы и легкая россыпь веснушек на носу и щеках.

Мое сердце сжимается при виде ее улыбающегося лица; это та самая фотография, что была на постере возле книжного магазина на презентации ее книги, – и та, которая сразу же привлекла мое внимание. Она до сих пор оказывает на меня такое же влияние, как и тогда.

Прямо под фото жирным красным шрифтом указан ценник.

Двенадцать миллионов долларов.

Мелочь для тех, кто назначил эту цифру, но невероятная сумма для мелкой рыбешки. Сумма, которую кому-то не потратить и за всю жизнь.

– Черт, – бормочу я, зажимая переносицу пальцами.

Во мне поселяется беспокойство и расцветает сильная мигрень. Я бы вылез из собственной кожи, если только это значило бы, что Адди будет ждать меня на другой стороне.

Губы Джея сжимаются.

– Я знаю, кто откликнулся на пост и ответственен за ее похищение.

Опускаю руку и перевожу взгляд на своего помощника, ожидая, когда он взорвет эту бомбу. Меня охватывает ужас, я чувствую, что вот это действительно может меня добить.

– Макс, – тихо произносит он.

Глаза закрываются, и мое самообладание окончательно рассыпается, ускользая сквозь пальцы, как песок в песочных часах. Это было лишь вопросом времени, и вот последняя песчинка упала.

Каждую клетку моего тела разъедает чернильно-черная тьма – до тех пор, пока во мне совсем не остается света.

Мое зрение заволакивает красным. Мой ноутбук летит через всю больничную палату, и грохот от его удара об оборудование и стену заглушается ревом, несущимся из моего горла.

Я бьюсь в конвульсиях от пронзительного вопля, сорвавшегося с моих губ, такого длинного и горестного, что он срывается на беззвучный крик. Я делаю вдох, и из меня вырывается еще один громоподобный вопль. Я хватаю прикроватную тумбочку и запускаю ее вслед за ноутбуком.

Потом в окно летит капельница, едва не разбивая стекло. Я не чувствую, как игла выскакивает из-под моей кожи.

У меня пропадает слух, словно я нахожусь под водой, все звуки размываются. Меня накрывает приливом, затягивая в тиски, и отправляет вниз по спирали, в черную яму отчаяния на самое дно.

Мои руки нащупывают все новое и новое оборудование, и все оно разбивается о кафель, пока мою грудь разрывает мука.

Это моя вина.

Моя гребаная вина.

Когда я вскакиваю, раздаются приглушенные крики, и я ощущаю, как мое тело удерживают сразу несколько пар рук, пытающихся уложить меня обратно. Продолжая орать, я пытаюсь вырваться из их хватки, но меня подводит моя слепота.

На моих запястьях и груди появляются ремни, приковывающие меня к больничной койке.

Однако меня уже не остановить.

Несмотря на судорожные попытки рук удержать меня под ремнями, я перекидываю ноги через край кровати и встаю, напрягаясь от тяжести, угрожающей повалить меня снова.

– Боже мой, Зейд!

Моя грудь вздымается, и ко мне возвращается зрение – нечеткое, позволяющее видеть окружающее пространство лишь отрывочно. Возле меня с бледными лицами и выпученными глазами стоят четыре испуганные медсестры и Джей. А сам я стою перед ними с почти девяностокилограммовой койкой, пристегнутой ремнями к спине.

Я…

Я больше не человек; я зверь, поддавшийся первобытному инстинкту. Я – само уничтожение.

– Сэр, пожалуйста, успокойтесь! – отчаянно умоляет одна из медсестер, и ее зеленые глаза почти черны от страха.

Пытаюсь отдышаться, моя грудь сдавлена от недостатка кислорода, ремень на груди натянут.

Я не могу, не могу. Ее забрали из-за меня.

Как мне, черт побери, жить с этим?

Я трясу головой, моя сила убывает. Слова ускользают от меня, и я спотыкаюсь, пытаясь выпрямиться.

– Уберите ремни, – решительно требует Джей, уже примеряясь к тому, что обвит вокруг моей груди.

Он ждет, пока одна из медсестер снимет их с моих рук, и расстегивает пряжку. Койка падает на пол с оглушительным грохотом.

В палату врываются охранники, поскальзываясь на усеянной осколками плитке и видя перед собой полнейший погром.

Джей заглядывает мне в лицо и кричит:

– Хватит вести себя как псих! Соберись! Разгромом палаты ее не спасешь.

Мое зрение проясняется, и я вижу хаос вокруг себя.

Дерьмо.

Ярость никуда не девается, по-прежнему сочится из моих пор, но теперь мне удается сдерживать ее. И этого достаточно, чтобы я пришел в себя.

– Какого черта… – протягивает один из охранников, на его юном лице написано абсолютное удивление.

– Он в порядке, – отрывисто произносит медсестра. Это пожилая женщина с короткими светлыми волосами и большими очками в металлической оправе, занимающими половину ее лица.

Она приближается ко мне, словно крокодил с широко раскрытой пастью, и ее рука тверда, когда она берет мою руку и поднимает ее вверх.

Из того места, где была вырвана капельница, из разрыва в коже длиной в полтора сантиметра, по руке течет тонкая струйка крови.

– Какая… какая неприятная рана, сэр. Вам лучше бы сесть, чтобы я могла оказать помощь, пока вы не свалились там, где стоите, – суровым голосом командует она, указывая мне на перекошенную кровать.

Это всего лишь царапина, и мы оба знаем это, но я сажусь. Наблюдаю, как она достает бинт из шкафчика и начинает вытирать кровь.

Охранники принимаются расспрашивать Джея и одну из медсестер о случившемся, а две другие выбегают из палаты, красные и дрожащие. Но я не чувствую ни капли вины.

Не с черной дырой в груди, в которой когда-то обитала Адди.

– Хочешь поговорить об этом? – тихо спрашивает медсестра, вытирая кровь куском марли.

– Нет, – бурчу я.

– Что ж, – хмыкает она, наклеивая на мою руку маленькую полоску пластыря. На нем нарисованы динозавры, и все, что я могу сделать, это уставиться на него во все глаза. Если бы я не ощущал себя таким опустошенным, то посмеялся бы над тем, как жалко это выглядит. – Можешь поговорить либо со мной, либо с полицией. И да, я знаю, что ты большой, крепкий мужчина – ты из кожи вон вылез, чтобы всем это продемонстрировать, – и, очень вероятно, не боишься полицейских, но я бы предпочла, чтобы остаток времени в этой больнице ты провел не прикованным к кровати наручниками.

На секунду я замираю.

– Я просто снова встану и уйду отсюда вместе с ними.

Она смотрит мне в глаза, а затем на ее розовых губах проскальзывает усмешка.

– Справедливо. У тебя разбито сердце, да?

Я поднимаю бровь, и хотя ей приходится потрудиться, чтобы сглотнуть, она не отступает. Я стираю с лица суровое выражение и вздыхаю. В данную минуту я ценю ее откровенность.

– Можно сказать и так.

Фыркаю и поворачиваю руку, чтобы снова взглянуть на пластырь. Пасти зеленых тирексов распахнуты в крике. Думаю, так я и выглядел пару минут назад.

– Ее забрали. Похитили.

Медсестра ахает, слабо и тихо, но для меня, такого пустого внутри, это словно крик.

– Это я виноват. Я не… – запинаюсь, решая, что не стоит рассказывать ей, что я не стал убивать человека, которого должен был прикончить еще давным-давно. – Мне нужно вернуть ее.

Женщина испускает дрожащий выдох и выпрямляется.

– Я позабочусь о том, чтобы тебе не было выдвинуто никаких обвинений, и ты сможешь ее спасти. – Она указывает на пластырь. – Но больше никаких опасных для жизни травм, ладно?

Одариваю ее натянутой улыбкой и заверяю:

– Я возмещу весь ущерб.

– Было бы чудесно, – отвечает она.

Киваю и устремляю взгляд в пол. Белая плитка плывет перед глазами, медсестра уходит; остается Джей.

– Я знаю, где он, – бормочет он.

Поднимаю на него взгляд, в моих глазах застыло убийство. Поняв, что успокаиваться я не собираюсь, Джей поджимает губы.

– Дай своему телу выздороветь, чувак. Иначе будешь бесполезен. Мы поймаем его и выясним, куда ее увезли, как только ты встанешь на ноги. Может быть, сейчас ты и способен двигаться, но следующие несколько дней будут тяжелыми, особенно учитывая, что ты расхаживаешь тут с огроменной кроватью на своем горбу. Хочу добавить, что твоя спина и без этого сильно пострадала.

– Чем дольше я жду, тем больше вероятность, что она исчезнет бесследно. Что она будет страдать и с ней будут происходить невообразимые вещи, – возражаю я сквозь стиснутые зубы.

Мышцы на моей челюсти почти прорывают кожу – настолько сильно я скрежещу зубами.

Он наклоняется ко мне и кладет руки мне на плечи, опуская подбородок до тех пор, пока не ловит мой взгляд. Я смотрю в его глаза, желая вернуться в то состояние, когда ничего не слышал и не видел.

Джей до глупости отважен и не сдает позиций.

– Я даю тебе слово, мужик, команда будет ее искать. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы мы подобрались к ней как можно ближе.

Серьезность его слов и взгляда ослабляет мою тревогу ровно настолько, насколько это возможно, а это микроскопическая величина.

Я не смогу расслабиться, не перестану чувствовать, как мои внутренности скручиваются в узлы, а паника будет грызть мое сердце до тех пор, пока от него не останется совсем ничего.

Знаю, скоро мое тело сдастся, но ничто – я серьезно, ничто в мире – не помешает мне отыскать ее.

Сжимаю руки в кулаки и киваю. У меня нет планов оставаться в этой больнице. Сидеть без дела. Но споры сейчас ничего не изменят.

Мне нужен отдых. Очень. Потому что, как только я открою глаза, больше я их уже не закрою, пока в моих руках не окажется голова Макса.

* * *

– Ты не можешь просто так вломиться к ним в дверь, Зейд.

– Черта с два не могу, – рявкаю я, злобно глядя на Джея, который старательно красит ногти в баклажаново-фиолетовый цвет, сидя на стуле возле моей больничной койки.

Пошел уже пятый день, и я весь позеленел от беспокойства и разочарования. В первые два дня я предпринял пять попыток побега, и меня так напичкали наркотиками, что я совсем потерял счет времени. Я перестал пытаться покинуть больничные стены, потому что лучше уж быть наполовину полезным за компьютером, чем совсем мертвым для всего остального мира и не делать вообще ничего.

Второй – и последней – причиной, по которой я уступил, было то, что я оказался физически неспособен даже сжать свою задницу, чтобы у меня не потемнело в глазах от боли.

Может, опасных для жизни травм я и не получил, но мое тело повело себя именно так.

Джей тихо поругивается себе под нос, когда задевает лаком кожу, и тщательно стирает лишнее, высунув кончик языка от усердия.

На коленях у меня стоит мой новый компьютер, в котором через камеру в его офисе транслируется, как отдыхают Макс и близнецы, Лэндон и Люк. Они пьют дорогой скотч и, вероятно, радуются огромному депозиту, который только что поступил на его банковский счет.

Двенадцать миллионов долларов. Цена, назначенная за похищение Адди.

– Ты же понимаешь, что он сделал это не своими руками, – напоминает мне Джей, а затем вытягивает руки, чтобы полюбоваться на свою работу.

Я вздыхаю, вены на моих руках вздуваются, когда я крепко сжимаю их в кулаки.

– Знаю, – цежу я.

Когда Адди похитили, Макс и близнецы были в клубе. А это значит, что он лишь дал наводку, где ее искать, а для выполнения работы нанял болванчиков. Значит, они, скорее всего, тоже получат долю. Подобное поручение прилично стоит, и хотя у Макса водятся деньги, их у него не так много. По крайней мере, было – до сегодняшнего дня.

Так что теперь мы ждем, когда он передаст обещанную сумму своим лакеям. Мы сможем проследить денежный перевод и установить их личности на основе банковских данных.

Если повезет, Макс окажется таким же тупым, каким выглядит, и не станет заметать следы как следует.

Этой частью займется Джей, а я займусь Максом.

Конечно, я мог бы кого-нибудь отправить, чтобы выбить из него информацию, однако этот план намного быстрее, к тому же Макс принадлежит мне.

Только я покажу ему, что такое настоящая боль. Но даже в этом случае он почувствует лишь малую часть всего того, что я ощущаю без Адди.

Я разминаю шею и стону, когда она трещит. Снова смотрю на экран и вижу оповещение.

Три миллиона долларов только что были переведены на офшорный счет. Мне требуется две секунды, чтобы установить имя, на которое он оформлен.

Рик Борман.

Через камеру видно, как Макс откладывает телефон, а затем чокается своим бокалом с виски с близнецами.

Поднимаю взгляд на Джея и закатываю глаза, когда вижу, как он осторожно дует на свои ногти. Учитывая, сколько он печатает на клавиатуре, лак стирается в два счета, так что перекрашивать ногти приходится каждые пару дней. Так он борется с привычкой грызть ногти, правда, в последние пять дней это не очень помогает.

Как бы он ни старался вести себя хладнокровно, отсутствие новостей об Адди заставляет его тревожиться. Он видел ее только на экране компьютера, однако ему не нужно знать ее лично, чтобы понимать, что этого кошмара она не заслужила и что если она умрет… то вместе с ней умрет и весь мир.

А пока я начну с Макса.

11 июня 2008

Я хочу умереть. В живых меня удерживает только моя сестра. Я так и не назвала ее имени – не здесь и не вслух.

Лайла

Мне больно даже писать его. Смотреть на ее имя и знать, как она далеко от меня. Страдает, как и я, просто по-другому. Вы знаете, что ей только один год? Совсем малышка. Мать о ней не заботится. Не кормит ее. Не меняет ей пеленки. Не любит.

Я НУЖНА Лайле, и я выберусь отсюда.

Молли

Глава 4. Алмаз

– Я могу спасти тебя.

Кто-то трясет меня, вызывая новые волны боли, пронзающие мое сознание насквозь.

– Просыпайся, я могу спасти тебя.

Голос проникает в густой туман, клубящийся в моем мозгу. Меня окружает чернота, и я словно парю в какой-то беззвездной галактике, но все тело пробирает ледяной холод, предупреждая о чем-то опасном.

Рука на моем плече снова грубо трясет меня.

– Времени не так много. Мне нужно, чтобы ты встала. Я тебе помогу.

Сквозь бесконечную тьму пробивается тоненькая трещина света. Я фокусируюсь на свете, и пока кто-то продолжает трясти мое тело, трещина расширяется до тех пор, пока мои глаза не пронзает ослепительное сияние.

Я стону, зрение начинает проясняться. Крепкая хватка на моей руке усиливается, а голос, пробуждающий меня ото сна, становится громче.

Меня трясут еще раз, и от резкого движения я окончательно просыпаюсь.

Открываю глаза, и по непонятной причине мое сердце начинает вырываться из груди, ударяясь о грудную клетку с такой же силой, как и сила, с которой меня трясли.

В поле моего зрения – всего в нескольких сантиметрах от меня – появляется старое морщинистое лицо и тусклые голубые глаза. Моргая, отшатываюсь назад от паники и растерянности.

– Что происходит? – выдавливаю я.

Через несколько секунд на меня обрушивается реальность, и я вспоминаю, почему я здесь. С кем я.

Я попала в аварию. В мою машину врезались. А потом меня похитили и привезли к врачу, у которого явно нет лицензии.

Доктору Гаррисону.

Человеку, который стоит передо мной прямо сейчас и пристально на меня смотрит.

– Я тебе помогу. Пожалуйста, вставай.

Пронизывающий до костей холод, проникающий сквозь туман в голове, усиливается, когда он хватает меня за руку и тянет вперед.

Я вскрикиваю, боль в моем теле становится все сильнее. Будто в каждое мое нервное окончание вонзается раскаленная кочерга.

– Я знаю, милая, это больно, но мы должны спешить, пока Рио не вернулся.

Он снова осторожно тянет меня к себе, и только тогда я замечаю, что капельницу из моей руки вытащили.

Я сопротивляюсь и, пытаясь потянуть время, спрашиваю:

– Как долго я была без сознания?

– Одну ночь, милая. А теперь вставай, пожалуйста.

Он помогает мне подняться, не оставляя выбора, и торопит, стараясь обращаться со мной аккуратно.

– Куда мы направляемся?

Я почти в бреду, мои мысли в смятении.

А главное, я не могу понять, какого черта он мне помогает. Разве он не участвует во всем этом тоже?

И тут он смотрит на меня, и на его лице появляется безумная улыбка.

– Я отвезу тебя в безопасное место. Где никто никогда тебя не найдет, обещаю.

В моем горле появляется комок и я с трудом пытаюсь сглотнуть, поскольку ситуация становится все более очевидной.

Никто никогда не найдет.

Он может спасти меня от Рио и Рика, но это не значит, что меня не нужно будет спасать от него.

– Зачем вы это делаете? – выдыхаю я, а мои глаза мечутся по комнате, ища решение, которое поможет мне выбраться из этой очень затруднительной ситуации. Я вижу только один выход, и доктор Гаррисон ведет меня прямо к нему.

Насколько я понимаю, он собирается запереть меня в коробке и кормить через дырку в стене. Эта картина расстраивает меня так сильно, что я решаю, что с Рио и Риком у меня больше шансов.

– Я стал врачом, потому что мне нравится заботиться о людях. Но больницы никогда не позволяли мне заботиться о пациентах так, как хотелось бы мне.

Мое сердце падает, а он серьезно смотрит на меня, словно маленький мальчик, признающийся в своей влюбленности самой красивой девочке в школе.

Его холодная гладкая рука проскальзывает в мою, и он держит ее так, словно собирается опуститься на одно колено и попросить меня выйти за него замуж.

– Я хочу о тебе заботиться, милая. Я… я буду обращаться с тобой лучше, чем эти люди. Я обещаю, что буду добр к тебе.

Мой рот открывается, но из него не вырывается ни звука.

Какого хрена он от меня ждет?

«Да, пожалуйста, увези меня в свое жуткое логово»? «Ничто другое не сделает меня такой счастливой»?

Я хочу, чтобы он отпустил меня домой. А не жажду попасть в руки очередного мерзавца, который заманит меня в ловушку и будет держать там всю оставшуюся жизнь.

Осторожно высвобождаю руку из его и делаю шаг назад. Его лицо застывает, и в бледно-голубых глазах вспыхивает обида, когда он смотрит, как мои пальцы выскальзывают из его ладони. Он ведет себя так, словно действительно только что встал на одно колено, а я отвергла его предложение.

– Я… я не уверена, что это хорошая идея. Они поймут, что это были вы, – произношу я, пытаясь его образумить.

Я не хочу отказывать ему чересчур резко. Он кажется в лучшем случае невменяемым, и я понятия не имею, на что этот человек способен на самом деле.

Он качает головой, сердито хватает мою руку и снова притягивает меня к себе. Я сдерживаю очередной крик, а он в это время нетерпеливо объясняет:

– Нет, если мы поторопимся. У меня есть план; мне просто нужно, чтобы ты пошла со мной.

Он продолжает тащить меня за собой, и во мне срабатывает инстинкт борьбы. К черту боль, я вырываю руку из его хватки и отступаю назад.

– Нет, я не хочу идти с тобой, – рявкаю я.

Его лицо превращается в маску рычащего демона, а холод, исходящий от него, застывает кристаллами. Изнутри этот человек мертв. Он не более чем ледяная разлагающаяся гробница.

Чувствую вспышку боли, пронзающую мою щеку, еще до того, как замечаю его движение. Моя голова откидывается в сторону, и на лице вспыхивает огонь.

Охаю, рот открывается, и я хватаюсь за больную щеку, ощущая что-то влажное на пальцах. Вижу несколько капель крови. Он ударил меня с чертовым надетым кольцом. Обручальным кольцом.

В моем желудке начинает бурлить коктейль из отвращения и ярости, но я держу рот на замке. Я в очень опасной ситуации, и у меня больше нет возможности делать или говорить все, что, черт возьми, я хочу, без серьезных для меня последствий. И как бы мне ни хотелось наброситься на этого старого пердуна, я едва могу двигаться.

Твою мать, Адди. Думай.

Он тяжело дышит, на его раскрасневшемся лице отчетливо видна ярость. Я словно смотрю в глаза трупу, которого оживила злоба внутри него.

– Я бы обращался с тобой как с королевой. Ты бы ни в чем не нуждалась! – яростно выкрикивает он, гневно вскидывая руку в воздух на последнем слове.

Я киваю.

– Ладно, – мягко успокаиваю я. – Но ты пугаешь меня не меньше, чем они.

Его позвоночник выпрямляется, и я вижу, как из его взгляда уходит ярость, словно до него только сейчас дошло, что он ведет себя как гребаный сумасшедший. Его лицо невероятно быстро меняет выражение от истерики к виноватому пониманию.

– Ты права, прости меня, – говорит он, делая ко мне шаг. – Просто я… если я хочу вытащить тебя отсюда в целости и сохранности, то нам нужно торопиться, а ты не помогаешь.

Я напрягаюсь, но не отшатываюсь, когда он извиняюще хватает меня за руки.

– Прости, что дал тебе пощечину, милая. Я просто пытаюсь помочь тебе. Пожалуйста, пойдем со мной. Я обещаю, что со мной ты будешь счастлива.

Мои паника и адреналин подскакивают до опасного уровня, заставляя сердце болезненно биться о грудную клетку. Мне трудно думать, когда он так жадно смотрит на меня, а все мое тело будто пропустили через чертову мясорубку.

Но это может стать прекрасной возможностью сбежать, если я правильно разыграю карты. Мне нужно выбраться отсюда с минимальным шумом, чтобы не потревожить ту сладкую парочку, так что вариантов у меня всего два. Ударить этого клоуна по голове и убежать или позволить ему забрать меня с собой и уже там найти другой выход. В любом случае здесь я не останусь.

– Хорошо, – шепчу я, хрипло вдыхая воздух через сжатые легкие.

Когда он видит, что я заметно расслабилась, он тут же берет с меня пример, и в его ледяных глазах искрится победа. Снова взяв меня за руку, он тянет меня к двери под красным мерцающим значком выхода.

Дрожа от холода и сырости, я оглядываюсь вокруг. В коридоре, куда мы вышли, все серое и выцветшее, а светильники, жужжащие над головой, покрыты пылью и тушками насекомых. Здесь нет ничего, что наполняло бы это место… жизнью.

Боже, да как он вообще умудряется здесь оперировать? Это больше похоже на морг, чем на больничную палату. И мне точно не хотелось бы умереть в подобном месте, хотя похоже, что многие другие тут умирали.

Тут смердит стерильной смертью.

Мы проходим мимо стола, заваленного инструментами, некоторые из них – острые. Если я проткну ему яремную вену, то он не сможет поднять шум и умрет в течение нескольких минут. И тогда мне удастся сбежать. Понятия не имею, что я буду делать, когда выберусь отсюда, но надеюсь, что где-то там будет помощь.

Бросив на доктора Гаррисона быстрый взгляд, я отмечаю, что его взгляд устремлен только вперед, он твердо намерен забрать меня себе. Я хватаю с металлического стола скальпель, однако он слышит мое движение и, когда я заношу руку, отшатывается вправо. Вместо того чтобы вонзиться в шею, нож скользит по его затылку.

В лицо мне брызжет кровь, и я отворачиваюсь, прикрывая глаза.

Он громко вскрикивает, разворачивается и наносит мне еще один удар сзади, от которого я падаю на безжалостный пол.

Я неудачно приземляюсь на копчик и взвизгиваю от боли. Мой позвоночник пронзает боль, у меня перехватывает дыхание, и он оказывается на мне прежде, чем я успеваю сообразить, что делать дальше, что уж говорить о дыхании.

– Сука! – кричит он, обхватывая мою шею руками, и грубо прикладывает головой о бетон.

В глазах вспыхивают звезды, и на несколько секунд я перестаю что-либо видеть. Такое ощущение, будто мой затылок раскололи пополам, но руки, сдавливающие мою шею, выводят меня из этой ямы агонии.

Мной овладевает паника, настолько сильная, что кажется, будто по моим венам течет яд. Я впиваюсь в его руки ногтями, оставляя кровавые царапины, но его это не останавливает. Лицо доктора Гаррисона искажено яростью, зрачки расширены так, что глаза кажутся почти черными, а зубы обнажены, выставляя каждый его кривой желтый зуб напоказ.

Дергаюсь и сопротивляюсь, но его хватка не ослабевает. И тогда моя жизнь проносится перед моими глазами, словно старая кинолента.

Я вижу свою мать, одаривающую меня одной из своих редких улыбок, когда я говорю что-то смешное. Отца, откинувшегося на спинку кресла и кричащего на футболистов в телевизоре – это самая бурная эмоция, которую я когда-либо у него наблюдала.

Дайю, откинувшую голову назад и громко смеющуюся над чем-то, что я сказала или сделала, демонстрирующую крошечную щель между передними зубами. То, что она всегда в себе ненавидела, а я всегда любила.

А потом Зейда. Мужчину-тарана, который разжег во мне такое пламя, что под ним я рассыпаюсь пеплом. И все же он заставил меня почувствовать себя такой сильной. Такой храброй.

Он заставил меня чувствовать себя чертовски любимой и ценной.

Прямо как алмаз.

Хотя Зейд никогда бы не назвал меня таким банальным и обыденным словом. Он бы назвал меня редчайшей драгоценностью на земле.

Я должна была сказать ему, что я…

Мое зрение начинает застилать темнота, и когда свет сжимается в одну-единственную точку, его руки ослабевают и мое лицо заливает что-то теплое и мокрое. Я инстинктивно открываю рот, отчаянно вдыхая кислород.

Ощущаю вкус меди на языке и втягиваю его так глубоко в себя вместе с воздухом, что мои глаза едва не выскакивают из орбит. Через несколько мгновений я внезапно понимаю, что надо мной склоняется только половина головы доктора Гаррисона, а через секунду его тело падает на мое.

Кашель в горле смешивается с булькающим криком. Мои глаза широко распахиваются, когда изуродованная голова доктора скатывается на мое плечо, а на моей сорочке расцветает багровая лужа. И я едва не бьюсь в конвульсиях от приступа кашля, все еще рвущегося из моего горла, и вихря эмоций от осознания, что я лежу под трупом, а в рот мне капает кровь.

Большая часть его мозга теперь на мне, а не в его черепе. Точнее, того, что от него осталось.

– Хватить истерить, ты в норме, – появляется надо мной голова Рио, он смотрит на меня с раздражением и примесью гнева. – Привыкай к виду мертвецов, принцесса. Там, где ты окажешься, ты увидишь их много.

Он хватает доктора Гаррисона за воротник и поднимает его надо мной. На меня выплескивается еще больше телесных жидкостей и мозгового вещества. Едва успев закрыть глаза, я прячу лицо, а Рио смеется и спихивает с меня тело, которое оттаскивает затем в угол.

Давление наконец спадает, и я чувствую, что снова могу дышать, но тут с моих губ срывается слабое хныканье.

Мое тело сворачивается в тугой клубок, я стараюсь забыть, что во рту у меня кровь, но не могу думать ни о чем другом.

Я давлюсь, мой желудок бунтует от этих мыслей.

И вдруг что-то твердое резко толкает меня в плечо, прерывая мой рвотный позыв. Я поднимаю голову, чтобы увидеть ботинок Рио, а затем сплевываю прямо на него. На черной коже остается яркое красное пятно.

Два зайца одним выстрелом – послать его ко всем чертям и избавиться от крови доктора Гаррисона во рту.

Рио, похоже, нисколько это не заботит.

– С тобой все будет в порядке. Чувак пытался похитить тебя.

– Как и ты. Хочешь сказать, что заслуживаешь такой же участи, а? – шиплю я.

Я впадаю в шок. Я неистово дрожу, руки и ноги немеют.

Успокойся, Адди.

Дыши.

Просто дыши.

Рио смеется, а я закрываю глаза и стараюсь не сойти с ума.

Он приближается. Я знаю, что прямо сейчас он присел и нависает надо мной. Он продолжает смеяться, и я чувствую на ухе теплое дыхание.

– У тебя умный рот, но в этом мире он не так уж умен. Хочешь совет? Заткни его до тех пор, пока единственными твоими словами не будут «да, сэр». Так ты протянешь гораздо дольше.

Из моего глаза стекает слеза, и я чувствую, как в основании горла формируются зачатки рыдания.

– А разве я хочу этого? Протянуть подольше? Это лучше, чем страдать целую вечность, да?

Он тоскливо вздыхает.

– Ты права. Ты сдохнешь в любом случае. Думаю, дело не в том, как долго ты продержишься, а скорее в том, как больно будет в самом конце.

Мои губы начинают дрожать. Он снова вздыхает, и в его голосе появляется разочарование.

– Давай вставай. Нам надо идти.

Он поднимается, делает несколько шагов и опять смотрит на меня. Ждет, что я последую за ним.

В оцепенении мне кое-как удается сесть. В костях просыпается боль, снова давая о себе знать.

– Можно мне сначала принять душ?

Рио окидывает взглядом мое покрытое багровыми пятнами тело и ухмыляется.

– Конечно, принцесса. Тебе можно принять душ. Но тебе нельзя мочить швы на спине, так что, похоже, тебе понадобится моя помощь.

Дерьмо.

* * *

Глаза, сверлящие мою задницу, вынести было проще, чем ощущение мертвячьих останков на теле. Я стояла к Рио спиной, пока с моей кожи стекали струйки крови. Когда же я увидела, что в сток устремились еще и куски кожи с осколками костей, меня едва не стошнило.

Мне пришлось обтираться намыленной тряпкой. Рио показал места на спине, которых нужно избегать, но сам меня не трогал, и за это я благодарна Дьяволице.

Самым сложным оказалось вымыть волосы, не наклоняясь слишком низко, чтобы не открыть ему вид на то, что он назвал «средством для зарабатывания денег».

Чертов мудак.

Душ находился в маленькой причудливой квартирке на верхнем уровне здания, гораздо более приятной, чем импровизированная больничная палата внизу, но все равно в подметки не годившейся любой дешевой квартирке в Нью-Йорке.

Я предположила, что здесь жил доктор Гаррисон, когда не оперировал людей, привезенных к нему работорговцами. Он носил обручальное кольцо, но никаких свидетельств того, что с ним жила женщина, я не увидела.

Боже, надеюсь, она не прикована где-нибудь цепью.

И теперь я снова на заднем сиденье фургона – с темным мешком на голове, мокрая до нитки и дрожащая, словно неисправный мотор. Ублюдок не стал упоминать, что чистых полотенец нет, и получил удовольствие, наблюдая, как я вытираюсь своей больничной сорочкой. Еще больше он повеселился, когда я стала оборачивать ее вокруг своих волос.

Он не разрешил мне оставить ее, заявив, что мои волосы слишком красивы, чтобы прятать их в уродливую голубую тряпку, но на самом деле, думаю, ему просто нравится быть мудаком.

Стук моих зубов заглушается хард-роком, несущимся из колонок. Мои густые волосы все еще влажные, обогреватель работает еле-еле, и согреться невозможно. Я дрожу так, будто прямо сейчас из меня изгоняют демонов, осталось только начать выворачивать себе конечности и левитировать в воздухе для полноты картины.

По ощущениям так оно и есть. У меня чертовски сильно болит все, и с каждой последующей судорогой боль только усиливается.

Еще никогда в своей гребаной жизни я не была так несчастна.

– Не волнуйся, Алмаз. Мы уже почти добрались до твоего нового дома, – напевает Рик, и этот звук бьет по моим и без того истрепанным нервам. – Ты понравишься Франческе.

Зловещий тон его голоса заставляет меня напрячься еще больше. Что-то в том, как он это сказал, заставляет меня думать, что ее-то мне стоит опасаться куда больше, чем любого мужчину, которого я встречу на своем пути.

– К-кто она?

На мгновение он замолкает, однако отвечает мне не Рик.

– Тот человек, которого ты захочешь впечатлить больше всех, – произносит Рио, и его голос серьезен.

– Почему?

– Потому что именно она решает, насколько несчастной будет твоя жизнь до продажи.

Опускаю голову и зажмуриваюсь. Прошло всего шесть дней, а я уже чувствую себя побежденной, мой дух начал угасать.

Делаю глубокий вдох, а потом выдыхаю, медленно и ровно.

Я не сдамся. Всеми фибрами своего существа я верю, что Зейд делает все возможное, чтобы отыскать меня. И я тоже не собираюсь сидеть и ждать сложа руки. Я встречу его на полпути, если получится.

Так что если мне нужно одержать победу над Франческой, то я ее одержу.

Я всегда была безрассудно храброй – до такой степени, что это была скорее глупость, чем отвага. И я не собираюсь отступать сейчас.

Лайла Лайла

Лайла

Лайла

Лайла

Лайла

Лайла

Лайла

Лайла

Глава 5. Алмаз

Каждый из нас в какие-то моменты боится смерти. Кому-то становится страшно, когда он осознает, что такое смерть, – до того, как возникают депрессия, тревога и прочие проблемы с психическим здоровьем.

К другим это приходит перед тем, как они находят что-нибудь, во что можно верить, – будь то Бог или что-то иное.

А еще есть те, кто барахтается в жизни, с ужасом ожидая дня, когда они сделают свой последний вздох. Думаю, иногда боятся не столько смерти, сколько того, как именно она наступит.

Так как же умру я?

Будет ли мне больно? Буду ли я страдать? Буду ли я напугана?

Джиджи ощущала весь спектр этих эмоций, когда ее убил человек, которому она доверяла и о ком, вероятно, она искренне заботилась.

Роман с ее преследователем Роналдо не только разрушил ее брак, но и лишил жизни. Только убийцей стал не ее преследователь или муж, как можно было бы предположить, а лучший друг ее мужа, Фрэнк Сайнбург.

Я долго была уверена, что меня ждет точно такая же судьба, что меня погубит мой преследователь, однако вместо этого поддалась его мрачным убеждениям и влюбилась.

Я так старалась убежать от него, но теперь все, чего хочу, – это бежать ему навстречу.

Всю оставшуюся поездку не издаю ни звука. По крайней мере, ничего не говорю – мои зубы стучат всю дорогу, и в конце концов один из моих похитителей не выдерживает и добавляет мощности обогревателя.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем мы останавливаемся, и тогда глубоко у меня внутри поселяется ужас. Я напряженно выпрямляюсь и жду; мужчины выходят из фургона, и двери захлопываются за ними одновременно.

Потом открывается дверь слева от меня и влетает ледяной ветер. Грубая мозолистая рука хватает и тянет меня на себя. Словно меня держит сама старуха с косой, сопровождая на казнь.

– Ай, – взвизгиваю я, настолько мне больно двигаться.

Он не обращает на это внимания и рявкает:

– Пошли.

Голос Рика.

Он вытаскивает меня из машины с таким усилием, будто женщина, только что попавшая в аварию, в ранах с ног до головы, сможет побороть его и вырваться.

Я даже близко не понимаю, где мы, черт возьми, находимся.

От очередного порыва ледяного ветра мое тело покрывается мурашками. Зубы снова начинают отбивать дробь, холод становится почти невыносимым.

Черный мешок срывают с моей головы, и я вздрагиваю от света, резанувшего по глазам. На улице пасмурно, но я так давно не выходила на свет, что мои глаза сейчас слишком чувствительны даже для него.

Прищуриваюсь, мой взгляд сразу же устремляется на чудовище, возвышающееся передо мной.

Рик вытягивает руку в сторону двухэтажного колониального дома, представляя его мне – так, словно я нахожусь в пятизвездочном ресторане, а он снимает с подноса крышку, чтобы продемонстрировать лучшее блюдо, которое я отведаю в своей жизни. Я никогда не бывала в шикарных ресторанах, но, судя по видео в интернете, выглядит это как молочные пенки и палочки, завернутые в сырое мясо.

То есть не аппетитно.

Дом не настолько запущен, как можно было бы предположить, но все же он не в лучшем состоянии. По потрескавшейся белой стене тянутся заросли мха, и это немного напоминает мне о поместье Парсонс. Просто он не такой… красивый. Будто обесцвечен всеми этими заколоченными окнами, покосившимся крыльцом и… Это что, скотч?

– Выглядит… мило, – бормочу я.

Оглядевшись по сторонам, я замечаю, что вокруг нас густой лес. Как будто этот дом оказался среди деревьев совершенно случайно. К нему через чащу идет грунтовая дорога, и подозреваю, это единственный путь сюда и отсюда. Если только я не захочу испытать удачу в непроходимой чаще.

– Пошли, дубак лютый, – приказывает Рик, увлекая меня за собой.

Рио впереди нас бросает многозначительный взгляд через плечо, а затем ведет в дом из мультика «Кураж – трусливый пес»[2]. Только этот вдвое больше.

Представляю, какое дерьмо творится в этом доме; там полно ужасов гораздо худших, чем когда-либо переживал этот фиолетовый пес.

В моем желудке бурлят адреналин и страх, и хотя я ощущаю тяжесть внутри, это совсем не то теплое пьянящее чувство, к которому я так привыкла. Это первородный ужас.

Когда Рик пропихивает меня сквозь дверной проем и толкает вперед, этот ужас только усиливается. Несмотря на то, что воздух здесь затхлый и застоявшийся, внутри дом не похож на лабораторию по производству метамфетамина, как я предполагала.

Это здание словно из 1800-х годов, с обилием деревянных конструкций, устаревшими обоями и странными углами и закоулками, в которых нет никакого смысла. Я в огромной гостиной с коричневыми потрескавшимися кожаными диванами, потрепанными цветочными коврами и криво висящими картинами. В углу стоит телевизор с выключенным звуком, по которому идет «Том и Джерри», а над ним висит паутина.

В щели забилась грязь, а все поверхности в комнате покрыты пылью. Темно-коричневый паркетный пол расшатан, покорежен и скрипит от малейшего движения. Думаю, если бы здесь водились привидения, как в поместье Парсонс, то ни один призрак не проплыл бы незамеченным.

Слева от нас обеденная зона. Повсюду раздавленные банки из-под пива, на столе иглы и трубки из-под крэка и еще – круглое зеркало с небольшой горкой кокаина.

Я нерешительно продвигаюсь дальше; яма ужаса все раширяется, словно пасть акулы перед тем, как она набросится на свою добычу.

Здесь трудно дышать. Слабый запах плесени, и вообще весь этот дом закутан в зловещую атмосферу, как в шерстяное пальто. Тут густо, неуютно и удушливо.

– Добро пожаловать в твой новый дом, – насмешливо объявляет Рио. Он наблюдал за тем, как я осматриваюсь, и, хотя прошло всего несколько секунд, я уже успела почувствовать себя неловко под тяжестью его взгляда.

Прежде чем я успеваю открыть рот, из комнаты перед нами выходят трое мужчин. Судя по мелькнувшему в поле моего зрения холодильнику, это кухня. Заметив меня, смеющиеся люди замолкают. Они медленно приближаются к столу, скорее оценивая меня, чем глядя себе под ноги.

– Это тот самый Алмаз? – подает голос один из парней. Зубы у него так черны, что кажется, будто его рот полон жуков.

Рик подходит к столу и драматично садится, на его лице гордость.

Он широко улыбается и произносит:

– Вы, мать вашу, и так знаете, что это она! Макс уже расплатился, так что теперь мы можем делать все, что захотим, парни.

Они аплодируют ему, а выражение лица Рио становится почти убийственным.

– Гребаные идиоты, – бормочет он себе под нос. Затем повышает голос и напоминает ему: – Нет, ты не можешь делать все, что хочешь, stúpido, потому что у тебя на голове огромная гребаная мишень в форме зет.

Рик беспечно отмахивается от него.

– Да не волнуйся ты, Рио. Мы будем прятаться, пока этот ублюдок не сдохнет, а потом сможем делать все, что взбредет в голову. Плата за нее чертовски огромная, и к тому же мы попробуем ее сами.

Под их похабными взглядами я съеживаюсь. Инстинктивно обхватываю себя руками покрепче, но это вызывает лишь несколько насмешливых ухмылок.

– О, да не стесняйся, малышка. Даю слово, тебе понравится, – кричит один из них, с торчащими в разные стороны черными волосами из-за чересчур большого количества геля.

Я сглатываю, в горле у меня образуется комок, поскольку мой взгляд натыкается на темно-красную лужицу на столе, которую я не заметила раньше.

Даже представить не могу, от чего она.

– Что, принцесса, мы недостаточно для тебя хороши? – спрашивает Рио.

Поднимаю взгляд и замечаю на его лице ухмылку. Но он напряжен, ухмылка натянута.

Однако я не придаю этому значения; мои глаза снова устремляются к луже крови. Рио прослеживает мой взгляд и поворачивается, чтобы взглянуть, на что я смотрю. Увидев кровь, он разражается смехом.

– Хочешь пари, откуда это?

Я бросаю на него взгляд, и мое лицо искажается от отвращения.

– Лично я ставлю на то, что какая-нибудь сучка потеряла свою девственность прямо здесь, – ухмыляется Рик, прикуривая сигарету.

Ощетиниваюсь, в моей груди поднимается гнев.

– Ты больной, – выплевываю я голосом, полным ненависти.

Рик лишь смеется и возвращается к разговору со своими друзьями.

Я наблюдаю, как один из них втыкает себе под кожу иглу, когда слышу, как в дом кто-то входит. Вздрагиваю и оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это, и едва не теряю голову.

Через плечо мужчины перекинута девушка.

Мой рот открывается, и его карие глаза упираются в меня.

– Какие-то проблемы? – рявкает он.

Я отшатываюсь, моя паника разрастается, когда я вижу, как безжизненно покачиваются конечности девушки у него за спиной. Понятия не имею, жива она или нет. Очень надеюсь, что этот тип не стал бы таскать по дому мертвую, но, опять же, эти мудаки как раз из тех, от кого именно чего-то подобного и ожидаешь.

Качаю головой, потеряв дар речи, а он идет ко мне. От него несет немытым телом, но этого следовало ожидать, выглядит он так, будто моется моторным маслом.

Я никогда особо не умела следить за своим языком, однако в доме, полном слетевших с катушек мужчин, последнее, чего мне хочется, это испытывать удачу. Так что я молчу, даже когда он в упор смотрит на меня.

– Если откроешь рот, то не удивляйся, если кто-нибудь засунет в него свой член.

Мои глаза округляются, а зубы сжимаются. Он разражается хохотом.

Мое сердце ускоряет темп, и я делаю несколько шагов назад. По венам разливается страх, оседает в желудке и разъедает внутренности, словно кислота.

– Джерри, ее комната готова. В этот раз с чертовыми дополнительными цепями, – окликает один из типов за столом, указывая на девушку.

Мои глаза становятся еще больше. Она что, сбежала? У меня так много вопросов, однако я понимаю, что задавать их не стоит. По крайней мере, она не умерла, с облегчением понимаю я. Приковывать труп было бы… Я содрогаюсь от этой мысли.

Мужчина, точнее, Джерри снова взваливает девушку на плечо и без лишних слов уходит, бросив напоследок уничижающий взгляд в мою сторону.

Сильно прикусив нижнюю губу, наблюдаю, как он направляется в сторону кухни. Ему повезло, что я не бросилась на него с лаем, будто собака, как мне того хочется. Я бы сделала что угодно, лишь бы заставить этого придурка подумать дважды, когда он в следующий раз соберется смотреть на меня таким образом. Но это было бы глупо, а я не могу позволить себе быть глупой здесь.

Прямо перед тем, как он исчезает, я вижу, что девушка поднимает голову. Сквозь спутанные локоны светлых волос я вижу ее глаза, темно-карие, в которых горят пламя и лед одновременно. Мое сердце замирает, но упасть в желудок его заставляет жуткая улыбка.

Выражение ее лица будто из ночного кошмара.

Мой рот снова открывается, но прежде, чем я успеваю осознать, что именно только что произошло, они оба исчезают с моих глаз. Я боюсь и за нее, и за себя.

– Не волнуйся. Если будешь хорошей девочкой, будешь делать то, что тебе говорят, мы будем держать тебя в сознании, – произносит Рио, привлекая мое внимание к себе.

Я не уверена, что хочу быть в сознании.

Более того, я в двух секундах от того, чтобы сказать ему, что эту девушку срочно нужно поместить в психлечебницу.

Но, учитывая, что мы уже находимся в гребаной психушке, вслух я ничего не говорю.

Он кивает головой в сторону, где исчезли Джерри и девушка.

– Пошли. Франческа и Рокко должны вернуться через несколько часов, и потом ты с ней встретишься. А сейчас мне нужно отвести тебя в твою комнату.

Оглядываюсь, вижу все еще широко распахнутую дверь и блестящий черный фургон перед домом. Хмурюсь; мне казалось, что он должен был быть помят, ведь они врезались в меня и столкнули с дороги. Но он совершенно целый, без единой царапины. Должно быть, они сменили машину после того, как привезли меня к доктору Гаррисону, и эта догадка заставляет мой желудок вскипеть.

Мне хватает понимания, что Зейд легко мог бы отыскать их по битой машине.

Но потом от мысли, что Зейд придет, на моем лице появляется улыбка. Он более чем способен найти меня, независимо от того, перевозят ли меня на гребаном «феррари» или на «фольксвагене» 80-го года, который при каждом нажатии на газ испускает клубы дыма. Он обязательно найдет меня.

Воспоминания резко обрывают мои фантазии. Ужас берет надо мной верх, моя улыбка гаснет.

Просто тащи ее в машину, Рио. Макс и так будет в бешенстве, что мы испоганили его фургон…

Глаза распахиваются. Я разворачиваюсь к Рио и вижу, что он смотрит на меня темными глазами, напряженный и готовый броситься на меня. Мой взгляд скользит вниз, я замечаю пистолет в его руке.

Наверное, он решил, что я собираюсь бежать.

Не могу сказать, что не думала об этом, но я же не настолько глупа, чтобы решить, будто успею преодолеть эти несколько метров быстрее, чем меня догонит кто-нибудь из них. Или одна из их пуль.

Я ранена и едва стою, кроме того, понятия не имею, где ключи. Бежать сейчас было бы неразумно. И если бы Зейд был здесь, то он бы точно сказал мне дожидаться подходящего момента.

Не совершать глупостей.

Я не могу позволить панике и отчаянию управлять моими действиями. Нет, если я хочу выбраться отсюда живой.

Облизнув губы, я делаю шаг вперед, демонстрируя, что бежать не собираюсь.

– Тебя послал Макс?

– Значит, слышала?

Он расслабляется и не обращает внимания на мои вопросы. Дергает головой в сторону кухни, давая знак следовать за ним. И от этого мне хочется плакать.

Откашлявшись, я выдавливаю:

– Конечно, он.

Следую за Рио, и, по мере того как пробираюсь все дальше в чрево этого зверя, мое желание зарыдать усиливается. На моей талии будто завязан шнур тарзанки, который тянет меня назад, к выходу, и чем дальше я от него отхожу, тем сильнее становится натяжение.

Он бросает взгляд через плечо.

– Понятия не имею, чем ты так разозлила этого типа, куколка, но у него явно к тебе счеты. Твои фото по всему даркнету, а за твою голову назначена нехилая сумма. Макс нанял Рика, чтобы доставить тебя сюда, а поскольку он полный idioto, то попросил помочь с этим делом меня. Если бы он не знал, где ты живешь, то у нас не было бы преимущества и тогда нам, возможно, пришлось бы иметь дело с конкурентами за твою голову.

Во рту у меня пересыхает. За меня назначена награда? Чего ради?

Думаю, я не должна удивляться, потому что… Ну какого хрена еще я должна была оказаться здесь?

Эта новая информация настолько отвлекает меня, что окружающее пространство я замечаю только смутно. Мой взгляд цепляется за всякие незначительные детали вроде покосившихся шкафов, урчащего желтого холодильника, бесконечного коричневого дерева и уродливых обоев.

Рио ведет меня к крутым деревянным ступеням, которые скрипят под нашим весом.

– Рик работает на Сообщество?

Конвоир оглядывается на меня через плечо, и его бровь поднимается вверх, кажется, он удивлен, что я вообще знаю о них.

– Нет, он друг брата Франчески, Рокко. На Сообщество работает она, а Рокко с друзьями только пожинают плоды.

– А ты работаешь на них?

– Да, хотя сейчас я под Франческой.

Облизываю пересохшие губы, а затем спрашиваю:

– Так кто же назначил цену за мою голову?

– Да неважно кто. Важно почему. А теперь двигай, мне нужно отлить, и если ты не поторопишься, то я расстегну молнию и нарисую картину прямо на твоем миленьком личике.

Его отвратительная угроза делает свое дело и выводит меня из оцепенения. Бросив на него неприязненный взгляд, я ускоряю шаг, несмотря на боль в теле.

Разговор в любом случае лучше закончить. Мне нужно сосредоточиться на каждой детали в этом доме. Начиная с тишины, царящей здесь.

Пока он ведет меня по длинному коридору с несколькими дверями по обе стороны, я понимаю, что тихо здесь не потому, что здание заброшено, а потому, что кто-то по ту сторону задерживает дыхание, молясь, чтобы идущие по коридору прошли мимо.

Я нервно сглатываю, мои глаза бегают по сторонам, пытаясь различить хоть какие-нибудь приметные детали, но ужас, сковывающий сердце, все делает расплывчатым.

Как, черт возьми, я должна сохранять спокойствие и вести себя благоразумно, как выбраться отсюда, если в моей голове раздаются миллионы тревожных сигналов, оповещающих, что выхода нет?

Выход всегда есть, мышонок. Ты просто должна его отыскать.

14 июня 2008

Cегодня проводится выбраковка. Франческа не просто готовит нас к тому, чтобы мы стали чертовыми сексуальными рабынями. Послушными маленькими шлюшками для насильников. Она готовила нас и к сегодняшнему дню. Когда на нас будут охотиться, словно на пташек. Выпархивающих из клеток прочь, чтобы оказаться подстреленными. БУМ! – примерно вот так. А знаете, что самое крутое? НАС за это накажут. Вся эта чертова клоунада проводится ради порки.

Будь хорошей девочкой. Открой ротик пошире, детка. Раздвинь ножки. Покажи, насколько ты гибкая. Сможешь достать пальцами ног до головы? Гребаные психопаты. Все они. Надеюсь, они облажаются и случайно застрелят меня во время своей охоты.

Я буду только рада.

Молли

Глава 6. Охотник

Ярость.

Ее всегда недооценивают. Не принимают в расчет.

Возможности человеческого тела больше не ограничиваются законами физики. Абсолютное разрушение на кончиках моих пальцев способно сжечь целые города, превратить их в пепел и тлеющие угли. Одно чирканье спичкой или взмах запястьем – и все, что видят мои глаза, поглотит тот черный огонь, что полыхает внутри меня.

Но пока это разрушение направлено на меня самого. Мое отражение пылает, охваченное жестокостью, которую можно увидеть разве что в телескоп. Наша вселенная была выкована в жестокости, и теперь космос живет не в одном, а сразу в двух черных глазах, которые смотрят на меня.

Это все твоя гребаная вина.

Мой кулак летит в зеркало и разбивает его одним ударом почти полностью. Оно взрывается крошечными осколками, которые сыплются в раковину и на пол. Оно в точности имитирует то, что ощущает моя душа. Разбита вдребезги.

Я едва успел вернуться домой из больницы, а уже пополняю список своих травм. Однако я слишком потерян, чтобы мне было не плевать.

С рычанием отступаю назад и снова бью кулаком в зеркало. Снова и снова, пока не остается несколько кривых осколков.

Взбешенный, кручусь на месте, выискивая самый большой осколок, и хватаю его с пола, не обращая внимания на зазубренные края, врезающиеся в мою кожу. Потом хватаю острый осколок поменьше и снова выпрямляюсь.

Кладу крупный кусок перед собой, размещаю его под правильным углом, чтобы он стал мне новым зеркалом. Осколок поменьше я втыкаю острием в кожу и начинаю вырезать.

Я действую медленно, мои движения не слишком уверенные от дрожи, сотрясающей мое тело. Стекло в моих пальцах скользит из-за текущей крови, и мне постоянно приходится поправлять его, делая все новые и новые порезы.

Но я почти не чувствую боли, ведь в моей голове чертовски громко. Она затуманена яростью, и каждый чертов орган в моем теле словно перемалывается в блендере.

Мою маленькую мышку забрали.

Украли у меня.

И человек, стоящий за этим, – тот самый тип, про которого я знал, что он ей мстит.

А я оставил его в живых.

Я, мать его, позволил ему жить, упиваясь гневом, который навлек на нее я.

Моя грудь вздымается, я вгрызаюсь глубже, и там, где стекло врезается в мою кожу, пузырится ярко-красная жидкость.

Я заканчиваю, бросаю осколок, все мое тело вибрирует.

Я подвел Адди.

И я никогда не позволю себе забыть об этом.

Не с розой, которая теперь вырезана поверх моего сердца.

* * *

Кровь пачкает подошвы моих ботинок, оставляя за мной алый след, когда я подхожу к дому Макса.

Он наконец-то нанял охрану.

Но теперь от них мало толку: все шестеро валяются на земле – с пулевыми отверстиями между глаз, безучастно уставившихся на звезды. Они умерли потому, что защищали не того человека.

И мне плевать, насколько их любили. Мне плевать, были ли у них семьи, остались ли у них дома жены и маленькие дети, с нетерпением ожидающие их прихода. Папочки больше нет, детишки.

Я распахиваю входную дверь пинком, и громкие разговоры разбиваются на различные вариации вопроса: «Что за хрень?»

Дом Макса представляет собой практически полностью открытое пространство, оформленное в черно-золотых тонах, со средневековыми мотивами. Он богат, но никакие деньги в мире не смогут защитить его от меня.

По обе стороны гостиной две большие лестницы, ведущие на балкон, огибающий комнату в виде полумесяца. На нем и появляется наша главная звезда – с диким взглядом и двумя охранниками за спиной.

Белокурые волосы взъерошены, пряди торчат во все стороны, а когда он замечает меня, его глаза округляются в истерической панике.

Я вскидываю бровь.

– Натер себе голову воздушным шариком?

Он моргает, и прежде чем до кого-либо из них доходит, я поднимаю пистолет и выпускаю две пули – по одной в каждого телохранителя.

Слишком просто.

Очевидно, его деньги не смогли купить даже надлежащую охрану, чтобы развлечь меня. Если бы они были такими, как я, то меня застрелили бы еще до того, как я успел открыть рот.

Когда его люди падают, глаза Макса распахиваются еще шире. Кровь стремительно растекается за перила и капает на чистую плитку первого этажа. Он уже было поворачивается, чтобы бежать, но его останавливает мой голос:

– Иди сюда, Макс.

Он медленно оглядывается, в его глазах ужас. От людей, столкнувшихся с последствиями своих действий, исходит особая вонь.

Они чертовски каменеют, но лишь потому, что знают, что умрут. И неважно, во что они верят, они прекрасно понимают, что у них нет ни единого шанса оказаться перед вратами рая.

– Что бы ты ни думал, я…

– Не оскорбляй меня еще больше, подвергая сомнению мои знания, – перебиваю я смертельно спокойным голосом. – Ты ведь все понимаешь, Максимилиан.

Его губы сжимаются в белую линию, однако у него хватает ума развернуться и спуститься по ступенькам, поправляя на ходу мятый пиджак, чтобы восстановить хрупкий фасад своей уверенности. Он изо всех сил старается сохранить спокойное выражение лица, но его кулаки сжаты и дрожат, на лбу выступил пот.

Он спускается до последней ступеньки и стоит передо мной, задрав нос. Хочет умереть с гордо поднятой головой.

Как наивно.

Нет, он будет лобызать мои ботинки, умоляя о прощении, и впиваться в них губами так сильно, что на них останутся следы от его зубов.

– Где она? – спрашиваю я, мой голос холоден и лишен каких-либо эмоций.

Он смотрит на меня, и его кадык подрагивает, когда он пытается сглотнуть.

– Мне не сказали точное местоположение.

– Но ты в контакте с людьми, которые ее удерживают, – возражаю я.

Он моргает, облизывает губы, чтобы потянуть время, ищет подходящий ответ.

– Все в прошлом. Я перевел Рику его долю, и больше мы не общались.

Макс перевел деньги только на один счет, так что, насколько я понимаю, процент получил лишь Рик Борман, пусть я пока и не совсем понимаю почему. На записи с камеры, снявшей аварию Адди, было двое, и вытаскивал ее из перевернувшейся машины вовсе не Рик.

Поджимаю губы, шрамы на моем лице натягиваются, киваю головой и медленно подхожу к нему, словно охотящийся гепард. Он напрягается, застывая под моим взглядом, и в мою кровь просачивается струйка удовлетворения.

– И ты хочешь сказать, что у тебя нет никакой возможности связаться с кем-либо из них?

Он сглатывает и качает головой.

– Рик заблокировал свой телефон сразу после того, как прошла передача. Видимо, скрывается от тебя.

Хмыкаю, пробегая глазами по его фигуре, отмечая странную позу и положение ног. Да он в нескольких секундах от того, чтобы обмочиться.

Отсутствие уверенности в себе на публике вполне закономерно, учитывая, что худшим из твоих грехов было запугивание двух женщин в ресторане.

На этот раз он был очень плохим мальчиком.

– Так зачем же ты это сделал, Макс?

– Ты убил моего отца, так что сделка расторгнута, – выплевывает он, в его глазах вспыхивает ярость.

Я замираю и смотрю на него с минуту, обдумывая его слова.

После того как я убил Арчи Талаверру, я отрубил ему руки и оставил их на пороге Адди в качестве напоминания, что она моя и никто другой никогда не должен к ней прикасаться. Потом об этом узнал Макс и стал возлагать вину за смерть Арчи на нее, и поэтому я предложил ему сделку. Я не буду убивать его отца, если он не тронет Адди. Мне потребовалось совершить похищение и записать видео, чтобы донести до Макса суть, но он свое слово держал. До недавнего времени.

Но забавно тут другое: я не убивал его отца.

– Что, прости?

Он моргает, его лицо начинает краснеть.

– Ты убил…

– Я слышал, что ты сказал, – рявкаю я. – С чего ты решил, что это я?

Его лицо искажается.

– Потому что ты, черт возьми, так сказал, – рычит он, делая угрожающий шаг в мою сторону.

Я действую быстро и делаю выпад навстречу, заставляя его отшатнуться и потерять опору. Потом ловлю за воротник рубашки и рывком притягиваю к себе.

– Объяснись, Макс, – рычу я. – Потому что я, черт возьми, его не трогал. А если бы захотел, то убил бы вас обоих. Мы заключили гребаную сделку, и я сдержал свое слово.

Он качает головой, полыхая яростью.

– Ты прислал мне видео, где обезглавливаешь моего отца, в пятницу. И говоришь: «Это за Аделин Рейли».

Мои вены наполняет огонь, каждая жилка в моем теле напрягается.

– На записи мой голос?

– Что… Я не знаю! У меня нет чертовой записи твоего голоса, чтобы сравнить. Он был похож, это все, что я знаю.

Киваю, позволяя ему прочесть в моих глазах, насколько сильно он облажался. И гением быть не нужно, чтобы понять, кто на самом деле убил его отца.

– И ты даже не потрудился проверить, был ли это я?

– Ну прости уж, в следующий раз обязательно тебя наберу, – парирует он.

Я злобно ухмыляюсь.

– Хочешь сказать, что ты не находчив, Максимилиан? Потому что я очень находчив, и у меня множество ресурсов, чтобы заставить тебя страдать. Если ты мстишь за убийство, то лучше бы тебе быть уверенным в том, кто его совершил.

Он вздрагивает, его рот разевается, когда он понимает, что поступил необдуманно. Он увидел, что его отца зверски убили, принял решение, кто за это в ответе, основываясь на одном лишь предположении, а потом отправил Адди на бойню.

Мое зрение заволакивает красным, и мне требуется весь мой контроль над собой, чтобы сдержаться. Чтобы видеть ясно, потому что я хочу стать свидетелем каждой гребаной секунды смерти Макса.

– Хочешь узнать, кто убил твоего отца на самом деле, придурок? Это те самые люди, которым ты продал Адди. Его убило Сообщество, чтобы ты предал меня, а потом взялся за нее. А ты угодил прямо в их гребаную ловушку и сделал за них всю грязную работу.

Он трясет головой.

– Откуда им было знать о нашей сделке и твоей угрозе?

– Не знаю, Макс. Может, твой отец открыл свой гребаный жирный рот и разболтал об этом всем? Или это был ты? Скулил всем окружающим, имеющим уши, как я обещал его прикончить, если ты хоть пальцем тронешь Адди и Дайю. Хочешь сказать, что все вы не проронили ни единого слова?

Его зубы клацают, подтверждая мое предположение.

– О наших разборках очень несложно узнать, если ты треплешься об этом направо-налево, – шиплю я.

Пока я тащу его к входной двери, он хрипит, его ноги волочатся по кафелю, а ногти в панике царапают мою руку. Я не собираюсь спешить с ним. Хочу вытянуть как можно больше информации, прежде чем отправить в ад.

– Подожди, это была ошибка. Давай что-нибудь придумаем, – лопочет он, пока я тащу его по ступенькам крыльца к своей машине. – Я ее верну!

Одариваю его свирепой улыбкой.

– Не волнуйся, Макс, я много чего хочу с тобой обсудить. Или, скорее, придумать.

* * *

Окровавленный скальпель лязгает о металлический поднос, а тишину пронзают стоны Макса. Я включил песню «Bodies» группы Drowning Pool, чтобы заглушить его непрекращающиеся крики, но это почему-то не показалось ему забавным.

На протяжении всего трека я смеялся, но сейчас не чувствую ничего, кроме жгучего пламени в своей опустевшей груди.

К грудной клетке Макса прикреплены провода, ведущие к аппарату, созданному специально для того, чтобы запускать сердце в ту же секунду, когда оно останавливается. Я собрал его, когда только начинал работать в этой сфере, хотя теперь использую редко. В самом начале моя ярость по отношению к работорговцам была безудержной. Но потом, с годами, я понял, что чем быстрее они умирают, тем больше я смогу их убить.

Я уже дважды душил Макса до смерти. Как только его сердце переставало биться, моя машинка возвращала его к жизни при помощи электричества, и я продолжал медленно пытать его, а затем снова убивал.

Я еще даже не начал задавать вопросы, потому что был слишком зол, чтобы о чем-либо спрашивать.

И теперь он сходит с ума. Он был так близок к смерти, но возвращался и снова видел перед собой мое улыбающееся лицо. И так раз за разом. Но я все равно ничего не чувствую.

– Рик Борман – тип, которому ты перевел деньги. Кто его напарник?

– Р-Рио, – отвечает он. – Фамилии не знаю.

Из-за пережитых испытаний его речь прерывается.

– Откуда ты их знаешь?

– Не то чтобы… знаю. К-Конор и Рик были друзьями. Я был в курсе, что у Рика есть связи, поэтому взял его номер из старого телефона Коннора.

– И как же ты узнал, какие именно связи есть у Рика?

– Коннор как-то говорил, что Тала-ла-верры могут пробиться в торговлю, он упомянул, что это контакты Рика. Они так и не втянулись, так что о Рике больше ничего не говорили, кроме… кроме этого.

Я вскидываю бровь. Вовлечение клана Талаверра в торговлю людьми стало бы чертовой катастрофой. Особенно учитывая Арчи с его статусом плейбоя – многие девушки были бы обречены. Окей, предположим, что, убив их всех, я совершил чуть больше добра, чем планировал изначально.

– На кого работают Рио и Рик?

Макс качает головой, его рот кривится в улыбке.

– Рик ни на кого не работает. Он просто дружит с правильными людьми. Я знал, где живет т-твоя девушка, а он знал, как передать ее в нужные руки. Это было взаимовыгодно.

Он выглядит так, будто отключается, поэтому я несколько раз грубо шлепаю его по щекам. Он морщится, но глаз не закрывает.

– А Рио?

Еще одна усмешка.

– А на кого еще? На Сооб…

– Не тупи, Макс, – перебиваю я, беря ножницы и проводя лезвием по коже между двумя его пальцами.

Ответа он не находит, и я переворачиваю их и разрезаю нежную плоть. Он кричит, но мне кажется, что мучений ему еще недостаточно.

Еще нет.

– Мне нужны имена. Людей, которым они подчиняются, и тех, к кому ее увезли.

Он пытается сглотнуть; его лицо перекошено от боли, пока он пытается ответить мне.

– Я не знаю, Зейд. Я же сказал тебе, я п-почти их не знаю! Только то, что рассказывал нам К-Коннор про этого Рика, а это совсем ничего, кроме информации, что тот водит дружбу с работорговцами. Как только я увидел объявление, то сразу попросил его помочь, и на этом все закончилось!

– Как они узнали, где ее найдут?

Он облизывает губы, его глаза снова закатываются от истощения.

– Я был в курсе, что ее дом о-охраняется, поэтому мы ее выманили. Люк знает, где живет Дайя, так что… он ее навестил. Вломился в квартиру, связал ее и во-воспользовался ее телефоном. Рик и Рио ждали ее у дороги.

При осознании, что Дайю тоже могли похитить, я почти слепну от ярости. Никто не смеет трогать мою девочку, это же касается ее друзей и семьи.

Адди похитили семь дней назад, и все это время я думал лишь о том, как добраться до Макса. Мне даже в голову не пришло, почему Дайя, лучшая подруга Адди, все еще не вышла со мной на связь, разыскивая ее.

Если уж начистоту, то я едва могу мыслить здраво, каждый орган в моем теле охвачен непрерывной агонией от того, что ее нет рядом.

– Где Дайя сейчас?

Макс смеется, влажно и безрадостно.

– Насколько я слышал, бро, она все еще у Люка. Повторяет свои любимые воспоминания с ней.

Дерьмо. Похоже, чтобы умереть окончательно, Максу придется подождать. Сначала я убью его друга и вытащу Дайю.

– Хмм…

Я разрезаю кожу между его мизинцем и безымянным пальцем. Макс сжимает зубы, однако это нисколько не мешает крику прорваться сквозь щели зубов.

– Боже, мать твою! – вырывается у него, он задыхается от боли.

Я продлю его жизнь на промежуток, достаточный, чтобы успеть выручить Дайю. А потом вернусь и закончу свою работу – уже насовсем. У меня больше нет времени возиться с ним.

– С кем ты общался, когда ответил на объявление? – наседаю я.

– Они не представились. Думаешь, они называют свои имена, когда подходят к телефону? – огрызается он. – Я сказал им, что знаю, где она и кто мне помог. Мне ответили, что деньги переведут, когда Адди будет у них. Все!

Я хватаю его вторую руку и кромсаю кожу между указательным и средним пальцами ножницами просто потому, что мне не нравится его ответ.

– Знаешь, сколько человек лежало на этом самом столе до тебя? – небрежно спрашиваю я, глядя на его разбитое лицо.

– Н-е-е-е, – воет он, горестно растягивая гласную.

– Я тоже. – Пожимаю плечами. – Сбился со счета. Но что я точно помню, так это то, что я сломал каждого из них.

Наклоняюсь вперед, и Макс закрывает глаза, не решаясь посмотреть своему мучителю в лицо.

– Но ты первый, кому удалось сломать меня, Макс. Это я могу признать. Ты разбил меня на мелкие кусочки, когда забрал у меня Адди. Из-за тебя я перестал быть человеком.

Я выпрямляю спину.

– Знаешь, что это значит для тебя? Это значит, что во мне не осталось человечности. Сочувствия. Чувства вины. Ничего. Я могу делать это весь гребаный день, и даже когда твое тело сдастся, я просто верну тебя назад.

Из уголков его глаз текут слезы, но на меня они не действуют.

– П-прости меня, мужик. Это была всего лишь ошибка, – стонет он. – Я сделал это только из-за моего отца.

– Похитил девушку и продал ее работорговцам, ты хочешь сказать? Обрек невинную женщину на пытки, травмы и изнасилования только потому, что твой папочка умер?

К концу речи мой голос начинает дрожать, и я сжимаю челюсть, пытаясь удержать остатки здравомыслия, которые у меня еще остались. Я трещу по швам, на мои глаза наворачиваются слезы.

Он трясет головой и смущенно блеет:

– Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал.

Медленно вдыхаю и выдыхаю, восстанавливая самообладание. И киваю, принимая этот ответ таким, какой он есть. Мы оба знаем, что он уже ничего не может сказать, чтобы искупить содеянное.

– Все, что было нужно, это провести небольшое расследование, парень. Даже если бы ты оказался достаточно вспыльчив, чтобы угрожать мне напрямую, – это действительно могло спасти тебе жизнь.

И мою душу.

Он хлюпает носом, ему нечего ответить. И тогда я беру маленькую циркулярную пилу и завожу ее. Его практически черные глаза широко раскрываются от ужаса.

Я уже изрядно порезал его лицо, когда внезапно нашел пиле гораздо лучшее применение.

– Ты хоть представляешь, что сейчас могут делать с Адди, пока мы тут разговариваем? – спрашиваю я, и пряжка его ремня звенит под тихим жужжанием лезвия.

Он снова зажмуривает глаза, а я расстегиваю его брюки и стягиваю их вниз. Морщу нос. Он все-таки обмочился.

– П-пожалуйста, чувак, – всхлипывает он, к его горлу подкатывают рыдания.

Из его носа текут сопли, которые попадают в рот, и все, что я вижу перед собой, – это человека, который сожалеет только о том, что его поймали. Человека, который был слишком самонадеян и слишком глуп, чтобы думать, что он не пострадает от последствий своих действий.

– Не делай этого.

Дыра в моей груди разрастается, поглощая то, что осталось от совести.

Внутри чудовища нет места душе.

Поэтому я избавился от нее.

– Ее будут насиловать, – говорю я ему, и мой голос становится все глуше от безудержной ярости. Жуткие картины преследуют меня. – Знаешь, сколько мужчин это сделает?

Он качает головой. Его ноги дрожат, когда я стягиваю с него боксеры, радуясь, что на моих руках толстые нейлоновые перчатки.

– Это все, о чем я могу думать, – задыхаюсь я. – Меня мучают пытки, через которые она, должно быть, проходит. Ее боль и возможное желание умереть.

Я тоже хочу умереть.

Хватаю его за ноги, не видя ничего, кроме слайд-шоу мучений Адди, крутящегося на повторе. Я легко мог бы отпилить себе пальцы и не заметить этого.

Ей больно. Страшно. Она плачет.

Лезвие рассекает кожу и мышцы, и раздается крик, который фильмы ужасов никогда не смогут воспроизвести. Этот звук может быть рожден только тем ужасом, который на деле испытывают очень немногие люди.

И он звучит словно музыка.

Такой ли звук издает сейчас Адди?

Хлынувшая кровь окрашивает нас с Максом в багровый цвет. Он глубоко вдыхает, готовясь испустить еще один крик, который никто никогда не услышит, но теряет сознание.

Девчонка.

Теперь буквально.

Выключаю пилу, вцепляюсь пальцами в его нижнюю челюсть и дергаю вниз, чтобы поместить оторванный кусок плоти ему в глотку. А затем прижигаю рану, чтобы он не истек кровью, пока я отсутствую.

Я еще не закончил с ним.

* * *

Выяснить, где живет Люк, было несложно. Этот имбецил публикует всю свою жизнь в социальных сетях. Кроме того, он держит девушку в заложниках прямо у себя дома. Они всегда забывают о подобных нюансах.

Из-за входной двери слышны неразборчивые крики. Вслед за этим раздается громкий треск, и я улыбаюсь, так как уже знаю, что сейчас увижу, как Дайя задает этому парню жару.

Вставляю шпильку в замочную скважину и заклиниваю ее, выводя замок из строя. А затем вхожу в его дом, словно в свою любимую забегаловку.

– Зачем ты все время дергаешься? – кричит Люк из коридора. Я вытаскиваю пистолет и начинаю прикручивать глушитель, направляясь в сторону шума. – Я же пытаюсь помочь тебе!

Завернув за угол, останавливаюсь.

Дайя привязана к опрокинутому на пол стулу, ее руки неудобно прижаты ее собственным телом. Она кричит сквозь клейкую ленту, излучая взглядом лишь смерть. Когда она замечает меня, ее глаза расширяются, а затем она начинает извиваться еще яростнее, словно пытается обратить на себя внимание.

Я не могу разглядеть ее отчетливей, хотя она находится прямо передо мной.

Заметив реакцию Дайи, Люк поворачивает голову, и его глаза тоже распахиваются шире, прежде чем он бросается за пистолетом. Я делаю выстрел в подколенную ямку до того, как он успевает сделать хоть шаг, и не испытываю ровным счетом ничего, даже когда он с воплем падает на землю.

– Остынь, Дайя, – говорю я, подходя к ней. – Я вижу. Извиваясь, как червяк на крючке, ты только натрешь себе кожу.

Она недовольно хмыкает, нетерпеливо ожидая, когда я подниму ее вместе со стулом, развяжу веревки и помогу подняться. Она смотрит мне в глаза, замечает темные круги под ними и пустоту во взгляде. А потом крепко обхватывает меня руками.

Я растерянно моргаю, замираю на мгновение и обнимаю ее в ответ. Дайя тут же разражается слезами, и я ощущаю ее рыдания своей грудью. Успокаивающе кладу руку ей на шею. Это единственное, что я могу сейчас сделать, чтобы убедить ее, что я действительно здесь и она в безопасности.

В моем горле стоит ком, мешающий говорить. Потому что, как бы я ни был рад, что с Дайей все в порядке, я не в состоянии прочувствовать это.

– Пожалуйста, скажи мне, что знаешь, где она, – умоляет она, стискивая мою толстовку пальцами.

Я вздыхаю, отнимаю ее руки и осторожно отстраняю от себя. Она выглядит ничуть не лучше, чем я. Ее зеленые глаза красны от слез, черные волосы растрепаны, а на смуглой коже синяки.

– Еще нет, – шепчу я, не в силах произнести эти разочаровывающие слова громче.

Ее глаза закрываются, принимая поражение, однако она кивает головой.

– Мы ее найдем. Обязательно.

– Что он с тобой сделал? – спрашиваю я, возвращаясь к разговору о паразите, ползущем по полу к своему оружию.

Пистолет лежит на журнальном столике метрах в трех от него. Я поворачиваюсь и стреляю в пистолет, тот отлетает куда-то под белый диван.

Держу пари, что на этой штуке никогда не сидела ни одна задница.

– Ничего такого, чего я не позволяла ему делать раньше, – бормочет она.

Я качаю головой.

– Мы оба знаем, что в этот раз все было не по обоюдному согласию.

Она отворачивается, выглядя смущенной.

– Ты ведь в курсе, что не просила ни о чем таком, да? – Я встряхиваю ее, чтобы привести в чувство.

Она кивает, несмотря на то, что полностью убежденной не выглядит.

– Макс у меня. Так что с Люком разберемся здесь. Если хочешь, можешь даже отыграться на нем.

Я уже собираюсь отвернуться, когда она кладет руку мне на запястье, останавливая меня.

– Не теряй свою человечность, Зейд. Адди сильная, и она сможет это пережить.

Я устремляю на нее пристальный взгляд. Мне интересно, видит ли она во мне то, чего не вижу я.

– Уже потерял.

* * *

Я бью сильнее. Черт, нужно еще жестче.

Стоны, раздающиеся в ответ, пробегают по моему позвоночнику разрядами удовольствия.

И каждый раз, когда я их слышу, я думаю только об Адди. Я не перестаю думать о ней, даже когда мольбы сменяются криками. Жестче.

– Пожалуйста.

Голос сбивается от недостатка кислорода.

Недостаточно жестко.

– Пожалуйста что? – требую я сквозь стиснутые зубы, по моему виску течет пот от напряжения.

Все еще недостаточно.

Достаточно не будет никогда. Только когда ко мне вернется Адди.

– Зейд, – зовет меня Дайя. – Пожалуйста.

Я оглядываюсь на нее, и мой молоток замирает над массивным гвоздем, торчащим из ноги Люка. Она выглядит позеленевшей, но я не могу найти в себе желание разбираться с этим сейчас.

Последние несколько минут я вбиваю гвоздь в его предплечье, и мне удалось загнать его достаточно глубоко, чтобы тот прошел насквозь и вонзился в деревянный стол, но это очень большой гвоздь, и его можно забивать дальше.

Стоны Люка полны агонии, и его отчаянные мольбы заставляют меня чувствовать себя так хорошо, насколько это вообще возможно.

Но и этого недостаточно.

Я хочу, чтобы он кричал так громко, пока не потеряет голос окончательно.

На мою руку ложится рука Дайи, шум в моей голове прорезают уже ее мольбы.

– Он тебя обидел, – категорично заявляю я.

Она кивает.

– Да. И теперь я готова взяться за дело сама.

Я выпускаю молоток, и тяжелая резина с размаху падает на его руку, а затем отскакивает на стол. По всему дому эхом разносится крик.

Все еще недостаточно.

Вытираю нос и отворачиваюсь, руки дрожат от необходимости продолжать вбивать гвоздь, пока его головка не впечатается в плоть.

С тех пор как я затащил Люка на стол в столовой и начал пытать, прошло уже больше часа. Я нашел в его гараже несколько инструментов и решил воспользоваться ими максимально эффективно, поскольку у него такой возможности уже не будет.

Дайя откашливается.

– Люк? Просыпайся, дружок.

Я слышу шлепок и, оглянувшись, вижу, как она с силой бьет его по щекам. Его голова откидывается в сторону, и из горла вырывается еще один стон.

– Пожалуйста, – хрипло шепчет он.

Его нужно выжать досуха. Но даже тогда я не буду удовлетворен.

– Знаешь, я уже неделю твержу тебе то же самое, – произносит Дайя, и ее голос срывается.

Ее глаза наполняются слезами, и это только разжигает пламя в моей груди. Они с Адди неимоверно близки. А поскольку Адди – моя семья, значит, Дайя тоже моя семья.

Он станет показательным примером, чтобы все вокруг поняли, что их никогда нельзя обижать.

А то, что он сыграл не последнюю роль в похищении моей девочки, только усугубит его участь.

Это… это непростительно. Несовместимо с жизнью.

Люк сглатывает, но какое-то время не может вымолвить ни слова.

– Ничего личного, – хрипит он. – Я делал лишь то, что велел мне Макс.

– Макс сказал тебе вставить в меня свой член? – спрашивает Дайя, ее маленький кулачок сворачивается в тугой комок.

Надеюсь, она им воспользуется. И я бы остановил ее лишь для того, чтобы самому нанести несколько ударов, прежде чем позволить ей оборвать его жалкую жизнь.

– Нет, Дайя, просто… я так по тебе скучал.

Дайя закрывает глаза, сквозь ее ресницы просачивается слеза. Я понятия не имею, были ли у этих двоих отношения после одной ночи, проведенной вместе, но это и не мое дело. Это не имеет значения, потому что, что бы Люк ни украл у Дайи, она собирается вернуть этот должок.

– Я не скучала по тебе, Люк, ты ведь знаешь это, да? – отвечает она, ее взгляд пылает. Он открывает рот, но она не дает ему заговорить. – Если я и думала о тебе, то только с отвращением. Я должна была догадаться, что ты найдешь способ меня удивить и окажешься намного хуже, чем я предполагала.

– Послушай, мне жаль, что я оказался втянут во все это, но ты должна меня понять, Макс сумасшедший.

Я подхожу ближе, и в моих глазах нет ни тени понимания. Люк приходит в еще большее отчаяние.

– Я серьезно, мужик! Если я не сделаю то, что он говорит, он меня грохнет!

– Он сказал тебе обидеть Дайю? Изнасиловать ее?

Его рот беспомощно открывается и закрывается в поисках правильного ответа. Или, скорее, правильной лжи.

Глаза Дайи прикованы к нему, она выжидательно протягивает ко мне руку. Я, не глядя, беру со стола рядом со мной нож и передаю ей, понимая, о чем именно она просит.

Она не теряет времени даром. Не колеблется ни секунды. Она просто сжимает рукой черную рукоятку, и, когда она поднимает над ним нож, металл блестит в свете ламп столовой. Дайя погружает лезвие в горло Люка. Острый металл прорезает плоть и кости, обрывая его мольбы.

Глаза Люка превращаются в огромные блюдца, он, не веря, смотрит на своего жнеца. В их глазах всегда отражается неверие. Будто они совсем не ожидали такого исхода. Или, быть может, они просто не могут принять тот факт, что действительно умирают.

Люди, живущие эгоистично и безразлично относящиеся к жизням других, хотят жить вечно.

Но они никогда не поймут, что именно это и делает их такими чертовски слабыми. Люди, которые не заботятся о своей собственной жизни, – люди вроде меня – и есть самые смертоносные.

Ведь когда я буду умирать, что помешает мне забрать с собой и других?

Верно, ничего.

16 июня 2008

Я нашла выход. Я, мать его, НАШЛА ЕГО!!! Но тссс. Я не могу написать, как именно я выберусь. Никто и никогда не найдет мои записки, но я пишу их и чувствую, будто уже ускользнула. Я так взбудоражена, что меня аж трясет. Меня не выбрали для выбраковки. Мудаки лопухнулись, потому что им так и не довелось попробовать меня. Они думают, у них еще будет шанс, когда они меня купят.

Но у них не будет шанса.

Я нарисовала картинку, где мы с Лайлой. Скоро мы будем вместе. А потом исчезнем. Навсегда.

Молли

Глава 7. Алмаз

– Ты притащил в мой дом товар в таком виде? – резко шипит женщина, смерив меня взглядом.

Задрав рубашку, я стою спиной к большому грязному зеркалу, изучая через плечо швы на своей спине. Кожу покрывают огромные уродливые синяки.

Я опускаю свою безразмерную выцветшую рубашку, откашливаюсь и поворачиваюсь, чтобы встретиться с ней взглядом.

Это красивая высокая женщина – с макияжем, надушенная цитрусовым парфюмом, в обтягивающем платье и туфлях на шпильках с ремешками, в которых она кажется настоящей амазонкой.

Ее наряд не соответствует погоде за окном, однако она выглядит так, словно легко могла бы пройтись босиком в метель, не моргнув и глазом. На вид ей около тридцати, и, несмотря на красоту, она кажется уставшей и потрепанной жизнью. Что ж, служение аду накладывает отпечаток.

Должно быть, это Франческа.

И сейчас она смотрит прямо на меня, пронзая кинжалами своих золотисто-карих глаз.

Дерьмо.

Рио неловко переминается с ноги на ногу, но никак не отвечает на ее возмущенный вопрос. И это о многом мне говорит. Если уважительной причины для ошибки нет, то нужно держать рот на замке. Или, даже если она есть, язык все равно стоит держать за зубами.

Ее глаза сужаются и скользят по моему телу, пока она подходит ближе. Оценивает меня, определяет, сколько денег я могу ей принести, наверное.

И я благодарна Рио за то, что он принес мне одежду из комнаты другой девушки и на мне больше не больничная сорочка. Ее реакция была бы намного хуже, чем сейчас.

Она останавливается передо мной, и сильный запах ее духов щекочет мне нос. Когда она приподнимает мою грязную белую рубашку двумя пальцами, я не издаю ни звука. Она замечает уродливые синяки на моем теле, и ее взгляд становится жестче. Они везде, и у меня появляется тошнотворное чувство, что она собирается рассмотреть каждый из них.

Затем она обходит меня кругом, и тишину пронзает резкий вздох, когда она замечает две большие борозды на моей спине.

– Что ты с ней сделал? – рычит Франческа.

Рио опускает глаза на свои черные ботинки, на них все еще видны пятна засохшей крови.

– Автомобильная авария, – коротко отвечает он.

– Дурак. На заживление уйдут недели. Когда можно будет снять швы?

Он наконец-то поднимает голову, его темно-карие глаза пылают ненавистью, но на лице извиняющееся выражение. Натянутое специально для Франчески. На самом деле ему ни хрена не жаль.

– Доктор Гаррисон сказал, от четырех до шести недель.

Она шипит, отпускает рубашку и снова появляется передо мной.

– Она принимает противозачаточные?

Я нахмуриваю брови: почему она спрашивает об этом у Рио и откуда ему, черт возьми, вообще это знать?

– Гаррисон сказал, что у нее внутриматочная спираль.

На глаза у меня наворачиваются слезы, и мне требуется приложить усилия, чтобы сдержать их. Мне хочется блевать от того, насколько сильно меня унизили. Я понятия не имела, что он это проверял, а значит, он осмотрел меня, пока я была без сознания.

Она хмыкает, довольная ответом, и наконец обращается ко мне напрямую:

– Тебе известно, кто я такая?

Чтобы обуздать свои эмоции, мне требуется несколько секунд, однако все же удается отодвинуть их на задний план и ответить.

– Франческа, – уверенно произношу я, как можно громче. Она не выглядит как человек, которому нравится бормотание.

Полагаю, это одно из преимуществ писателя. Я придумала и создала так много воображаемых персонажей, что мне уже несложно распознать таких в реальной жизни.

Франческа, например, не отличается большим терпением и не выносит наглость, лень или слабость. Она излучает силу и именно ее ожидает в ответ. Но не стоит путать ее с непокорностью.

Она приподнимает идеально очерченную бровь.

– Да, – произносит она. – Меня так зовут. Но я спрашивала тебя не об этом.

Свожу брови, не зная, что еще ей сказать. И внезапно, прежде чем я успеваю что-либо сообразить, ее длинные акриловые ногти хватают меня за щеки. Я порывисто втягиваю воздух, ногти впиваются в кожу еще глубже. Она притягивает мое лицо к своему – со спокойным, но угрожающим выражением.

– Я твоя госпожа. Ты не будешь что-либо говорить, делать и даже думать без моего разрешения, ты меня поняла?

– Да, – шепчу я, несмотря на то что со сжатыми губами ответ выходит нечленораздельным.

Она резко отталкивает мое лицо от себя, я теряю опору и падаю на задницу. У меня вышибает воздух из легких, что сразу же перерастает во всхлип, и я зажмуриваюсь от боли, пронзившей мой позвоночник.

Этим мудакам так не нравится получать товар в синяках и крови, но они никак не могут убрать от меня своих чертовых рук. В этом же, черт возьми, и есть весь смысл.

Даже мне, далеко не эксперту в работорговле, понятно, что битое яблоко никто есть не станет. Им нужны красивые блестящие яблочки, в которые можно вонзить зубы и рвать их на части, кусочек за кусочком.

Франческа фыркает, презрительно глядя на меня. Медленно выдохнув, я встречаю ее взгляд, изо всех сил стараясь не проявить даже намека на гнев.

– Послушание – это главное, о чем я тебя прошу. Лично мне не нравится накачивать девушек препаратами, чтобы они стали послушными. Мне нравится, когда мой товар в сознании и контролирует себя, это улучшает впечатления наших покупателей. Никому не нужна наркозависимая шлюха, которая едва может смотреть прямо и не может удержать член в руке. Это значит, что, если ты ослушаешься меня или не выполнишь моих указаний, ты будешь наказана. Поняла?

Я опускаю глаза, прежде чем она успевает заметить, как из них выплескиваются эмоции, словно жир с раскаленной сковородки. Проглотив камень в горле, я выдавливаю:

– Да, мэм.

Она издает звук отвращения.

– Никогда не зови меня так, – рычит она. – Это напоминает мне о матери. – Последнюю фразу она бормочет себе под нос.

– Как бы вы хотели, чтобы я к вам обращалась? – спрашиваю я, находя в себе мужество поднять голову и еще раз встретиться с ней взглядом.

Сама-то я знаю, как бы я хотела называть эту злобную суку.

Рио у порога усмехается, но сразу же затихает, как только Франческа бросает на него пронзительный взгляд через плечо.

Она устремляет свой прищур на меня и, похоже, что-то обдумывает.

– Зови меня просто Франческа, – произносит она. – Сейчас Рио вживит тебе устройство слежения и вытатуирует твой идентификационный номер рабыни. У каждой здесь он есть, и он будет удален только после того, как ты обретешь своего хозяина.

Мое сердце сжимается и замирает, когда она говорит об устройстве слежения. Не знаю, чему именно я удивлена, но это впрыскивает в мою кровь очередную дозу паники, болезненно скручивающую мое нутро. Мои глаза начинают жечь слезы, безнадежность становится все глубже.

– Да, Франческа, – выдавливаю я, сгорбив спину от нахлынувших эмоций, настолько сильных, что они едва не переламывают мой позвоночник пополам, заставив рухнуть на пол у ее ног.

Насколько бы временно это ни было, она выглядит довольной и направляется к двери, останавливаясь только для того, чтобы взглянуть Рио в глаза и приказать:

– Дай ей успокоительное. Неделя на выздоровление, потом она будет осваиваться и приступит к подготовке. Ты ее покалечил, ты и чини, так что до дальнейших распоряжений ты за нее отвечаешь.

Он поджимает губы, но кивает. Несмотря на сообщение о том, что на меня поставят клеймо, словно на скот, по моему телу пробегает волна облегчения. Как только Франческа исчезает, плотно закрыв за собой дверь, я встаю настолько быстро, насколько позволяет мое изломанное тело, и шаркающей походкой приближаюсь к кровати, а затем падаю на нее.

На моих плечах сидят ангел и дьявол: первый мягко уговаривает меня свернуться в клубок и рассыпаться на мелкие кусочки, а второй кричит, чтобы я продолжала бороться – и не ломалась, словно все мои надежды бессмысленны.

Крепись, маленькая мышка. Ты выживешь. Ты это переживешь.

Выпрямив позвоночник, я сдерживаю слезы. По крайней мере, у меня есть неделя, прежде чем я узнаю на собственной шкуре, что такое быть проданной в рабство. Неделя пребывания в неведении обо всех тех ужасных вещах, которым подвергаются здесь девушки.

Рио берет в руки черную сумку с комода, стоящего рядом со мной. Я обратила на нее внимание, еще как только вошла в комнату, и с тех пор относилась к ней как к мешку, полному змей. Похоже, я не ошиблась в своих предположениях. Укус питона ничем не должен уступать клеймению.

Затаив дыхание, я внимательно наблюдаю за приближающимся Рио. Его вес придавливает край бугристого матраса. Медленно он расстегивает молнию, и от этого звука мои нервы рассыпаются. Он достает небольшую тату-машинку, чернила и что-то очень похожее на пистолет для пирсинга, но… это не он.

– Вначале устройство слежения, – сообщает он, держа в руках этот пыточный инструмент.

Он достает из сумки микрочип, вставляет его в пистолет, а затем крутит пальцем, давая мне знак повернуться.

Я с опаской отворачиваюсь от него и вздрагиваю, когда чувствую, как его пальцы проводят по моему затылку, собирая волосы.

– Будет больно, – предупреждает он за секунду до того, как острая колющая боль пронзает мою шею.

Я вскрикиваю, морщась и находясь в двух секундах от того, чтобы развернуться и влепить ему пощечину. Мое зрение затуманивается от слез, но я не могу понять: от боли или от того, что в моем теле теперь находится устройство слежения.

Поворачиваюсь к Рио лицом и бросаю на него взгляд, полный ненависти, чтобы скрыть тот факт, что я едва не плачу. Он не обращает на меня никакого внимания, достает новую иглу в упаковке и готовится к нанесению татуировки.

– А эту куда?

– На запястье.

Я отшатываюсь назад, когда он протягивает руку к моей руке, пытаясь потянуть время еще немного.

– Ты часто этим занимаешься?

– Ага. Может быть, ты облегчишь жизнь нам обоим и дашь мне эту миленькую маленькую ручку?

Поджав губы, я перестаю сопротивляться, и он удивительно бережно берет мое запястье и кладет на свое обтянутое джинсами бедро. На моих веках проступают слезы, когда жужжание машинки отдается в моей плоти вибрацией, а затем я чувствую укус иглы.

– Ты сам себе бил татуировки? – спрашиваю я, хотя на самом деле мне это не интересно. Я пытаюсь хоть как-нибудь отвлечься от того, что он сейчас делает.

– Нет, – коротко отвечает он.

– Сколько у тебя их?

Он бросает на меня взгляд.

– Много.

– Это моя первая, – шепчу я. – Твои тату что-нибудь значат?

Он снова поднимает на меня глаза, теперь в них раздражение.

– Некоторые, – уступает он.

Какое-то время я молчу.

– Но ни одна из них не является клеймом, да?

На этот раз, когда он смотрит на меня, эмоцию в его взгляде я разобрать не могу. Он ничего не отвечает, и я принимаю это за ответ.

Он бьет мне татуировку всего несколько минут, но я уверена, что линии получились неровными из-за моей дрожи.

Когда он заканчивает, из моих глаз вырывается первая слезинка, и я сразу же смахиваю ее. Если он и замечает это, то не подает виду.

Собрав инструменты, он выпрямляется и пристально смотрит на меня. Я не могу прочитать то, что отражается в его глазах, но, наверное, мне и не нужно.

– В каком виде ты дашь мне успокоительное? – спрашиваю я, ковыряя обрывок нитки на зеленом армейском одеяле.

Моя шея и запястье горят, и все, чего я хочу, – это просто покинуть этот мир.

Считается ли это слабостью? Будет ли Зейд разочарован, если узнает, что я хочу провалиться в яму бессознательности вместо того, чтобы когтями прокладывать себе путь отсюда?

«Ты должна быть в боевой готовности», – успокаиваю я себя. Уверена, есть еще много чего, что я могу предпринять, независимо от моего физического состояния. Узнать распорядок в доме, подслушать то, что могло бы мне помочь, но я так чертовски устала, что мое тело все равно неуклонно отключается.

Он пожимает плечами, в его темных глазах сверкает какой-то странный огонек.

– Таблетки. Но тебя должно волновать не это.

Рио снова приближается ко мне, его ботинки гулко стучат по полу, пока его колени не касаются белой простыни. Он наклоняется ко мне, его губы едва не задевают мою щеку, а горячее дыхание обдает раковину моего уха.

– Лучше беспокойся о том, чтобы здешние парни не пришли сюда за легкой добычей, – шепчет он, вызывая у меня холодный озноб.

Мое горло пересыхает и забивается от нахлынувших эмоций. В основном это отвращение и гнев, но также и ужас. Мысль о том, что эти типы могут воспользоваться моим телом, пока я в отключке, вызывает тошноту. Желудок скручивается, и мне требуется все мое самообладание, чтобы сдержать горячие слезы, выступившие на глазах.

– Франческа такое одобряет? – с трудом выдавливаю я, хрипло и напряженно.

Он отодвигается на сантиметр, внимательно следя за выражением моего лица. Я смотрю прямо перед собой, не желая видеть его бездушные глаза.

– Она не узнает. – Он делает паузу, в уголках его губ появляется злобная ухмылка. – Как и ты.

Я изо всех сил стараюсь сохранить спокойствие, несмотря на то, что мое тело содрогается от угрозы потерять контроль над собой. Когда его большой палец проводит по моей нижней губе, раздвигает рот и кладет на язык белую таблетку, из моих глаз скатывается еще одна слезинка.

– Глотай, – тихо приказывает он.

И я глотаю, с надеждой, что это означает, что я больше не буду помнить ничего из этого.

– Хорошая девочка, – хвалит он.

Да пошел ты.

А потом он проводит пальцем по моему позвоночнику, оставляя мурашки.

– Не волнуйся, принцесса, может быть, я сумею уберечь эти швы, когда они придут сюда, – бормочет он, даря мне клочок надежды, за который я отказываюсь цепляться.

Я рычу в ответ и устремляю на него свой помутневший взгляд.

– А чем ты лучше? – шиплю я, испытывая его мораль. Она такая же мутная, как и матовое стекло.

Он медленно выпрямляется и бросает на меня загадочный взгляд.

– Думаю, ты никогда так и не узнаешь.

Развернувшись, он выходит из комнаты. И как только дверь захлопывается, из моих глаз скатывается еще несколько слезинок. А следом за ними обрушивается целый потоп. Я сворачиваюсь в клубок и закрываю рот рукой, пока мои рыдания вырываются наружу.

Я рыдаю до тех пор, пока мои глаза не опухают. Медленно вдыхаю и снова собираю себя по кусочкам. Получается не слишком хорошо, и некоторые мои части не на своих местах, но я больше не лежу в руинах, и это лучшее, что я могу сделать на данный момент.

Протерев глаза, с дрожью вздыхаю и рассматриваю свою новую комнату. Мне трудно оставаться в сознании, поскольку начинает действовать таблетка, а приступ жалости к себе пока не прошел, однако до сего момента у меня не было ни секунды, чтобы осмотреть тут все, пока никто не дышит в затылок.

Мне отвели небольшую комнату в задней части дома. Обстановка скудная: зеркало, бугристая кровать с потерявшей форму подушкой и колючим одеялом, тумбочка и комод.

Как и весь дом, деревянный пол скрипит при каждом шаге, и у меня возникает ощущение, что очень скоро я узнаю, в каких именно местах он не издает звуков.

С другой стороны, из закрытого на гвоздь окна открывается прекрасный вид на подъездную дорожку, и я могу видеть всех, кто входит и выходит, а еще у меня нет соседей.

До появления Франчески Рио сообщил мне, что к аукциону помимо меня готовят еще пять девушек. Франческа должна сделать из нас настоящих секс-рабынь. Научить, как себя вести, как выглядеть и чего не делать.

Но на самом деле она учит нас выживать в этом мире.

И я не вижу ни малейшего смысла во всем этом.

Чем более покладистыми, послушными и приятными мы будем, тем меньше вероятность того, что мы станем объектом ненужного насилия, сказал Рио. Но в том, что у покупателей будут жестокие, садистские наклонности, нет никаких сомнений, и какими бы идеальными маленькими карманными кисками мы ни оказались, нет никаких сомнений, что мы подвергнемся насилию.

Они хотят, чтобы мы поняли, что нам никуда не деться, поэтому мы должны вести себя правильно и принимать хорошие дни наравне с плохими. Но это не выживание, а подчинение.

Это согласие с тем, что однажды мы все здесь умрем. И больше никогда не увидим своих родных и близких. Не почувствуем свободы, смеха и независимости до конца наших жалких дней. Никогда не полюбим по-настоящему и не будем любимы.

Но я ни хрена не хочу с этим мириться.

Я вернусь домой, в поместье Парсонс.

Вернусь к Зейду.

* * *

Скрип рядом с кроватью выводит меня из глубокой дремы, в которой я пребываю уже, кажется, много-много лет. Просыпаюсь в холодном поту, дезориентированная и растерянная; вокруг только чернота и мягкий белый отблеск лунного света, проникающий в мое окно.

За толчками в моей груди слышен лишь шелест моего участившегося дыхания.

Проходит несколько секунд, прежде чем я вспоминаю, где нахожусь. И в тот момент, когда я это осознаю, волосы на моей шее встают дыбом.

За мной кто-то наблюдает.

Медленно сажусь на кровати, пока глаза привыкают к темноте, сгущающейся вокруг меня. Я поворачиваю голову и смотрю в окно, по которому стучит мелкий дождь.

Комнату озаряет яркая вспышка молнии, и я пользуюсь моментом, чтобы хорошенько осмотреться.

Здесь никого нет, по крайней мере, я никого не вижу.

Но я чувствую на себе тяжесть взгляда, который обжигает мне лицо, словно раскаленный утюг, оставленный на шелковом платье.

– Кто здесь? – шепчу я. Слова даются мне с трудом, горло пересохло от напряжения.

Мне никто не отвечает. Я бросаю взгляд в сторону тумбочки, на отметки сбоку. Там выцарапано шесть вертикальных палочек, но, учитывая, что на улице темно, должно быть, уже за полночь. Это седьмой день моего пребывания тут.

Прежде чем я дала таблетке взять надо мной верх в мой первый день здесь, я нацарапала на дешевом мягком дереве линию, чтобы считать дни, когда я очнусь от своей наркотической дремы.

Когда я просыпаюсь, Рио всегда рядом. Готов сопроводить меня в туалет или влить мне в горло супа или воды, пока я снова не вырублюсь. Он подмешивает наркотики в мою еду, и я знаю, что могу отказаться, но какой в этом смысл? Я не выберусь отсюда, если буду голодна и буду обезвожена. К тому же я поняла, что совсем не против принимать этот яд.

На вторую ночь я, слишком одурманенная, чтобы прятаться, выцарапывала очередную отметку на дереве, и он наблюдал за мной и по какой-то непостижимой причине, когда я сказала, что дни ускользают от меня, начал отмечать их за меня.

Он больше ничего не говорит и не упоминает ни о каких парнях, пытающихся воспользоваться моим телом, пока я в отключке. Хотя, если они и пытались, то вряд ли преуспели, поскольку, думаю, я бы заметила. Сомневаюсь, что кто-то из них потрудился бы взять с собой бутылочку со смазкой.

Так что либо Рио просто не хочет сообщать мне о своем добром поступке, либо никто и не пытался меня изнасиловать, я не знаю.

Слева от меня раздается еще один тихий скрип. Я перевожу взгляд в ту сторону – в угол моей комнаты.

– Кто ты? – спрашиваю я, несмотря на то что говорить мне не легче, чем в первый раз.

Задерживаю дыхание в ожидании ответа. Секунды тянутся, и вот едва слышно раздается еще один тихий скрип, как будто кто-то переместил свой вес с одной ноги на другую.

Через некоторое время после моего появления здесь я обнаружила, что часть штукатурки облупилась, обнажив деревянный остов. Две доски оказались полностью незащищены, и места между ними вполне достаточно, чтобы туда могли пробраться всевозможные жучки.

Когда я это поняла, у меня по коже поползли мурашки, но я быстро забыла о них, поскольку в этот момент вошел Рио с дымящимся супом в руках.

– Чего тебе нужно? – снова спрашиваю я.

Сверкнула еще одна вспышка молнии, настолько быстрая, что я едва успела понять, что именно увидела.

Там – между двумя деревянными досками – глаз. Широко раскрытый и пристально всматривающийся в меня. Так же внезапно комната снова погружается в темноту.

От неожиданности я дергаюсь и падаю с кровати, больно приземляясь на копчик. Но почти не чувствую боли: я в панике. Даже не в состоянии крикнуть и попросить о помощи, слишком увязла в ужасе, чтобы сделать хоть что-то, кроме как отчаянно забить ногами, отползая к стене, подальше от глаза.

Я прижимаюсь к ней всем телом, грудь тяжело вздымается, а сердце бешено колотится. Усиливается дождь, капли стучат в стекло со скоростью биения моего сердца.

Впиваюсь ногтями в дерево, когда сквозь стук в моих ушах слышу еще один глухой скрип.

Этот кто-то в моей комнате. Видит ли он меня сейчас, забившуюся в угол?

Делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание, ожидая, что вот-вот что-то произойдет. Кажется, что прямо сейчас лезвие гильотины опустится на мою шею.

Я жду, что доски проломит фигура – страшный демон из фильма ужасов, который, изогнувшись, на руках и ногах поползет ко мне с неестественной скоростью.

Что-то такое, на что я с удовольствием смотрела бы на экране, в безопасности и с хорошим звуковым сопровождением.

Но в этом месте я не в безопасности.

Следует еще одна вспышка молнии, а затем раздается громкий раскат грома.

Я вздрагиваю, ожидая увидеть глаз, который по-прежнему смотрит на меня из стены, но там ничего нет.

Из моего горла вырывается звук – что-то среднее между хрипом и смехом.

Должно быть, я схожу с ума. Иначе и быть не может.

Шатаясь, поднимаюсь на ноги, колени почти не слушаются из-за расшалившихся нервов. Но этого достаточно, чтобы на мгновение отвлечься от непрекращающейся боли в теле.

Я такая идиотка. Просто нелепо думать, что кто-то может прятаться в стенах. Но потом улыбка сползает с моего лица при одной отрезвляющей мысли.

Та девушка из «Сатанинских связей» – она наблюдала за людьми изнутри стен домов с привидениями, а потом убивала их. Но это не может быть она. Насколько я слышала, ее посадили в тюрьму.

В стенах никого нет, Адди. Ты бредишь.

Точно. Я брежу.

Решив доказать самой себе, что там никого нет, я решаю, что единственный способ узнать наверняка – это взглянуть поближе. Я на цыпочках подбираюсь к углу комнаты, каждый мой шаг оглашает громкий скрип половиц. У меня еще не было возможности изучить пол.

Было бы не так страшно, если бы я могла включить свет, но это слишком рискованно. Я не хочу привлекать их внимание. Это становится еще одной отрезвляющей мыслью – монстр в стене кажется мне меньшей опасностью, чем те, кто владеет этим домом.

Но если я когда-нибудь снова смогу заснуть, с наркотиками или без, то я должна быть уверена, что в стене никто не прячется, наблюдая за тем, как я сплю.

Снова сверкает молния, и я бросаюсь вперед, чтобы исследовать бездну за деревянными досками.

Там ничего нет, по крайней мере, я ничего не вижу. Я не настолько отважна, чтобы прижать глаз прямо к доскам, но этого расстояния достаточно, чтобы удовлетворить мое любопытство прямо перед тем, как я снова погружаюсь в темноту.

Шлепнув себя рукой по груди, я выдавливаю еще один смешок, отрывистый и нервный.

Возвращаясь к кровати, наступаю на какую-то неровность, и доска под ногами смещается. Замираю и смотрю вниз. Шевелю ногой, и дерево снова сдвигается, протестующе скрипя.

Мое любопытство разгорается, а вместе с ним появляется и искра возбуждения. Я приседаю так стремительно, как только позволяет мое тело, а это, признаться, чертовски медленно. Хотя я и выздоравливаю после аварии, все продолжает болеть от недостатка движения.

Я упираюсь руками в доску и сдвигаю ее вниз до упора, пока в полу не образуется щель.

Поддеваю край дерева, зашипев, когда ноготь болезненно отгибается назад, почти оторвавшись от пальца. Появляется кровь, но я не обращаю на нее внимания, решив узнать, не скрывается ли что-нибудь под этой половицей.

В конце концов нащупываю подходящее место и приподнимаю доску достаточно, чтобы просунуть под нее палец. Потом осторожно вытаскиваю деревяшку и заглядываю вниз, в черную бездну.

Выдохнув, погружаю руку в отверстие и ощупываю его, с ужасом ощущая, как мои пальцы натыкаются на тушки жуков и еще бог знает на что, но отвращение сменяется восторгом, когда я натыкаюсь на что-то твердое.

Хватаю это и едва не визжу, когда понимаю, что это дневник.

Быть того не может.

Я пялюсь на тетрадь в руке.

Найти дневник Джиджи в стене в поместье Парсонс было невероятным везением. Такое происходит, наверное, только в кино.

Но найти еще один дневник в полу?

Невероятно. Просто за гранью правдоподобности.

Но он в моих руках. Дешевый блокнот с обложкой из искусственной кожи, не такой роскошный, как дневник Джиджи. Материал потрескался и местами совсем облез, но сейчас это самая красивая вещь, которую я когда-либо видела.

Широко раскрыв глаза, открываю блокнот и чуть не вскрикиваю, обнаружив внутри несколько записей.

Я обвожу взглядом комнату, словно ища кого-то, чтобы удостовериться, что передо мной именно то, о чем я думаю.

Сейчас слишком темно, чтобы что-то прочитать, поэтому я засовываю дневник обратно и кладу половицу на место, пообещав себе прочитать его позже, когда будет достаточно светло. Затем я встаю, слишком взволнованная, чтобы жаловаться на боль, и падаю обратно в постель.

Сердце колотится, частично от эйфории, вызванной находкой еще одного дневника, частично от неверия.

Дьяволица? Если это ты, то… спасибо.

Укладываюсь, чувствуя, что теперь у меня есть за что ухватиться, чтобы встретить то, что ожидает меня завтра.

Буря, бушующая снаружи, убаюкивает меня, и как раз в тот момент, когда я погружаюсь в сон, за стеной раздаются шаги, медленно удаляющиеся от нее.

18 июня 2008

СЕГОДНЯ ТОТ САМЫЙ ДЕНЬ! Он сегодня. Я наконец-то выберусь из этой адской дыры. За два дня до решения моей судьбы. Что бы она там мне ни приготовила. Кажется, Франческа вообще не упоминала, что должно случиться 20-го. Но сегодня наша подготовка подошла к концу.

Меня продадут? Кто, мать его, знает… Я встречусь со своим предполагаемым хозяином, который захочет, чтобы я встала перед ним на колени и звала его «папочкой»?

Меня уже не будет здесь, чтобы подпитывать больные фантазии этих извращенцев.

Куда мне следует отправиться с Лайлой?

В горы? Может, куда-нибудь, где холодно и красиво? Скажем, на Аляску.

А кто сможет найти меня на Аляске? Ну, разве что медведи.

Молли

Глава 8. Алмаз

– У тебя такие красивые волосы, – раздается сзади меня мягкий капризный голос.

Резко втягиваю воздух и оборачиваюсь, испугавшись неожиданного вторжения.

Это она.

Та девушка, которую тащил на своем плече Джерри, когда меня только привезли. Девушка со льдом и пламенем в глазах и жуткой улыбкой, которая и сейчас играет на ее губах.

Длинные светлые волосы длиной до талии, а темные карие глаза смотрят прямо на меня. Она слегка горбится и невероятно худа.

Я стою у зеркала в полный рост и пытаюсь заплести французскую косу. Рио грубо разбудил меня утром, ворвавшись в комнату, швырнул на постель мягкие трико и футболку и потребовал, чтобы я собиралась, а затем захлопнул за собой дверь. Куда – я спросить побоялась.

Мои семь дней чистилища закончились, и от одной мысли о том, что теперь я все время буду пребывать в сознании, меня начинает мутить.

Жду дальнейших указаний, поэтому, чтобы хоть чем-то себя занять, пытаюсь убрать волосы с лица.

– Э-э, привет, – произношу я, приходя в себя.

Под ее испытующим взглядом я сразу же напрягаюсь. В ее присутствии есть что-то нервирующее.

Она выпрямляется и входит в комнату. Она выше меня на пару сантиметров.

– Нужна помощь?

Первое мое желание – сказать «нет». Очень хочется выгнать ее отсюда, чтобы я снова могла дышать свободно. Но разумнее не враждовать, а подружиться с этой жуткой девчонкой.

Поэтому киваю, настороженно следя за ее приближением. Она в длинном белом платье, практически прозрачном: все изгибы ее тела и темные соски хорошо видны под тканью. Отвожу глаза, стараясь выказать ей хоть какое-то подобие уважения, которого, я уверена, в этом доме, полном мужчин, очень не хватает.

Нехотя поворачиваюсь к ней спиной и внимательно наблюдаю за ней через зеркало. Она улыбается шире, демонстрируя кривоватые зубы, и протягивает руки к моим волосам. Прижимается ко мне грудью, и у меня в животе зарождается тошнотворное чувство, когда я ощущаю, как меня задевают ее соски.

Нахмурив брови, отстраняюсь; я чувствую себя очень странно в этой ситуации. Она фыркает, но больше не прижимается ко мне.

Вместо того чтобы заплетать мои волосы, она гладит их – проводит кончиками пальцев по коричным прядям и явно наслаждается их мягкостью.

Мой дискомфорт усиливается, даже когда она наконец собирает мои волосы вместе. Однако она нежна со мной, ее глаза прикованы к ее занятию.

– Как тебя зовут? – спрашивает она, в очередной раз проводя рукой по моим волосам, распутавая колтуны.

– Адди, – отвечаю я. – А тебя?

– Такие мягкие волосы. Как ты за ними ухаживаешь? – спрашивает она вместо ответа. Я опускаю глаза, мне не нравится ее уклончивость.

– На самом деле я мало что с ними делаю. Не сушу феном, не крашу.

Она хмыкает, и я вскидываю бровь.

– Как твое имя? – напоминаю я.

Она останавливается и протягивает бледную руку вперед, и только через секунду я понимаю, что она просит резинку. Выдохнув, я снимаю ее с запястья и кладу на ладонь девушки.

Проходит еще несколько секунд молчания, и я не свожу с нее взгляда, сверля ее лицо через зеркало, все еще ожидая ответа.

– Сидни, – наконец отвечает она. Ее голос становится милым, она уже начинает заплетать косу.

У меня возникает ощущение, что она специально заставила меня ждать, словно это какой-то жест, демонстрирующий ее власть. Внешне в ее действиях нет ничего недоброжелательного или жестокого – на самом деле она невероятно бережно относится к моим волосам, но это ощущение все равно включается во мне каким-то шестым чувством.

Как когда кто-то смеется над тем, что ты сказал, но ты понимаешь, что он смеется над тобой, а не вместе с тобой.

– Франческа хочет, чтобы мы ждали ее в красивой комнате.

Я понятия не имею, что такое, черт побери, «красивая комната». Поэтому, когда Сидни заканчивает заплетать косу и предлагает мне следовать за ней, я делаю это без лишних вопросов.

Она ведет меня по коридору, в том же направлении идут другие девушки, и все вместе мы направляемся в комнату, расположенную через несколько дверей от моей.

Помещение похоже на косметический салон, и теперь мне становится понятно, почему Сидни так его назвала. Это не комната красивая, это место, куда мы приходим, чтобы стать красивыми.

Одну стену полностью занимает длинная вешалка, на которой висит куча разноцветного белья. У противоположной стены три туалетных столика, заваленные косметикой и кисточками. К третьей прислонена пара зеркал в полный рост, тут же несколько обувных полок со всевозможными туфлями на каблуках.

Сглотнув, я следую примеру и встаю в одну линию с остальными лицом к двери. Полагаю, мы ждем Франческу.

– Что мы… – начинаю я.

– Шшш. – Мой вопрос обрывает одна из девушек, коротко и резко.

Сидни хихикает, и я захлопываю рот, глядя на ту, которая либо просто ведет себя сейчас как стерва, либо только что спасла меня от неприятностей. В любом случае я рискну и прислушаюсь.

У нее каштановые волосы длиной до самой задницы и ореховые глаза. Ее лицо застыло каменной маской, она смотрит прямо перед собой, но я изучаю ее не настолько долго, чтобы суметь разгадать эмоции, бурлящие в глубине ее глаз.

Она напряжена, это я могу сказать точно. И я не знаю, напряжена ли она из-за того, что произойдет, когда появится Франческа, или из-за чего-то другого.

Может быть, это потому, что ее похитили и продали в рабство, и что бы ни произошло сейчас, все это одинаково чертовски плохо.

Мгновением позже раздается громкий стук каблуков – это Франческа поднимается по лестнице и идет по коридору к нам. Думаю, в этом доме у меня есть одно утешение: я всегда буду знать, где находится Франческа и не идет ли она ко мне прямо сейчас. С этими чудовищами на ногах она точно не похожа на приведение Каспера.

Сколько мозолей она натерла, прежде чем ее ноги стали достаточно сильными, чтобы она могла носить подобную обувь целыми днями, ежедневно?

Двадцать? Тридцать? Или вовсе какое-нибудь странное число вроде сорока двух?

Когда она входит, ее глаза сразу же встречаются с моими. Не уверена, что она не сочтет вызовом, если я продолжу смотреть на нее, поэтому отвожу взгляд.

Она проходит мимо, ее фруктовый парфюм оседает на каждой из нас.

– Вы все выглядите как дерьмо, – ехидно комментирует она, и я чувствую, как тяжесть ее взгляда особенно сильно впивается в мой затылок.

Да, потому что это я, черт возьми, виновата, что меня столкнули с дороги и выволокли из разбитой машины. Сука.

Она останавливается перед девушкой с огненно-рыжими волосами, приподнимает жгуче-оранжевый локон и с отвращением смотрит на секущиеся концы.

– Я же сказала тебе подстричь их, не заставляй меня просить снова, иначе Джерри проведет с тобой еще одну ночь, – комментирует она, отбрасывая прядь, и идет дальше.

Девушка моргает, в ее глазах вспыхивает и тут же исчезает вспышка боли, но Франческа уже устремляет свой орлиный взор на следующую жертву.

Девушку со светлыми волосами и множеством родинок, разбросанных по лицу и шее. Франческа внимательно присматривается к ним.

– Мы уже говорили об этом, Бетани. Родинки – это одно, но если они выпуклые, это недопустимо.

Нахмуриваю брови, задаваясь вопросом, что она вообще должна с ними сделать.

– Тебе было сказано, чтобы ты каждый день ухаживала за волосами, растущими из этих уродливых образований. Почему я вижу волосы?

Бетани неловко переминается с ноги на ногу.

– Прости, Франческа. Когда я подхватила грипп…

Ее слова обрывает резкая пощечина, от которой звенит в ушах. Бетани хватается за покрасневшую щеку, ее рот в шоке раскрывается.

– У тебя все еще грипп? – рычит Франческа.

Бетани медленно качает головой.

– Нет, мэм. Вчера вечером моя температура спала.

Мои глаза едва не выскакивают из орбит, но я моментально пытаюсь взять выражение своего лица под контроль. Возможно, это первый день, когда она снова чувствует себя человеком.

– Рокко! – громко зовет Франческа, заставляя нас всех шестерых вздрогнуть. Кажется, мы все одновременно выпрямляем спины.

Рио рассказывал мне о нем, но я еще не имела счастья с ним познакомиться. Если судить по ощутимому напряжению, повисшему в воздухе, его стоит опасаться. Оно всегда здесь, но впервые с момента встречи с этими девушками я ощущаю его своей собственной шкурой.

Напрягаются все, кроме Сидни, судя по всему. Она прячет свой смешок, закрываясь ладошкой, и с ликованием смотрит на дверь. Я бросаю на нее неприязненный взгляд, но она не обращает на меня ни малейшего внимания.

По ступенькам кто-то поднимается, слышны тяжелые шаги, и с каждым ударом напряжение возрастает. К тому времени, как он входит, мы все каменеем, а Сидни прямо-таки вибрирует от возбуждения.

Его присутствие – чистейшее зло, и я просто уверена, что когда этот человек умрет, то в ад он не попадет. Он останется в четвертом измерении, где продолжит преследовать и терроризировать живых.

Рокко – крупный мужчина с еще более крупным пузом. Его кожу покрывает пот, когда он осматривает нас шестерых. Он определенно кажется братом Франчески: у обоих крючковатые носы, загорелая кожа и золотисто-карие глаза.

Хоть они и похожи, Франческа красива, а Рокко… совсем нет.

Единственная красота, которая когда-либо касалась этого мужчины, была красотой женщины в его руках. Украденная его прикосновениями, за которые платила лишь она одна.

Франческа кивает на Бетани:

– Она не следит за уродливыми наростами на своем лице.

Глаза Рокко переходят на дрожащую девушку, и, хотя он смотрит не на меня, сила его взгляда пронзает меня ужасом с головы до пят. Бетани пытается сохранить безучастное выражение лица, но все ее тело трясется так сильно, что я слышу, как стучат ее кости.

В комнате воцаряется тишина, поэтому, когда он открывает нож, резкий металлический звон звучит как удар молнии.

Бетани подпрыгивает, и не только я, но и другие девушки явно испытывают дискомфорт.

– П-пожалуйста, Рок…

– Заткнись, – рычит он, и от его ржавого голоса у меня по позвоночнику бегут мурашки. Я понятия не имею, что он собирается делать, но уверена в одном: этот голос будет преследовать меня в кошмарах до конца моих дней. – Ты ничего не стоишь, если уродина, – выругивается он, подходя к ней и сжимая ее лицо в своей мясистой ладони.

Из ее губ вырывается всхлип, когда он грубо откидывает ее голову в сторону, чтобы получше рассмотреть родинки.

Она дрожит, но каким-то образом заставляет себя не бороться с ним, словно бешеная собака. Он подносит кончик лезвия к ее коже и начинает медленно резать.

Я задыхаюсь и уже почти делаю шаг вперед, но рука кареглазой девушки рядом со мной вырывается и хватает мою, сжимая до боли.

А с другой стороны от меня Сидни одобрительно охает, как делают это старший брат или сестра, которые наблюдают за тем, как младший ребенок попадает в беду. Я резко поворачиваю голову в ее сторону, и из каждой поры моего тела сочится ярость.

– Да что с тобой? – тихо шиплю я.

Темные глаза Сидни встречаются с моими, и я понимаю, что они мало чем отличаются от глаз Рокко. Они холодны и мертвы.

– Много всего, – безразлично отвечает она.

Бетани кричит, пока Рокко продолжает изувечивать ее лицо, и я физически не могу сдержать себя.

– Разве ты не уродуешь ее еще больше? – кричу я.

Я не считаю Бетани уродливой, но их логика говорит обратное. Если родинка с несколькими волосками – это такая большая проблема, то как кромсание ножом ее лица решит проблему?

Они только прибавят ей шрамов, черт возьми.

Рокко замирает, а Франческа поворачивает голову в мою сторону, ее ярость не скрыть даже тонной макияжа. И что-то в выражении ее лица мгновенно заставляет меня пожалеть. Не потому, что она злится на меня, нет.

А потому, что теперь она не сможет меня спасти.

Сидни рядом со мной громко фыркает и делает огромный шаг в сторону. Явно не желая быть причастной к моему плохому поведению, хотя то, как она ведет себя, просто отвратительно.

Прикусываю губу, и мои глаза опускаются вместе с моим сердцем. Оно начинает бешено стучать, страх наполняет мои вены, а во всем теле, вызывая тошноту, поднимается адреналин.

Я покорно закрываю глаза, ненавидя себя за отсутствие самоконтроля. Это не похоже на противостояние психопату-преследователю. Рокко не загадочен и не станет ходить по грани между болью и удовольствием. Когда этот отвратительный человек смотрит на меня, наверняка представляя себе все самые ужасные способы моего осквернения или убийства, того нездорового возбуждения нет.

Он – не Зейд.

Рокко отпускает Бетани, по ее лицу течет кровь, которая пачкает кончики его пальцев. Она дрожит, ее лицо искажено болью, она тихонько подвывает, когда отшатывается от ножа, который резал ее лицо.

– Что ты сказала, Алмаз? – с ядом в голосе рычит Рокко.

Я поджимаю губы, ненавидя прозвище, которое дал мне Рик, прилипшее ко мне.

Тысячи мыслей проносятся в моей голове за считаные секунды. Различные сценарии, как выйти из этого положения невредимой. Что я могла бы сказать или сделать, чтобы успокоить этот надвигающийся на меня неистовый смерч и не позволить моему миру полностью развалиться. Но в итоге ни к какому решению не прихожу.

Я смотрю на кареглазую девушку рядом со мной, а она смотрит на меня как на идиотку. Я и есть идиотка. Но, черт возьми, не могла же я просто стоять и смотреть на то, как калечат девушку за то, что у нее на лице есть чертова родинка.

Будь осторожнее, мышонок.

Во рту у меня пересыхает, и я боюсь, что от недостатка влаги мой язык может сморщиться и раскрошиться. В глазах все плывет, но я не решаюсь дать волю слезам. Облизываю губы, увлажняя их настолько, чтобы суметь выдавить из себя хоть какие-то слова, пусть и бесполезные.

– Ничего, прошу прощения. – Стараюсь, чтобы мой голос звучал тихо и приятно.

Мое истинное отношение к ним, несомненно, приведет к еще худшим последствиям, и хотя я преуспеваю в своем притворстве, сдержать дрожь в своем голосе мне не удается. Сдержать страх.

– Глупая девчонка, – шипит Франческа, испепеляя меня обжигающими щелками глаз.

Рокко идет ко мне, медленно и вальяжно, открывая и закрывая нож. Раз за разом. Каждый щелчок металла нагнетает все больше ужаса в мое сознание.

Он останавливается в нескольких сантиметрах от меня, его пивное брюхо упирается мне в живот, и резкое дыхание обжигает мои ноздри. Господи, от него несет потом и сыром, оставленным на солнце на неделю. И то немногое самообладание, которое у меня оставалось, уходит на то, чтобы не сморщиться от этого запаха.

– Посмотри на меня, – шепчет он.

Поднимаю глаза, чтобы встретиться с его холодным, мертвым взглядом. И в моих ушах раздается пронзительный крик, пока мы смотрим друг на друга. Крик формируется в глубине моего сознания и нарастает до крещендо, пока я не перестаю слышать все посторонние звуки, кроме него.

Он вопит об опасности. Так мое собственное тело бьет тревогу, предупреждая, что у меня серьезные проблемы. Подобно звону колокола, подаваемому перед тем, как смертоносный смерч разрывает жизни в клочья.

Его толстая ладонь обхватывает мое горло и его губы кривятся, когда он поднимает меня, заставив балансировать на самых кончиках пальцев ног. Инстинктивно впиваюсь ногтями в его руку, уверяя себя, что если я умру здесь и сейчас и Зейд найдет мое тело, то он точно узнает, кто в этом виноват, по тому, как кровоточит его кожа под моими ногтями.

Рокко не вздрагивает, даже несмотря на то, как глубоко я впиваюсь в его кожу. Края моего зрения темнеют одновременно с тем, как кислород неуклонно покидает мои легкие, и в глазах вспыхивают звезды.

– Не убивай ее. Она дорого стоит, – отрывисто произносит Франческа, но ее голос звучит так далеко, словно меня закрутило в водоворот.

Зарычав, он разворачивает меня и бросает на пол, словно обертку от жвачки.

От удара я вскрикиваю, неловко приземляясь на правое запястье, но прежде чем успеваю подняться, он наваливается на меня и его вес душит меня.

Во мне сразу же включаются инстинкты выживания и активизируется режим «бей или беги», точнее, только «бей». Я извиваюсь и молочу локтями по его голове. Но я промахиваюсь; это слишком слабая попытка вырубить стокилограммового мужчину, лежащего на мне.

– Отвали от меня! – верещу я, отчаянно брыкаясь и пытаясь сбросить его.

Настолько отчаянно, что меня охватывает бешенство. Я буду зубами отдирать плоть от своих костей, если только это позволит мне выбраться из-под него. Я сделаю все – абсолютно все, – чтобы вырваться.

– Рокко, – прорывается сквозь охватившую меня панику предупреждающий голос Франчески. – Ей нужно выздоравливать.

– Ей нужно выучить свое место. Это не обязательно должно быть больно, – возражает он, задыхаясь от усилий заставить мое сопротивляющееся тело подчиниться.

Я не сдаюсь, но и он тоже. Я слаба и корчусь от боли, а он намного сильнее меня.

Так что он победит.

– Правильно я говорю, Алмаз? Это может быть быстро и безболезненно. Небольшой урок, чтобы научить тебя держать свой поганый рот на замке.

Он ударяет меня лицом о деревянный пол, тыкает в грязь и пыль, пока раздирает мое трико. Ткань рвется с громким треском, и это вызывает новый приступ ужаса в моем мозгу. Возбужденное дыхание Рокко учащается.

– Нет! – кричу я, когда он разрывает и мое белье.

Но единственной реакцией на мой крик становится щелчок расстегиваемой молнии – он расстегивает свои джинсы. По моим щекам текут ручейки слез, когда я чувствую его плоть на своей спине.

Я снова пытаюсь вывернуться, но удар по затылку останавливает меня, и мой мир взрывается на части. Боль была моим постоянным спутником всю последнюю неделю, но сейчас я ее не чувствую. Я словно пробежала пару километров, но мое тело физически не может остановить мужчину, оскверняющего меня.

– Не бей ее! – кричит Франческа, переживая, как бы он не помял это яблоко.

Но как он может, если к тому времени, когда он закончит, я уже сгнию насквозь?

Одним мощным толчком он погружается в меня, и я кричу. Громко и пронзительно, под стать звону в моей голове.

– Черт побери, Рокко, на тебе нет презерватива! – восклицает Франческа, и в моей голове раздается тихий шепот удивления тому, как она может спокойно смотреть на все это. Просто стоять и злиться, что ее брат не надел презерватив, пока насилует девушку.

Он хрюкает, а потом смеется, снова и снова вонзая в меня свой член.

– Ощущения такие же охренительные.

Я ничего не могу сделать, чтобы остановить его, и поражение, которое охватывает мою кожу, словно раскаленное масло, чертовски жжет.

Пытаюсь выползти из-под него, ногти впиваются в дерево и ищут опору, чтобы вытащить мое тело. Они гнутся и ломаются, отрываясь от кожи и царапая пол, когда он снова подтаскивает меня к себе.

Он врезается в меня один раз, два раза, а потом вытаскивает и кончает на меня. Ленты его семени растекаются по моей спине, и я не могу удержаться от рвотных позывов.

Он рычит, и его ладонь ударяет меня по лицу.

– Рокко!

Каблуки в ярости топают по дереву, отдаваясь вибрацией в моих кровоточащих руках.

– Чертова сучка, – бормочет он, не обращая на нее внимания.

Я снова захлебываюсь, ощущение его сущности, просачивающейся в мою плоть, вызывает тошноту.

Франческа вздыхает, наклоняется ко мне и грубо хватает меня за руку.

– Вставай, – шипит она, рывком поднимая меня на ноги.

Я так зла, так растеряна от того, что он только что со мной сделал, что реагирую незамедлительно: разворачиваюсь и отправляю свой кулак ему в нос. Он воет в ответ, готовый наброситься на меня, но между нами встает Франческа.

– Не лезь! Ты уже достаточно сделал, – рычит она и выволакивает меня из комнаты.

Я все еще голая по пояс, между моих бедер запекшаяся кровь. Мое тело не принимало его действий, поэтому его вторжение было грубым и очень болезненным.

Она вталкивает меня в мою комнату и бьет по лицу. Я спотыкаюсь. Потом дверь захлопывается, и она шипит:

– Зачем ты это сделала, глупая, глупая девчонка?

Она снова бьет меня, и у меня в ушах звенит от боли. Держусь за щеку, продолжая отползать от нее, пока она теснит меня к стене.

Ты мнешь яблоко, Франческа.

Ее руки хватают меня за покрасневшие щеки, наманикюренные когти впиваются в них.

Прижав свое лицо к моему, она низко рычит:

– Держи свой рот на замке, слышишь меня? Мужчины в этом доме сделают все, чтобы превратить твою жизнь в ад, пока тебя не купят. И их ты уж точно не ударишь! – Она трясет меня. – Скажи, что поняла, – кричит она шепотом.

– Поняла, – плачу я, мои щеки горячи и мокры от непрекращающихся слез.

Франческа сердито отпускает меня, отстраняется и, бросив жаркий взгляд через плечо, принимается расхаживать по комнате. Я сползаю по стене, не в силах больше держаться на ногах, и мое тело сотрясают рыдания. За мной тянется полоса крови, и я понимаю, что Рокко разодрал швы на моей спине. Впившись руками в волосы, я крепко сжимаю пряди, пытаясь успокоиться.

Сделай глубокий вдох, Адди. Глубокий вдох.

Дыши.

Дыши, мышонок.

Глава 9. Алмаз

Кажется, когда моя жизнь переворачивается с ног на голову, я всегда обнаруживаю дневник, который позволяет мне сбежать из реальности.

Не знаю, как ей удалось раздобыть этот блокнот, но я нахожу утешение в гневных словах Молли. Молодой девушки, у которой украли жизнь, так же как и у меня. За ней тоже следила Франческа.

У меня перехватило дыхание, когда я прочла, что Франческа занимается этим уже не менее тринадцати лет. Сколько девочек насиловали, пытали и продавали безумным людям на ее глазах? Скольким из них она сама причинила боль?

У меня сворачивается желудок, а горло сжимается от отвращения, когда я вчитываюсь в слова этой сломленной девушки. Она была полна жизни в мире, который был полон решимости отнять у нее эту жизнь, и с каждой ее записью я все больше влюбляюсь в нее. Чувствую ее в каждом росчерке ручки и вожу по ним дрожащими пальцами, впитывая в себя ее суровые линии.

Она – все, чем я хочу быть.

Когда я дохожу до последней записи, мое сердце разрывается, и у меня возникают миллионы вопросов. Так же быстро, как я нашла утешение, я вновь обретаю пустоту и беспомощность.

Слезы застилают мне глаза, и я перелистываю страницы, безумно нуждаясь в ее новых словах. Но не нахожу ничего, кроме пустых листов.

Неужели она так и не смогла выбраться? Вернулась ли она к Лайле и забрала ли ее, чтобы та обрела новую жизнь? Лучшую жизнь?

Я пытаю себя вопросами, на которые никогда не получу ответов. По крайней мере, пока я здесь.

Поверженная, захлопываю блокнот и набираюсь сил, чтобы скатиться с кровати и подползти к щели в полу. Когда я кладу дневник на место, горячие слезы выплескиваются наружу. И пока я прижимаю деревянную доску обратно, все, о чем я так старалась не думать, снова обрушивается на меня.

Упав на кровать, я сворачиваюсь в клубок, сжимаю кулаки, и мои сломанные ногти вопят от боли. Все мое тело содрогается от воспоминаний, уничтожающих любое подобие покоя, которое я обрела с Молли. Собрав все свои силы, я сдерживаю рыдания, раздирающие мне горло и пытающиеся вырваться из него.

Я не позволю им.

Прошло не более получаса с тех пор, как Франческа выскочила из моей комнаты и пошла успокаивать Рокко, который, судя по всему, пришел в ярость и принялся крушить дом. Я тут же сорвала с себя испачканную одежду и переоделась, но это нисколько не утешило меня, пока пока в моей комнате такой хаос. Тогда-то я и вспомнила о дневнике под половицей и утешлась словами Молли.

Я долго пристально смотрю на стену. А если мой взгляд и падает на пыльный деревянный пол, то перед глазами сразу же встает картина, как я лежу на нем под Рокко, нависающим надо мной. Я наблюдаю за осквернением своей души словно со стороны. Словно я стою над этими призраками, не в силах остановить происходящее.

В отчаянии пытаюсь переключить свои мысли на что-нибудь другое, но поезд каждый раз сходит с рельсов, возвращая меня в красивую комнату. А Зейд и Дайя, о которых мне хочется думать, всего лишь фантомы, обитающие в коридорах моего разума, и когда я обращаюсь к ним, они исчезают.

Зажмуриваюсь, мое разочарование нарастает.

Мне стоило послушаться. Да, вот что мне стоило сделать. Позволить изувечить девушку, чтобы спасти себя.

Встряхнув головой, я стучу ладонью по лбу. И как бы я жила с этим? Если я когда-нибудь выберусь отсюда, как я смогу смириться с тем, что стояла в стороне, спасая себя, пока с другими девушками происходили такие ужасные вещи?

Но они стояли в стороне, пока насиловали тебя.

Стояли. Ненавижу ли я их за это?

Не знаю. Возможно. Внутри меня разгорается чернота, и теперь мне хочется убить и их тоже.

– Нет, – шепчу я.

Я не могу требовать от всех такой жертвенности. Не могу ожидать, что девушка, подвергающаяся такому же насилию, как и я, будет пытаться спасти кого-то другого.

Пытаться.

В этом-то и заключается проблема. Спасти никого не получится. Бетани все равно вырежут эту родинку. Всех этих девушек все равно будут насиловать и пытать, сколько бы раз я ни вмешивалась.

Мы все – просто агнцы, ожидающие заклания, и, если я сама себя убью, это никак не помешает волкам пировать.

Так что же, черт возьми, мне делать?

Голос Зейда шепчет в моем сознании, и сердце болезненно сжимается.

Сражайся. Будь умной.

Но легче сказать, чем сделать.

* * *

Я вздрагиваю, когда минут через десять дверь моей спальни распахивается, и дверная ручка со стуком врезается в идеально круглую вмятину в стене. Очевидно, сюда таким образом вламывались уже не раз.

Тяжело дыша, наблюдаю, как в комнату входит Рио. Он несет аптечку и выглядит, как всегда, спокойным, несмотря на то что дверь он открыл ногой.

– Уже создаешь проблемы, принцесса? – небрежно спрашивает он.

Я отказываюсь отвечать и поджимаю губы, глядя на него своими опухшими глазами. Он поднимает брови, когда видит мое лицо, и мои щеки вспыхивают от гнева. Какое-то мгновение он выглядит разъяренным, хоть я и не могу понять, на кого именно.

Он крутит пальцем в воздухе, показывая, чтобы я развернулась к нему спиной.

– Я должен прибрать за тобой, – говорит он, и его лицо становится непроницаемым. – Ты все заляпала кровью.

Задыхаясь, переворачиваюсь на живот и напрягаюсь, когда чувствую, как его пальцы задирают мою футболку.

– Я не вино…

– Здесь ты виновата во всем, – перебивает меня он, и его голос становится все суровее. – Никогда не забывай об этом.

Он шуршит своими пакетами, вздыхая так, словно это доставляет ему огромную массу неудобств.

– Мне ужасно жаль, что я прервала твой обыденный день работорговца, – бормочу я, закипая от ярости.

В ответ он прикладывает к моим разорванным швам пропитанный спиртом тампон. Жжет нестерпимо, и я шиплю сквозь зубы, на языке вертятся проклятия.

Чертов мудак.

– Из-за своего языка ты попадешь в ситуации и похуже, чем эта, – говорит он мне. – Что нужно сделать, чтобы ты усвоила урок? Убить кого-нибудь?

Сглотнув, я выдавливаю:

– Прости.

Из его горла вырывается громкий смех. Я вскидываю к нему голову, в ярости наблюдая за тем, как его плечи содрогаются. Его темные глаза блестят от первых настоящих эмоций, которые я увидела в нем за все это время. И они так же страшны, как и когда он злится.

– Ты смеешься надо мной, – с неверием произношу я.

– Ох, куколка, ты должна бояться не меня. Мне нравится твой язычок.

– Но ты сказал…

– Ты говоришь не подумав, и тебе нужно научиться контролировать себя, – замечает он, его улыбка гаснет, но в глазах по-прежнему веселье. – Каким бы сексуальным ни был твой задор, принцесса, это последнее, что тебе понадобится в подобном месте.

Я кривлю губы от отвращения и опускаю голову на кровать, пока он продолжает приводить в порядок мою спину.

– Не смей называть меня сексуальной, – огрызаюсь я только потому, что он прав и мне нечего больше сказать.

– Иначе Зейд меня убьет? – легкомысленно спрашивает он, притворяясь безразличным.

Хотя он говорил совсем иначе, когда я очнулась в том фургоне и услышала, как они с Риком обсуждали, сможет ли Сообщество защитить их от гнева Зейда.

Пожимаю плечами.

– Он все равно убьет тебя, так что, думаю, это не имеет значения.

Он замолкает, и когда я уже думаю, что он вообще ничего не ответит, слышу, как он едва слышно шепчет:

– Я знаю.

* * *

Когда Рио уходит, по коридору проносится Франческа, ее каблуки гулко стучат по полу. Ее рука обхватывает руку Рио, останавливая его в самых дверях.

– Что с ее спиной? Ей хуже?

Он трясет головой.

– Нет, раны поверхностные. С ней все будет в порядке, – отвечает он, хотя последние его слова звучат так, будто имеют двойной смысл.

Когда она отворачивается от него, он подмигивает мне через плечо и уходит, оставляя меня в замешательстве.

Он какой-то чертовски непредсказуемый.

Франческа влетает в комнату, волосы растрепаны, в глазах волнение. Воротник ее платья разорван, и я задаюсь вопросом, что за истерику устроил Рокко.

– В красивую комнату. Живо.

И резкими шагами вылетает обратно. Я вскакиваю с кровати и, потирая воспаленные глаза, спешу за ней. Рио подстриг мои сломанные ногти и привел их в порядок, но я все равно чувствую себя разбитой. Каждый шаг напоминает мне о том, что произошло в этой комнате, и когда я приближаюсь к ней, у меня сводит живот. Все мои силы уходят на то, чтобы сосредоточиться на девушках, а не на том месте на полу, где я потеряла свой рассудок.

Все они избегают моего взгляда. Все, кроме Сидни.

Ее нижняя губа плотно прилегает к кривым передним зубам, она едва сдерживает ухмылку. Она находит это забавным, и я решаю, что Сидни я действительно ненавижу.

Не обращая внимания на эту психованную сучку, я ищу глазами Бетани, и к горлу поднимается комок, когда я замечаю кровавую рану на месте ее родинки. У меня сдавливает грудь, и в мои нервные окончания словно впиваются острые ножи.

Меня изнасиловали напрасно.

Черт, я знала это. Но это все равно ощущается так, будто меня снова имеют на этом полу.

Откашлявшись, я выпрямляюсь, мои щеки жгут смущение и стыд. Не знаю почему. Мне точно не нужно стыдиться того, что я была изнасилована. Может быть, я просто чувствую себя чертовски глупо.

– Сегодня мы должны были готовиться к выбраковке, но ты решила отвлечь всех нас, – метает в меня злой взгляд Франческа.

Мое сердце падает, словно камень в воду, ее слова слишком беспокоят меня, чтобы я могла почувствовать себя неловко. В своих записях Молли упоминала о выбраковке, но она не вдавалась ни в какие подробности, не описывала, что это такое, а лишь намекала, что за нами будут охотиться.

Облизывая потрескавшиеся губы, я спрашиваю:

– Что такое «выбраковка»?

Франческа ухмыляется.

– Это охота, как на животных. Мужчины будут охотиться, а ты, моя дорогая, будешь их добычей.

В груди у меня все сжимается, но в глубине души я уже знала, что она ответит. Мне просто не хотелось в это верить. Наверное, меня не должно удивлять то, что они действительно охотятся на женщин, как на дичь, которую можно застрелить и повесить над камином.

Для них это чисто спортивный интерес. Чтобы посмеяться и развлечься, пока девушки бегут от них, спасая свои жизни и пытаясь избежать пули. Что-то типа того, да?

С трудом сдерживаю рвотные позывы. Я не хочу, чтобы на меня охотились. Но похоже, в последние несколько месяцев моя жизнь только в этом и заключалась.

Франческа окидывает взглядом наш строй.

– Мероприятие состоится в конце этой недели, и ко мне приезжает важный клиент – Ксавьер Делано. Это один из лучших покупателей на рынке, и если вам повезет, то вас выберут для участия в этом аукционе. Но вы будете выбраны только в том случае, если вас сочтут достойными после выбраковки.

Ее ледяные глаза находят меня, и черты ее лица искажает выражение отвращения.

– Кроме тебя. Ты выглядишь просто омерзительно.

Проглатываю вертящийся на языке ответ и киваю головой в знак согласия, как и подобает послушной пленнице. Не то чтобы я горела желанием, чтобы меня выбрали. Наверное, сейчас мне нужно радоваться, что я с ног до головы покрыта синяками.

Она цокает языком, словно считает меня глупой.

– Но от тебя все равно будут ждать участия в выбраковке.

Ну разумеется. Давайте покалечим меня еще больше.

– Кроме Ксавьера, к нам приедут еще несколько потенциальных покупателей. И вы должны произвести на них наилучшее впечатление. Я не потерплю никакого нахальства, вы меня поняли?

Пока говорит, она окидывает взглядом остальных девушек, но к окончанию фразы ее взгляд снова устремляется на меня.

Сжимаю губы в жесткую линию и киваю. Остальные девушки также покорно принимают ее приказ, опуская подбородки.

– Чем меньше их интерес к вам, тем меньше вероятность того, что вы когда-нибудь покинете мой дом. Знаете, что это означает? Это будет означать, что у меня не самые лучшие девушки на рынке, а я буду чертовски зла, если это окажется так.

Как у нее еще зубы не сгнили от мерзости, которую она извергает целыми днями?

Мне стоит огромных усилий удерживать лицо безучастным от переполняющих меня эмоций.

Она медленно подходит ко мне.

– Прогоним несколько сценариев. Что ты будешь делать, если мужчина попросит тебя встать перед ним на колени?

– Встану на колени, – хрипло отвечаю я.

– А когда он попросит тебя расстегнуть его брюки и достать член?

– Сделаю как он говорит.

Она кивает, внимательно изучая меня.

– И что потом?

Откушу его на хрен.

Я знаю, каким должен быть ответ. Тем не менее я также знаю, чего на самом деле хотят такие мужчины.

Власти.

– Подожду, пока он даст мне разрешение.

В ее глазах мелькает удивление, и я ненавижу эмоцию, которую вызываю у нее. Меньше всего на свете мне хочется вызывать гордость у работорговцев, но, по правде говоря, именно это мне и нужно делать сейчас. Но я не хочу это ощущать.

Во время наших занятий Зейд много рассказывал мне о том, как устроена торговля людьми и как я могу спастись, если когда-нибудь Сообщество придет за мной.

Нужно завоевать их доверие. Заставить их увидеть во мне человека, а не объект для продажи.

Но разве имеет значение то, что они видят во мне человека? У таких людей нет сострадания к другим людям. Они сами почти уже не люди.

Франческа фыркает.

– Хорошо.

И переходит к девушке с карими глазами, которая предупреждала меня, чтобы я держала язык за зубами.

– Джиллиан, как ты к ним будешь обращаться?

– Да, сэр, – мгновенно отвечает она, ее глаза смотрят в никуда, пока Франческа буравит ее взглядом.

Наша владелица кивает и переходит к девушке с огненно-оранжевыми волосами.

– Фиби? Когда они обращаются к тебе, ты смотришь им в глаза?

– Нет, – уверенно отвечает она.

– Почему? – уточняет Франческа.

– Потому что это неуважительно.

Ублюдки. Они хотят, чтобы мы стали покорными и трусливыми. Грустными маленькими девочками, у которых не должно быть иных мыслей, кроме как угодить своему хозяину.

Это отвратительно.

Следующая – Бетани, но она не так сдержанна, как две предыдущие девушки, Джиллиан и Фиби. Она явно подверглась истязаниям после того, как меня вытащили из комнаты, но кто скажет, что с ней не сделали чего-то пострашнее?

Может, в разгар своей истерики Рокко изнасиловал и ее.

Сжимаю кулаки, но не двигаюсь с места, выпрямив напряженную спину.

– Когда мужчине не нравится что-то на твоем теле, например волосатая родинка, что ты сделаешь, Бетани?

У нее дрожат губы, и я вижу, как она пытается не сломаться. Ей требуется мгновение, чтобы взять себя в руки, а потом она отвечает:

– Удостоверюсь, что на ней нет волос.

Франческа медленно кивает.

– Хорошо. – Она смотрит на рану, где раньше была родинка. – Надеюсь, у тебя больше нет таких наростов в тех местах, которые я не могу видеть. Потому что, если они появятся и я узнаю, что ты не следишь за ними, то вырежу и их тоже.

Затем она переводит взгляд на последнюю девушку в очереди. Она более кроткая, чем остальные, более робкая. Короткие каштановые вьющиеся волосы, очки в проволочной оправе, красивые ланьи глаза.

Она не поднимает глаз, даже когда Франческа обращается к ней.

– А когда вы попадете на выбраковку, Глория, какое единственное и главное правило?

Она облизывает губы, поднимая глаза на Франческу, но затем быстро опускает их.

– Не… не попадаться, – шепчет она, тембр ее голоса сбивается с высокого на низкий.

Нахмуриваюсь.

– А что случится, если попадешься?

Она судорожно сглатывает, ее начинает трясти.

– Мы… мы… – Ее речь прерывается, она собирается с духом и выпаливает остаток фразы так быстро, что слова почти сливаются воедино. – Мы будем наказаны.

– Хорошо, – одобряет Франческа и направляется к двери, чтобы поднять что-то лежащее на пороге.

Мое сердце падает, когда она возвращается с арбалетом.

– Я хочу, чтобы ты убралась из моего дома, Сидни, поэтому ты будешь участвовать в выбраковке тоже, но если ты попытаешься сбежать еще раз, я лично убью тебя. Ты больше не стоишь таких хлопот.

Сидни вздрагивает, как будто слышит это впервые, но у меня возникает ощущение, что этот разговор продолжается все то время, которое она находится в этом доме.

– Я сбегаю только потому, что хочу остаться с тобой! – кричит Сидни.

– Что ж, ты не можешь остаться, – отрезает Франческа. – Здесь тебе не гребаная гостиница «Холидей Инн». Теперь, когда у меня есть Алмаз, я больше не могу позволить тебе позорить меня. Тебя продадут.

– Какое отношение она имеет ко мне? – спорит Сидни.

– Потому что она моя самая ценная девушка, и если люди заметят, что ко мне присосалась чертова пиявка, которую невозможно никуда сбыть, то меня могут счесть недостойной и забрать ее!

В глазах безумной девушки вспыхивает ярость, и кажется, будто она стремительно падает в яму истерики. Почувствовав мой взгляд, она рычит, будто это я виновата в том, что Франческа не разрешает ей остаться.

Франческа берет себя в руки, ее глаза затягиваются затаенным гневом.

– Завтра у нас тренировка, – распоряжается она, отвлекая меня от разбушевавшейся Сидни, чьи глаза обвиняют меня. – И мне все равно, насколько ты особенная, провала я не потерплю.

Знаете, как начинаются извержения вулканов? Под давлением. И оно зарождается внутри меня. Огненная магма поднимается все выше, густея от ненависти и становясь все плотнее от моей жажды крови.

В конце концов я взорвусь, и обещаю, я сожгу весь этот чертов дом вместе с собой.

Ноябрь 2021

Сначала я не собиралась этого делать. Но я решила, раз Молли не смогла продолжить свою историю, то я напишу свою.

Это странно, но ощущается правильным. Словно сама Джиджи привела меня к этому дневнику. К чему-то, что поможет мне не сойти с ума. Я даже выкрала помаду, чтобы почтить ее память.

У меня есть твердое убеждение, что я все же потеряю здесь свой разум. Или, по крайней мере, приближусь к этому.

Единственную вещь я знаю точно – мне нужно выбраться отсюда. Но вначале мне нужно исцелить свое тело. Есть большой шанс, что эта выбраковка только усугубит ситуацию. На моей спине все еще не зажили швы, и боль лишь едва-едва притупилась.

Но я не продержусь здесь долго. Я чувствую, что уже падаю за этот край. Я до сих пор чувствую вес Рокко, придавливающий меня к полу. Я словно хожу с ним на своих плечах.

Но мне нужно держаться. Я могу только тянуть время. И ждать. Уверена, Зейд уже ищет меня. И это заставляет меня чувствовать себя немного лучше, даже если в итоге я умру.

Глава 10. Охотник

– Я нашел фургон, – говорит Джей, поворачиваясь в кресле.

Я только что переступил порог его кабинета, вернувшись из квартиры Дайи.

Прошла уже неделя с тех пор, как я вызволил ее из лап Люка, и теперь она помогает мне. Я поручил ей выяснить, кто такие Рио и Рик, пока Джей искал машину, на которой увезли Адди. Мы зашли в тупик в Орегоне. Там фургон бесследно исчез с радаров, и теперь я схожу с ума.

Ее нет уже двенадцать дней, и я ощущаю каждую чертову проходящую секунду.

– Как ты его разыскал?

– Наконец-то удалось обнаружить его на спутниковом снимке, сделанном вчера.

– Выясни, что да как, – приказываю я, поворачиваясь и снова выходя. – Мне нужен адрес.

Он выпаливает адрес мне вдогонку, вскакивая со стула, затем следует невнятное проклятие, громкий стук и еще пара колоритных слов.

Я оглядываюсь и вижу, как он натягивает второй ботинок, прыгая на одной ноге, и едва не врезается в стену.

Покачав головой, я спускаюсь по лестнице, оставляя его в одиночестве разбираться с тем, как начать функционировать нормально.

К тому времени, когда я распахиваю дверь своего «мустанга», Джей уже закрывает за собой входную дверь и спешит к машине.

Он живет в скромном доме вместе со своим младшим братом Кэмероном, хотя я никогда бы не узнал об этом, если бы не крики, изредка доносящиеся из его комнаты, когда он играет в видеоигры. Или ругань на того, с кем он играет.

Родители Джея и Кэмерона были наркоманами и бросили их, когда Джею было шестнадцать, а Кэмерону – семь. К счастью, Джей – настоящий гений и сумел сохранить это в тайне от государства. У него было много работ, чтобы оплачивать счета и обеспечивать своего брата.

Шесть лет спустя Джей оформил полную опеку над Кэмероном, и теперь они живут припеваючи. Кэмерон не знает, чем занимается его брат, и к тому же сейчас он слишком юн, чтобы это его как-то волновало. Думаю, его больше волнует, как бы не умереть в «Call of Duty», а Джей только и нужно, чтобы все оставалось так и дальше.

– Я позвоню Майклу, чтобы он посидел с ребенком, – произносит он, с шумом опускаясь на пассажирское сиденье. Его телефон уже разблокирован, и большой палец порхает над клавиатурой.

– Чувак, ему тринадцать.

Джей прерывается и смотрит на меня, на его лице появляется суровое выражение.

– Именно, а это значит, что он до шести утра будет сидеть с пакетом «Доритос» в одной руке и членом в другой, опустошая мою кредитку на порносайтах.

Я склоняю голову набок, соглашаясь.

– К тому же мне некомфортно оставлять его одного, – тихо добавляет он.

Я бросаю на него взгляд в зеркало, пока выезжаю с его подъездной дорожки. Клэр твердо намерена причинить мне вред, а это ставит под угрозу и жизни моих сотрудников с их семьями. У меня много врагов, и, как следствие, это касается и моих ребят. Никто не пойдет на эту работу, не зная этого, поэтому большинство из них предпочитают вообще не заводить жен и детей. Однако не все могут или хотят изолироваться от общения с близкими, так что обеспечение защиты всех, на кого непосредственно может влиять организация, необходимо.

– Понял. Я отправлю еще парочку ребят. С твоим братом ничего не случится.

Джей кивает, и его плечи опускаются на пару сантиметров. То же самое я сказал и Адди, когда подвел ее.

Я достаю из пачки сигарету и засовываю ее в рот.

Второй раз я не облажаюсь.

* * *

– Адрес точный? – напряженно спрашиваю я. – Ты уверен?

Сейчас мы в ужасно дерьмовом районе Портленда, штат Орегон. Место, которое мне указал Джей, – это трехэтажное кирпичное здание, построенное, похоже, где-то в 1800-х годах и, судя по всему, теперь уже заброшенное.

Строение слегка перекошено, окна покрыты коростой и почернели от копоти, а внутри царит полная темнота.

– Это здесь, – тихо отвечает Джей. – Фургон все еще стоит за углом.

– Черт, – ругаюсь я, стискивая руль, так что кожа на нем стонет. – Не похоже, что здесь кто-то еще есть, – сокрушаюсь я, и распахиваю дверь, чтобы выйти наружу. – Мы проверим машину после.

Я вытаскиваю пистолет из кармана джинсов и быстрым шагом тихо подхожу к двери, внимательно следя за окружением.

– Джей, держись за мной, – командую я.

Он слушается без возражений, однако его дыхание учащается, когда я приближаюсь к стеклянной двери. Оружия при нем нет, только ноутбук. У меня возникает соблазн вручить ему пушку, но я почти уверен, что он скорее огреет кого-нибудь по голове своим компьютером, чем выстрелит из пистолета, которым даже пользоваться не умеет.

Я заглядываю в дом, и между моими бровями образуется складка, когда я вижу царящий там погром. Похоже, когда-то это был административный офис. Захламленные столы, разбросанные на них случайные предметы, опрокинутые фоторамки, ручки, разлетевшиеся бумаги…

Мои глаза сканируют пространство, выискивая любое движение, в то время как уши прислушиваются ко всем окружающим звукам.

Когда я ничего не обнаруживаю, дергаю за ручку, и у меня каменеет челюсть, когда я обнаруживаю, что она открыта.

Адди не здесь, но я и так это знал. Так же, как и то, что здесь произошло что-то плохое.

Я тихонько прокрадываюсь в здание, Джей у меня за спиной. Воздух тут затхлый и тяжелый, пропитанный пылью и разложением.

– Какого хрена они сюда ее привезли? – шепчет Джей, оглядываясь.

Я качаю головой, не в силах ответить, поскольку мое сердце бьется, кажется, в самом горле. Именно это мне и предстоит узнать.

Не теряя времени, я проношусь по помещению, проверяю несколько комнат и обнаруживаю, что все они пусты. В глубине здания – лестница с тусклым светом, пробивающимся из-за ступеней, и единственным звуком здесь – тихим жужжанием лампочки.

Оглянувшись на Джея, я прикладываю палец к губам и осторожно начинаю подниматься по лестнице. Судя по всему, здесь нет никакой активности, но раз свет горит, то я не стану рисковать.

Жужжание становится громче, когда я приближаюсь ко второму этажу, и вместе с ним появляется отвратительный запах, который обжигает ноздри.

Я едва не начинаю давиться этим прогорклым смрадом, и слышу, как сзади меня кашляет Джей.

Что ж, этот аромат мне очень хорошо знаком.

Здесь кто-то умер, и я с легкостью поставлю на то, что тело гниет в том же самом месте, где и упало.

С лестницы мы попадаем на небольшую затемненную площадку с ответвляющимся от нее коридором, из глубины которого в нашу сторону и тянутся нити света. Прямо перед нами появляется вторая лестница, ведущая на последний этаж.

Я прижимаюсь к стене и показываю Джею, чтобы он последовал моему примеру, а затем заглядываю за угол и двигаюсь дальше по коридору. Мои глаза сужаются, когда я вижу открытую дверь в комнату, в углу которой стоит нечто похожее на капельницу.

С моей позиции больше ничего не видно, однако я уверен, что здесь уже никого нет. Во всяком случае, никого живого.

– Пойдем, – шепчу я, заходя в комнату и стискивая зубы от усиливающегося запаха.

Я останавливаюсь в дверях, и Джей врезается мне в спину.

На полу перед нами огромная лужа засохшей крови, и прямо посреди нее лежит мертвый мужчина. Он уже раздулся, процесс разложения идет полным ходом.

– Господи, мать твою, – бормочет Джей, пока мы оба смотрим на незнакомца с отвращением на лицах.

Мертвецы меня не беспокоят, но от их гниения может скрутить даже самый крепкий желудок.

Я замечаю высохшие кровавые следы, ведущие от трупа к дверному проему, в котором мы и стоим. Схватив телефон, я включаю фонарик и прослеживаю, что следы ведут ко второй лестнице.

– Это женские, – произносит Джей, подтверждая мои мысли. Я стараюсь не наступать на кровь. – Думаешь, они принадлежат Адди?

– Похоже на то, – бормочу я.

Отпечатки босых ног просто крошечные. Если они не перевозили других женщин вместе с ней, то я сомневаюсь, что они принадлежат кому-то еще.

Я обшариваю глазами углы помещения и обнаруживаю несколько камер, направленных в разные стороны.

– Камеры, – обращаю я внимание Джея на них, обходя кровь и проходя дальше. Они расскажут нам, чьи именно это отпечатки.

Мое сердце колотится, пока я осматриваю это логово Франкенштейна. Несколько аппаратов, длинный металлический стол с большим количеством инструментов, кровать со скомканным одеялом.

– Он мертв уже несколько дней, – замечает Джей. – Ему выстрелили в голову. Со спины.

Я слушаю, как он рассказывает об этой смерти, и обшариваю каждый сантиметр помещения.

– Идем по следам, – командую я, нахмурившись и пытаясь собрать воедино все, что могло тут произойти.

Мы с Джеем возвращаемся в коридор и поднимаемся на третий этаж. С лестничной площадки мы сразу попадаем в однокомнатную квартиру. Прямо перед нами оказывается окно во всю стену, обеспечивающее невероятно хорошее естественное освещение. Слева от меня в центре комнаты стоит массивная кровать, а справа располагается небольшая кухонька. В раковине до сих пор стоит грязная посуда, а над ней вьются мошки.

В дальнем углу квартиры – белая кафельная перегородка с душевой за ней.

Следы ведут туда, а в углу находится окровавленная больничная сорочка, уже высохшая и скомканная.

И я таращусь во все глаза, пытаясь понять, что, черт возьми, здесь произошло.

– Она причастна к смерти того человека… каким-то образом. А потом, похоже, пришла сюда и приняла душ, – заключает Джей.

Я качаю головой, приходя к такому же выводу. В мое поле зрения просачивается ярость, снова окрашивая все в красный цвет.

– Стреляла либо она, либо кто-то другой, – предполагаю я. – Скорее всего, кто-то другой, раз она оказалась вся в его крови, что ей пришлось даже помыться.

– Думаешь, она стояла перед ним? – с любопытством спрашивает Джей.

– Или лежала под ним, – бурчу я.

Мои руки начинают трястись, когда в голове возникают образы Адди, которую повалил на пол какой-то мужик. Что бы он ни пытался с ней сделать, это было настолько ужасно, что ее похитителям пришлось вмешаться и убить его.

Мой кулак летит в ближайшую стену, пробивая ее насквозь. Словно неисправный робот, я отвожу ее назад и бью стену во второй раз. И третий, четвертый, пятый – прежде чем руки Джея обхватывают мою руку и за счет силы импульса оттаскивают меня назад. Я спотыкаюсь, и мы оба едва не падаем.

– Очнись, чувак, – кричит он, на его лбу выступают капельки пота.

Я рычу и трясу головой, как лев, отряхивающийся после удара по голове. Костяшки моих пальцев разбиты, на цементный пол капает кровь.

– Нам придется убрать все следы твоей крови, – бормочет он.

– Она могла пострадать, – игнорируя его, произношу я.

Я готов броситься вниз по лестнице и выбить все дерьмо из мертвеца, лежащего там. Пытать его самыми ужасными способами, какие только можно себе представить, несмотря на то что он ни черта уже не чувствует.

Дерьмо. Я так хочу прорваться сквозь завесу, отделяющую мертвых от живых, проникнуть туда, вернуть его душу и заставить его пожалеть, что ее-то у него никогда и не было.

Каждый мускул моего тела зажат и напряжен до предела.

– Мы найдем ее.

– Взломай камеры, – бросаю я, подходя к огромному окну и выглядывая на улицу позади здания.

Джей садится на краешек кровати, бросает на нее настороженный взгляд, словно он сел в выгребную яму ДНК, затем открывает свой ноутбук и приступает к работе.

Я вглядываюсь сквозь грязное стекло и замечаю черный фургон, стоящий у самого выезда с парковки – брошенный. Мои кулаки сжимаются, когда я вижу разбитое крыло и вмятины с водительской стороны автомобиля.

Я нахожусь в двух секундах от того, чтобы снова выйти из себя и выбить это окно, поэтому стараюсь успокоиться, закрываю глаза и разминаю шею.

«Держи себя в руках», – повторяю я про себя. Снова и снова, пока не овладеваю наконец собой. В своей жизни я повидал немало дерьма, больше, чем многие другие могли бы вынести, но похищение Адди – это худшее, что я когда-либо испытывал. Я больше не хозяин положения. Хотя с ней я никогда им и не был.

Так что я с радостью оболью бензином и подожгу все на своем пути, если это сможет привести меня к моей мышке.

– Зейд, ты не захочешь этого видеть… но ты должен взглянуть.

Глава 11. Охотник

Малыш, что я тебе говорила о том, что нельзя выходить из себя, когда ты злишься?

Почему именно сейчас мою память терзает мамин голос? Разрушение прямо на кончиках моих пальцев, оно только и ждет, чтобы я выпустил его на волю. Это так просто – щелкнуть зажигалкой и освободить маленький огонек, который уничтожит все.

– Зейд?

Голос Джея прорезается сквозь шепот матери, и он исчезает, как клубы сигаретного дыма.

Сую руку в карман толстовки, достаю сигарету из пачки и прикуриваю.

Рот Джея открывается, чтобы сказать мне слова, которые я, честно говоря, не хочу сейчас слышать.

– Не надо напоминать мне, что я не курю, и не спрашивай, в порядке ли я, – хриплым от ярости голосом произношу я.

Его рот захлопывается, и он кивает, оглядываясь на экран, где на видео Адди борется за свою жизнь. Дата в углу камеры говорит, что это было неделю назад. На записи нет звука, поэтому, хотя я и не знаю причин, по которым доктор пытался ее похитить, это не отменяет того факта, что он все равно пытался. Это ясно по тому, как быстро он заставляет ее встать с кровати, и по тому, как она сопротивляется на протяжении всего пути.

Она набрасывается на него со скальпелем, и он нападает на нее в ответ. Ударяет по затылку.

И хотя это невероятно травмирует меня, кипеть от ярости заставляет меня не это. А тот мудак, который убил доктора, а потом поднялся за ней по лестнице и наблюдал, как она принимает душ.

Рио.

Дайя проделала большую исследовательскую работу, и хотя о Рике Бормане нашлось немало интересного – о Рио не было практически никакой информации, кроме того, что он родился и вырос в Пуэрто-Рико, его школьных записей и информации, что, когда ему исполнилось восемнадцать лет, он переехал в США. Больше ничего. Только адрес квартиры, которую он снимает, и два штрафа за превышение скорости.

Полная чушь.

– Странно, что у этого парня камеры направлены только на душ и кровать, – бормочет Джей скорее себе самому.

Я слишком занят, чтобы ответить ему. Затягиваюсь сигаретой так, будто она одна и поддерживает жизнь во мне, а не забирает. Если я еще раз посмотрю это видео, то выхвачу пистолет и начну палить в монитор, пока от него не останутся лишь осколки пластика и металла.

Пальцы Джея летают по клавиатуре так быстро, что, кажется, с его ногтей слетают чешуйки фиолетового лака. Видеозапись с Адди заканчивается, и дальше крутятся архивные записи за несколько лет.

Кем бы ни был этот парень, он нелегально оперирует уже несколько десятилетий. Несколько раз в месяц к нему привозят раненых люди, которые выглядят так, будто ничего хорошего они замышлять не могут.

Я бросаю сигарету на пол и давлю ее ботинком, выдыхая дым и наблюдая, как Джей проматывает еще несколько записей. В тот момент, когда я заношу ногу, чтобы отшвырнуть окурок, я замираю и стискиваю челюсти, отчетливо услышав умное замечание Адди.

Не надо мусорить.

К тому времени, как я закончу, здесь останется только пепелище, но я обещал прекратить, поэтому так я и поступлю.

Поднимаю окурок, кладу его в карман и заставляю себя снова сосредоточиться на экране.

На мониторе появляется несколько роликов с женщинами, принимающими душ, и с каждым видео я сжимаю зубы все сильнее и сильнее, до того, что каждая косточка на моем лице готова треснуть.

Все они в больничных сорочках – до и после душа, на многих наложены повязки или гипс. Они все были пациентками этого доктора, и всех их записывали на видео, чтобы потом он мог на них смотреть.

Лицо Джея сурово хмурится: на экране сотни таких видеозаписей. Но затем он останавливается, в воздухе повисает нерешительность.

– Что? – спрашиваю я, ища глазами то, что привело его в замешательство. Мне требуется две секунды, и мое сердце замирает. – Включай.

Джей качает головой и хрипит:

– Ты же знаешь, что там будет, Зейд. Тебе не нужно…

– Черт возьми, Джей, я должен это увидеть. Ты же знаешь.

Он вздыхает, соглашаясь, опускает плечи и запускает видео. Это то же самое, что и те ритуалы, – меня не было рядом, чтобы спасти их в тот момент, но будь я проклят, если отвернусь от их боли сейчас.

На экране появляется врач, который несет на кровать женщину без сознания. Он только что поднялся со второго этажа, где, вероятно, и оказывал ей медицинскую помощь.

Он укладывает ее, снимает с нее больничную сорочку, а затем – и свою одежду. И в течение следующих нескольких минут он оскверняет ее бессознательное тело. В моем желудке бурлит отвращение, усиливаясь вместе с водоворотом гнева и нарастающим желанием воскресить его, чтобы прикончить собственными руками.

По мере того как Джей продолжает перелистывать видеозаписи, мы понимаем, что эта женщина была одной из, возможно, сотен его пациенток, которыми он воспользовался, пока они не могли себя защитить.

Иногда пациентами оказывались дети.

– Думаю, мы видели достаточно. Больше не хочу смотреть на это дерьмо, – нервно и сдавленно произносит Джей.

Я сжимаю кулаки и киваю.

– Выясни, кто этот парень.

Он выполняет мою просьбу, и я отворачиваюсь, уже предвкушая новую сигарету.

– Доктор Джим Гаррисон, – объявляет Джей через пятнадцать минут. – Ранее был женат на Вильме Гаррисон. Она умерла от сердечного приступа в 2004 году. Есть сообщения от двух ее дочерей от предыдущего брака о наличии подозрительного поведения с его стороны. Но он кремировал Вильму, и провести вскрытие не успели, так что ничего доказать не удалось. В 2000 году он был уволен из больницы за злоупотребление служебным положением, а это здание купил всего несколько месяцев спустя. Против него было подано несколько исков, но, видимо, он нанял хорошего адвоката, потому что ему удалось избежать наказания за недостатком улик. Похоже, с тех пор он здесь и промышляет.

Значит, это был какой-то псих, который делал что-то со своими пациентами, был уволен за эту деятельность и создал собственный маленький бизнес для осуществления своих темных желаний. Скорее всего, он убил свою жену – возможно, когда она узнала о том, чем он занимался, а может быть, потому, что она ему просто надоела.

– Вернись к записям, где привозят пациентов. Я хочу посмотреть, не узнаю ли я кого-нибудь.

Джей с благодарностью переключается на камеру на втором этаже. Среди пострадавших сотни разных людей самого разного возраста. В основном женщины и дети, но есть и мужчины. Полагаю, жертвы неудачных перестрелок.

Попадается и ролик, где врач лечит девочку лет пяти с пулевым ранением в бедро. У ножек кровати стоит здоровенный детина со светло-каштановыми волосами, собранными в хвост, татуировками, покрывающими руки и шею, который напряженно наблюдает за работой врача.

Джей заносит палец над клавишей, собираясь переключить ролик, но я кладу руку ему на плечо, останавливая.

– Подожди, я хочу досмотреть.

Внутри меня бурлит необъяснимое чувство, которое настаивает, чтобы я увидел, что там произошло.

Наклоняюсь к экрану ближе, сосредотачивая все свое внимание на татуированном типе и маленькой девочке, которую он привел. Он легко может оказаться работорговцем, и если стреляют теперь и в маленьких девочек, то я могу только представлять себе, в каких условиях содержатся эти дети.

Врач судорожно пытается стабилизировать состояние ребенка, он вводит, как я полагаю, анестезию, а затем быстро извлекает пулю, пока из ноги девочки льется кровь. Кажется, врач что-то кричит, но перемотав вперед, мы видим, как он заканчивает операцию и выходит из комнаты. Все это время мужчина стоял неподвижно, словно статуя, не сдвинувшись ни на сантиметр.

Я хмурюсь, не отрывая взгляда от изображения; мужчина обходит кровать, поднимает руку и аккуратно убирает волосы с лица девочки. Она все еще под наркозом, поэтому понять, какие эмоции она испытывает по отношению к нему, невозможно.

Сжав зубы, я всматриваюсь в экран, пытаясь как-либо интерпретировать его нежность. От кого она исходит – от человека, для которого она представляет материальную ценность, или от ее спасителя? И как, черт возьми, эта девочка получила пулю в ногу?

Я не понимаю, в чем дело, но что-то в этом видео кажется мне… важным.

– Отправь мне все эти файлы, а потом подключись к уличным камерам наблюдения и посмотри, сможем ли мы установить координаты машины, на которой они уехали.

Хлопаю Джея по спине, выражая молчаливую благодарность, а затем отворачиваюсь к грязному окну.

Он справляется с моим поведением просто великолепно, и, даже находясь в горе и ярости, я могу признать, что веду себя как невыносимая сволочь.

– Черт, – бормочет Джей; звук его пальцев, клацающих по клавиатуре, становится громче и интенсивнее.

Я скрежещу зубами, уже догадываясь о причине, еще до того, как она прозвучит вслух.

– Снаружи нет камер. Камер, направленных на парковку из других зданий, тоже нет. Мне жаль, чувак. Я ничего не нашел.

Откидываю голову назад, глубоко втягиваю носом воздух; мои нервы лижет черный огонь. Адди покинула это место всего неделю назад, но в мире торговли людьми это невероятно большой срок.

– Ты отправил мне файлы? – спрашиваю я и не узнаю свой голос.

– Да, – отвечает Джей.

Слышу шорох, когда он собирает вещи, и ощущаю, как на горизонте маячит всепоглощающее истребление.

– Уходи отсюда, Джей.

– Ага, считай, я уже ушел.

– И еще, Джей.

Он останавливается.

– Да?

– Вычисли камеры, которые направлены на эти окна. Только подожди, пока я не выйду, – распоряжаюсь я.

Он колеблется, но все же кивает и уходит.

Я даю ему две минуты, чтобы покинуть здание. Две минуты, в течение которых в моей голове бушует война. Она вырывается на поверхность и растекается по полу, на котором я стою, вздуваясь, подобно мертвецу внизу.

Мое тело двигается на автопилоте. Я спускаюсь в больничную палату и роюсь в шкафу, собирая шторы, тряпки и все, что может воспламениться, а затем разбрасываю их по всему зданию. Потом беру спиртосодержащие жидкости и выливаю их на замусоренный пол. Пожары в больницах случаются чаще, чем многие полагают, и это место чертовски подходит для разрушений, которые я намерен произвести.

Собираю все простыни, которые нахожу в его квартире, связываю их в длинную веревку и откладываю ее в сторону.

Тяжело дыша, подхожу к тяжелому шкафу в кухне и вытряхиваю его содержимое. Подтаскиваю его к громадному окну, прислоняю к стеклу и делаю шаг назад.

Глубоко вдыхаю, собираю весь гнев в себе, трансформирую его в энергию и со всей силы бью ногой. Шкаф раскалывает стекло, и по стеклу расползается паутина трещин. Рыча, бью ногой еще раз, и шкаф с громким треском вываливается наружу.

В мою кожу врезаются крошечные осколки, но я почти не чувствую этого, как не замечаю и оглушительного грохота, с которым шкаф врезается в землю.

В этот момент я уже спускаюсь обратно на второй этаж, где лежит мертвый доктор. Надеваю перчатки и маску из его запасов. Запах бьет в нос и застилает глаза; N95[3] совершенно не помогает.

Натянув две пары перчаток, хватаю труп за воротник рубашки и тащу обратно в квартиру, где этот больной урод насиловал своих пациенток, пока те были без сознания.

Независимо от его внеклассных занятий, доктор явно помогал работорговцам, а значит, его смерть станет сигналом не только для Сообщества, но и для каждого барыги, имевшего несчастье ступить на его порог.

Они узнают, что это был Зейд.

От резкого запаха по моему желудку поднимается тошнота, грозя подобраться к горлу, пока я тащу труп к окну. Хватаю последнюю бутылку со спиртом и выливаю содержимое на него.

Задержав дыхание, беру веревку из простыней, обвязываю один конец вокруг его туловища под мышками, а другой – к раме кровати.

Потом выбрасываю труп из этого чертова окна. Ножки кровати скрежещут о цементный пол, она проезжает немного, а потом застревает.

Удовлетворенный проделанной работой, я снимаю перчатки и маску, достаю еще одну сигарет, и прикуриваю, глубоко вдыхая, и присаживаюсь на край кровати. Подношу зажигалку к одной из портьер на полу, ткань вспыхивает, огонь быстро распространяется дальше.

Я наслаждаюсь сигаретой, пока на моих глазах пламенем оживает мой гнев.

В моем мозгу одновременно и громко, и тихо – он наполнен белым шумом, заглушающим любые связные мысли. Я чувствую все и ничего одновременно, и никогда еще я не был так опасен.

Никогда не был более смертоносным.

Смеюсь и наслаждаюсь, наблюдая за тем, как горит это место. Здесь произошло столько ужасных вещей. Столько жертв – столько женщин и детей привозили сюда, чтобы починить, а потом увезти куда-нибудь и сломать заново.

Медленно я поднимаюсь и выбираюсь из комнаты. Мое тело физически ощущает жар, на лбу и шее выступают бисеринки пота. Мои легкие заполняет дым, а пламя обжигает кожу.

Но я ни черта не чувствую.

Выйдя из здания, я вдыхаю свежий воздух и натыкаюсь взглядом на взбешенного Джея. Я несколько раз откашливаюсь и делаю еще одну затяжку сигаретой.

– Серьезно, чувак? Ты дымишь, пока сжигаешь здание? Ты только что вдохнул буквально тонну дыма.

Не обращая на него внимания, иду к задней стене, где на веревке висит труп. Дым лижет края окна, а простыни уже начинают обгорать, но я специально оставил их сухими.

Подношу сигарету к губам и делаю последнюю затяжку, после чего бросаю окурок в доктора, и его тело мгновенно воспламеняется.

Улыбаюсь. Между моими оскаленными зубами вьется дым.

Так-то лучше.

Маяк, который должен оповестить всех ублюдков на моем пути о том, что их ждет дальше, – зверь, который нашел себе дом в огне, – зажегся.

Это пламя погаснет, да, но то, что в аду, будет гореть вечно.

Увидимся там, ублюдок.

Удовлетворенный, поворачиваюсь спиной к ожившему аду, который я породил, и ухожу.

Я сказал своей мышке, что больше не буду мусорить, но что-то мне подсказывает, что она не стала бы возражать в этот раз.

Ноябрь 2021

Она, мать ее, подставила меня. Черт, мне даже писать сейчас сложно, потому что меня трясет.

У меня все получалось. Франческа преследовала меня и долго не могла меня найти. А когда нашла, я узнала, что на перезарядку арбалета требуется всего несколько секунд.

Семнадцать, если точнее.

Я действовала с умом. Рассчитала, как быстро смогу пробежать, чтобы спрятаться. Я уворачивалась от ее стрел, так что действительно могла убежать. Я ТАК ХОРОШО СПРАВЛЯЛАСЬ.

А потом эта чертова сука Сидни вылезла из-за дерева. Она поджидала меня.

И поставила мне подножку. ПОДНОЖКУ! Будто мы дети на детской площадке.

Кто, черт побери, так делает?

Я грохнулась своим чертовым носом в землю, и две секунды спустя в мою ногу вонзилась стрела. К счастью, они пользуются пластиковыми на тренировках, но это мало что меняет.

Особенно если учесть, что в сравнении с наказанием за провал стрела покажется мне детской шалостью.

Глава 12. Алмаз

– Каково это – быть неудачницей? – шепчет голос позади меня.

От этого голоса по моей спине мгновенно пробегают мурашки. Я оборачиваюсь, и ее лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего, заставляя меня отшатнуться назад. Мой кулак сжимается, мне так и хочется послать его в этот чертов нос.

Я как раз собиралась расстегнуть джинсы и взглянуть на свою рану, когда она подкралась ко мне.

– Что, черт возьми, с тобой не так? – шиплю я.

А она просто стоит и смотрит на меня своими широко раскрытыми темными глазами, с той самой улыбкой, застывшей на ее жутком, мать ее, лице.

Я сглатываю, расстроенная и чертовски удивленная.

– Думаю, лучше спросить, что со мной вообще так, – отвечает она и хихикает.

Она приподнимается на носочках, ее глаза скользят по моему израненному телу.

Франческа водила нас вглубь леса – на тренировку выбраковки. Она и ее люди стреляли в нас пластиковыми стрелами, словно в оленят, спасающихся от оголодавших охотников.

Мы не должны были оказаться подстреленными, и жжение в задней части бедра стало непрерывным напоминанием о том, что я потерпела грандиозное фиаско. Я почти скрылась с их глаз, но потом случилась Сидни.

Она поджидала меня и поставила подножку как раз в тот момент, когда я бежала мимо, спасаясь от стрел Франчески, летящих мне в спину. Я рухнула лицом в холодную землю, а когда поднялась на ноги, стрела уже пробила мне заднюю поверхность бедра.

Точнее, саму кожу она не пробила, но, судя по всему, завтра я проснусь с очень неприятным синяком. Впрочем, уверена, что среди остальных, когда я получу свое наказание, он будет не так заметен.

– Что я, черт побери, тебе сделала? – рычу я, раскидывая руки в стороны. Ее улыбка становится шире, а блеск в глазах свидетельствует о том, насколько она не в себе. – Мы все в одинаковой ситуации. Почему ты так себя ведешь?

– Я слышала, как Франческа говорила о тебе после твоего приезда. Она сказала, что ты многообещающая и можешь стать ее лучшей девушкой, если она сможет научить тебя правильно себя вести. Но вчера ты вылезла, и тебя изнасиловали. Я видела ее лицо. Она готова была заступиться за тебя. А ведь она никогда не делала подобного ни ради меня, ни ради кого-то еще. Но потом… – она поднимает палец вверх, – потом ты ударила Рокко и сломала ему нос. Он хотел наказать тебя, и знаешь, что она сделала? Она понесла наказание за тебя. Такого она точно никогда не делала ни для кого из нас.

Мои брови сдвигаются, я весьма озадачена причиной, по которой Франческа могла сделать что-то подобное.

– Она дает тебе привилегии, которых мы не получаем, потому что считает тебя особенной. Знаешь, Алмаз, я тебя особенной вовсе не считаю.

Имеет ли вообще значение, что именно ты думаешь, сучка?

Не уверена, что Франческа продолжит делать мне поблажки теперь, после того как я провалила сегодняшнюю проверку, но решимость все равно въедается в меня.

Если она видит во мне потенциал – если она готова меня защищать, – значит, шанс, что я смогу заставить ее увидеть во мне человека, есть.

Нас считают здесь скотом. Товаром, который нужно довести до совершенства, а затем продать тому, кто больше заплатит. Однако чем чаще она будет видеть во мне что-то, кроме этикетки с ценой, тем больше будет смягчаться. Это ослабит ее бдительность. Она может сболтнуть что-нибудь важное или предоставить такие привилегии, которые помогут мне сбежать.

Мысли вихрем проносятся в голове, перебирая всевозможные варианты, которые могут произойти. Я знаю, что уже не избавлюсь от ужасов, которые неизменно сопровождают торговлю людьми, но, возможно, смогу спастись, сбежав отсюда.

Сидни понимает это, и, возможно, ее это не устраивает. Перекос в шансах налицо, и другие девушки тоже могут начать чувствовать подобное.

– Мы все покинем этот дом, – напоминаю я ей. – Скоро нас продадут тем, кто больше заплатит, и тогда то, как ко мне относится Франческа, уже не будет иметь значения.

– Будет, – возражает она. – Я хочу остаться, но она не позволит мне, поскольку здесь появилась ты. Ты слышала, что она сказала.

У меня отпадает челюсть. Сидни не хочет видеть, как сияет Алмаз, потому что от нее будут ждать такого же сияния. А раз мы сияем, значит, готовы для продажи. Франческа заботится прежде всего об одном – о своей репутации. А Сидни больше всего на свете хочет, чтобы ее не продавали, и именно поэтому она ведет себя скверно и создает всем проблемы. По ее мнению, наказания стоят того, лишь бы Франческа не увидела в ней товар, который можно выставить на аукцион.

– Почему ты так хочешь остаться здесь?

– Потому что это мой дом. У меня нет ничего за пределами этого дома, и я предпочла бы остаться здесь, чем быть проданной какому-нибудь толстому старику с червивым членом. А ты все испортила!

Я моргаю. Интересное видение, пусть и не совсем верное.

– Тебя же здесь тоже насилуют, Сидни, – замечаю я.

Она пожимает плечами.

– Все не так плохо. Я привыкла, и меня это устраивает.

Снова моргаю. Как можно привыкнуть к тому, что тебя постоянно насилуют и бьют? Она упомянула, что больше ей некуда идти. Видимо, жизнь вне этого дома для Сидни была совсем безрадостна. Или ее не было вовсе. Скорее всего, она была полна ночей на улицах и случайных мужчин.

И видимо, находиться в доме с монстрами, которых ты уже знаешь, куда безопаснее, чем с незнакомцем, который платит деньги и считает, что теперь ты полностью принадлежишь ему.

У мужчин есть забавная привычка считать, что они имеют какие-то права на женщин, особенно когда те их не уважают. Как будто их уважение – это определяющий фактор для того, чтобы определить, какого обращения женщина заслуживает.

По крайней мере, у мужчин в этом доме есть правила и ограничения на то, что им позволено с нами делать. В основном это касается нанесения сильных травм и увечий. У мужчин на улицах или у тех, кто купит нас на аукционе, никаких правил нет.

– Значит, так, да? – произношу я. – Ты продолжишь терроризировать меня только потому, что хочешь обмануть систему, в то время как никто из нас ничего не выиграет. Может быть, это именно ты считаешь себя особенной, хотя на самом деле это не так?

Она хихикает высоким голосом, который перемалывает мои нервы в пыль. А потом разворачивается и уходит, не сказав ни слова и бросив через плечо какой-то невразумительный взгляд.

Та, из-за кого мы ссоримся, предпочла бы, чтобы нас обеих продали самому щедрому покупателю, а Сидни не просто пакостит мне – она буквально занимается членовредительством.

Издевательством. Изнасилованием. Тем, что не должен переживать ни один человек – особенно из-за ревности или мелочности.

– Ты подставила меня, Сидни, – кричу я, заставляя ее остановиться. – И я это запомнила.

Не поворачиваясь ко мне, она смотрит в сторону, и ее рука легко скользит вверх-вниз по дверному косяку, как будто она размышляет о моих словах, как ее пальцы – о дереве.

Наконец оглядывается на меня через плечо, и на ее тонких губах появляется ухмылка.

– Тебя ждет много забавного, Алмаз.

Она подмигивает, а затем выскальзывает в коридор и исчезает в комнате в самом его конце.

Я смотрю ей вслед и прекрасно понимаю, что она чувствует жар моего взгляда, прожигающий ее спину.

Вероятно, эта дрянь получает удовольствие от происходящего, и мстительная часть меня будет очень рада хорошенько поиметь ее самым ужасным образом, когда появится возможность.

* * *

С нижнего этажа доносится громкий смех, от которого пол под моими коленями едва не вибрирует. Франческа и Рокко – единственные, кто живет здесь, но он частенько приглашает своих дружков-насильников, впрыскивает в их вены неимоверное количество наркоты и разрешает побаловаться с девочками.

Хотя, наверное, Рио и Рик тоже уже практически живут здесь, раз им нельзя появляться на людях. Я постоянно молюсь, чтобы Рик облегчил мне жизнь и все же покинул дом, однако этот недоумок оказался слишком ленив, и целыми днями пребывает под кайфом. Теперь у него достаточно денег, и все необходимое ему доставляют на дом.

Все они чертовски несносны, не способны держать свои рты на замке и постоянно делают нам отвратительные замечания, когда мы находимся рядом.

«Черт, чего бы я только не отдал, чтобы трахнуть эту тугую задницу».

«Видишь, как она колышется? Представь, как она тряслась бы, если пристроиться к ней сзади».

«Господи, ее сиськи просто умопомрачительны. Не могу дождаться, когда трахну их».

С каждым новым словом мой желудок скручивается все сильнее, выжимая внутренности, словно мокрую тряпку, до тех пор пока они не превращаются в узловатый клубок. Слова Сидни – единственное, что помогает мне держать язык за зубами.

Франческа возлагает на меня большие надежды, и я должна сделать все, что в моих силах, чтобы сохранить ее интерес, даже если мои зубы треснут от того, насколько сильно я их сжимаю.

Я почти сплю, когда Франческа вышагивает перед нами. Ночь после вчерашней тренировки выбраковки я провела в ожидании наказания за плохие результаты, но его не последовало. Поэтому, когда она ворвалась в мою комнату на рассвете, я еще даже не сомкнула глаз.

– Этикет очень важен, – начинает Франческа, расхаживая взад-вперед вдоль нашего строя, и ее двенадцатисантиметровые каблуки выстукивают ритм моего сердца.

Она всегда выглядит так, словно готова пройтись по подиуму, и я гадаю, сколько усилий она прилагает к тому, чтобы выглядеть так красиво снаружи, потому что внутри у нее сплошное кладбище, полное костей и гнили. Ей следовало стать гробовщиком, раз уж она так хорошо научилась наряжать трупы.

Она останавливается передо мной, и я опускаю глаза к ее ногам. На кончике ее туфли небольшая потертость. Интересно, насколько она ею обеспокоена.

– Посмотри на меня.

Мой взгляд мгновенно находит ее глаза, без колебаний.

– Поцелуй мою ногу, – приказывает она, вытягивая туфлю с отметиной.

Мне кажется, что она слышит мои мысли и наказывает меня за них. Тем не менее я решаю, что это, скорее всего, проделки Дьяволицы. Это ей нравится наказывать меня.

Моя первая реакция – чистейший огонь. Мой рот уже собирает слюну, готовый плюнуть на ее обувь, но я сдерживаюсь. С трудом.

В позвоночнике повисла нерешительность, и мне требуется физическое усилие, чтобы наклониться и сделать то, что она приказывает: приложить губы к ее грязной туфле.

– А теперь лижи ее.

Мои губы дергаются, угрожая скривиться в рычании, но я подчиняюсь и торопливо слизываю грязь и еще бог знает что, остающееся на моем языке.

Я представляю, что это вкус ее души.

Зажмуриваюсь, пытаясь контролировать вопли в моей голове, и выпрямляюсь, не поднимая на нее глаз. Если я посмотрю на нее, то она точно рассмотрит в них ненависть.

Словно почувствовав это, она изгибается и поддевает пальцем мой подбородок, поднимая голову. В мою кожу впивается ее холодное металлическое кольцо.

– Я знаю, что это больно, но стоит тебе еще раз замешкаться, и вместо этого твои губы будут целовать пол.

Подавив рвотный позыв, я киваю и шепчу:

– Прости.

Она мило улыбается и выпрямляется, довольная собой.

– Каждая секунда промедления – это еще один повод наказать вас. Ваш хозяин будет ожидать от вас послушания. Вы будете безвольными маленькими зомби.

Сидни хихикает, поднимает руки и стонет, как настоящий зомби. Мои глаза распахиваются, и никто из нас не может сдержать изумления, таращась на нее, словно на сумасшедшую.

Да нет, не словно. Эта сука точно сумасшедшая.

Франческа рычит, бросается к ней и бьет по лицу. Звук удара эхом разносится по комнате. Голова Сидни откидывается в сторону, и пряди волос разлетаются по лицу от силы удара. Она с тревогой смотрит на Франческу сквозь волосы, и с ее языка срывается очередной смешок.

Франческа наклоняется к ней.

– Продолжай смеяться, Сидни, и я скажу Рокко растягивать твою задницу до тех пор, пока в нее не поместится вся моя нога целиком.

Я сглатываю, снова опуская взгляд в пол. Она охренительно серьезна, и я не могу не ощутить укол сочувствия.

Была ли Сидни нормальной до того, как ее украли? Жила ли она обычной жизнью, имела ли работу, друзей, выбиралась ли по выходным, чтобы найти себе кого-нибудь?

Кем она была до того, как умерла внутри?

* * *

После целого дня изнурительных тренировок, посвященных обучению службе будущим хозяевам, по нашим комнатам расносят ужин. Нам не разрешают есть вместе. Я полагаю, они не хотят, чтобы мы подружились, объединили усилия и начали планировать совместный побег или что-нибудь в этом роде. Чем более мы одиноки, тем меньше наша надежда.

Нас кормят супом и крекерами – это скудная еда, но, по словам Франчески, от нее не толстеют. Видимо, даже работорговцы страдают фэтфобией и стыдят женщин за вес. И не важно, что секс они могут получить, только если украдут женщину в буквальном смысле слова.

Только я доела, как снизу раздался визг Франчески, который эхом разнесся по всему дому. Я замираю и медленно ставлю тарелку на тумбочку, пока доносится стук шагов, однако не похоже, чтобы она была на каблуках сейчас. Она разъяренно проносится по лестнице и коридору, и с каждым шагом мое сердце начинает биться все быстрее.

Дверь с грохотом распахивается, и Франческа врывается в комнату; ручка двери продолжает углублять кратер в стене.

Я вздрагиваю и вскакиваю с кровати, сердце бешено колотится. Франческа топает ко мне и практически утыкается в мое лицо носом.

– А ты так хорошо справлялась, – выплевывает она.

У меня перехватывает дыхание, я качаю головой, потеряв дар речи от смятения и адреналина, бушующих в моем мозгу.

– Что…

– Не строй из себя дурочку, – шипит она, после чего ударяет меня тыльной стороной ладони.

По щеке сразу же проносится огонь, и я судорожно втягиваю воздух. Инстинктивно хватаюсь за лицо, полностью парализованная от шока.

Она пихает мне туфлю. Или то, что раньше ею было. Ту самую, которую она заставила меня целовать и облизывать, – черную на золотой шпильке. Только теперь шпилька отколота у основания и едва держится, а всю поверхность испещряют глубокие царапины.

– Это ты сделала, – обвиняет она. – Ты сделала это со всеми моими гребаными туфлями!

Снова качаю головой, мои глаза расширяются, а с губ срывается протест.

– Я клянусь, нет, Франческа. Я не…

Мои слова обрывает еще одна резкая пощечина по той же щеке. Ее грудь ходит ходуном от гнева. От нее волнами исходит жар, и вспышки ярости солнечными зайчиками мечутся по мне.

На мои глаза наворачиваются слезы, и я дрожу от попыток удержать их. Не хочу проявлять слабость. Она примет мои слезы за признание вины. Мое зрение затуманивается, и на языке собираются всевозможные слова. Требуется несколько глотков воздуха, чтобы загнать их обратно в горло.

– Я видела твой взгляд, Алмаз. Не притворяйся, что ты не хотела меня убить. Ты избалованная соплячка, и это, – она тычет мне в лицо туфлей, – не сойдет тебе с рук.

– Фран…

– Молчать! – верещит она, полностью выходя из себя.

Она хватает меня за волосы, дергает к полу, и огонь пробегает уже по коже головы. Я вскрикиваю, но мой голос быстро заглушается, поскольку она впечатывает меня лицом в деревянный пол и начинает стягивать с меня штаны.

Мои глаза широко раскрываются, и над всеми моими чувствами начинает преобладать паника.

– Стой, подожди, Франческа, я не делала этого!

Но она не слушает.

– Это последний раз, когда ты проявляешь неуважение ко мне. Ты меня поняла?! – кричит она, наконец-то спустив ткань с моей задницы.

Я извиваюсь, пытаясь вырваться из ее захвата, но ее ногти впиваются в мое бедро и заставляют меня снова опуститься. И все же я не могу прекратить борьбу, когда она пытается раздвинуть мои ноги.

– Остановись! – кричу я, и мое зрение чернеет от паники и слез.

– Иди сюда, – кричит она кому-то, но я не вижу кому. Я только чувствую вес, который давит меня, и тогда мое тело начинает сопротивляться по-настоящему.

– Подожди, подожди, пожалуйста, я не делала этого! Пожалуйста! Я не делала этого, – всхлипываю я, отчаянно пытаясь вырваться, но не находя в себе сил. Меня держат за голову, не давая возможности ни видеть, ни двигаться, но я все чувствую.

Боже, я все чувствую. Сломанный каблук ее туфли впивается в меня, и я кричу, когда он разрывает меня на части.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – кричу я.

Я кричу и плачу, но она не слушает.

Ее руки исчезают вместе с весом человека, придавливающего меня.

Франческа откидывает мою голову назад, заставляя взглянуть на ее искаженное яростью лицо, и я едва не плюю в него от злости. Она стоит на коленях, глаза дикие, и она шипит:

– Больше никогда не трогай мои вещи, или тебе будет гораздо хуже, чем сейчас. Клянусь Богом, я заставлю тебя пожалеть, что ты не сдохла. Я понятно выражаюсь?

К моему горлу подкатывают рыдания, слюна почти льется у меня изо рта, когда я кричу:

– Я этого не делала!

Отклонившись назад, она снова бьет меня по лицу, и у меня звенит в ушах, а она продолжает бездумно бить меня, снова и снова, пока я не задыхаюсь от боли.

– Чертова никчемная сучка! – верещит она.

Она снова поднимает мою голову, но я уже не вижу ее сквозь реки, вытекающие из моих глаз. С моих губ срываются невнятные мольбы, но даже я уже не понимаю, что пытаюсь сказать.

– Знаешь, что происходит, когда ты перестаешь приносить пользу? Тебя закапывают в безымянной могиле, где никто никогда тебя не найдет.

Наконец она отпускает меня, едва не приложив головой о пол снова. Мое тело тут же скручивается, инородный предмет все еще болезненно сидит во мне, но у меня нет сил вытащить его.

Хрипы рвутся из моего горла, такие сильные, что сквозь них не может пробиться ни один звук, но я все равно не в силах дышать. Франческа выбегает из комнаты, оставляя меня трястись и выть от боли.

На меня снова обрушивается вес, и мое тело бесполезно отбивается, кулаки летят во все стороны, но в цель не попадают.

– Ш-ш-ш, – шепчет голос.

В тот момент, когда я понимаю, что это Сидни, я сопротивляюсь сильнее, кричу, чтобы она слезла, но она слишком сильна для меня сейчас.

Она полностью обхватывает меня сзади, ее ноги плотно обвивают мою талию и скрещиваются на моем животе, а рука гладит мои волосы.

– Тише, все хорошо, – шепчет она. – Теперь мы вместе.

Оставшаяся у меня энергия исчезает, и единственное, что я могу сделать, – это зарыдать.

Взяв в руки мое горячее, красное лицо, она поднимает мой подбородок. И я едва могу разглядеть ее широкие карие глаза и нежную улыбку. Она почти благоговейно гладит меня по волосам и щекам, глядя на меня, словно на драгоценность.

– Добро пожаловать домой, – шепчет она.

Ноябрь 2021

Хотите забавный факт о боли? Момента, когда она прекращается – как-будто кто-то щелкнул выключателем, – нет. Боль только исчезает. Медленно. Постепенно. Так, что ты даже не понимаешь, в какой момент ее не стало. В один момент мы чувствуем ее, учимся с ней жить, а потом понимаем, что все… ее нет. Пуф.

Я гадала, как скоро исчезнет моя боль, когда меня держала Сидни. Она отпустила меня только тогда, когда настал черед моего наказания.

Еще одной несправедливости, потому что эта девчонка прямо вцепилась в меня.

Но как мы вообще можем называть что-то несправедливым, если мое присутствие здесь само по себе является одной большой несправедливостью.

Из меня вытащили окровавленный каблук Франчески и заменили кое-чем куда пострашнее. У дружков Рокко была приятная ночка.

Они не испытывали боли. Но я – да.

И все еще продолжаю испытывать ее. Всеещевсеещевсееще…

Знаете, я думаю, что прежде, чем исчезнет эта боль, пройдет очень много времени. И это чувство, черт побери, все еще не проходит.

Глава 13. Охотник

– Они торгуют на черном рынке, – рассказывает мне Джей. Мы смотрим запись с камеры, на которой запечатлен татуированный тип – тот, который привез маленькую девочку с огнестрельным ранением в нелегальную больницу доктора Гаррисона. – Если точнее, торгуют органами.

– Кто именно «они»? – спрашиваю я, внимательно наблюдая за тем, как мужчина выносит ребенка из больницы, аккуратно усаживает на заднее сиденье красного «Камаро», а затем уезжает.

Либо он не знал о камере на фасаде, либо не позаботился о том, чтобы не попасть в ее объектив, но это в общем-то и неважно теперь. У меня есть номер его машины.

Джей открывает фото. На ней татуированный изображен с тремя другими мужчинами. Судя по их позам, им комфортно друг с другом.

– Они. Они зовут себя Братством Василиска. Широко известны на черном рынке как поставщики человеческих органов. Райкер, Дайр, Кейс и Слейд. Их фамилии не известны никому.

Я закрываю глаза, сдерживая гнев. В последнее время я почти не контролирую себя.

– Прежде чем ты начнешь рычать и бросишься всех убивать, Тони-Тигр[4], в народе поговаривают, что на самом деле они не так уж плохи, какими себя выставляют.

Я бросаю на Джея испытующий взгляд, но он меня игнорирует. Я пострашнее Тони-Тигра, и он это знает.

– С чего ты это взял?

– Просто пара комментариев на форумах, которые я нашел на нескольких малоизвестных сайтах, – отвечает он, пожимая плечами. – Не знаю с чего, но у меня есть ощущение, что эти слухи правдивы.

Что ж, увидим.

– Во всяком случае, они должны быть в курсе того, что происходит на рынке, – предполагаю я.

Взгляд Джея встречается с моим тяжелым взглядом, и мы мочла соглашаемся друг с другом.

Если Адди продадут или выставят на аукцион, они должны узнать об этом, а значит, мне нужно поболтать с этим Братством Василиска.

– Дай мне секунду, и я войду с ними в контакт, – говорю я, выпрямляясь и жестом приглашая Джея подвинуться. Он что-то бурчит по поводу того, что вообще-то это его компьютер, но я не обращаю внимания.

Джей отлично справляется со своими обязанностями – даже удивительно насколько.

Но я лучший.

Я сажусь и запускаю несколько программ. Первая – с системой распознавания лиц. Она выдает совпадения по всем камерам, на которых когда-либо появлялись их лица. Я почти впечатлен, потому что вижу на экране крайне мало фотографий.

Самым популярным оказывается лицо Райкера – того крупного злобного типа, который приводил девочку к врачу. В отличие от зернистых кадров из больницы, эта камера зафиксировала четкое его изображение.

У него интересная внешность: резкие черты лица, длинные волосы, которые, кажется, всегда собраны в хвост, светлые серо-зеленые глаза, легкая щетина, пирсинг в носу. На таких обычно и западают женщины.

Остальные трое, конечно, тоже не промах, но все они невероятно отличаются друг от друга. Определенно не настоящие братья, хотя я уверен, что именно как братья они себя и ведут.

– Ты с ними отлично поладишь, – говорит Джей за моим плечом. – Вы все занимаетесь делом, в котором самое важное – быть незаметным, но каждый из вас выделяется, как леденец среди заплесневелого хлеба. Причем вы очень симпатичные леденцы.

Да-да. Я никого не просил о своей красоте.

Пропускаю его слова мимо ушей и сужаю круг поиска до места, где они были замечены в последний раз. Портленд, штат Орегон. Огромный город и отличное место, где легко затеряться.

Кроме того, самое подходящее для торговли людьми. Там пышным цветом цветет проституция – одна из самых вопиющих и наглядных форм торговли людьми, но полиция тратит больше времени на то, чтобы арестовывать этих девушек, вместо того чтобы попытаться их спасти.

Америка, такая Америка.

На видео, судя по всему, совершается какой-то обмен. Возможно, речь идет о наркотиках, но такие вещи, как кокаин или героин, не более чем детские забавы, когда речь идет о человеческих органах. Называйте это интуицией, если хотите, но никто из них не производит впечатления наркомана.

Перебираю различные программы, пока наконец не нахожу запись двухнедельной давности с камеры Nest, установленной на жилом доме. К нему подъезжает красный «Камаро», и из машины выходят все четверо.

В двери показывается пожилая женщина, которая оживленно машет им рукой. Камеры этой фирмы пишут звук, поэтому, когда доносится ее голос, становится очевидно, что владелица этого дома либо близкая родственница кого-то из них, либо что-то в этом духе.

Она громко и шумно приветствует их, и мужчины тянутся к ней, словно маленькие мальчики к бабушке.

– Никогда не перестану удивляться тому, как вы выросли! – восклицает она, обнимая сначала Райкера, а затем остальных.

– Привет, мама Ти, – произносит Дайр, улыбаясь ей.

Он обнимает женщину за плечи, а другой рукой ерошит ее короткие седые волосы. Она с любовью отчитывает его, а потом они исчезают в доме, и их голоса стихают.

Закрыв программу, я открываю браузер и смотрю кратчайший маршрут обратно в Портленд. Похоже, я собираюсь провести там много времени.

– Ты едешь к ней?

Я поворачиваю голову и краем глаза замечаю неодобрительное выражение лица Джея.

– А куда еще мне ехать?

– Ты их разозлишь.

– Я не собираюсь причинять ей вред, – нахмуриваюсь я.

– Думаешь, это будет иметь значение? Твоего присутствия будет достаточно.

Разворачиваюсь на стуле, откидываюсь на спинку и скрещиваю руки на груди.

– Я что, выгляжу чертовски напуганным?

Он откидывает голову назад и резко вздыхает.

– Мы все знаем, что ты крутой парень, Зейд. Но дело не в этом.

Я вытягиваю руку и бью его по бедру за то, что он так саркастически отзывается обо мне. Джей ойкает.

– Дело в том, что это самый быстрый вариант. Я дам им очень вескую причину найти меня и позабочусь о том, чтобы мы пришли к взаимовыгодному соглашению. У меня нет времени изучать все тонкости черного рынка. Это чертовски сложно, и последние несколько лет я уделял внимание в основном перекупщикам девушек. Адди могут продать в любой момент, если уже не продали, так что мне нужно подстраховаться. Пока я пытаюсь разыскать место, где ее держат, мне нужны люди, которые смогут предупредить меня, если ее перевезут.

Джей вздыхает, понимая, что я все равно поступлю так, как хочу.

– Ладно. Только не обижай ее.

Ухмыляюсь.

– Не волнуйся. Дамы меня любят.

* * *

– Убирайся из моего дома немедленно, урод! – кричит Тереза, также известная как «мама Ти», тыча в меня пальцем. – Ты думаешь, что можешь просто так ввалиться в мой дом? Кем ты себя возомнил?

Я откидываюсь на спинку дивана и ерзаю задницей, пока не устраиваюсь поудобнее.

– Очень отчаянным человеком, Тереза Бейкер, – отвечаю я, небрежно оглядывая дом.

У нее уютное жилище, все лежит на своих местах. Стены кремового цвета в тон диванам, бордовые картины с цветами висят на идеальном расстоянии друг от друга, деревянная мебель с коричневыми поверхностями, блестящими так, будто она вытерла с них пыль всего две секунды назад, белая птичья клетка в углу, в которой щебечет маленький Твити[5].

Интересно, а кот Сильвестр у нее тоже есть?

Она усмехается:

– И какое отношение это имеет ко мне?

– Вы знаете нескольких парней, с которыми мне очень нужно побеседовать. Имя Райкер вам о чем-нибудь говорит? Слейд, Дайр, может быть, Кейс?

Ее лицо заметно бледнеет, а тонкие красные губы приоткрываются, пока она силится найти ответ.

Слишком медленно, мама Ти.

– Звони им. Пусть едут сюда. Это все, что мне нужно.

Она разражается веселым смехом.

– Ты ведь в курсе, что они убьют тебя, да?

– С чего бы им делать это? Мы же просто хорошо проводим время.

Она бросает на меня неприязненный взгляд, садится в кресло и берет трубку телефона. Наверное, она одна из тех пятнадцати людей в мире, которые до сих пор используют стационарный телефон.

Ее зеленые глаза колют меня, словно остро заточенные ножи, пока она прижимает трубку к уху. И я широко улыбаюсь ей в ответ, хотя, боюсь, улыбка вышла несколько диковатой.

– Приезжай ко мне, живо. И захвати своих братьев, – говорит она, когда кто-то на том конце отвечает, и с раздражением смотрит на меня. – Нет, я не ранена, – быстро заверяет она. – Но здесь человек, который хочет вас видеть.

Судя по всему, он сразу соглашается, потому что после этого мама Ти без лишних слов кладет трубку. Несколько агрессивно. И наступает неловкая тишина. Она не сводит с меня злобного взгляда.

В ней нет ничего типичного: она, не стесняясь, встречает мой пристальный взгляд. Несмотря на то что ей за пятьдесят, на ее шее татуировки, пирсинг Монро, кольцо в носу и темно-красная помада.

– Мою девушку похитили, – рассказываю я, надеясь хоть немного смягчить ее гнев.

Честно говоря, мне не хочется причинять вред пожилой женщине. И мне неприятно, что я причиняю ей неудобства, но это необходимо, чтобы получить то, что мне нужно. Я бы предпочел, чтобы она чувствовала себя спокойно в моем присутствии – настолько, насколько это вообще возможно, когда в твой дом вламывается мужчина ростом под два метра, в шрамах с ног до головы.

Она молча смотрит на меня, ожидая продолжения.

– Ее похитили очень плохие и влиятельные люди. В данный момент она может находиться в любой точке мира. А твои ребята, как выяснилось, обладают прекрасными навыками, необходимыми для того, чтобы помочь мне ее разыскать.

Она опирается локтями на раздвинутые колени и смотрит, кажется, мимо моей плоти прямо в мою душу. Я остаюсь недвижим. Люди, которые видят меня настоящим, никогда не беспокоили меня.

– Ты сильный и плохой человек.

Я пожимаю плечами.

– А еще тот, у кого очень мало лишнего времени. Я крепко держусь за свое мужское самолюбие, но могу признать, если мне нужна помощь.

Она поднимает свои тонкие брови и бросает на меня взгляд, который говорит: «Да, по крайней мере, это у тебя есть».

Мне бы хотелось думать, что я еще и симпатичный, но решаю не упоминать об этом.

– С чего ты взял, что мои мальчики тебе помогут? Твой козырь – это моя жизнь?

– Конечно нет, – чирикаю я, подобно птице в клетке. – Только слабый мужчина причинит боль невинной женщине, чтобы получить желаемое.

Она недоуменно вскидывает бровь. И я не могу не улыбнуться.

– Как ты и сказала, я сильный и плохой человек. У меня есть связи и возможности. Я смогу дать все, что им нужно, как только моя девушка вернётся в целости и безопасности.

Она кивает головой, хотя, кажется, я ее не убедил. Я не беспокоюсь о том, чего они от меня потребуют. То, чего я не знаю, я могу узнать позже. Когда придет время отдавать долги, Адди будет рядом со мной, и тогда у меня будет все время мира, чтобы достать то, что им нужно.

– Ну хоть я и не одобряю твои методы, но когда-то я была замужем и убила бы за то, чтобы обладать пусть малой толикой той любви, которую ты испытываешь к своей подруге.

– Да ладно, время еще есть. Ты еще можешь найти свою половинку.

Она закатывает глаза.

– Я слишком стара для этого дерьма. У меня есть мои мальчики, и мне этого достаточно. Только в следующий раз, может, постучишь в дверь? Ты чуть не довел меня до сердечного приступа.

– Мне очень жаль, Тереза, – искренне говорю я, прикладывая руку к груди.

Она снова закатывает глаза.

– Зови меня мама Ти.

Я ухмыляюсь, довольный тем, что меня приняли. Я же сказал Джею: дамы меня любят.

* * *

Если бы Братство Василиска не уважало Терезу, то они выбили бы дверь. Но вместо этого они вбегают в дом, все вчетвером, едва ли не спотыкаясь друг о друга.

Тереза ждет на пороге, заранее успокаивающе подняв руки.

– Успокойтесь, мальчики. Он здесь не для того, чтобы меня обидеть.

Слейд берет ее руки и кружит на месте, предположительно, чтобы убедиться, что у нее действительно нет травм. Она вырывается из его рук и отмахивается.

– Прекрати, я в порядке. Я еще могу позаботиться о себе.

Глаза Райкера сразу же находят мои, и его движение не останавливается ни на секунду. Он бросается ко мне, но не успевает сделать и двух шагов, как Тереза хватает его за руку.

Он удивленно поворачивает к ней голову, и она грозно смотрит на него.

– Ты что, мать твою, оглох или я теперь немая? Что я сказала? Он здесь не для того, чтобы обидеть меня, успокойся.

Райкер снова смотрит на меня, и на его лице отражается смесь гнева и недоумения.

Я откусываю кусочек шоколадного печенья и улыбаюсь ему одними губами, пока жую.

Чертовски вкусное печенье.

– Кто ты, на хрен, такой? – рявкает Райкер, пока остальные трое заходят с флангов. Грудь колесом, подбородки вздернуты, руки готовы выхватить пушки.

Тереза закатывает глаза и что-то бормочет себе под нос, с раздражением вырываясь из-за их спин и усаживаясь на свой стул.

Мальчишки всегда будут мальчишками.

Я медленно встаю, вытирая ладони о джинсы.

– Зейд, – кратко отвечаю я, и бровь Райкера вздергивается.

– Зейд, – сухо повторяет он, словно не веря ушам.

– Я так и сказал.

– В смысле, тот самый Зейд? – уточняет Дайр. Два крошечных алмазных дермала над густой черной бровью ярко сверкают, когда он поднимает ее.

– Да, – подтверждаю я.

Представления тем, кто никогда не видел моего лица, так утомительны. Любой может заявить, что я – это он, но, когда придет время доказать это, все они потерпят неудачу.

Слейд фыркает, закатывая свои темные глаза, которые составляют любопытный контраст с падающей на них копной светлых волос.

Единственный, кому нечего сказать, – это Кейс, он просто стоит в стороне и внимательно наблюдает за мной. И если бы я был менее значимым человеком, то мне бы стало не по себе.

– Допустим, мне не плевать, что ты Зейд, – почему ты здесь и что забыл в доме Терезы?

– Чтобы выйти на вас, разумеется. Прошу простить мои неучтивые действия, но время не терпит, – отвечаю я, ухмыляясь.

Райкер недовольно фыркает в ответ.

Это даже трогательно.

– Вам о чем-нибудь говорит имя доктор Гаррисон?

На несколько мгновений наступает полная тишина, а затем Дайр усмехается.

– Так это был ты, да? Поджег его больницу и его самого?

– Разумеется. Я наткнулся на интригующие кадры с лицом Райкера случайно. Настолько интригующие, что решил провести расследование, и тут словно сам Иисус вручил мне подарок. По слухам, вы все очень специфические… торговцы. А у меня есть срочная потребность в ваших услугах.

Райкер бросает взгляд на Терезу, которая смотрит на нас с выражением полнейшей скуки на лице.

Уловив потребность Райкера в конфиденциальности, она взмахивает рукой.

– Брось. Мне все равно пора вздремнуть.

Он смотрит на меня, затем подходит к столику рядом с креслом Терезы и находит скомканный чек и ручку. Она ворчит, когда он начинает что-то писать, но не останавливает его.

Выпрямившись, он протягивает листок мне.

– Ты пришел не вовремя. Встретимся по этому адресу через четыре часа. Не опаздывай. А теперь убирайся.

Вскидываю бровь, заметив, что это чек на покупку мази от геморроя, но быстро решаю, что не мое дело, что растет на заднице Терезы.

– Я приду даже раньше, – говорю я. – До свидания, мама Ти.

– Удачи, – отзывается она.

Машу рукой в знак благодарности, открываю, а затем закрываю за собой входную дверь.

Мне не нужна удача, только помощь четырех парней, которые, скорее всего, станут для меня такой занозой в заднице, что в следующий раз крем от геморроя понадобится мне.

Глава 14. Алмаз

Такая хорошая девочка, мышка. Открой свой прелестный ротик и попробуй меня…

Ты была очень плохой девочкой, маленькая мышка. Тебе нравится, когда я тебя наказываю, да?

Я лакомился бы тобой целыми днями, и мне все равно было бы недостаточно…

Черт, детка, я так одержим…

Резко просыпаюсь, и на одну прекрасную секунду мне кажется, что я снова в поместье Парсонс с Зейдом. Непохожие друг на друга глаза и злобная ухмылка не покидают мою голову, но резкое движение острыми иглами боли пронзает весь мой череп. Воспоминания рассеиваются, глубокий баритон Зейда затихает, и тупая пульсация между ног становится похожа на проклятие, наложенное злой ведьмой, – проклятие, которое не дает мне забыть.

Сквозь пыльные занавески пробивается яркий солнечный свет, и он кажется почти издевательским. Щурю глаза, моя мигрень усиливается, и я перевожу усталый взгляд на грязное окно.

На улице холодно, но непохоже, что сегодня нас ожидает обычная дождливая погода.

На небе действительно Дьяволица. Иначе почему она сделала ужасный день таким ярким и солнечным?

Сегодня день выбраковки, и, кажется, весь дом уже наполнен разговорами.

И что еще хуже, мое тело кажется не таким разбитым, как я ожидала. Но душа? Душа разбита полностью. Что ж, по крайней мере, я могу пускать газы, не ощущая, что сейчас упаду в обморок, верно?

Вообще-то это неплохо. Если бы я едва могла двигаться, то это могло бы стать приличным оправданием снять меня с выбраковки.

Несмотря на то что три дня назад мое тело было подвергнуто наказанию за провал тренировки, мои раны уже заживают, так что врать Франческе о своем физическом состоянии, когда другим девушкам все равно придется участвовать… Не хочу чувствовать себя трусихой.

Так что спасибо тебе, Господи, за маленькие блага в жизни и за то, что позволил мне увидеть еще один день и пускать газы. Чертов мужлан.

Фиби, Бетани и Глорию насиловали вместе со мной. Джиллиан не подняла головы, проходя мимо нас, но Сидни откровенно смеялась нам в лицо, и все, что мне хотелось сделать, – это схватить ее за волосы и повалить на грязный пол рядом с нами. Это она виновата в том, что я оказалась на этом полу, а вокруг меня толпились раздетые мужики, к тому же я и так уже была травмирована после того, что она сотворила с туфлями Франчески.

Все, о чем я могла думать, пока нас пускали по кругу, – это о том, как сильно я ее ненавижу. Ненавижу ее превосходство и то, что она подставила меня.

Это было единственное, что помогало мне пережить прикосновения тех грязных пальцев и яростные вторжения мужчин, которые не были моей тенью, как он.

После этого Рио отнес меня на кровать, так как ноги физически не могли держать мое тело после тех издевательств, которым оно подверглось. Он не смотрел на меня. Он бездействовал, пока эти мужики истязали меня, а потом поднял на руки сломанную девушку и отнес ее в постель – только потому, что этого от него потребовала Франческа.

Но он говорил со мной. Рассказал о чупакабре, мифическом существе, которое, по слухам, терроризирует весь Пуэрто-Рико. Он сказал, что в детстве играл со своей младшей сестрой и тогда, он поклялся, увидел это существо. Гротескное серое создание с крыльями, которое пролетело мимо него, не успел он и глазом моргнуть.

Не знаю, почему он рассказал мне эту историю. Может, чтобы отвлечь меня, но, полагаю, это сработало. Он подарил мне вымышленного монстра, о котором я могла думать, вместо того чтобы думать о монстрах, которые живут здесь.

– Вставай.

Резкая пощечина, следующая за грубым обращением, пугает меня, и я вскрикиваю – и от неожиданности, и от боли. Я даже не слышала, как она пришла, несмотря на топот ее каблуков. Она уже купила себе новые туфли.

Поднимаю глаза и вижу, что Франческа смотрит на меня сверху вниз, скривив свои ярко-розовые губы. Она выглядит разочарованной во мне, и я ненавижу ощущать себя такой маленькой.

Открываю рот, но из него не вылетает ни звука. Что мне сделать? Извиниться?

После того как она отделала меня своей изувеченной туфлей, а потом надо мной надругались дружки Рокко, она не могла смотреть на меня целый день. Вчера я наконец достучалась до нее и сумела убедить, что той, кто уничтожил ее вещи, была Сидни.

Она не извинилась. Даже не раскаялась. Но она заперла Сидни на целый день в старом подвале, и мне почти стыдно признаваться в том, как успокаивали мою душу ее крики, когда она просила, чтобы ее выпустили.

Я меняюсь, и прежняя Адди уже неузнаваема.

До сих пор мне никогда не хотелось причинить кому-то боль. Никогда я не испытывала желания схватить нож и вскрыть кому-то горло от уха до уха.

Я буквально вибрирую от этого желания, но Сидни не единственная, кого я представляю. Я зла на всех людей в этом доме, кроме остальных похищенных девушек.

Особенно на Франческу и на каждого мужчину, который украл частичку моей души той ночью. Частичку, которую, кажется, даже Зейд уже никогда не сможет мне вернуть.

Там, где раньше находилась моя чистота, всегда будет не хватать кусков.

– Иди подготовься в красивой комнате. Наши гости скоро приедут. – Ее глаза ехидно скользят по моему телу. – И выгляди презентабельно, – добавляет она. Слова вонзаются в мою кожу как иглы, после чего Франческа разворачивается и выходит, стуча каблуками по деревянному полу.

Скрежеща зубами, я прилагаю огромные усилия, чтобы не закричать. От ярости, боли и разочарования.

Вместо этого я заставляю свое избитое тело двигаться; сползаю с кровати и направляюсь в красивую комнату.

Снизу доносятся мужские голоса, и от этих звуков мое сердце подлетает к горлу. Я пытаюсь сглотнуть, когда сталкиваюсь с Фиби на пороге.

Как только наши взгляды встречаются, мы обе отворачиваемся. Не в силах поддерживать связь из-за того, что мы обе пережили тогда. Стыд. Неловкость. Горе. Все это вылезает на первый план, когда мы входим в комнату.

Бетани и Глория перебирают одежду на вешалке, которую Франческа, должно быть, оставила для нас. Вместо откровенных нарядов на металлической вешалке висят теплые вещи. Видимо, ей не очень-то хочется, чтобы пять ее девушек бегали в мороз в одних стрингах и с кисточками на сосках.

Джиллиан сидит у туалетного столика и наносит консилер, надеясь скрыть темные круги под глазами. Мы ненадолго встречаемся взглядами, и она тут же отворачивается. Я не видела ее после нашего наказания – видимо, она приболела и пропустила последние пару занятий.

К моему горлу поднимается рой злых пчел, и я не могу остановить ту неконтролируемую горечь, которая обвивает мое сердце и подвешивает его на ниточки, словно марионетку.

Спала ли она в ту ночь? Слышала ли она, как три девушки кричат от боли и умоляют своих мучителей остановиться? Умоляют, умоляют и снова умоляют.

Пожалуйста.

Пожалуйста, не надо!

Пожалуйста, я прошу!

Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста.

Устала ли она от этого слова? Не кажется ли оно ей теперь смешным? Когда слово произносится так много раз, оно теряет смысл. Оно звучит как тарабарщина – звук, состоящий из тонов и оттенков, не имеющих никакого четкого значения. Слова же – это конструкции, созданные людьми для передачи своих желаний и потребностей. Но какое они имеют значение, если их никто не слушает?

Ее глаза снова встречаются с моими, и на их поверхности появляется глянцевый блеск. Вот оно. Стыд. Неловкость. Горе.

Она закончила тренировку невредимой, но, похоже, последние несколько дней ее грызет чувство вины выжившего.

Я опускаю руки, ругая себя за то, что вымещаю злость на человеке, который этого не заслуживает. Джиллиан просто пытается выжить, как и все мы. Она ни в чем не виновата.

И тут входит Сидни, вся такая высокая и излучающая могущество, и мой необоснованный гнев на Джиллиан направляется на ту, кто его действительно заслуживает. Она ведет себя так, как будто и не провела целый день в подвале, вопя во все горло.

Прикусив язык, я механически подхожу к туалетному столику рядом с Джиллиан. И когда я протягиваю руку к ярко-розовому спонжу и консилеру, появляется ощущение, что мои кости сидят на ржавых шарнирах. Для того чтобы замаскировать все мои синяки, потребуются килограммы косметики, но для начала я довольствуюсь несколькими каплями.

Руки дрожат, пока я наношу на лицо тональное средство, предназначенное для того, чтобы спрятать мою боль. Бетани и Фиби тихо переговариваются, и их шепот полон страха и утешения.

Плохие, плохие девочки.

Я уже подумываю прислушаться к их разговору, но меня отвлекает Сидни, которая срывает с себя одежду и остается голой. Мы с Джиллиан отлично видим ее в наших зеркалах. Мы обе замираем с занесенными кисточками, глядя на стоящую позади нас невменяемую, которая начинает перебирать одежду на вешалке.

Шепот Бетани и Фиби стихает, и вскоре уже вся комната с тревогой наблюдает за ней.

Смотреть, как она напевает, снимает с вешалки рубашку и рассматривает ее, будто она самая обычная девушка, делающая покупки в модном бутике, просто невыносимо. Взгляды, впивающиеся в ее обнаженную кожу, нисколько ее не заботят.

Заставив себя оторвать взгляд, я снова перевожу его на Джиллиан. Она смотрит только на себя, скорее всего пытаясь не замечать голую Сидни в зеркале.

– Дашь какой-нибудь совет? – спрашиваю я слабым и хриплым от криков голосом.

Краем глаза я вижу, как она замирает. Она берет себя в руки и продолжает размазывать консилер, прочищая горло.

– Прячь свои следы, – тихо произносит она с заметным русским акцентом. У нее красивый голос, и приятели Рокко тоже так считают. – И убегай только при необходимости. Смысл не в том, чтобы убежать как можно дальше, а в том, чтобы тебя не нашли. Можно удирать бесконечно долго, но так они все равно поймают тебя.

– Тебя не поймают, если не найдут, – вслух повторяю я. Слова выходят хрипло и рвано, но я даже не пытаюсь поправить себя. – А что с ловушками?

– Я высчитала расстояние между ними как смогла. Они стоят примерно через каждые десять метров. Они однотипные, так что охотники знают, как их обойти.

Я закусываю нижнюю губу.

– Спасибо, что помогла.

Он бросает на меня взгляд.

– Забудь об этом. Буквально, иначе у нас обеих будут проблемы.

Мы погружаемся в молчание. Она не говорит мне никаких слов утешения, но этого я от нее и не жду. Я вообще ни от кого не жду утешения.

Двадцать пять минут спустя мы все переодеваемся в джинсы и рубашки с длинными рукавами. Они практически никак не защитят нас от непогоды, и уж тем более от металлических наконечников стрел, летящих в наши тела с бешеной скоростью. Но если учесть, что в нас будет кипеть адреналин, их должно быть вполне достаточно, чтобы согреть наши тела.

Каблуки Франчески звонко цокают по ступенькам, и меня тут же захлестывает паника, все мое самообладание разом ускользает. Словно пальцы, которыми я пытаюсь его удержать, покрыты жиром.

– Готовы, девочки?

Ее голос – как удар по почкам. Я бросаю взгляд на нее через зеркало: она оглядывает каждую из нас и щелкает языком, когда находит, что мы достаточно презентабельны.

– Пошли. Пора поесть, а потом мы повторим, как правильно вести себя сегодня ночью. Выбраковка начнется вечером, и, если вы ее пройдете, потом сможете пообщаться с гостями.

Мы обмениваемся паническими взглядами. Удивление мелькает даже во взгляде Сидни.

Бетани поднимает дрожащую руку, прося позволения заговорить.

– То есть нам предстоит пройти выбраковку… в темноте? – неуверенно спрашивает она.

Франческа поднимает бровь.

– Так я и сказала.

Затем она поворачивается и выходит, явно ожидая, что мы последуем за ней. Мы смотрим друг на друга с одинаковым испуганным выражением и покорно плетемся за ней.

Мы в полной заднице. Мы все.

* * *

В шеренгу, дамы. Мы должны стоять единым строем, когда будем приветствовать наших потенциальных насильников. Произведите хорошее впечатление, и, возможно, они будут добры в процессе.

Мое горло сдавливают взрывы истерического смеха и протяжные вопли. Сердце будто пытается вырваться из золотой клетки и когтями прокладывает себе путь из этого плена.

Господи, кажется, я теряю сознание.

Мои ноги подкашиваются, и я хватаюсь рукой за перила, сжимая их так крепко, что костяшки пальцев белеют. Они – единственное, что удерживает меня от падения.

– Соберись, – сурово шепчет Джиллиан у меня за спиной.

– Это говорит та, которая избежала наказания три дня назад, – огрызаюсь я.

Она затихает. Грубо с моей стороны. Но, черт возьми, нет такого волшебства, которое переключило бы мой мозг на бесстрашие и спокойствие. Когда мы добираемся до лестничной площадки и проходим в гостиную, где нас ждут охотники, мне почти нечем дышать.

Этим людям здесь не место.

Этот дом обветшал, и неважно, насколько он чист и прибран, он все равно выглядит как помойка. И посреди этой горы мусора стоят пятеро мужчин в костюмах от Армани: на всех часы «Ролекс», инкрустированные бриллиантами, и все они окутаны ароматом дорогих одеколонов, стоящих дороже, чем моя машина.

Их разговоры затихают, они поворачиваются к нам, и я понимаю, что их разные глаза кажутся одинаковыми, так как все они одинаково безжизненны.

– Франческа, – ласково произносит один из них. – У тебя тут прекрасная коллекция.

У него короткие светлые волосы, голубые глаза и плотный загар, выгодно дополняющий его подтянутое тело. Судя по внешнему виду, все свободное время он проводит на своей яхте, скорее всего, в компании супермодели в обтягивающем красном бикини, которая и не подозревает, что ее сладкий папочка увлекается охотой на невинных женщин.

К счастью для нее.

Его глаза скользят ко мне и задерживаются, ухмылка разрастается, и другие трое одобрительно хмыкают. Я должна казаться кроткой и покорной, но проходит слишком много секунд, пока я опускаю взгляд на блестящий деревянный пол. К вашим услугам. Нам пришлось приводить этот дом в приличный вид, и нанесение масляного покрытия, видимо, все же помогло.

Чувствуя жар его взгляда, поглаживающий мою тонкую кожу, я убеждаюсь, что была чересчур медлительна. В моей крови вспыхивает искра адреналина, усиливая тошноту. Теперь у меня нет ни тени сомнения, что он будет охотиться именно на меня.

– У той, что с оранжевыми волосами, киска такого же цвета или она крашеная? – спрашивает другой, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы сдержать резкий ответ.

Фиби рядом со мной вздрагивает, когда Франческа рассказывает эту невероятно личную информацию о ней – приятным и ровным голосом.

Мерзкая сука.

– Мне нравится эта, – заявляет он. Я бросаю взгляд на говорящего, и отмечаю его густые черные брови, маленькие глазки и пузо. – Ее волосы будут прекрасно смотреться, намотанные на мой кулак, пока она будет сосать мой член.

В горле у меня застревает комок, и я сильно рискую, на мгновение сжимая ее мизинец. Мы стоим достаточно плотно друг к другу, так что это быстрое действие остается незамеченным.

– Конечно, Бен, – мило отвечает Франческа.

Мужчина, Бен, практически пускает пену изо рта, и его холодные глаза пылают недобрым огнем. В этот момент мы с ним похожи: в голове у нас обоих коварные, злые мысли.

– Думаю, я хочу ее, – произносит блондин, кивая на меня.

Его испепеляющий взгляд не отрывается от меня ни на секунду, заставляя пот струиться по моему позвоночнику, а рвоту – подступать к горлу.

– Уверен, Ксавьер? – спрашивает Франческа. – Она еще не в том состоянии. Ее еще долго нужно лечить.

Мое сердце замирает, когда я понимаю, что он тот самый важный человек, о котором и говорила нам Франческа, – Ксавьер Делано. И конечно же, он выбрал в качестве цели меня.

Бог? Ну почему я всегда привлекаю больших серых волков?

Он облизывает губы, и на его лице появляется жуткая ухмылка.

– Ни в чем в жизни не был так уверен, как в этом. И уверен, что очень скоро отведаю ее. Будь то сегодня… или в другой раз.

Я чувствую, как мое лицо бледнеет, и мне все труднее держаться и не разлететься на кусочки прямо на его туфли из змеиной кожи от Армани. Тогда бы он лучше вписался в это место.

Оставшиеся мужчины тоже выбирают себе цели, и вскоре Франческа выводит нас за дверь и ведет к деревьям. Стрекочут сверчки, пронизывающий ветер хлещет по нашим негнущимся ногам. Если бы мы не были так напряжены, то сгибались бы словно резина под этими сильными порывами.

Прямо за домом пылает огромный костер, и вокруг него толпятся десятки людей, закутанные в теплую одежду и держащие в руках бокалы. Повсюду в случайном порядке расставлены большие телевизоры. Франческа рассказывала, что на одежду охотников будут прикреплены видеокамеры, которые послужат развлечением и доставят удовольствие остальным гостям.

Мое дыхание учащается, когда я смотрю на бесконечные деревья перед нами и на тени, отбрасываемые от костра позади нас. От нас шестерых, выстроившихся в ряд, исходит запах страха, и меня прошибает холодный пот. Мои ботинки утопают в грязи, глубоко затягивающей ноги в холодную землю. Отчасти я отчаянно жалею, что это не смола и что мне не повезло не застрять прямо здесь и сейчас.

Меня уже терзают воспоминания о том, как я бежала по этому лесу и уже была близка к спасению, когда из-за дерева появилась Сидни, кривившая свои губы в злобной улыбке и источающая злорадство.

Что, если она сделает это снова? Думаю, я убью ее. Вырву стрелу из своего тела и заколю.

Слышу, как позади нас готовят арбалеты, металл звенит, когда они заряжают стрелы, и звук бьет по моим истерзанным нервам. Рискнув бросить взгляд за спину, я округляю глаза, когда вижу их надвинутые на глаза приборы.

Очки ночного видения.

Вот ублюдки. Все в этой дурацкой игре просто фарс.

– Итак, дамы, – начинает Франческа. – Давайте вкратце пройдемся по правилам. Вам будет предоставлена десятиминутная фора. Вы должны оставаться в стенах лабиринта. Если вас обнаружат за их пределами, то немедленно убьют. Стрелять будут уже на поражение, а не калечить. В конце лабиринта есть открытая местность. Если вы доберетесь до этого места, то вам не причинят никакого вреда. Если вы все еще находитесь в лабиринте и в вас не попали, а отведенное время уже истекло, то вам также ничего не грозит. Все понятно?

Никто из нас ничего не произносит, и отсутствие протеста принимается за утвердительный ответ.

– Как там говорили в «Голодных играх», пусть удача всегда будет на вашей стороне? – вклинивается мужчина, по голосу похожий на Ксавьера.

За его неудачной шуткой следует взрыв смеха, но прежде чем я выхожу из себя, что, несомненно, доставило бы мне неприятностей, он кричит:

– Бегите же!

Мы срываемся с места, огибая деревья, страшась расставленных ловушек. Веревки должны быть натянуты между объектами где-то на уровне ног, и если мы споткнемся, то останемся висеть вздернутыми за лодыжки и дожидаться, пока за нами не придут охотники. По обе стороны от нас высятся завалы из веток – импровизированные стены, образующие лабиринт. Они не только задерживают наше внимание на том, что нам нужно выбраться, но и дезориентируют и вызывают панику.

И, черт возьми, они работают как задумано.

Я останавливаюсь и укрываюсь за стволом дерева с бешено колотящимся сердцем. Чем дальше, тем шире раздвигаются стены лабиринта, и между ними высятся деревья.

Заметать следы до этого места нет никакого смысла. Я продираюсь сквозь листья и сучья, ища хоть какую-нибудь ветку. Мои пальцы уже покраснели и окоченели, но я почти не ощущаю этого из-за адреналина, бурлящего в моем теле.

Слишком много времени уходит на то, чтобы найти в темноте то, что мне нужно, и еще больше – на то, чтобы осуществить задуманное.

После разговора с Джиллиан я начала ломать голову над тем, как замаскировать свои следы не останавливаясь, мало того, заметать их прямо на бегу. И я решила соорудить метелку, привязать ее к спине ремнем, который стащила из красивой комнаты.

Она сказала, что убежать на далекое расстояние не так важно, но я собираюсь сделать и то, и другое. Оторваться как можно дальше и не оставить за собой следов. Полагаю, из всего этого можно извлечь только один плюс – я пойму, как именно мне сбегать, когда придет время.

Наконец нахожу подходящие ветки с листьями и с помощью атласного пояса закрепляю эту импровизированную метелку на пояснице, завязывая ткань на несколько тугих узлов. А потом иду быстрым шагом, вертя корпусом туда-сюда, чтобы не врезаться в дерево и замести свои следы одновременно.

Вокруг слишком темно, чтобы оценить результаты моей работы, но похоже, вполне сойдет.

Так что я продвигаюсь вперед, считая шаги и осторожно поднимая свое приспособление над растяжками, когда подхожу к ним. Я иду быстро и уверенно, одной рукой крепко держась за ремень для надежности, а другую вытянув перед собой, чтобы не натолкнуться на что-нибудь, что внезапно может оказаться на моем пути в лесу.

Я перемещаюсь от одного дерева к другому, все время стараясь оставаться в тени. Через несколько минут добегаю до тупика и краем глаза замечаю слева от себя темно-оранжевую вспышку. Фиби.

И разумеется, она не заметает свои следы. И как бы сейчас ни было опасно находиться рядом с ней, я не могу промолчать и позволить другой девушке потерпеть неудачу.

– Фиби! – окликаю я, стараясь быть как можно тише.

Она замирает и поворачивается ко мне, тяжело дыша. Я не могу разглядеть ее лицо, но кажется, на нем точно такое же выражение, что и на моем. Паника, а глаза расширены от страха.

– Прячь свои следы. Они найдут тебя по следам, – шепотом кричу я, а затем бросаюсь в противоположном направлении.

Я не знаю, прислушается ли она, но понимаю, что уже может быть слишком поздно. Она завела их так далеко, и теперь, чтобы не попасться, мне нужно убраться от нее как можно дальше.

Ветки за моей спиной слишком шумят, поэтому я заставляю себя замедлиться, отсчитываю тридцать шагов и ищу натянутую веревку. Я почти задыхаюсь, пытаясь унять сердцебиение. Она должна быть где-то здесь.

Поэтому, когда я поворачиваюсь и вижу, что Фиби бежит за мной, я просто охреневаю.

– Что ты делаешь?! – восклицаю я, пытаясь сдержать свой голос, но он все равно срывается.

– Пожалуйста, позволь мне остаться с тобой, – умоляет она, и в ее руках нет веток, чтобы заметать следы. Она даже не стала пытаться.

– Да что с тобой такое, нет! Из-за тебя меня убьют, – рычу я.

Мое сердце бухает в груди, а глаза шарят в темноте, силясь заметить хоть какое-нибудь движение. Я почти уверена, что наша десятиминутная фора истекла. А еще у них есть очки ночного видения, которых нет у нас. Это значит, что они могут быть где угодно.

Бледная рука Фиби сжимает мою руку, впиваясь в нее ногтями, и притягивает к себе. Теперь, когда я вижу ее ближе, она выглядит безумной.

– Пожалуйста, я не могу позволить им сделать это со мной снова. Позволь мне пойти с тобой, пожалуйста!

Пытаюсь вырвать у нее свою руку, но она отказывается ее отпускать; ее хватка становится все крепче.

– Я не отпущу тебя! Я пойду с тобой.

Дерьмо. Вот что я, черт побери, получила за то, что не вела себя как Сидни и не стала с удовольствием наблюдать, как другие терпят неудачу.

– Черт, ладно. Ты можешь пойти со мной, только отпусти меня, – шиплю я, наконец освобождаясь из ее отчаянных лап.

В долю секунды приняв решение, я отбегаю в ту сторону, откуда мы пришли, метров на пять, переворачиваю метелку так, чтобы она оказалась передо мной, и начинаю заметать ее следы, идя спиной вперед, пока снова не настигаю Фиби.

– Держись впереди меня и беги как можно быстрее, – командую я. – И не делай ничего такого, из-за чего нас могут убить. Как ты уже сделала.

Она вздрагивает от моих резких слов, но угрызений совести я не чувствую. Меня бесит, что из-за своего доброго порыва я, скорее всего, получу стрелу в спину, и еще больше бесит то, что я не могу найти в себе силы вырубить ее задницу и просто бросить тут.

Это помогло бы мне спастись, но я не смогла бы жить с этим на своей совести. Именно из-за совести я и решила дать ей совет. Она ведь молода, отчаянна и напугана, а я выгляжу так, будто знаю, что делаю. Конечно, она прицепилась ко мне.

К счастью, на этот раз Фиби слушается и держится впереди. Моя метелка снова болтается за моей спиной, пряча наши следы. Каждый сантиметр моей кожи покрывает пот, он стекает по лбу и позвоночнику, вызывая неприятные ощущения в швах. Изо рта вырываются облачка пара, и я испытываю безумный приступ паники, когда мне в голову приходит мысль, не оставят ли они след за мной.

Несколько раз мы разворачиваемся назад, и, клянусь, мы уже трижды пробегали мимо этого дерева. Я все больше впадаю в отчаяние и устаю, поэтому останавливаюсь и заставляю Фиби найти себе укрытие за большим деревом. Я вижу похожее в нескольких метрах к юго-западу от нее, и оттуда должно хорошо просматриваться окружающее пространство между деревьями.

Я задыхаюсь, отчаянно нуждаюсь в кислороде, меня тошнит. Мне нужно перевести дыхание, а еще нарастает паранойя, что, даже если они не видят наших следов, они могут нас услышать.

– Сиди тихо, – шепчу я, хотя и сама с трудом справляюсь с этой задачей. Мое тело больше не может не производить шума. Все, на чем оно сосредоточено, – это жадно втягивать драгоценный воздух, чего бы это ни стоило.

Я пытаюсь перевести дыхание и прислушиваюсь, не раздаются ли поблизости шаги. Где-то ухает сова, и по лесу проносится холодный, но приятный ветерок. Это создает такой разительный контраст с мрачной и опасной ситуацией, в которой мы находимся, что кажется, будто на заднем плане сейчас должна зазвучать музыка из фильмов про Майкла Майерса.

От шороха в кустах мое сердце едва не вылетает из горла, но в следующий момент из зарослей выскакивает кролик и убегает прочь. И именно в тот момент, когда я чуть успокаиваюсь, раздается голос:

– Огонё-о-о-к.

Дерьмо. Не знаю, была ли это моя интуиция или моя метелка все же не смогла скрыть две пары следов, но преследователь Фиби догнал нас. Круглые глаза Фиби встречаются с моими, и я знаю, что мои зрачки расширены от страха не меньше, чем у нее.

– Что нам делать? – беззвучно вопрошает она, и я в растерянности качаю головой.

Я не знаю, что нам делать. Понятия не имею, где он, но если из-за дерева высунется хотя бы край локтя, то он сразу же его заметит.

Считается ли проигрышем, если в меня попадет чужая стрела? Уверена, меня все равно накажут, даже если она предназначалась не для меня.

– Огонё-о-о-к, – снова зовет Бен.

Я рискую выглянуть из-за дерева и вижу движущуюся тень примерно метрах в пяти от нас.

Дерьмо. Он слишком близко.

Если мы будем вести себя тихо, нам может повезти и он уйдет в другом направлении. Возможно, он решит, что мы пошли другой тропинкой, и это позволит нам оторваться от него. Но сейчас – малейший звук, и он нацелит на нас свой арбалет. Даже дышать сейчас рискованно.

Не то чтобы я могла дышать.

Фиби прикрывает свои нос и рот рукой, зажмуривает глаза, и сквозь ее ресницы в лунном свете блестят слезы. Если у нее еще не началась паническая атака, то она вот-вот случится. А по моему опыту, они редко бывают беззвучными.

Я подношу дрожащий палец к своим губам, и слеза сама собой вырывается на свободу. Мое зрение затуманивается, поскольку я оказываюсь перед вполне реальной возможностью того, что в меня сейчас пустят стрелу, а затем жестоко изнасилуют. Снова.

Но Фиби не может сдержаться, и сквозь ее пальцы проскальзывает тоненький всхлип. Мое сердце замирает, и почти как в замедленной съемке я слышу несколько шагов в нашу сторону.

– Это ты, Огонёк? – тихо шепчет он, словно прямо в наши уши.

Твою мать, Адди, думай. Что бы сделал Зейд?

Он бы стал гребаным героем, вот что бы он сделал. Зейда никогда не интересовало собственное спасение, его цель – спасти всех остальных. Так что бы он хотел, чтобы я сделала?

Спасла себя. Он бы хотел, чтобы я спасла себя. Но выбраковка не рассчитана на то, что какая-то жертва может спокойно встать и уйти.

Прежде чем я успеваю принять решение, глаза Фиби расширяются, превращаясь в круглые диски, и она отшатывается назад, высовываясь из-за дерева с противоположной стороны. Она медленно поднимает дрожащую руку и указывает мне за спину.

Мое сердце падает, и на мгновение я теряю способность двигаться. Мой мозг снова раскалывается надвое: одна половина паникует, потому что нас нашли, а другая застывает в ужасе, потому что за моей спиной кто-то есть.

И я уже знаю, что это Ксавьер. Он нашел меня.

Справа от меня шуршат листья и ломается ветка. Я поворачиваю голову в ту сторону и едва успеваю заметить блеск арбалета, сверкнувшего под лунными лучами.

Время ускоряется, словно нанося мне пощечину, когда две стрелы одновременно устремляются в нашу сторону. Одну выпускает Бен, а вторую – тот, кто за моей спиной.

В воздухе раздается свист, и мое тело действует чисто инстинктивно, низко пригибаясь и ныряя к дереву слева. Стрела пролетает между моим деревом и деревом, к которому я бросилась, и тут меня останавливает звон. В кору возле моего лица – в паре сантиметров от него – вонзается стрела.

Мои глаза широко раскрываются, и я вскрикиваю. Поднимаю взгляд и замечаю, что первая стрела, выпущенная в Фиби, тоже не попала в цель. Больше нам так не повезет. У нас всего семнадцать секунд, чтобы скрыться.

…три, четыре, пять…

– Беги, Фиби!

Мы обе вскакиваем на ноги, из-под наших ботинок летят грязь и листья. Мы бросаемся прочь, и наши ноги раскидывают их и прорываются сквозь заросли.

– Прыгай! – верещу я, пытаясь успеть сориентироваться.

Едва успеваю поднять привязанную ко мне метелку, и мы синхронно перепрыгиваем через натянутую веревку, не зацепившись за нее только чудом.

Гром наших шагов гулко разносятся по лесу. Теперь уже не спрятаться. Только уворачиваться от серебряных наконечников стрел. Протоптанные тут тропки стратегически важны только в том смысле, что их можно потерять, но к выходу они точно не ведут.

Мы минуем еще несколько ловушек, и через несколько минут я слышу, как шаги Фиби внезапно затихают. Я поворачиваюсь и вижу, что она сгибается и пыхтит так сильно, что почти задыхается. Ее красное лицо такого же яркого цвета, как и ее волосы.

– Я не могу больше бежать, – задыхаясь, произносит она и тут же захлебывается. – Не могу.

– Нет, нет, можешь! Давай, Фиби. Ты справишься.

Она снова качает головой, и я не могу не сделать шага назад, когда вижу тень, промелькнувшую примерно в десяти метрах от нас. Из моего горла вырывается крик, когда оттуда вылетает стрела и пронзает плечо Фиби.

Она падает лицом вперед, и вслед за этим раздается мучительный вопль. Застонав, она поднимается на ноги и проносится мимо меня. В замешательстве я бегу за ней, но снова останавливаюсь, когда она перешагивает через ловушку, и падает навзничь, цепляя веревку.

– Адди, мать твою, уходи! – кричит она, и ее голос срывается.

Мое лицо перекашивается, и на глаза наворачиваются слезы – как от отрицания, так и от чувства вины. Но стрела, пронзающая время и пространство, заставляет меня снова нырнуть вперед. В считаных сантиметрах от моей головы проносится вторая.

Я вытягиваю перед собой руки, упираясь ладонями в землю, и едва не падаю лицом вниз при попытке встать на ноги.

Беги, мышонок. Они идут за тобой.

Успеваю пробежать еще около пяти метров, прежде чем слышу громкий треск. Задыхаясь, поворачиваю голову и успеваю увидеть, как веревка обхватывает лодыжку Бена, подбрасывая его в воздух. Арбалет выпадает из его рук и падает на землю рядом с Фиби.

У меня перехватывает дыхание, и я разражаюсь истерическим смехом, когда воздух пронзают яростные крики Бена, пока он извивается, как червяк на крючке, размахивая руками. Даже с этого расстояния я слышу шокированные вдохи и вопли возмущения со стороны дома.

Должно быть, Фиби подождала, пока Бен приблизится к ней, а затем отпустила веревку – как раз в тот момент, когда он оказался в зоне поражения.

– Сейчас же спусти меня! – кричит Бен, и хотя темнота скрывает его лицо, я знаю, что сейчас оно вишнево-красного цвета. – Я убью тебя на хрен за эту выходку.

И он действительно убьет. Я знаю это.

И Фиби тоже знает.

Наши глаза на мгновение встречаются, а затем ее взгляд медленно опускается на арбалет.

– Фиби… – предупреждаю я.

– Я все равно уже мертва, – хрипит она, хватает арбалет в руки и пытается его перезарядить.

Затаиваюсь за деревом, нервно оглядываясь по сторонам, опасаясь, что в меня полетит новая стрела. Мне нужно бежать, как бежала десять секунд назад, но я не могу себя заставить.

– Не делай этого, девочка, – окликает Ксавьер из глубины леса.

Я вздрагиваю, борясь с желанием броситься прочь и остаться рядом с Фиби. Никто из нас его не видит, но похоже, его слова адресованы девушке, перезаряжающей оружие, на кончиках пальцев которой пляшет смерть.

– Помоги! Помоги мне, черт побери! – кричит Бен, яростно извиваясь, но все безрезультатно.

Он висит над смертоносным ангелом, и ее стрела точно не пощадит этого нечестивца.

– Черт побери, Ксавьер, застрели ее! ЗАСТРЕЛИ ЕЕ…

Фиби, не обращая на них никакого внимания, прицеливается, и в тот момент, когда она спускает курок, в оздухе проносится еще одна стрела, которая вонзается в ее второе плечо.

Она вскрикивает, крик отдается эхом по всему лесу, но стрела, выпущенная ею самой, попадает точно в верхнюю часть черепа Бена и мгновенно убивает его, обрывая остаток его фразы.

Закрыв рот руками, я наблюдаю, как кровь водопадом льется прямо на нее, но она слишком занята, чтобы замечать это.

Она снова встречается взглядом с моими широко раскрытыми глазами. На моем языке вертится множество слов, но всех их будет недостаточно. По моей коже бегут мурашки, и все, что я хочу сделать, – это сказать, как сильно я ею горжусь. Как она чертовски восхитительна и храбра. Мы обе знаем, что она не переживет эту ночь, но это ее выбор.

– Иди, – одними губами произносит она.

И бросив на нее последний взгляд, я ухожу, надеясь, что она увидела в моих глазах все, что я не смогла ей сказать.

– Ты можешь бежать, девочка. Но от меня тебе не скрыться! – кричит Ксавьер, и его угроза преследует меня по пятам, пока я несусь по лабиринту.

Фиби дала мне фору, так необходимую для побега.

Моя решимость растет, и я изо всех сил работаю ногами. Продолжаю продираться сквозь лабиринт, когда воздух пронзает очередной свист и в ствол в двух шагах от меня вонзается стрела. Я задерживаю дыхание.

Может быть, эти люди и умеют охотиться, но они не знают, что за мной охотился куда более страшный человек, чем они. Тогда я была мышью, попавшей в ловушку, испуганной и беспомощной, трепыхающейся в зубах хищника.

Но я не их маленькая мышка, а они не Зейд.

И им я не сдамся.

Глава 15. Алмаз

Я оторвалась от него.

Более того, выбралась из лабиринта, так что теперь я в безопасности.

Тебе не причинят вреда.

Ложь, но пока я согласна и на это.

Но я не остановилась. Я убежала так глубоко в лес, что уже окончательно заблудилась и не слышу даже отголосков человеческого присутствия. Эти деревья так напоминают мне о поместье Парсонс, что у меня щемит в груди. Дышу так тяжело, что с каждым вдохом почти захлебываюсь кислородом. Меня тошнит, и одновременно я готова потерять сознание, но мое тело пока не может решить, что именно сделать первым.

Почувствовав достаточную уверенность в том, что они не знают, где я нахожусь, срываю с пояса метелку, тяжело прислоняюсь к дереву и сползаю вниз, так как ноги больше меня не держат.

Глаза начинают закатываться, но я борюсь, потому что, несмотря на то, что я сейчас в относительной безопасности, полностью безопасного места в этом мире для меня не существует. Ксавьер все еще может наткнуться на меня и воспользоваться тем, что мы здесь одни. Мои крики никто не услышит, а если услышит, то всем будет наплевать.

Вытирая пот с глаз, я осматриваю окружающее пространство. Сначала не вижу ничего, кроме деревьев. Но потом вдали мелькает блеск металла в лунном свете.

Между моими бровями появляется складка, и меня охватывает любопытство. Я даю себе еще минуту на то, чтобы перевести дух, а затем поднимаюсь на ноги и бегу к этому непонятному предмету, периодически оглядываясь назад, чтобы убедиться, что за мной никого нет.

По мере моего приближения предмет становится все более различимым, и у меня снова сбивается дыхание, когда я понимаю, что это такое.

Заброшенный поезд. Через лесной массив в обе стороны тянется длинный ряд вагонов из проржавевшего насквозь металла. Сердце замирает, и в душе разгорается волнение.

Спасение.

Это единственное слово, которое приходит мне на ум, когда я смотрю на этого заброшенного гиганта. Я еще не знаю как, но сразу понимаю, что он может стать для меня убежищем, когда я убегу из этого места.

Еще раз оглянувшись через плечо и не увидев никого за своей спиной, подхожу к поезду и провожу руками по холодному металлу. Я так хочу обрести здесь убежище и не возвращаться в тот дом. Понятия не имею, знают ли там об этом поезде, но с помощью устройства слежения в моей шее найти его будет несложно.

Я воспользуюсь им, когда меня не смогут отследить.

Тишину разрывает громкий гудок, от которого разлетаются птицы, а я испуганно вскрикиваю. Сердце подпрыгивает к горлу. Тяжело дыша, я оглядываюсь через плечо и слышу голоса, возвещающие об окончании выбраковки.

Они будут искать меня, и у меня возникает соблазн выцарапать устройство слежения из себя острой веткой и убежать прочь, но меня сковывает страх. Слишком много всего сейчас против меня.

Будь умной, мышонок.

Я бегу в сторону, откуда раздался звук, опасаясь, что меня могут найти возле поезда и узнать о нем, если не знали до сих пор. Не хочу так рисковать.

После нескольких минут бега я успеваю заметить женскую фигуру с темными волосами, которая исчезает за деревом.

– Я здесь! – зову я, надеясь, что, кто бы это ни был, она знает дорогу назад.

Фигура снова появляется с другой стороны дерева, и я понимаю, что это Джиллиан.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, тяжело дыша. Выглядит она ненамного хуже меня, что, честно говоря, радует.

– Ты сделала это, – тихо произносит она.

Мы встречаемся взглядами, и она осматривает меня с ног до головы, вероятно, в поисках ранений.

– Да, – подтверждаю я, все еще пытаясь перевести дыхание. До тренировок с Зейдом я в жизни не расходовала столько энергии.

– Ты знаешь, как вернуться? – спрашиваю я.

Она оглядывается по сторонам.

– Думаю, да. Если мы не выберемся, то за нами придут.

Я киваю, и мы шагаем.

– Ты уже проходила выбраковку раньше? – спрашиваю я.

Кажется, она слишком много знает для своего первого раза.

– Нет, в ней участвуют только один раз, – отвечает она.

– За исключением случаев, когда ты Сидни, – бормочу я, хотя и испытываю облегчение, услышав, что мне больше никогда не придется проходить через это.

Джиллиан фыркает.

– Да. Она знает этот лабиринт как свои пять пальцев.

– Это она рассказала тебе, как выбраться из него?

Она качает головой.

– Когда я только появилась здесь, я была еще более боевой, чем ты. Франческа посчитала, что я слишком склонна к риску, чтобы подвергать меня выбраковке, пока она не сможет меня исправить, так что сначала я просто наблюдала, как ее проходят другие. Я научилась у них. – Она замолкает на мгновение. – И я также была свидетелем того, что происходило потом. Слушай, тебе нужно подготовиться к…

То, что она собиралась сказать, прерывает глубокий рокочущий смех. Мы с Джиллиан вздрагиваем и поворачиваемся в сторону звука. Из-за дерева появляется Ксавьер, и мое бедное измученное сердце снова ускоряет свой бег.

– Ну что ж, Алмаз, думаю, ты доказала, что на этот раз я ошибался, – усмехается он, хищно оглядывая мое тело с ног до головы.

Как бы это ни щекотало их мужское самолюбие, если нас ловят во время выбраковки, это также означает, что мы недостойны оказаться выставленными на аукцион. А значит, сегодняшней ночью им не разрешат нас трогать. Так что, хотя побег от Ксавьера и взъерошил ему перья, это все равно раздразнило его.

Потому что теперь он захочет меня себе.

Нервно сглотнув, я отвечаю:

– Наверное, да.

Он поджимает губы, а затем кивает подбородком в том направлении, куда нам нужно.

– Я с удовольствием провожу вас, прекрасные дамы, если вы не возражаете, – предлагает он, и его голос становится глуше.

Мы с Джиллиан переглядываемся, но все равно киваем ему. А что еще мы можем ответить?

«Нет, уходи, у тебя вши»?

Если бы все было так просто.

Он выводит нас за пределы лабиринта, чтобы мы не попали в расставленные ловушки. Проходит тридцать пять долгих изнурительных минут, и мы возвращаемся к дому. Тридцать пять минут неловкого молчания, тягучего разговора и предвкушения моей покупки.

Мы с Джиллиан совершенно измотаны и несколько раз спотыкаемся из-за дрожащих коленей и расшалившихся нервов.

Когда же мы наконец выходим к дому, Франческа стоит у линии деревьев, сцепив руки и наблюдая за появлением охотников и добычи. Она выглядит немного взвинченной, скорее всего, из-за того, что ее девочка убила одного из покупателей, но когда ее глаза находят мои, они быстро осматривают, есть ли у меня раны. Она не обнаруживает повреждений, и уголки ее розовых губ озаряет тонкая улыбка, а глаза вспыхивают радостью. Пусть на ее руках смерть, но Алмаз по-прежнему сияет ярко, думаю я.

Рада быть полезной, сучка.

Фиби прислонилась к задней стене дома, и кровь из ее ран заливает ее спину. Стрелы вынули и в данный момент пытаются остановить кровотечение. Это удивляет меня не меньше, чем пугает, учитывая, что сегодня ночью она убила человека. Я думала, из этого леса живой ей уже не выбраться.

Она бледна и, кажется, даже бредит от боли, но в ее лице есть какое-то спокойствие, которого я никогда не замечала раньше. Она заставила меня спасти ее, а потом развернулась и спасла меня.

И я хочу крепко обнять ее и сказать, что все будет хорошо. Не потому, что кто-то из нас надеется, что она выживет, а потому, что, когда ее не станет, она окажется в лучшем месте, чем сейчас.

Появляется Сидни, без единой капли крови на теле. Признаться, я разочарована. К счастью, Глория следует за ней, и в ее глазах светится гордость, когда она направляется ко мне – на этот раз невредимая. Я начинаю было улыбаться, но миг ликования быстро проходит, когда из леса появляется крупный мужчина с Бетани, перекинутой через его плечо. Мои глаза расширяются от ужаса, когда я вижу, что стрела глубоко вонзилась в ее позвоночник и кровь заливает и ее, и несущего ее мужчину.

Мне стоит огромных усилий сдержать слезы, но я не могу отвести от нее взгляда. Она не заслуживает того, чтобы кто-то из нас игнорировал ее боль. Второй мужчина подхватывает Фиби, и вместе они уносят и ее, и Бетани.

Моя губа начинает дрожать, и я быстро закусываю ее, пока Франческа не заметила. Не представляю, как Зейду удавалось держать себя в руках в подобных ситуациях. Может быть, потому, что он был уверен, что может убить их всех за это, а я… черт, я такая беспомощная.

Стараюсь стереть все эмоции со своего лица, но не знаю, насколько хорошо мне это удается, пока наблюдаю, как двух девушек уносят на верную смерть.

Сидни встает рядом со мной, намеренно толкая меня плечом, Джиллиан и Глория становятся по другую сторону. Франческа поворачивается к нам, и на ее раскрашенном лице сияет смесь гордости и изнеможения.

– Только две, это такая замечательная новость! – восклицает она и даже хлопает в ладоши, словно маленькая морская выдра, хотя и без особого энтузиазма.

Интересно, ее тоже накажут за то, что сделала Фиби?

Я бы хотела быть той, кто это сделает. Я бы взяла одну из этих стрел и вонзила ей в глаз.

– В качестве награды вы, девочки, получите возможность выбрать ужин сегодня. Все, что захотите! Даже «Макдональдс»! Эта еда ужасно вредна для фигуры, но один раз можно.

Открываю рот, но ярость душит мои слова сильнее, чем викторианский корсет. В конце концов, я рада этому, потому что из моих уст извергся бы только яд.

Мы пережили выбраковку, а в награду она предлагает гребаный Макдональдс? Это слишком глупо, чтобы быть реальностью.

Меня спасает Сидни, которая возбужденно подпрыгивает на месте.

– Обожаю «Макдональдс»! – восклицает она, едва не заставляя мою барабанную перепонку лопнуть.

Я вздрагиваю, сжимаю губы и пытаюсь проглотить свои ядовитые слова.

Меня трясет.

– Звучит неплохо, Франческа. Они готовят самый вкусный картофель фри, – напряженно произносит Глория.

Я бросаю на нее взгляд и замечаю, что они с Джиллиан натянуты словно струны и изо всех сил стараются сохранить милые выражения лиц.

– Замечательно, давайте зайдем в дом и приведем вас в порядок. Сегодня торжество, и вам нужно будет пообщаться с гостями. Произведите на них впечатление и будьте уважительны, они могут быть вашими потенциальными покупателями.

Она резко разворачивается и уходит, стандартно ожидая, что мы последуем за ней. Сидни бросает через плечо безумный взгляд, от которого кровь у меня в жилах превращается в лед, и бежит за ней.

Что бы ни означал этот взгляд – ничего хорошего он не сулит.

От Сидни вообще ничего хорошего ждать не приходится.

* * *

– Втяни сильнее, – рычит Франческа за моей спиной.

– Пытаюсь, – хриплю я, когда она в тридцатый раз затягивает шнуровку.

На ужин у нас была еда из «Макдональдса». Что даже не укладывается в голове, потому что когда вообще «Макдональдс» заставлял кого-либо почувствовать себя лучше? А теперь Франческа твердо намерена заставить еду снова подняться по моему пищеводу.

– Мне кажется, он и так уже достаточно затянут, – стону я.

Я почти уверена, что слышу треск моих ребер. То, что меня заставляют надеть корсет под это платье, кажется мне неимоверно жестоким, но люди, которые промышляют торговлей людьми, столь же подвержены стереотипам, как и те, кто считает, что в изнасилованиях виновата лишь женская одежда. Миниатюрные талии у них в почете, но, полагаю, не так сильно, как отсутствие рвотного рефлекса, когда тебе в горло засовывают член.

Франческа завязывает узел, а затем помогает мне надеть платье через голову – такое обязаны надеть все мы. Черное, шелковое и подчеркивающее мои – теперь уже сильно преувеличенные – изгибы. Ткань заканчивается прямо под моими ягодицами. И если мимо пролетит бабочка, то платье наверняка взлетит вверх, словно у него аллергия на это крылатое создание.

Так что, если я пукну, все кончено.

Франческа проводит руками по моим локонам цвета корицы, наблюдая за мной через зеркало. Мы находимся в красивой комнате, и другие девушки, уже прошедшие через эту пытку, наносят себе макияж.

– Тебе нужно сделать что-то с волосами. Они красивые, но скрывают твою изящную шею. И веснушки – не прячь их, когда будешь краситься. Они подчеркивают твои необычные глаза.

Вынужденно улыбаюсь, боясь, что если сделаю что-нибудь еще, то корсет на моем животе лопнет.

– Я что-нибудь придумаю с волосами, может быть, заколю их, – соглашаюсь я.

– Я могу помочь, – чирикает Сидни из-за моей спины.

Моя улыбка летит вниз вместе с моим сердцем. Я не хочу, чтобы эта стерва приближалась ко мне хоть на шаг, потому что прекрасно знаю, что она что-нибудь выкинет.

Едва я открываю рот, чтобы возразить, Франческа поворачивается к ней и сухо произносит:

– Хорошо, но если ты хоть что-нибудь сделаешь с ее волосами, я лично прослежу, чтобы ты лишилась руки.

Улыбка Сидни только разгорается.

– Я бы никогда ничего такого не сделала.

Франческа усмехается, словно не верит ей ни на йоту, но все равно уходит.

Но если она ей не верит… тогда почему она уходит?

Сжав челюсть, я сужаю глаза и внимательно наблюдаю за тем, как Сидни подходит ко мне со спины. Она встречается с моим взглядом в отражении зеркала, и в ее холодных глазах плещутся неясные эмоции.

Когда она начинает перебирать мои волосы, ее красные губы растягивает затаенная улыбка. Мои плечи вздергиваются к ушам, и напряжение между нами нарастает.

– Как давно ты живешь в этом доме? – спрашиваю я после нескольких минут молчания.

Ее ловкие пальцы начинают разделять локоны, а затем плетут маленькую французскую косичку.

– Четыре года, – отвечает она.

Я поднимаю брови.

– Ты так долго избегала аукционов?

Она ухмыляется.

– Я много работала над тем, чтобы быть слишком нестабильной, чтобы меня можно было продать, но слишком ценной, чтобы убивать. В этом я мастер, – заканчивает она, подмигнув.

Сглатываю, не совсем понимая, как на это реагировать.

Она лукаво смотрит на меня.

– Рио в последнее время так хорошо ко мне относится. Теперь он приходит ко мне в комнату каждый вечер. Говорит, что моя киска самая тугая из всех, что у него были.

Я вскидываю бровь. Рио отказывается прикасаться к нам во время уроков, и я никогда не видела, чтобы он проявлял какой-либо интерес к девушкам в остальное время. Не удивлюсь, если он трахает одну из девочек по обоюдному согласию, но чертовски удивлена, что она думает, будто мне есть до этого дело.

– Если это делает тебя счастливой, то ты молодец, – наконец отвечаю я скучающим голосом.

Она замолкает на мгновение.

– Тебе это неинтересно?

– А почему мне должно быть это интересно?

– Потому что ты ему нравишься.

Я закатываю глаза, раздраженная ее школьными глупостями. Она ведет себя так, будто мы две девочки, готовящиеся к выпускному, и просто сплетничаем о мальчиках. Она хорошо играет роль классической злой девчонки. Притворяется милой, но все ее приторно-сладкие слова сдобрены острыми выпадами. Жаль ее, но мне не интересно играть в эту игру.

– У тебя ведь есть парень, да? Его имя Зейд? – спрашивает она, следя за моей реакцией.

Она особенно сильно дергает меня за волосы, и я шиплю.

– Осторожнее, – бросаю я.

Она лишь улыбается и ждет ответа на свой вопрос.

– Почему тебя это волнует? – спрашиваю я, и мой гнев усиливается, когда она грубо проводит руками по остальным моим волосам, разрывая спутанные узелки.

– На тебя запал сексуальный пуэрториканец, а тебе все равно. – Она пожимает плечами. – Наверное, мне интересно, что за мужчина так тебя ценит. Он ищет тебя?

Рио на меня не запал, но я все равно не обращаю на ее слова внимания.

– Разве не у всех нас есть кто-то, кто ищет нас?

Она пожимает плечами.

– Нет, – просто отвечает она, и я почти испытываю укол сочувствия к ней. – Ты действительно веришь, что он сможет тебя спасти?

Я поджимаю губы, раздумывая, стоит ли мне вообще отвечать. Если скажу что-нибудь важное, она тут же использует это против меня. Переиначит мои слова и скажет Франческе, что я пытаюсь сбежать или что-то в этом роде.

– Думаю, все наши близкие предприняли бы хотя бы попытку. Так поступают, когда любят.

Надеюсь, ей больно.

Она собирает мои волосы и начинает стягивать их в хвост посередине головы.

– Думаешь, он бы и меня спас? – тихо спрашивает она.

Она опускает глаза, не давая мне возможности разглядеть, что в них скрыто. Манипулятивная дрянь.

– Думаю, он бы спас всех, – говорю я.

А потом убил бы ее собственными руками.

Наконец она поднимает на меня глаза, и в них появляется блеск, от которого у меня сводит мышцы.

– Если так, то я с удовольствием ему отсосу. Пусть он меня хоть в задницу трахнет, если очень захочет.

Я сужаю глаза, стискивая зубы с такой силой, что мои коренные зубы едва не трескаются.

– Он никогда бы к тебе не прикоснулся, – огрызаюсь я. – И не позволил бы тебе прикасаться к нему.

На ее лице растягивается ликующая улыбка, и я внутренне ругаю себя за то, что повелась на ее слова.

– Думаю, он не откажется, когда увидит, насколько я лучше тебя. Я живу слишком долго здесь, чтобы не знать, как заставить мужчину кончить за пять секунд.

Она укладывает мои волосы в беспорядочную прическу, которую я, возможно, и сочла бы красивой, если бы не знала, какое именно внимание буду привлекать к себе сегодня.

Как только она опускает руки, я спокойно встаю и разворачиваюсь к ней лицом. А потом, следуя заветам Зейда вести себя словно психопат, хватаю ее за шею и бью затылком о зеркало. Флаконы с духами и кисточки для макияжа падают на пол, и я слышу вздох одной из девушек позади.

В ее темных глазах появляется удивление, и я приближаю к ней лицо, нос к носу.

– Продолжай действовать мне на нервы, Сидни. Если ты считаешь меня слабой, то сейчас ты убедишься в моей силе на практике. Я так долго терплю твое дерьмо только потому, что понимаю, что мама с папой тебя не любят, как и Франческа. Но я не собираюсь продолжать терпеть твои издевательства и молчать.

Она с яростью смотрит на меня, и ее истинное лицо проступает из-за хрупкой фарфоровой маски. Комната хорошо освещена, но по мере того, как ее гнев усиливается, кажется, будто она вытягивает все тени из углов и укутывает ими свое лицо. Она вскидывает подбородок, глядя на меня, но я ни черта не боюсь ее.

Видела и похуже. Все, что она делает, вновь пробуждает во мне то волнение, которого мне так давно не хватало. Во мне бурлит адреналин, и это… от этого я могу получить удовольствие.

– Ты паразит, Сидни.

– А ты скоро умрешь, – журчит она.

Смеюсь ей в лицо.

– Тогда я заберу тебя с собой, сучка.

Вталкиваю ее поглубже в трюмо, опрокидываю еще какие-то вещи, а потом отпускаю.

Поворачиваюсь к ней спиной, намеренно давая понять, что не боюсь ее. Глория смотрит на меня во все глаза через свои большие очки, а Джиллиан одевается в углу, не особо интересуясь происходящим.

Я успеваю сделать два шага, прежде чем Франческа, с грохотом пронесшаяся по ступенькам, входит в комнату с улыбкой на лице. Сидни успевает вовремя изобразить притворный приступ кашля.

И когда Франческа видит Сидни, прижавшуюся к стене и кашляющую, хватающуюся за шею, я уже знаю, что она собирается сделать.

– Что здесь произошло? – рявкает Франческа.

Сидни вытягивает палец в мою сторону.

– Она пыталась задушить меня! Прижала к стене и начала душить.

Глаза Франчески переходят на меня, и я встречаю ее пристальный взгляд, стараясь сохранить нейтральное выражение.

Я не собираюсь спорить с ней, кто первый это начал, и выставлять себя такой же эмоционально нестабильной, как она.

Ее карие глаза внимательно оценивают меня, но адреналин уже успел просочиться в мою кровь, и все, что я чувствую, – это… эйфория. Тепло согревает каждый сантиметр моего тела, опускаясь в самый низ моего живота.

Ох, если бы здесь был Зейд…

Я выбрасываю эти мысли из головы, пока они не овладели мной полностью. Если я позволю этому случиться, то наверняка возбужусь, а это будет чертовски неловко, поскольку я по-прежнему нахожусь в самом худшем месте на земле для того, чтобы быть возбужденной.

После некоторой паузы Франческа переводит взгляд на Сидни.

– Думаю, ты сама напросилась.

Гашу улыбку, прежде чем она успевает проявиться, но, черт возьми, как же это трудно, когда она громко ахает в ответ.

– Иди в свою комнату, пока я тебя не позову, – жестко приказывает Франческа.

Сидни проносится мимо меня, и я за километр ощущаю ее настрой. Пропускаю ее, прежде чем она успевает в меня врезаться, и это злит ее только больше. Она поворачивает голову, и во взгляде, которым она окидывает меня, читается чистейшая ненависть, после чего она исчезает.

Откашлявшись, опускаю голову. Надеюсь, Франческа воспримет это как знак покорности, а не попытку сдержать свое удовольствие из последних сил.

Я чувствую, как ее глаза буравят меня, и на моем лбу выступают бисеринки пота. Отвлекая ее внимание, рядом со мной встают Глория и Джиллиан.

– Сегодня вечером мы будем веселиться, но убедитесь, что вы подаете себя как леди. Не ведите себя как шлюхи, будьте послушными и покорными. Вам всем разрешается выпить по одной рюмке. Я не потерплю, чтобы кто-то из вас выставил себя пьяной дурочкой. – Она замолкает на мгновение. – Заставьте меня гордиться вами, девочки.

Глава 16. Охотник

Братство Василиска обосновалось в здании банка в пригороде Портленда. Разумеется, давным-давно заброшенном, хотя вывеска до сих пор сохранилась и старое название написано большими синими буквами. Весь фасад заделан черным шифером, скорее всего потому, что когда-то стена была стеклянной.

Что еще более интересно – здание превратили в мини-небоскреб. Я прекрасно осведомлен, что этот банк никогда не выглядел так эффектно и уж точно был ниже по меньшей мере на пять этажей.

Открываю дверь машины и в последний раз затягиваюсь сигаретой, а затем бросаю ее на землю.

«Не надо мусорить».

Да, детка.

Поднимаю окурок и бросаю его в небольшой мусорный пакет, болтающийся на двери «мустанга»; мешок уже доверху полон оранжевых фильтров.

Выхожу, захлопываю дверь и медленно приближаюсь к зданию. Парковка пуста, поэтому я предполагаю, что их машины стоят где-нибудь в гараже.

За моим приближением наблюдает несколько камер. Поднимаю голову, смотрю прямо в объектив, висящий над входом, и через несколько секунд щелкает дверной замок.

За дверью меня встречают двое из четырех братьев. Райкер, со скрещенными на груди руками и хмурым лицом, и Кейс – с засунутыми в передние карманы руками и невозмутимым видом.

Оба пристально смотрят на меня, и я поднимаю руки.

– Клянусь, я здесь не для того, чтобы грабить вас. Слово скаута, – с ухмылкой говорю я.

– Ты был бы уже мертв, если бы это было так.

Опускаю руки, улыбка на моем лице становится шире. Решив, что буду воздействовать на них по очереди, а не вываливать все сразу, я пропускаю это мимо ушей.

Мы стоим в помещении, которое раньше было главным залом; некогда кассовый узел полностью закрыт. Так что теперь это просто четыре темно-синие стены с тусклым освещением и блестящим серым деревянным полом. Слева от меня к стене придвинут единственный черный кожаный диван, и я предполагаю, что именно на нем опрашивают всех непрошеных и непроверенных гостей, прежде чем впустить их в дом.

– У тебя две минуты, чтобы объяснить, что тебе нужно, – говорит Райкер.

– Блин, ну что за давление? – Меняю позу, стараясь занять как можно больше места, и скрещиваю руки, чтобы создать впечатление непринужденности. – Короче говоря, мою девушку похитило Сообщество. Они продали ее работорговцам.

– И Зейд не может ее найти? – поднимает бровь Кейс.

Сохраняю спокойное выражение лица и встречаю его взгляд. Его голубые глаза холодны и непоколебимы, и на самом деле их не интересуют мои навыки.

– Я многое могу, Кейс, – тихо произношу я, выпуская на волю немного тьмы, клокочущей в моем теле. – В том числе отыскать, где именно живет твоя сестра-близнец. Клэрмонт-Драйв, верно? Ее дочки-близнецы, Кейси и Карла, уже такие большие. Им одиннадцать, я прав, да?

Он рычит и делает ко мне шаг, в его глазах появляются первые проблески эмоций. Рука Райкера вскидывается и опускается ему на грудь, останавливая.

Я продолжаю, пока из его уст не успели вырваться никакие угрозы. Так-то мне вообще плевать на семью Кейса.

– Ее зовут Аделин Рейли. Ее доставили к доктору Гаррисону, чтобы вылечить от травм, полученных в результате автомобильной аварии, случившейся по их вине. Доктор имел привычку забирать пациенток к себе в квартиру и развлекаться с ними, но Адди он попытался похитить. Его убил один из ее похитителей, Рио Санчес, а когда они ушли, то отрубили всю сеть. И отыскать ее – последнее, чего я не могу, но я также понимаю, что чем больше людей ищут ее, тем быстрее я ее найду. Я терпеливый человек, но только если речь не идет о моей девушке.

Они молчат несколько секунд, работая мозгами.

– Чего ты хочешь от нас? – наконец спрашивает Райкер.

– Вы торгуете человеческими органами, – отвечаю я. – Правильно?

Райкер наклоняет голову, обдумывая мой вопрос.

– Если ты это знаешь, то с чего людям, которые ищут таких, как твоя девушка, помогать тебе?

Я безразлично пожимаю плечами.

– Вы не причините ей вреда, а я готов закрыть глаза на ваш бизнес. Обычно, когда я узнаю, что кто-то убивает людей, чтобы потом продать их органы, их карты биты. И хотя у меня есть сильное ощущение, что слухи о вас правдивы, сейчас не тот случай.

Кейс качает головой, как будто не может поверить в то, что слышит.

– Вам прекрасно известно внутреннее устройство черного рынка. Уверен, вы знаете, как отследить товар, который выставляется на аукцион или продается, – продолжаю я.

– А нам-то что с этого будет?

Раскидываю руки, и на моем лице снова появляется ехидная ухмылка. Внутри меня пусто – ничего, кроме белого шума, но я привык придавать лицу нужное выражение так же легко, как и стирать его.

– Я человек многих талантов. Напишу на бумажке долговую расписку, и вы можете положить ее в карман до тех пор, пока она вам не понадобится. Единичная услуга. Повторно воспользоваться будет нельзя. Вроде купона.

Кейс сужает глаза и смотрит на меня так, словно я их маленький братик, умоляющий поиграть с ним и его друзьями.

– С чего ты взял, что можешь нам пригодиться? – сухо спрашивает он.

Мое эго уязвлено.

– Случались и более сумасшедшие вещи, – отвечаю я, опуская руки.

Еще одна напряженная пауза, и я убеждаюсь, что встречаюсь взглядом с каждым из них, ничуть не обеспокоенный их тактикой запугивания.

Райкер дергает головой в сторону двери и ворчит:

– Иди за мной.

Кейс смотрит на брата, взглядом сообщая ему что-то, что я даже не пытаюсь интерпретировать. Этот немой разговор длится не более трех секунд, а потом Кейс сдается и без споров следует за Райкером.

Но прежде бросает подозрительный взгляд через плечо.

Кто тебя так обидел, брат?

Впрочем, это мне тоже не хочется выяснять.

В ручку двери встроен сканер отпечатков пальцев, который пикает, когда палец Райкера распознается.

Прохожу за ними, и мои брови взлетают вверх. Я будто попал во влажную мечту холостяка.

Гигантское помещение полностью открытой планировки без каких-либо стен и с потолком не менее тридцати метров высотой. Выдержано в коричнево-черных тонах. Справа лестница, ведущая на балкон, который полностью огибает зал с десятком дверей, и черный лифт слева. На верхних четырех этажах тоже разбросаны балкончики поменьше, и я задаюсь вопросом, на кой ляд им вообще все это пространство.

Но подумать только – мне наплевать.

О, а вот это меня, пожалуй, все же интересует – массивное хранилище прямо по курсу, дверь которого выкрашена в черный цвет. Мое любопытство разгорается. Что же там?

Присвистываю, впечатленный, и, возможно, даже немного завидую их убежищу.

– За человеческие органы так хорошо платят? – удивляюсь я.

– Заткнись, – цедит Кейс, направляясь к одному из черных кожаных диванов, на котором небрежно развалился Дайр без рубашки.

Я невольно оборачиваюсь, когда вижу цепь, намотанную на его руку и ведущую прямо к ошейнику, застегнутому на горле девушки, которая сейчас стоит на коленях у его ног. Ее сиськи прикрывает только черная лента, а все остальное полностью обнажено. Ее голова опущена, руки аккуратно лежат на бледных бедрах. Лицо закрывает завеса черных волос, и я не могу понять, намеренно или нет.

Думаю, Адди скорее оторвет мне яйца, чем встанет на колени у моих ног. К счастью для нее, я сам с радостью встану на колени перед ней. И поцелую все ее маленькие пальчики. В конце концов мой рот окажется у нее между ног, но не думаю, что она будет возражать.

Дайр ухмыляется, пирсинг над его бровью блестит в свете потрескивающего пламени камина рядом с ним. Он не кажется сколько-нибудь обеспокоенным моим присутствием, хотя это и не стирает искру вызова в его глазах.

Слейд сидит на противоположной стороне, его светлая голова поворачивается, чтобы бросить на меня взгляд поверх спинки дивана.

Так враждебно.

– Я согласился помочь ему, – объявляет Райкер, садясь рядом с Дайром.

Он даже не смотрит на девушку, и я предполагаю, что он уже привык к сексуальным привычкам брата.

– Да? А что он сделает для нас? – спрашивает Слейд, обращаясь к Райкеру, но его темные глаза по-прежнему устремлены на меня.

– О, – произношу я, поднимая палец, чтобы они подождали.

Я оглядываюсь вокруг, пока не нахожу на тумбочке листок бумаги и ручку, пишу на нем буквы Я, В, Д[6] и протягиваю ему.

Он с недоумением смотрит на бумагу и снова поднимает на меня взгляд.

– Во-первых, никогда не пиши на чужом дерьме. Во-вторых, ты что, издеваешься? Ты нам не нужен.

Ухмыляюсь. Он что, переживает, что я могу обнаружить крем от геморроя и на его чеке? Он должен понимать, что мне не нужна какая-то бумажка, чтобы рассказать, на что Слейд тратит свои деньги.

– Вы можете вести себя так, будто мои навыки не принесут пользы вашему бизнесу, но далеко вас это не заведет.

Он сминает бумажку и бросает ее в огонь, и я не могу не усмехнуться в ответ. Их отношение меня не беспокоит – это вполне ожидаемо, когда в жизнь врывается чужак, который выдвигает какие-то требования.

Но они, черт возьми, помогут мне, хотят они того или нет.

– Ты должен сообщить мне источник тех слухов, – вклинивается Райкер. – Меньше всего мы хотим, чтобы они распространялись.

– Я покажу тебе форумы, на которых они упоминаются. Дальше сами разберетесь?

Райкер кивает.

– Они опасны.

– Потому что правдивы, – заканчиваю я, уже понимая, какие последствия это может повлечь. У них есть дело, и оно полностью основано на их репутации.

– Ты что, ему веришь? – спрашивает Слейд, кивая в мою сторону, и поднимает бровь.

Райкер беззаботно пожимает плечами.

– Он один, нас четверо.

Мои губы растягиваются в улыбке, столь же беззаботной. Я устраиваюсь на диване рядом со Слейдом, зарабатывая взгляд, который намеренно игнорирую. Это несложно, если на тебя рычит чихуахуа.

– Итак, если вы не плохие парни, то как, черт возьми, вы достаете человеческие органы… вежливо попросив доноров?

– Мы сами извлекаем органы для продажи. Покупаем тела задорого, вынимаем ценные органы, остальное утилизируем. Потом продаем. Если к нам попадают живые, отправляем их домой.

Он делает паузу, ожидая реакции, которой не будет. Я молчу, и через некоторое время он продолжает:

– Дайр лучше всех разбирается в торговых оборотах. Находит товар и следит за тем, что поступает на рынок и исчезает с него, – рассказывает мне Райкер.

Странно, но меня удивляет этот факт. Дайр подмигивает мне, и уголок его губ по-прежнему остается изогнут.

– Слейд – наш переговорщик и бухгалтер. Организует сделки, согласовывает цены и занимается деньгами. Кейс извлекает органы и обеспечивает их хранение. А я провожу сделки, когда условия уже оговорены. Наша приоритетная задача – перехватывать людей, которых продают на органы, и возвращать их домой.

– Но вы действительно торгуете человеческими органами? – уточняю я.

– Безусловно, но те, кому мы их продаем, оказывают услуги людям, которые отчаянно в них нуждаются. Тем, кто стоит в очереди на трансплантацию или не может себе позволить операцию при нынешней системе здравоохранения. Органы реализуются подпольно, но это неважно. Они все равно достаются хорошим людям, которые этого заслуживают. Черный рынок полон зла, но не все из нас такие. Это только видимость.

– Если вы достаете органы из мертвецов, значит, продаете только кости и кожу? На прибыльный бизнес что-то не похоже.

Райкер и Слейд переглядываются, между ними снова происходит немой разговор. Я вскидываю брови, ожидая их решения.

Ко мне поворачивается Слейд.

– Раньше Кейс был гробовщиком. Он не врач, поэтому с серьезными ранениями мы обращались за помощью к доктору Гаррисону, но, помимо своих профессиональных навыков, он неплохо умеет безболезненно усыплять людей.

– Навсегда, – вставляю я то, что он не стал договаривать.

– Да.

Я перевожу взгляд со Слейда на Райкера и щурюсь, пытаясь понять, что именно они пытаются мне объяснить. Дайр гладит волосы девушки, отвлекшись от нашего разговора.

– Вы помогаете самоубийцам.

Взгляд Слейда становится серьезным.

– Все по обоюдному согласию. Это люди с низким уровнем жизни. Смертельно больные, старые и уставшие или страдающие психическими заболеваниями. Какова бы ни была причина, это их выбор, и они соглашаются пожертвовать свои органы. Кейс погружает их в сон, извлекает органы, и они уходят из жизни. Совершенно безболезненно.

Медленно киваю, укладывая в голове эту информацию. Часто случается так, что о жизни заботятся лишь тогда, когда она находится в животе женщины, но когда человек рождается, она перестает кого-либо волновать. Я размышляю, не выбирают ли люди этот путь только потому, что не могут получить необходимую помощь.

Поджимаю губы, а затем уточняю:

– В штате Орегон принят закон о смерти с достоинством[7].

– Люди, которые к нам обращаются, из других штатов, где нет такого закона. Чтобы получить помощь врача в этом случае, необходимо подтвердить свое место жительства, – объясняет Слейд.

– А деньги, которые вы получаете за их органы, – куда они идут?

– Зависит от их воли. Иногда они просят отдать вырученное их семьям, и мы исполняем это пожелание. Но в большинстве случаев, независимо от того, находятся ли они в плохих отношениях с родственниками или у них вообще никого нет, им все равно, что мы с ними сделаем, лишь бы они кому-нибудь помогли.

– Это стабильный доход, – вклинивается Райкер, – и они достойно уходят из жизни, если не могут иначе. А нам это позволяет сохранять конспирацию. Как бы нам ни хотелось быть большим и ужасным Зейдом и убивать всех плохих парней, именно они передают жертв нам в руки, чтобы мы могли их спасти.

Я качаю головой.

– Та маленькая девочка, в которую стреляли… Что с ней произошло?

На глаза Райкера опускается тень, и они становятся мшисто-зеленого цвета.

– Один из торговцев так и привел ее к нам. Он не рассказывал, как это случилось, только сказал, что теперь она бесполезна и что мы можем разобрать ее на органы, ведь она все равно скоро умрет.

В этом закоулке мира даже мертвецы имеют свою стоимость.

– Если ты его прикончил, то на одного человека, способного украсть жизнь у невинных, стало меньше. Меньше на одного ребенка, в которого выстрелят и продадут на органы.

Райкер наклоняется вперед, упираясь локтями в раздвинутые колени.

– Мы так и делаем, когда можем, поэтому наша репутация безжалостных убийц и важна. Но если убивать каждого дельца на черном рынке, это неизбежно вызовет подозрения. А как только нас заподозрят, мы окажемся вне игры. У нас не настолько глобальная организация, как у тебя, нас всего четверо. И если люди узнают о нас, это будет стоить тысяч жизней, которые мы не спасем. Ты не хуже меня знаешь, что паразиты, торгующие людьми, плодятся как кролики. Если избавиться от нескольких, то это даже не уменьшит численность всех больных ублюдков. Мы спасаем больше жизней, сотрудничая с ними, но это не значит, что на наших руках совсем нет крови.

Я киваю.

– Справедливо, – соглашаюсь я. – Хорошо, что в вашем распоряжении теперь есть глобальная организация. Может быть, следующую расписку ЯВД не станете выбрасывать? Можете даже продать ее на eBay – это очень ценная вещь.

Слейд поджимает губы и отводит взгляд.

– Пошел на хрен, умник.

Глава 17. Алмаз

Если бы не ошейник, обхватывающий мое горло, я бы задумалась о том, чтобы стащить перочинный нож у одного из гостей и выскользнуть через черный ход, растворившись в ночи. Я бы вырезала устройство слежения из своей шеи и удрала, нисколько не заботясь о том, что на мне нет ничего, что могло бы защитить от непогоды. Лучше умереть в одиночестве посреди леса, чем от лап секс-торговцев.

И Франческа знает это. Она знает, что все мы пойдем на такой риск. Именно поэтому на каждой из нас сейчас красуется черный металлический ошейник с рубиновыми кулонами. Она наглядно продемонстрировала нам еще один способ контроля, от которого без ключа не избавиться.

Дом погружен в атмосферу развлечений и гламура. В нем сейчас толпа мужчин, одетых по высшему разряду, с ледяных запястий которых утекают сотни тысяч долларов. И огромное количество возможностей незаметно ускользнуть от посторонних глаз.

Я никогда не понимала, почему самые больные представители человечества всегда стремятся выглядеть самыми красивыми. Ведь можно и змею обсыпать блестками, но тварь все равно укусит.

– Ты прекрасно выглядишь, – шепчет мне на ухо глубокий голос.

Я вздрагиваю и, обернувшись, вижу Ксавьера с дьявольской ухмылкой на лице.

Франческа велела нам общаться с мужчинами, поэтому я расположилась в гостиной. Даже после нашей тщательной уборки в доме витает запах безысходности. Слишком много ужаса въелось в эти щели, и уже никакое чистящее средство не возьмет его.

Я заставляю себя улыбнуться, отступаю от него на шаг и опускаю подбородок. По всему телу разливается тепло, но совсем не то, которое приятно. Это больше похоже на расстройство желудка, а ты застрял в машине – холодный пот и тошнота.

– Спасибо, – говорю я, понижая голос.

Его взгляд напряжен, он медленно и не торопясь разглядывает меня. Естественно, первое, чего мне хочется, – это ударить его по яйцам и сбежать. Но я стою и терплю. С прямой спиной, отказываясь изогнуться так, как ему хотелось бы. Единственное неповиновение, которое я могу себе позволить. Не считая, конечно, желания выхватить фужер с шампанским из его руки и разбить о его физиономию.

Расслабься, мышонок.

Он не поймал меня сегодня, поэтому не может наказать этим вечером. Однако во мне шевелится ужасное предчувствие, что Франческа с радостью позволит этому человеку лапать меня, несмотря на правила.

А это значит, я должна вести себя хорошо.

– Ты была великолепна сегодня, несмотря на то что та мерзкая девчонка немного отвлекла нас, – мило произносит он.

Я вижу, что он пытается придать своему образу теплоту, но я словно сую руку в камин, которым не пользовались несколько столетий.

– Хотя, должен признаться, мне всегда казалось, что выбраковка непродуктивна, – продолжает он. – Даже если она развлекает.

Откашлявшись, я тихонько спрашиваю:

– Могу я узнать почему?

Он усмехается, словно видит что-то скрытое.

– Она учит вас убегать от нас. Это многовековая традиция, но, как по мне, я бы предпочел, чтобы мои женщины не были способны к побегу.

Медленно киваю.

– Вы правы, – признаю я.

И он действительно прав.

Выбраковка предназначена для того, чтобы проверить нас на выносливость. Это я могу понять. Если мы будем слишком слабыми и подавленными, то превратимся в безжизненных кукол, и в результате им постоянно придется нас менять. Она должна сломать нас ментально и духовно. Вызвать ужас и внушить надежду на возможность побега, а потом снова заковать нас в цепи.

Тем не менее Ксавьер прав. Выбраковка учит нас убегать.

Он делает шаг ко мне, и лесной аромат его одеколона обжигает мои носовые пазухи. Мне хочется сказать ему, чтобы он убирался на хрен из моего личного пространства, но я не могу представить ни одного положительного варианта развития событий после этого.

Как ни стараюсь, я не могу сдержать напряжения, охватившего мои конечности, и мои плечи поднимаются по меньшей мере на пару сантиметров. Пальцы судорожно подрагивают от желания сжаться в кулаки, но я сдерживаюсь.

– Скажи мне, Аделин, ты бы убежала от меня, если бы я сделал тебя своей?

Боже, конечно да. Я бы бежала до тех пор, пока мои ноги не сотрутся до костей. И продолжила бы бежать дальше.

– Конечно нет, – ровным голосом отвечаю я.

Он усмехается, и в его голосе смешиваются веселье и снисходительность. Его дыхание обжигает мою щеку. Он наклоняется ко мне, и грубая щетина скребется о раковину моего уха.

– У тебя не выйдет, даже если захочешь, – шепчет он. – Потому что ты не сможешь стоять. Настолько сильно будут дрожать твои ноги после того, как я тебя оттрахаю.

Чувствую его дрейфующую по моей спине руку. Закрываю глаза, ища в себе силы не вздрагивать от его прикосновений. Не убежать от него к чертям собачьим, чтобы потом молиться Дьяволице, прося, чтобы он никогда меня не нашел.

– Звучит неплохо, а, Алмаз? Как думаешь, ты будешь вспоминать Зейда после меня?

Я открываю глаза, и мое зрение заволакивает красная пелена. Сейчас я действительно дрожу – от ярости.

Бог? Ты нужен мне прямо сейчас. Мне нужно, чтобы ты наделил меня любым волшебным заклинанием или вуду-дерьмом, которое припрятано в твоем рукаве, чтобы я не прикончила этого человека.

Он отклоняется назад, и его холодный взгляд изучает мое лицо в ожидании реакции. Я отвожу взгляд, не в силах сдержать огонь в них, и решительно закрываю рот.

Что, черт возьми, он хочет услышать? «Да, господин насильник, я забуду о Зейде и буду думать только о тебе и твоем маленьком, тщедушном члене»?

Пошел ты на хрен, мудак.

Он еще раз хмыкает от удовольствия, и я кусаю внутреннюю часть щеки, пока во рту не появляется привкус меди. И тогда я кусаю сильнее.

– Отвечай мне, – шипит он.

– Нет, – шепчу я, опуская взгляд, чтобы скрыть ложь. – Думаю, мне будет очень трудно думать о ком-то еще, кроме вас.

И как сильно я хочу убить тебя.

– Да? – переспрашивает он, и его голос дрожит от восторга.

– Да, – лепечу я.

Мой голос срывается, когда его рука грубо хватает меня за задницу, еще сильнее прижимая к его широкой груди. Мои мышцы напрягаются до невозможности, и я чувствую, как его член упирается в мой живот. Мои внутренности скручивает отвращение, и клянусь, это будет своего рода торжеством справедливости, если меня сейчас вырвет прямо ему в лицо.

Он вжимается в меня бедрами, и как раз в тот момент, когда я готова сорваться, кто-то громко кашляет у меня за спиной.

Ксавьер отпускает меня, и я отступаю на несколько шагов, сразу же поправляя помятое его лапами платье. Когда я рискую поднять глаза, то вижу Рио, его руки сцеплены за спиной, а на лице – абсолютно нейтральное выражение.

– Прошу прощения за беспокойство, – произносит он, на мгновение наклонив голову. – Мне необходимо сменить повязку на ее спине перед началом мероприятия. Вас также ожидают в красной комнате, – сообщает он официальным, но любезным тоном.

Ксавьер поправляет пиджак, бросая на меня взгляд, на который я отказываюсь отвечать. Чувствую, как горит мое лицо, когда он опускает подбородок, давая понять, что услышал, а затем уходит. Я перевожу взгляд на Рио, и он кивает головой в сторону коридора у кухни, который также ведет в ванную.

Все еще дрожа, я следую за ним, надеясь, что не слишком шатаюсь и не подверну себе лодыжки на этих каблуках. Франческа наверняка сама обеспечит мне новые швы из-за такой глупой ошибки.

Войдя в ванную, мы молчим; Рио закрывает за нами дверь. Когда мы остаемся одни, мои плечи немного расслабляются.

Интересно, когда Рио начал внушать мне чувство безопасности?

Но, признаюсь, я благодарна ему. Он ни в коем случае не союзник мне, но – наименьший из всех моих врагов в этом чертовом доме.

– Что за красная комната? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня.

– Комната в задней части дома, заваленная брезентом и всякими пыточными инструментами. Уверен, ты догадаешься, почему ее прозвали «красной», – сухо отвечает он.

Я сглатываю.

– Там… Фиби и Бетани? – спрашиваю я.

– Да. Туда попадают только те, кто провалил выбраковку.

Моя грудь сжимается, и желудок скручивается. Они делают с ними сейчас невыразимые вещи, и от этого мне становится чертовски плохо.

– Повернись, – командует он.

Я сужаю глаза, не понимая, с чего это он требует, чтобы я повернулась. Заметив выражение моего лица, он вздыхает и добавляет:

– Por favor.

Сжав губы, я поворачиваюсь к нему спиной.

– Почему ты меня спас? – тихо спрашиваю я, заглядывая через плечо и наблюдая, как он достает из-под раковины аптечку и кладет ее на пожелтевшую столешницу. Уверена, в былые времена она была белой.

– С чего ты взяла, что я тебя спас? – возражает он, бросив на меня взгляд, пока достает бинты и неоспорин[8]. – Тебе придется задрать платье.

Вздыхаю, делая, как он просит. Знаю, как это происходит, и не первый раз мне приходится обнажать свое тело перед ним, чтобы поменять повязки. Поднимаю платье, и мне становится грустно оттого, насколько я стала безразлична к обнажению перед мужчинами.

На мне стринги, но их, считай, нет – так, просто веревочка. Рио медленно развязывает шнуровку корсета, и с каждой петлей мне становится немного легче дышать. Когда он полностью спадает с моего тела, я глубоко вдыхаю, и мое блаженство почти болезненно. Живот покраснел и на нем отпечатался узор ткани, настолько туго Франческа затянула его.

– Тебе придется заново зашнуровать его, – замечаю я.

Рио усмехается.

– Тогда тебе лучше быть милой. Я могу затянуть его еще туже, чем она.

По моему позвоночнику пробегает дрожь, когда его пальцы касаются меня. Он ощупывает повязку, пока не зацепляет ее край, и сдирает старые бинты с моей кожи.

– Значит, будешь делать вид, что их было так необходимо поменять? – настаиваю я. – Ты же сменил их прямо перед вечеринкой.

То есть всего два часа назад.

– Хочешь, чтобы в следующий раз я не мешал? – отвечает он натянутым и немного раздраженным тоном.

– Нет, – шепчу я.

– Тогда прими это как данность и заткнись на хрен.

Я замолкаю. На этот раз я без вопросов подчиняюсь ему. Независимо от того, признает он это или нет, он увидел, как Ксавьер распускает руки, и вмешался. Это совсем не свойственно тому, кто торгует людьми. Так что я просто буду благодарна ему за это вмешательство и не стану ни о чем расспрашивать, иначе он больше никогда мне не поможет.

Черт побери, это не самый последний раз, когда этот мужчина становится слишком привлекательным в моих глазах. И от этого осознания у меня бегут мурашки по коже.

Ведь из-за Рио я тут и оказалась. Или, по крайней мере, он одна из причин. Он сыграл огромную роль во всем этом, и этого я никогда не забуду. Но я также не забуду и те крупицы доброты, которые он проявлял ко мне, когда он окажется перед дулом пистолета Зейда.

Не знаю, смогу ли я сохранить ему жизнь, но постараюсь сделать так, чтобы его смерть была быстрой.

Прочищаю горло и облизываю пересохшие губы.

– Потом ты поможешь Фиби и Бетани?

Он вздыхает.

– Я уже не смогу им помочь.

– Почему? – ощетиниваюсь я. – Ты просто будешь стоять в стороне и ничего не делать, пока двух невинных девушек насилуют и пытают?

Он отвечает мне не сразу, и похоже, на этот раз мне удалось его задеть.

– Я тот, кто я есть, куколка. Скверный человек, не испытывающий угрызений совести.

Лжец. Если бы он не чувствовал угрызений совести, то мы бы не сидели сейчас в этой ванной, обрабатывая рану, когда в этом совершенно не было необходимости.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я шепотом, шипя, когда спирт попадает на швы. – Ради денег?

Он усмехается.

– Мне плевать на деньги. Я не смогу забрать их с собой в могилу, так какая мне от них польза?

– Тогда зачем? – наседаю я.

Он вздыхает, разворачивая новую упаковку марли.

– Ты не единственная, кто попал в рабство к влиятельным людям, – коротко обрезает он, тоном давая понять, что разговор окончен.

Но я не слушаю.

– Зейд собирается убить тебя, и ты это знаешь. Так если ты знаешь, что все равно умрешь, зачем продолжать?

Он несколько жестко прихлопывает к моей спине полоску пластыря, раздраженный расспросами.

– Черт возьми! Как насчет того, чтобы воспользоваться своей маленькой симпатичной головкой и разобраться в этом самой? – огрызается он, его акцент становится гораздо заметнее от гнева. – Если кто-то остается здесь не ради собственной жизни, что еще может заставить его остаться?

Меня осеняет, и я застываю.

– У них кто-то из твоих родных, – выдыхаю я.

– Моя младшая сестра, – бормочет он. – Пока я веду себя хорошо, ее не продадут.

Между моими бровями возникает складка.

– Почему ты просто не сбежишь с ней?

– Потому что я не знаю, где она. Она у них, а я не могу до нее добраться, comprende? Ты уже наигралась в двадцать вопросов или мне еще рассказать, как я потерял невинность?

Зажимаю рот. Он рассказал более чем достаточно. С моей стороны несправедливо распрашивать дальше.

Рио заканчивает свое занятие и накладывает свежую марлю на мои швы.

– Их уже скоро снимут, – произносит он и отодвигается, чтобы выбросить мусор и убрать аптечку.

Затем наклоняется, поднимает корсет, прикладывает его на талию и быстро завязывает – значительно свободнее, чем это сделала Франческа.

Я опускаю платье и поправляю его. Повисает неловкая тишина.

– Спасибо, – быстро произношу я, и это слово обжигает мне язык.

Рио бросает на меня взгляд.

– Подожди благодарить меня, princesa.

Он открывает дверь и без лишних слов выходит из ванной, оставляя меня одну. Сердце колотится; мне не понравилось, как зловеще это прозвучало. Затем в моей голове проносятся его слова Ксавьеру:

«Мне необходимо сменить повязку на ее спине перед началом мероприятия».

Что это за гребаное мероприятие такое? Разве мероприятие еще не окончилось? Разве это не вечеринка после него?

Ужас заполняет мой костный мозг, я выхожу из ванной и возвращаюсь в гостиную, понимая, что выбраковка была лишь началом. Несколько мужчин, сидящих в разных углах, пьют, смеются и выглядят совершенно беззаботными. Девушки стоят в центре, высоко подняв плечи и опустив глаза.

Все, за исключением Сидни, конечно. Она демонстрирует свое неповиновение, точно парадное платье. Смотрит в глаза присутствующим и даже улыбается им.

Я встаю рядом с Джиллиан и как можно тише интересуюсь:

– Что происходит?

Ее глаза перебегают на меня, и я замечаю, насколько пепельной стала ее кожа.

– Худшая часть этой ночи, – шепчет она в ответ.

Тревога смешивается с ужасом, сливаясь воедино в моем теле, и я превращаюсь в клубок растрепанных нервов. Неужели она об этом хотела меня предупредить в лесу?

Как только я открываю рот, чтобы задать следующий вопрос, до моих ушей доносится громкий крик. Зубы щелкают, а затем скрежещут, когда крик становится все громче. Сердце колотится в груди, а на ладонях выступает пот. Это Фиби и Бетани, и, что бы там ни происходило, это ужасно.

Чертовски ужасно.

Я начинаю нервничать и суетиться, не понимая, что происходит, но отчаянно желая так никогда и не узнать.

Тем не менее их визг приближается, становясь почти нестерпимым. Двое мужчин втаскивают их в комнату за волосы, совершенно голых и изувеченных до неузнаваемости. Поскольку Бен мертв, Фиби тащит тип с густыми черными волосами и бородой, и выглядит он таким же безжалостным, как и его компаньоны. Бетани тащит худой пожилой мужчина с тонкими губами и в очках.

Я едва сдерживаю возглас, не в силах ощутить ничего, кроме ужаса и паники. Джиллиан и Глория неловко переминаются с ноги на ногу, обе – почти плачут. Сидни же наблюдает за происходящим с холодной отрешенностью, даже когда их бросают к нашим ногам.

Фиби и Бетани почти не шевелятся. По моему горлу все выше и выше поднимается тошнота. Я физически не в силах выдержать это зрелище, и мне приходится отвести взгляд. У них отсутствуют конечности и куски кожи. Целые части их тел отрезаны. Из них течет кровь, и лужа становится все больше и больше, пока не касается подошв наших туфель.

– Они все ваши, девочки! – гордо объявляет черноволосый мужчина, тяжело дыша от напряжения и азарта.

Их одежда заляпана кровью, и хотя глаза всех присутствующих горят от возбуждения, кажется, что эти двое под кайфом. Скорее всего, в это состояние их привели пытки двух молодых девушек.

Их брюки все еще расстегнуты, рубашки распахнуты, волосы взъерошены. С кончика носа черноволосого капает пот, а на белой рубашке второго видны пятна под мышками.

Я смотрю на все эти детали широко раскрытыми глазами, и мой мозг медленно пытается осмыслить происходящее.

Через минуту входит Франческа. Она смотрит на девушек, скривив губы. Затем переводит взгляд на нас, выглядя спокойной и собранной. Она так много видела в этом доме – так много сделала. Неужели ее уже ничто не сможет напугать?

– Благодарю вас, джентльмены, что привели их сюда, – любезно произносит она.

Глория ломается первой, она отворачивается и закрывает рот рукой. Из ее глаз текут слезы, она задыхается. В глазах Франчески загорается недобрый огонь, она поворачивает голову в ее сторону.

– Не смей блевать на мой пол, девчонка. Иначе я вырву язык из твоего рта, – шипит она. Ее лицо настолько искажается, что макияж на нем трескается.

Глория кивает головой, и, хотя она вся позеленела, она еще только на грани того, чтобы потерять самообладание. Все, что я могу, – это уговаривать себя снова и снова не терять голову окончательно.

Франческа приближается к нам, стараясь не испачкать свои драгоценные каблуки кровью. Она смотрит на нас с непроницаемым выражением.

– Сейчас вы выведете их на улицу и избавите от страданий.

Мои глаза расширяются, а Сидни хихикает. И мне требуется большое усилие, чтобы не поднять руку и не ударить ее по губам.

– Что ты имеешь в виду? – Мой вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его остановить, и я сразу же чувствую сожаление, когда все взгляды обращаются на меня.

– Это значит, – рычит Франческа сквозь стиснутые зубы, – что ты положишь конец их жалкому существованию. А потом выкопаешь им могилы и будешь надеяться, что не станешь следующей.

Глава 18. Алмаз

Мои мысли бегут как грязный ручей. Не успеваю я осмыслить ее слова, как Рокко и один из его дружков пробиваются сквозь толпу гостей, подхватывают Фиби и Бетани на руки и направляются к двери.

Я с открытым ртом, от ужаса, потеряв дар речи, наблюдаю за тем, как остальные девушки медленно тянутся за ними.

Это же все не по-настоящему.

Это не может быть реальностью.

Но когда я встречаюсь взглядом с золотисто-карими глазами Франчески, пустыми и тусклыми, я понимаю, что этого кошмара мне не избежать.

– Иди, – одними губами произносит она.

Моргнув, я повинуюсь ее приказу и тоже направляюсь к двери. Но я не чувствую ног. Это словно какой-то внетелесный опыт – я могу лишь наблюдать за тем, как мое тело механически выполняет необходимые действия, будто я сторонний наблюдатель. Ноги несут меня вниз по ступенькам крыльца, к задней части дома, где все еще горит костер, пламя которого лижет холодный воздух. Оранжевые всполохи огня озаряют ночное небо, и от них вверх поднимаются клубы дыма.

Позади меня из дома высыпают гости, и их возбужденная болтовня перекрывает стрекотание сверчков. Воздух гудит от предвкушения и ликования, но это все неправильно.

Сегодня умирают две девушки, и все, что вертится у меня на языке, – это слова восхищения их славной смертью.

Тела Фиби и Бетани бросают на землю, и от удара их стоны становятся громче. Мышцы моих ног сковывает напряжение, утяжеляя их и не давая возможности встать в ровную шеренгу рядом с тремя другими девушками.

Мы стоим прямо перед ними, и пространство между нами заполняют всевозможные эмоции. Джиллиан олицетворяет смирение, Сидни демонстрирует энтузиазм, а мы с Глорией смотрим друг на друга в полном ужасе от того, что нам сейчас предстоит.

Франческа по другую сторону костра, на ее лице глубокие тени и ярко-красные всполохи огня. Словно она демон, восставший из ада.

– Эти девушки были признаны непригодными во время выбраковки, – громко объявляет Франческа.

Мужчины затихают, и я понимаю, что сейчас тот самый единственный момент, когда они согласны заткнуться и послушать женщину.

– Веками мы продолжали эту традицию. В нашем мире выживают только сильнейшие. Только те, кто может выстоять и вытерпеть, что бы ни выпало на их долю. Девушки, что стоят перед вами, – они достойны вас. И они докажут свою ценность, избавившись от тех, кто оказался недостаточно хорош.

Темные глаза Франчески смотрят на нас с ожиданием, но все, что я могу сделать, – это смотреть.

Я вижу, как к нам приближается Рокко с большими булыжниками в руках. Сидни торопливо хватает свой, почти вибрируя от восторга.

Рокко смотрит на меня с ожиданием и удовольствием, написанном на его лице. Нехотя принимаю камень из его рук и удивляюсь его тяжести.

Джиллиан и Глория берут свои дрожащими руками. По херувимской щеке Глории стекает слеза.

Заметив ее, Рокко наклоняется, хватает ее за щеки и слизывает влагу; его отвратительный язык скользит по всему ее лицу. Она визжит, и Рокко мрачно усмехается.

– Пролей еще одну слезинку, девочка, и я с радостью брошу тебя рядом с ними.

– Не заставляйте меня делать это, – тихо, едва слышно просит она. Ее тело дрожит в его руках.

– Ты предпочитаешь быть той, кто бросает камень, или оказаться под ним? Выбирай.

Она зажмуривается и кивает, молча принимая свою судьбу.

Довольный Рокко с силой отталкивает ее и встает рядом с Франческой, надув грудь и сцепив руки за спиной. Словно солдат в карауле на похоронах своего товарища.

В моей груди закручивается черная дыра, пожирающая все хорошее, что во мне осталось. Я смотрю на эту пару, и огонь в моих глазах разгорается сильнее и ярче, чем тот, что пылает передо мной.

Я не могу решить, кого из них мне хочется убить больше. Его или его сестру.

Наступает полная тишина, густая и напряженная. Замолкают даже сверчки, будто природе тоже невыносимо тяжело.

Сидни первой срывается с места, заносит камень и бьет Фиби по плечу, прямо по одной из ран, и воздух пронзает злобный гогот.

Я вздрагиваю, мой ужас растет, пока она безумно раз за разом продолжает наносить удары. Через несколько секунд до меня доносится крик Фиби, и наконец я инстинктивно реагирую. Я отталкиваю Сидни в сторону, не обращая внимания на ее возмущенный вопль, когда она неловко падает на руку, в которой держала камень.

Краем глаза я вижу, как Джиллиан и Глория опускаются на колени, поднимают руки и обрушивают булыжники на голову Бетани, пытаясь позволить ей умереть быстро.

По моим венам разливается адреналин, сердце бешено колотится. Я быстро переворачиваю Фиби на бок, не обращая внимания на ее многочисленные раны.

Сидни поднимается на колени, и бросается к нам обеим с убийственным блеском в глазах. Рыча, я обрушиваю свой камень прямо ей на голову, не обращая внимания на судорожный вздох Франчески, когда он попадает в цель, сбивая сумасшедшую суку с ног.

Поворачиваюсь к Фиби и осторожно обнимаю, прижимая ее голову к своему плечу.

– Я не дам тебе страдать, – отчаянно и торопливо шепчу я ей на ухо. Из моих глаз вырывается горячая слеза, прожигающая дорожку на щеке. – Ты спасла меня, Фиби. Ты была так чертовски сильна и храбра, и ты навсегда останешься моей героиней. Ты слышишь меня?

– Я… я слышу, – задыхается она, и рыдания разрывают ее грудь.

Глубоко вдохнув, я нащупываю ветку в костровой яме, почти не ощущая пламени, лижущего мою плоть.

Рокко бросается ко мне, но слишком поздно. Я вонзаю острый конец ветки глубоко в яремную вену Фиби. Она бьется подо мной в конвульсиях, и кровь струйками выливается из ее шеи. Я крепко держу ее, но не могу сказать того же о своей распадающейся на части душе.

Из моего горла вырывается всхлип, и я прижимаюсь лбом к ее лбу, почти не замечая, как кровь пачкает мою кожу.

По моим щекам текут слезы горя и ярости, и все, что я могу делать, – это лишь крепче прижимать ее к себе, раскачиваясь взад-вперед, пока она умирает в моих объятиях.

– Спи, Фиби, – шепчу я ей, и мой голос срывается. – Ты можешь заснуть теперь.

Почти так же быстро, как все и началось, она затихает. Но я не могу выпустить ее из рук. Я рыдаю над ее безжизненным телом, борясь с облегчением от того, что она больше не страдает, и отчаянием, что ей вообще пришлось умереть.

Сегодня умерла чья-то дочь.

И я надеюсь, что тот, кто ее любил, простит меня за то, что я забрала ее.

* * *

Два месяца спустя

Я раскручиваю тюбик с красной помадой до тех пор, пока она полностью не обнажается. Аккуратно наношу ее на верхнюю губу, стараясь не выйти за контур.

Затем крашу нижнюю. Растираю краску губами.

Смотрю на свое отражение в зеркале и с трудом узнаю человека, который смотрит на меня оттуда. Под глазами черные круги, и я напоминаю себе, что перед сегодняшней встречей с Ксавьером нужно наложить побольше консилера. Ему нравится видеть, как я измождена после того, как он меня трахает.

Меня еще не выставили на аукцион. Франческа говорит, что я уже почти готова и что, когда придет время, Ксавьер приложит все усилия, чтобы предложить самую высокую цену.

Он неофициально мой хозяин. Поэтому в течение последнего месяца Франческа разрешила ему навещать меня раз в неделю.

Сегодня четвертая ночь с ним. После нее я свернусь в клубок, а Рио будет приводить меня в порядок. Ксавьеру нравится пускать кровь, и теперь, когда я, в сущности, уже его, ему разрешают оставлять на мне следы. В пределах разумного, говорит Франческа, но, откровенно говоря, есть ли вообще что-нибудь разумное в этом безумии?

Смотрю на помаду и гадаю, что возбуждает Ксавьера – цвет моей крови или ощущение того, как его нож пробивает тонкий слой кожи?

Я роняю руку и нахожу в зеркале свои карамельные глаза.

Когда я в последний раз искренне улыбалась? Кажется, в последнюю ночь, когда я была с Зейдом. Сколько времени прошло с тех пор? Вроде бы сейчас январь, а та ночь была вскоре после ярмарки «Сатанинских связей». Я пропустила свои первые праздники с ним. День благодарения, Рождество и, возможно, его день рождения, хотя я даже не знаю, когда он. Моим новогодним поцелуем стал член Ксавьера в моем горле, и если раньше у меня не было желания покончить с собой, то теперь оно появилось.

Что же сказал тогда Зейд, чтобы заставить меня улыбнуться? Это было что-то смешное, но я уже не помню, что именно. Помню только, что он смеялся, пока я отчаянно пыталась придумать ответ. И помню, как предательски поджались мои губы, как я ни старалась сдержать улыбку.

Жаль, что я пыталась сдержать ее тогда. Потому что сейчас я не знаю, способна ли я еще на такую улыбку.

Мышцы на моем лице дергаются, когда я с усилием поднимаю уголки рта вверх, растягивая его вширь и обнажая все зубы. Но, как бы я ни старалась, улыбка все равно не трогает мои мертвые глаза. Она неестественная. Неуклюжая.

Жуткая.

Я разглаживаю лицо, размышляя о том, как снова научиться улыбаться.

– Боже, Адди, – шепчу я. – Ты ведь знаешь, как это делается.

Я поднимаю помаду, прикладываю к уголку губ и веду по щеке, закругляя вверх, к глазам. Затем делаю то же самое с другой стороны, пока на моем лице не появляется большая красная улыбка.

Идея Джокера была отличной, решаю я.

Почувствовав себя немного лучше, закрываю тюбик, выпускаю его из рук, и он катится по полу. Из коридора доносятся тяжелые шаги, которые направляются к моей комнате.

Мое сердце ускоряет темп, и я гадаю, позволит ли Франческа оставить мою улыбку. Хотя бы на одну ночь.

Но как только она подходит и замечает, что я натворила, ее глаза расширяются. Ее рука взлетает вверх и ударяет меня по затылку, отчего моя голова опрокидывается навзничь.

– Да что с тобой такое? – шипит она.

Я убираю волосы с лица и смотрю на ее возмущенное лицо.

– Прости, Франческа, – тихо произношу я. – Я просто хотела улыбнуться.

Она фыркает.

– Соберись. Мне не нужна еще одна гребаная Сидни в доме. Тебе осталось всего несколько недель до продажи, Алмаз. Не смей все портить.

Хмурюсь и киваю головой, снова извиняясь. Это забавно, потому что на моем лице нарисована прямо противоположная эмоция.

– Сотри это дерьмо и приготовься. Ксавьер будет через десять минут.

Грустно. Значит, никаких улыбок сегодня.

* * *

Дрожь проносится по моему лицу. Его возбуждение нарастает по мере того, как металл острым укусом впивается в мой живот. Он еще не прорвал кожу, хотя все мои болевые рецепторы кричат о том, что он уже это сделал.

– Я хочу покрыть красным тебя всю, Алмаз, – шепчет Ксавьер сверху; его твердый член упирается в мой вход.

Я и так покрыта красным. Он сделал столько надрезов на моем теле, что белые простыни стали алыми.

Ему всегда недостаточно.

С моих губ срывается всхлип, когда я чувствую, как он входит в меня, и рвотный рефлекс побуждает меня извергнуть желчь прямо на него. Но в моем желудке ничего нет. Франческа не разрешает мне много есть в дни его визитов – она говорит, что не хочет, чтобы меня раздуло.

– Тебе нравится чувствовать меня, правда, детка?

Я закрываю глаза и киваю, хотя это очень далеко от истины.

Он вторгается в мое тело, словно паразит, непрошеный квартирант, который высасывает из меня жизненные силы, подпитывая свои.

Острие его ножа наконец пробивает кожу, и лезвие скользит по моему животу, провоцируя мой резкий вскрик. Кровь течет из раны, и он начинает быстрее двигать бедрами.

– Черт, какая прелесть, – стонет он, задыхаясь.

Из моего глаза выскальзывает слезинка, и я молюсь, чтобы он был слишком увлечен, чтобы заметить ее. Когда я плачу, он режет меня сильнее.

Он хочет, чтобы я извивалась под острым металлом и получала удовольствие от боли, как делает это он. Хочет, чтобы я наслаждалась происходящим, и когда видит, что этого не происходит, он злится. Он говорит, что мне просто нужно привыкнуть. Но я не знаю, как можно привыкнуть к тому, что тебя режут, словно чертову свинью.

С моих губ срывается еще один вскрик, когда он находит новое место и давит на него – медленно, словно давая мне время приготовиться.

Я бы предпочла, чтобы он сразу воткнул в меня нож, но думаю, он знает это.

Он надавливает сильнее, заставляя лезвие соскользнуть и глубоко рассечь кожу. Закрыв глаза, я резко втягиваю воздух. Ксавьер содрогается, и моя душа трещит.

Не думаю, что он собирается держать меня слишком долго. Как ему удастся, если в конце концов я истеку кровью?

– Как только я заберу тебя к себе, – хрипит он, – я буду пить эту гребаную кровь. Буду лакомиться ею в любое время суток.

Мой желудок бунтует, меня тошнит. Картина, которую он рисует, отвратительна и тревожна. С таким же успехом он мог бы объявить себя каннибалом или вампиром.

Заметив отвращение, исказившее мои черты, он рычит и подносит лезвие к моему горлу.

– Эта вена, да? Один маленький надрез, и я смогу пить из тебя до тех пор, пока ты не превратишься в увядший труп. Хочешь этого?

Да. Боже, пожалуйста, позволь мне умереть. Здесь и сейчас, и я буду охренеть как счастлива.

– Нет, – выдавливаю я напряженным от боли голосом.

Я не смею сказать ему, чтобы он сделал это, потому что тогда он точно никогда так не сделает. Ксавьер ни за что не даст мне то, чего я так хочу. Особенно потому, что знает, что это не он.

– Тогда скажи, что хочешь меня, – требует он, словно услышав мои мысли.

– Я хочу тебя, – тут же отвечаю я, хотя в моем голосе явственно звучит пустота.

Он хочет занять место в моем сердце, но там лишь зияющая дыра, которую он никогда не сможет заполнить.

Ксавьер рычит, услышав отрешенность в моем голосе, и зарывается в меня глубже. Если он думает, что он настолько большой, то не хотелось бы мне, чтобы он когда-нибудь увидел размеры Зейда.

Единственная причина, по которой его член может причинить мне боль, заключается в том, что он – часть его тела.

С трудом сглотнув, я закусываю дрожащую губу. В его голубых глазах плещется злоба, и я словно вижу, как он натягивает на них черное покрывало, и яркий цвет скрывается под этой темнотой.

Его рука движется вниз вдоль моего живота, останавливаясь, чтобы погрузить большой палец в рану и выжать крик из моего горла, а затем продолжает движение дальше. Он дразняще проводит пальцами по моей плоти, и злая ухмылка кривит его губы.

В моих дыхательных путях маленькая губка, она напитывается ненавистью к нему, словно водой, разбухая до тех пор, пока я не ощущаю, что больше не могу дышать.

Он легонько проводит пальцами по моей щели, и его глаза сверкают, когда они находят ту самую точку, от которой у меня напрягаются мышцы.

– О боже, – вздыхаю я, и слезы обжигают мне глаза.

Я ненавижу эту точку, и это еще одна вещь, о которой он знает.

Его глаза пылают, он весь лучится возбуждением.

– Скажи еще раз, – приказывает он, и в его голосе сквозит порок.

Я закрываю глаза, представляя себе покрытое шрамами лицо с дьявольскими глазами цвета инь-ян, ухмыляющееся мне из-под капюшона.

С трудом сглотнув, хрипло выдавливаю:

– Я хочу тебя.

Мне требуется усилие, чтобы не сломаться, когда я слышу его стон. Это все так неправильно. Он звучит неправильно, ощущается неправильно, он весь… чертовски неправильный. Он улыбается, когда слышит это, и теребит мой клитор сильнее.

– Скажи мое имя, Алмаз, – требует он.

Сжимаю челюсть.

Никогда. Я никогда не произнесу его.

Он пытается выжать его из меня с тех самых пор, как начал навещать меня, и все его усилия так и не увенчались успехом.

Я молчу, он снова начинает насаживаться, продолжая стимулировать меня. Мое тело напрягается, в животе зарождается предательское чувство. Но я молчу, не желая отдавать ничего сверх того, что он уже получил.

Ксавьер думает, что ничего от меня не добился, но это не так. Он отнял все, что было, – просто он не видит в этом ценности.

Гладкую кожу, которую он изуродовал.

Осколки моего рассудка, которые рассыпаются с каждым его прикосновением и каждым шепотом, предвещающим день, когда я стану его.

Мою способность касаться кого-либо и ощущать прикосновения в ответ, не желая перерезать себе горло.

Мое достоинство, самоуважение и ощущение комфорта в моем теле.

Мою чертову ценность.

Все это больше не имеет смысла.

Потому что на самом деле ему нужна каждая разбитая частичка моей души, а мне – разбитые куски его.

Но моя душа уже занята – занята злым человеком, который намерен оставить ее при себе. И полагаю, взамен он отдал мне свою.

Только я не знаю, что мне с ней делать.

– Когда-нибудь ты произнесешь его, Алмаз. Ведь ты проведешь со мной всю оставшуюся жизнь, – обещает он.

Мои ноги сжимаются вокруг его бедер, и он трахает меня сильнее, наклоняясь, чтобы провести языком по моему соску. Я стискиваю зубы, к горлу подкатывает желчь.

– Ты моя, – стонет он. – Ты вся моя.

Его зубы смыкаются над моей израненной грудью, и он кусает ее до тех пор, пока мое зрение не чернеет от агонии, а из горла не вырывается крик. Но даже тогда он не успокаивается. Не успокаивается до тех пор, пока кровь не начинает сочиться сквозь щели его зубов, и я начинаю умолять его о ноже.

Какая трагедия.

Наконец он отпускает меня, на его нижней губе остается багровый след. Его глаза распахиваются, он двигает бедрами все быстрее, а его ласки на моем клиторе учащаются.

И постепенно он отвлекает меня от огня, пылающего на верхушке моей груди. Я резко вдыхаю – отрывистым вдохом, полным печали.

Оргазм, блуждающий в моем теле, догоняет меня. И еще один кусочек моего рассудка откалывается.

* * *

– Мне уже надоело смотреть на этот чертов неоспорин, – произносит Рио за моей спиной.

Ксавьер только что ушел. Сегодня он был особенно жесток, кромсая зажившие шрамы на моей спине, груди и животе. С каждым разом он заходит все дальше и дальше.

Говорят, выбраковка нужна, чтобы отобрать тех, кто вынослив, – тех, кто может пережить что угодно. Но я не уверена, что переживу еще одну ночь с ним.

– Прости, – мямлю я, слишком измученная, чтобы срываться на нем. Мой взгляд устремлен на десятки палочек, вырезанных на тумбочке, и это угнетает меня лишь сильнее.

– Ты сдаешься, princesa, – вздыхает он, бросая аптечку на кровать.

Он начал звать меня так после выбраковки, и теперь это обращение звучит скорее как ласка, нежели как оскорбление.

Франческа так и не освободила его от заботы обо мне, и никто из нас не стал пресекать это. Этого не скажешь вслух, но думаю, мы оба находим утешение друг в друге.

– А тебе-то какое дело? – ворчу я, не отрывая взгляд от стены.

Он достает несколько бумажных полотенец и слегка промакивает раны на моей спине. Они только начали покрываться струпьями с прошлого раза.

Оказывается, Франческе не стоило так беспокоиться о моих шрамах после автомобильной аварии. Найти человека, который, как выяснилось, наслаждается их видом, да еще и добавляет новых, – большая удача.

Я все еще лежу обнаженная, но я уже привыкла быть голой перед мужчинами, ведь теперь это происходит постоянно. А все потому, что я живу с психованной сукой.

Сидни особенно разозлилась на меня за то, что я вырубила ее в ночь выбраковки, и в отместку попыталась отрезать мне волосы. К счастью, тогда вмешалась Джиллиан, и она отделалась лишь наказанием.

С тех пор она сделала своей личной миссией подставлять меня за самые глупые выходки при каждом удобном случае: рисовать на стенах, как маленький ребенок, бить посуду, ронять еду, портить одежду в красивой комнате.

Думаю, в большинстве случаев Франческа знает, что это не я, но она так устала от постоянных склок, что теперь срывает злость на нас обеих. Сидни с радостью принимает свою участь, пока я страдаю.

Я смирилась с наказаниями, которые, впрочем, всегда заканчиваются ночью с Рокко и его дружками. Поначалу я пыталась защищаться, но это ничего не изменило.

– К счастью для тебя, этим ранам нужно зажить, так что больше никаких ночей с ним, пока он официально не заплатит за тебя.

Удивленно оборачиваюсь к нему. Франческа ничего не говорила мне об этом, но я все равно чувствую облегчение. Иногда Рио сообщает мне информацию, которую не должен рассказывать. Я ни разу не спросила его почему, слишком боясь, что он перестанет. После того как он рассказал мне о своей сестре, между нами установилось некое подобие товарищества. Мы оба скованы своими бедами и оба смирились с тем, что никто из нас не может помочь друг другу выбраться из железных цепей, обвивающих наши запястья.

Я пожимаю плечами.

– Без разницы. Остальные все равно будут развлекаться. Не хочешь к ним присоединиться в следующий раз? – сухо спрашиваю я.

В обычной ситуации я бы пришла в ужас, что говорю это, но сейчас я ничего не чувствую.

Рио усмехается.

– Ты мне не интересна.

– Нет? Никто из других девочек тоже?

Помню, как Сидни пыталась вывести меня из себя, утверждая, что Рио прокрадывается к ней в спальню по ночам. Меня не волновало это тогда – не волнует и сейчас. Я почти уверена, что она лгала.

У Рио был уже миллион возможностей трахнуть меня или кого-нибудь из девушек. Но я ни разу не видела, чтобы он хоть пальцем тронул кого-нибудь, кроме тех случаев, когда без этого было не обойтись. Он намеренно ставил меня в неудобное положение вначале, но с тех пор, как похитил меня, он даже не пытался меня задеть. Теперь в присутствии других людей он ведет себя так, словно меня не существует вовсе.

Однажды я спросила его почему – почему он был так груб и молчалив при других, а потом, когда мы остались одни, изменился? Он посмотрел мне в глаза и ответил: «Люди в этом доме всегда ищут слабые места. Я не хочу быть твоим».

Он особенно сильно нажимает на порез, заставляя меня зашипеть сквозь зубы.

– Нет. А теперь заткнись, или я оставлю твои раны гноиться.

Фыркаю, но отстаю от него. Его угрозы уже не работают, и мы оба знаем, что я его больше не боюсь. И думаю, он тоже не хочет, чтобы я боялась.

– Франческа сказала, что до того, как я стану его, еще несколько недель. Сколько? – уточняю я все еще хриплым голосом после общения с этим человеком.

– Три.

Я закрываю глаза и киваю, скрипя зубами, пока он чистит очередной болезненный очаг.

– На следующей неделе привезут новых девушек, – продолжает Рио.

– Сколько? – шепчу я.

– Троих. Теперь, когда остались только ты и эта loco, места много.

От этого напоминания мое сердце замирает. Глорию и Джиллиан отправили на аукцион неделю назад, и теперь мы с Сидни наедине. После ночи, когда мы были вынуждены оборвать жизни Фиби и Бетани, наши занятия стали более интенсивными. То, что нас сочли достойными, не подразумевает, что у нас все еще нет шансов потерпеть неудачу. Франческа проводила для нас изнурительные уроки этикета. Как правильно обращаться к хозяевам, как говорить, как есть, как сексуально обслуживать их.

Эти уроки должны были сломать нас психологически. Если мы совершали ошибки, то нас пороли, насиловали и морили голодом. И так же, как и в ночь выбраковки, заставляли наказывать друг друга. Так что к тому времени, когда эти две девушки были выставлены на аукцион, мы уже едва могли видеть друг друга.

Но даже после того, как Джиллиан и Глорию успешно продали, эти жестокие уроки не прекратились. Синяки потускнели, швы сняли, и на моей спине остались две большие белые полосы, а Франческа по-прежнему не позволила выставить нас с Сидни на аукцион. И я до сих пор понятия не имею почему.

Хотя относительно меня уже все понятно, Франческа все равно обязана следовать протоколу. Я должна буду встать на помост, и остальным будет предоставлен шанс предложить за меня цену. Но Ксавьер гарантированно победит на аукционе.

Он один из самых богатых людей в мире, как он утверждает. А я даже не знаю, чем он зарабатывает на жизнь и является ли вообще гражданином этой страны, но думаю, это неважно.

Несмотря на то что думает Рио, я не намерена сдаваться. Я не собираюсь уезжать с Ксавьером в закат, мне просто нужно, чтобы он забрал меня из этого дома.

Эти люди поставили себе целью держать меня изможденной, покорной и в неведении. Я не выходила из этого дома с тех самых пор, как закончилась выбраковка. Не ощущала ни солнца, согревающего кожу на щеках, ни снега на языке. Они боятся Зейда и того, что он может с ними сделать, поэтому самым надежным вариантом было запереть меня, чтобы я никогда не увидела дневного света.

Три недели. И у Ксавьера не останется иного выбора, кроме как увезти меня отсюда, рискуя, что меня разыщет Зейд. И тогда я сделаю все, что будет в моих силах, чтобы это случилось.

Рио заканчивает обрабатывать спину, затем переворачивает меня и приступает к ране на животе, не сводя глаз с того места, над которым трудится. На мой сосок он даже не глядит.

– Постарайся не сильно скучать, когда я уеду, – бормочу я, безучастно глядя в потолок.

Чувствую, как он поднимает на меня глаза, а затем снова сосредотачивается на особенно глубоком порезе. Для него ему понадобится стягивающий бандаж.

– Я буду молиться, чтобы твоя жизнь была короткой, – наконец отвечает он.

Улыбаюсь, впервые за несколько месяцев по-настоящему. Оказывается, мне не нужна была эта красная помада.

Очень мило с его стороны.

По коридору раздаются шаги Франчески, но мы с Рио не двигаемся с места, учитывая, что ему предстоит промыть еще немало моих ран.

Она появляется в дверном проеме, и я встречаю ее взгляд. На краткий миг она опускает глаза на мое тело, и в них отражается какая-то непередаваемая эмоция.

Я хорошо выгляжу, Франческа?

– Закончи с ней побыстрее, Рио.

Он останавливается и вскидывает подбородок к плечу, чтобы бросить на нее хмурый взгляд.

– Здесь Клэр, и она хочет поговорить с ней.

Январь, 2022

Когда люди думают о Новом годе, они представляют, кого будут целовать, когда часы пробьют полночь. Я встретила Новый год, когда меня целовали губы чужого мне человека, с его членом, который находился там, где не имел права быть.

Когда Франческа впервые сказала мне, что Ксавьер будет навещать меня раз в неделю, был момент, когда я почувствовала облегчение. Сейчас, после его второго визита, я не могу понять, почему я его испытывала. Он намного более жесток, чем Рокко и его дружки.

Они просто хотят получить удовольствие, а Ксавьер выжимает из меня боль до тех пор, пока я не зарыдаю. И я ненавижу это. Я чувствую себя такой слабой и беспомощной.

Что еще хуже, он злится. Он хочет, чтобы я наслаждалась происходящим, а я в последнюю, мать его, очередь буду наслаждаться тем, что он делает со мной.

И пока он втыкает в мою кожу лезвие, наблюдая, выжидая момент, когда я сломаюсь, я рисую в своей голове все те способы, которыми пустила бы кровь ему.

Но даже это не самая худшая вещь, которую он сотворил со мной. Нет.

Он просто не мог оказаться нормальным насильником и думать только о собственном удовлетворении. Дерьмо, большинство мужского населения ведь таково. Но этот захотел довести до оргазма и меня.

Он преуспел. И это заставляет меня хотеть умереть.

Глава 19. Охотник

Одну неделю назад

Рубины и изумруды на тонких металлических цепочках струятся по телу женщины, повторяя ее изгибы. Не считая драгоценностей, она полностью обнажена, открыта для оскорбительных взглядов мужчин.

– Предложение – двести тысяч долларов, – объявляет женский голос через динамик, встроенный в мое кожаное кресло. Ее голос звучит так же пусто, как и глаза женщины, которую демонстрируют на сцене.

Эти аукционы организованы роскошно. Зона торгов представляет собой массивное колесо, состоящее из пятнадцати стеклянных кабинок, расположенных вокруг небольшой сцены в центре, что обеспечивает каждому участнику уединение, пока он пытается выиграть украденную женщину. Стекло хорошо затонировано, и участники аукциона прекрасно видят сцену, но сами остаются скрытыми от посторонних глаз. Мы с Джеем обнаружили, что тонировка на стеклах регулируется, что при необходимости позволяет исправить это.

Я собираюсь воспользоваться этой функцией позже.

Затягиваюсь сигаретой, дым в замкнутом пространстве не рассеивается и остается висеть облачком. Нажимаю на кнопку, делая ставку.

– Ставка – двести пятьдесят тысяч долларов, – сразу же бурчит женщина.

Кто-то другой предлагает свою цену, и прежде, чем диктор успевает ее объявить, я снова нажимаю на кнопку и заставляю ее назвать сумму сразу в триста тысяч.

Это уже пятая девушка, которую я покупаю сегодня. И пятая, которую выставили на этот аукцион. Все они уйдут со мной.

Сумма снимается с моего счета при каждой подтвержденной покупке, но к концу ночи все эти ублюдки будут мертвы, так что Джей переведет мне деньги обратно. Не то чтобы мне было в тягость, но мои деньги никогда не пойдут в карман Сообщества.

Мой палец нажимает на кнопку еще три раза, прежде чем на экране появляется подтверждение продажи. Я снова вдыхаю, и под моей кожей вибрирует низкий гул, когда на сцену выталкивают очередную девушку. Она спотыкается, но успевает поймать равновесие на своих десятисантиметровых каблуках и не падает лицом вниз.

Это маленькая девушка с большими ланьими глазами и очками, закрывающими половину ее лица. Как и предыдущие пять, она задрапирована в драгоценности, которые стоят намного больше той суммы, которые эти мужчины готовы заплатить за тело перед ними.

Я жму кнопку.

– Начальная цена – пятьдесят тысяч долларов.

– После этой девушки еще три, – мягко звучит голос Джея в моем ухе.

Я не отвечаю. Эти кабинки прослушиваются, а я хочу, чтобы их смерть стала для них сюрпризом.

И снова жму кнопку.

– Не думаю, что Адди здесь, чувак.

Я уже знал это, но, Джей – дружище Джей, – я очень надеялся на лучшее. Как мне бы хотелось, чтобы Адди выскочила на эту сцену и я смог бы ее купить и увезти подальше от всего этого зла.

Но ее никогда не выставят на аукцион. Клэр бы не стала так рисковать – только не под моим всевидящим оком. Она прекрасно понимает, что у меня есть все возможности разыскать похищенных, поэтому не станет продавать Адди с помощью инструмента, с которым я хорошо знаком, только для того, чтобы я все равно ее спас.

В этом случае они пойдут другим путем, я уверен.

Прошло уже больше двух месяцев с тех пор, как Адди пропала. С каждым днем черные круги под моими глазами все глубже и я все больше злюсь.

Я потерял рассудок. Терпение. Силу. Все. Единственное, что движет моим телом, – это сила воли и отчаяние.

Где бы ее ни держали, там нет Сети, и скорее всего, ее никуда не перевозили, потому, что если бы перевезли, я бы ее нашел. Когда девушки остаются взаперти где-то там, в неизвестном месте, их почти невозможно отследить. Если их не переправляют по соответствующим каналам, чтобы перевезти еще дальше или продать, то отслеживать нечего. Ее даже в город не привозили. Ни одна камера на всей этой гребаной планете не засекла лицо Адди с тех пор, как она вышла из той больницы.

Рио и Рик – двое из трех человек, которые могли бы привести меня к ней, – тоже пропали. Предполагаю, ее похитители находятся там же, где и Адди, но Клэр… О, она знает, как действовать скрытно. В те несколько раз, когда мне удавалось обнаружить ее, она была в окружении целой армии охраны, а чтобы внедриться туда, требовалось слишком тщательное планирование, которое невозможно осуществить, поскольку она все время исчезает. Она будто наживка, которая должна меня отвлекать. У меня есть все возможности уничтожить Клэр, но, пытаясь добыть у нее информацию, как добраться до Адди, я лишь теряю время и ресурсы.

И это… это ничем не помогает.

Вот почему я здесь – чтобы уничтожить еще одну фракцию теневого правительства. Более того, я надеюсь, что одна из девушек, выставленных сегодня на аукцион, возможно, видела Адди. Джей опознал каждую из них, и несколько – уроженки Орегона. А это значит, что если Адди все еще находится в этом штате, то одна из них могла жить у того же куратора, что и она.

И снова я жму кнопку.

– Ставка – четыреста пятьдесят тысяч долларов.

Продано.

Я покупаю следующих трех девушек и, хотя не слышу и не вижу возмущения других участников торгов, могу догадываться о нем по разгорающейся конкурентной борьбе по мере того, как продается каждая следующая девушка. В конце концов все они остаются с пустыми руками и, скорее всего, намерением купить девушку где-то на другом аукционе.

Через несколько мгновений после того, как последняя девушка сходит со сцены, раздается тихий стук в мою дверь.

– Джей, заблокируйте все двери в здании и забаррикадируйте выходы. Никто, кроме меня, не должен выйти, – быстро говорю я Джею, а затем громче: – Войдите.

– Понял, – отвечает Джей как раз в тот момент, когда в кабинку входит Ли Моррисон.

Хоть он и не является владельцем аукционного дома, именно он поддерживает работу этой хорошо отлаженной машины. Он сопровождает участников аукциона в их помещения, размещает, контролирует поступление и передвижение женщин, все это – залог успешного и бесперебойного проведения аукциона.

– Закройте дверь, пожалуйста, – прошу я, повернувшись к нему спиной.

Через несколько секунд я слышу, как она захлопывается.

– Сэр, куда бы вы хотели, чтобы мы доставили ваши покупки? – спрашивает Ли, его голос уважителен, но робок. Ему некомфортно.

Это хорошо.

– Мои покупки, – повторяю я. – Вы же понимаете, что это живые люди? Как и вы.

Ли откашливается.

– Прошу прощения, сэр. Так куда бы вы хотели, чтобы мы привезли ваших девушек?

– К черному входу только что подъехал лимузин. Проследите, чтобы никто из них не пострадал.

– Конечно, сэр, – отвечает он.

– Распорядитесь об этом сейчас, – мягко требую я. – По внутренней связи.

Он замирает, застигнутый врасплох моей странной просьбой, но в конце концов послушно исполняет ее. Он передает по внутренней связи, что мои «покупки» должны быть доставлены в лимузин в целости и сохранности, и, получив подтверждение, снова откашливается.

– Это все, сэр?

– Касательно этого – да.

Полагая, что я с ним закончил, он шаркает по тонкому черному ковру, его рука берется за ручку двери и уже было поворачивает ее.

– Прежде чем вы уйдете, – произношу я, останавливая его. – Вы когда-нибудь покупали себе девушек сами?

Ли теряется.

– Ну, не здесь, нет.

– Где-то в другом месте?

– Да, конечно, – через некоторое время отвечает он.

Я безразлично хмыкаю, хотя его ответ и заставляет мое тело напрячься от ярости.

– Сэр, могу я спросить, зачем…

Его вопрос обрывается, когда я встаю и поворачиваюсь к нему лицом. Не знаю точно, из-за шрамов или из-за холодной убийственной ярости в моих глазах, но что-то в моем лице заставляет его голос затихнуть, а глаза расшириться.

Он вслепую тянет руку за спину, отчаянно нащупывая ручку двери, пока я приближаюсь к нему.

Мои руки, быстрые как хлыст, хватают его за горло, обрывая крик. Я поднимаю его на уровень своего роста, в то время как он сучит ногами и цепляется за мои руки, и смотрю в его огромные глаза.

Я вижу в них мое собственное чудовищное отражение.

Я сказал ему, что эти девушки – люди, но я не говорил, что сам я человек.

Я рычу на него.

– Скольких женщин ты швырнул на эту сцену, чтобы потом отправить на муки и страдания? Скольких ты купил себе, чтобы творить с ними неописуемые вещи?

Его лицо багровеет, рот разевается, словно у рыбы, но из сдавленного горла не вырывается ни звука. Я сжимаю его крепче, наслаждаясь тем, как на его лбу выступают вены. Интересно, смогу ли я заставить их лопнуть?

– Ну же, Ли, я знаю, у тебя есть жена и дети. Как ты смотришь им в глаза по вечерам, зная, что ты обрек таких же, как они, на ужасную участь?

Отпускаю его прежде, чем он теряет сознание. Он тяжело дышит, и я силой усаживаю его в кресло, в котором сидел последние два часа. Покупая женщин, которых он с гордостью представлял мне и еще четырнадцати мужчинам.

Бью его по лицу, едва не вырубая. Это дает мне достаточно времени, чтобы схватить черную сумку, которую я принес с собой, набитую веревками и скотчем. Конечно, два вышибалы, Бивис и БаттХед[9], проверили мою сумку, прежде чем впустить меня в здание, но они только улыбнулись, полагая, что эти вещи предназначены для девушек, которых я планирую купить.

И я улыбнулся им в ответ, потому что они идиоты и скоро сдохнут.

Я быстро достаю рулон скотча и связываю ему руки и ноги. Он без устали умоляет меня о пощаде, а когда это не приносит результата, барахтается, словно червяк на крючке, но я даже не представляю, чего он хочет этим добиться.

Затем достаю баллончик с жидкостью для зажигалок и разбрызгиваю ее по всему его телу. Его глаза расширяются, и он изо всех сил пытается прорвать скотч, будто он сам Невероятный Халк.

– Джей? Отправляй их сюда, – командую я.

– Уже.

Оставив Ли на некоторое время трепыхаться в кресле, выхожу из кабинки и вижу, как несколько моих людей врываются в здание. Они вступают в перестрелку и в считаные минуты расправляются с охраной. Никто не уйдет с этого аукциона живым.

Пока ребята разбираются с персоналом, я методично пробираюсь в каждую кабинку. Джей отпирает мне двери по очереди, и я вхожу внутрь, обездвиживаю каждого мерзкого насильника и связываю точно так же, как Ли.

К тому времени, когда я обхожу все пятнадцать кабинок, моя кожа покрывается капельками пота. Большинство из них были стариками, но нашлось и несколько молодых, оказавших сопротивление. Очень жалкое, но все же.

Я разминаю шею.

– Все девушки в лимузине?

– Да, а остальные мертвы, – докладывает Джей.

– Пусть Майкл установит камеру на сцене, – распоряжаюсь я, доставая сигарету и прикуривая ее.

Я все еще в пятнадцатой кабинке, которая, разумеется, расположена по соседству с кабинкой Ли. Связанный человек в кожаном кресле извивается и умоляет освободить его. Интересно, сколько детей или женщин просили его о том же самом?

Майкл забирается на сцену со штативом и камерой в руках.

– Ты разобрался, как сделать стекло прозрачным? – спрашиваю я Джея, наблюдая, как он устанавливает их.

– Естественно, – нахально отвечает он.

– Ну тогда показывай, гений.

Несколько секунд спустя стеклянные стены медленно светлеют, пока все пятнадцать кабинок не становятся прозрачными, и я оказываюсь в окружении пятнадцати мужчин. Все пристегнуты к кожаным креслам, все чертовски стараются освободиться – и все терпят неудачу.

Джей присвистывает.

– Черт побери, чувак.

Кажется, они разом каменеют, растерявшись при виде четырнадцати других людей, оказавшихся в такой же ситуации, как и они. Даже Майкл на сцене прерывает свое занятие, с ухмылкой взирая на происходящее вокруг. В конце концов я замечаю, как все их головы поворачиваются в мою сторону.

– Видишь это? – спрашиваю я парня в кресле. – Как им интересно. Ты покажешь им их участь.

– Аве Мария, полная благодати. Да пребудет с тобою Господь.

Я вскидываю бровь и терпеливо жду, пока он молится о спасении, которого никогда не получит.

– Благословенна ты среди женщин, и благословен плод чрева твоего, Иисус. Пресвятая Мария, Матерь Божия, молись за нас, грешных, сейчас и в час смерти нашей. Аминь.

– Думаешь, это поможет тебе? – спрашиваю я.

– Да, – убежденно отвечает он.

Я улыбаюсь.

– Осталось еще девять «Аве Мария». Я хочу слышать, как ты читаешь их, пока будешь гореть.

Он интенсивно мотает головой, продолжая молиться, по его щекам текут слезы.

– Аве Мария, полная благодати. Да пребудет с тобою Господь…

В последний раз затягиваюсь сигаретой, а затем бросаю ее в молящегося. Как и остальные, он облит жидкостью для зажигалок, поэтому вспыхивает моментально.

Его молитва переходит в крик, и я испытываю досаду от того, что он не успел закончить даже вторую «Аве Марию».

Он был богобоязненным, но я уверен, что позаботится о нем именно дьявол.

Оставив больного ублюдка гореть, я иду к Ли.

– Скучал по мне? – спрашиваю я, доставая спичечный коробок и чиркая спичкой.

– Пожалуйста, пожалуйста, я сделаю все что угодно! Пожалуйста, не делайте этого!

– Что угодно?

– Да! Все, что захотите!

Я наклоняюсь к нему и с дьявольским видом приближаю свое лицо к его.

– Знаешь, чего я хочу, Ли? Я хочу, чтобы ты почувствовал ту боль, которую я испытываю каждый день. Я хочу, чтобы ты, мать твою, страдал. Сделаешь это для меня?

Он громко протестует, но его протесты не сравнятся с воплями агонии, которые вырываются из его глотки, когда я бросаю спичку и его тело в считаные мгновения охватывает пламя.

Я захожу в каждую из кабинок и поджигаю каждого из них. Как только загорается последний, я через стекло подаю Майклу сигнал начать запись.

Он нажимает кнопку запуска, и камера начинает медленно вращаться на штативе. А мы покидаем здание.

Она будет вращаться по кругу, транслируя пятнадцать человек, горящих заживо, прямиком в даркнет. На радость всем работорговцам и насильникам. И Клэр.

Эта сучка тоже сгорит. Попомните мои слова, черт побери.

* * *

– Должен признаться, дамы, я как-то ездил в лимузине, полном женщин, и это… было совсем не так, – громко объявляет Майкл.

Руби ругает его, а я шлепаю его по затылку, и девушка, которая сидит рядом со мной, фыркает.

Мы с Майклом сели в машину с восемью девушками, которых выставили сегодня на аукцион. К счастью, я предусмотрительно захватил с собой гору одежды.

Пока я был занят поджиганием насильников, Руби уверяла девушек в лимузине, что они в безопасности и скоро отправятся домой. Тем не менее мое и Майкла появление вызвало у них некоторый дискомфорт: бедные девочки с опаской относились ко всем нашим действиям.

Конечно, то, что Майкл ведет себя как осел, не очень-то помогает делу.

– Я вообще-то ценю юмор, – произносит девушка рядом со мной с сильным русским акцентом. – Чувствую себя менее разбитой, когда люди не носятся со мной как с хрустальной вазой.

– Видишь? – возмущенно бурчит Майкл, потирая затылок.

– Справедливо, – соглашаюсь я. – Но он все равно заслужил.

– Ты убил их? – спрашивает она, глядя на меня снизу вверх.

Это симпатичная девушка с длинными каштановыми волосами и ореховыми глазами, которые очень напоминают мне глаза Джея. Когда она стояла на сцене на торгах, ее подбородок был высоко поднят, а осанка была безупречно прямой.

Она не из трусливых, это видно.

Вскидываю бровь.

– Ты имеешь в виду тех, кто пытался купить тебя?

– Не считая тебя? Да.

– Да, убил, – подтверждаю я.

Она замолкает, а затем отводит глаза.

– Хорошо.

Я тоже отвожу взгляд, избавляя ее от своего пытливого внимания.

– Есть еще кто-нибудь, кого ты хочешь, чтобы я убил?

Она фыркает.

– Могу вспомнить парочку.

– Как насчет обмена? Я убью кого ты скажешь, а ты скажешь, не видела ли ты кое-кого, кто меня интересует?

Я снова чувствую на себе ее пристальный взгляд и отвечаю на него.

– Покажи ее фото, – шепчет она.

Достаю телефон и открываю фотографию Адди. Моя грудь болезненно сжимается, и я поворачиваю экран к русской девушке.

– Ее зовут…

– Адди, – произносит она, и мое сердце замирает.

– Знаешь ее?

– Она была в одном доме со мной. Была там, когда я уезжала.

– Где? – отрывисто выпаливаю я, не в силах уследить за своим голосом.

– Я не знаю, – отвечает она, а потом ее голос ужесточается. – Мы в Орегоне?

– Да. В Джексонвилле.

– Тогда она близко. Нам завязали глаза, так что я понятия не имею, где находится дом, но я считала минуты. Мы пробыли в машине не больше часа. Все, что я могу рассказать, – это то, что хозяйку зовут Франческа, она управляет домом вместе со своим братом и дом стоит где-то посреди леса.

Делаю глубокий вдох, ненадолго встречаясь с круглыми глазами Майкла. Когда я слышу, что Адди может быть всего в часе езды, сердце начинает бешено колотиться. Мое терпение и выдержка улетучиваются. Мои пальцы так и чешутся начать обыскивать близлежащие города, ходить от дома к дому, выбивая все двери, пока я, черт возьми, не найду ее.

Я пришел сюда в надежде, что кто-нибудь, возможно, ее видел. Но, по правде говоря, я не думал, что мне так повезет.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я напряженно.

– Джиллиан.

– Скажи… черт, она…

– Она жива, – перебивает Джиллиан, понимая мою потребность спросить, но зная, что ответ явно окажется не самым радужным. – У нее были проблемы с одной из девушек в доме, Сидни. Они постоянно вцеплялись друг другу в глотки, и за это их часто наказывали.

По моим конечностям пробегает слабая дрожь, но по мере продолжения ее рассказа она усиливается.

– И у нее уже есть покупатель, насколько я слышала. Он посещал ее время от времени.

Я сжимаю челюсть так сильно, что мышцы в них едва не лопаются от напряжения.

– Его имя? – спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.

Она молчит, похоже пытаясь вспомнить. Но тут раздается робкий голос, который отвечает за нее.

– Ксавьер Делано, – произносит она.

Мы с Джиллиан поворачиваем головы к девушке с короткими каштановыми волосами и в круглых очках.

– Его так зовут, – подтверждает она. – Я… я тоже была в доме с Адди.

– Спасибо…

– Глория, – подсказывает она, когда я запинаюсь.

– Спасибо, Глория. А ты хочешь, чтобы я убил для тебя какого-нибудь ублюдка?

Она улыбается и отрицательно качает головой.

– У меня и так достаточно крови на руках.

Забавно, но я чувствую прямо противоположное. Крови на моих руках никогда не будет достаточно.

Глава 20. Алмаз

Настоящее время

– Дерьмо, – бормочет Рио после того, как Франческа выходит. Его движения ускоряются.

Я вскидываю брови, и от его явного беспокойства мое сердце начинает биться быстрее.

– Клэр? Кто такая Клэр?

Он бросает на меня взгляд, и я замечаю, как он явно закрывается, словно кто-то дернул за веревочку и жалюзи на его глазах захлопнулись. Кем бы ни была эта Клэр, ее следует опасаться.

Игнорируя мои вопросы, Рио заканчивает перевязку, а затем протягивает мне руку, заставляя принять вертикальное положение. Он подходит к моему комоду, открывает ящики и начинает беспорядочно швырять в меня вещи.

– Что… Рио, да что происходит? – кричу я.

В мое лицо тут же прилетает рубашка.

– Эта Клэр объявила на тебя охоту, – практически шепчет он.

Затем он подходит ко мне и помогает влезть в одежду, словно я маленький ребенок, но я слишком растеряна, чтобы препятствовать ему. Мое сердце гулко стучит, разгоняя по телу панику.

Я понятия не имею, кто эта женщина, но совершенно очевидно, что она как-то связана с Зейдом. Это единственная причина, по которой какая-то незнакомка могла назначить награду за мою голову, ведь так?

Но, клянусь, я уже слышала это имя раньше… Однако мой мозг слишком затуманен, чтобы вспомнить, где и при каких обстоятельствах. Или ее причастность ко мне и Зейду.

Рио хватает меня за плечи, на его лице появляется суровое выражение.

– Будь очень осторожна со своим языком, princesa. Более того, вообще держи рот на замке.

Я поджимаю губы и киваю. В последнее время я слишком слаба, слишком устала, чтобы сопротивляться. Я вошла в этот дом пылающим огнем, но за два месяца пальцы этих людей погасили мое пламя, оставив лишь дымный след.

Мне нужна всего одна искра, и, быть может… быть может, пламя еще удастся разжечь.

Мой желудок скручивается от беспокойства, пока я иду за Рио по коридору. Между бедер пульсирует тупая боль, при каждом шаге напоминающая о том, что я так отчаянно пытаюсь забыть. О том, к чему так стремится Ксавьер. А еще это очередное напоминание мне, что Зейд может больше меня не хотеть. Но с этим я уже смирилась. Никогда не думала, что захочу потерять его одержимость… но как я могу требовать ее? Я теперь грязная.

Рио идет впереди, не глядя на меня, и узел в моем животе затягивается. Вокруг него ледяная крепость, такая же твердая, как и его напряженные плечи. Он словно отдаляется от меня, потому что очень скоро меня отправят на бойню, и он больше никогда меня не увидит.

В некоторые дни я все еще ненавижу его за то, что он сделал со мной, но не стану себе лгать и утверждать, что между нами нет никакой связи. Он был моей эмоциональной опорой последние два месяца, и я тоже уже начала его понимать. Если он ведет себя так, значит, на то есть причины.

И это чертовски меня беспокоит.

Спускаясь по лестнице, я слышу тихие голоса, доносящиеся из гостиной. Рокко стоит на кухне, потягивая воду из стакана, и смотрит на меня своими маленькими глазками-бусинками.

Опускаю голову и сосредотачиваюсь на том, как мои босые ноги ступают по грязному полу. Я вымыла его всего два дня назад, но Рокко и его приятели ведут себя так, будто он усеян осколками стекла, и упорно продолжают ходить по дому в грязных ботинках.

Мой взгляд фокусируется на безупречных следах, которые ведут в гостиную, прямо к двум парам каблуков. На туфлях новоприбывшей грязь. Ай-яй-яй.

Кто-то аккуратно откашливается, и я наконец-то поднимаю взгляд. И тут же жалею об этом. Я испытываю потрясение от того, кого вижу перед собой, – настолько сильное, что едва не падаю прямо в грязь, оставленную ее каблуками.

Клэр… Я определенно видела ее раньше. Это жена Марка. Сенатора, который пытался похитить меня и которого Зейд зверски убил в ночь «Сатанинских связей».

Я помню, как познакомилась с ней, когда Марк пригласил нас к себе домой на благотворительный вечер. Она была такой хрупкой, сдержанной и казалась такой милой.

Зачем ей объявлять награду за мою голову? Чтобы отомстить за мужа? Должно быть, так и есть. Зейд убил Марка, а теперь она вымещает свою злость на мне, похитив и продав в рабство.

Но Господи, почему она злится? Этот человек явно издевался над ней.

– Здравствуй, Аделин, – приветствует Клэр, улыбаясь мне своими накрашенными губами.

Она выглядит совсем не так, как при нашей первой встрече. Не внешне – у нее по-прежнему идеально накрученные ярко-красные волосы, она красива, хотя и постарела.

Это потому, что она выглядит… счастливой. Она цветет. Не выглядит расстроенной или убитой горем из-за смерти мужа.

Я в замешательстве и недоумении от неожиданности, поэтому мне требуется пара мгновениий, чтобы поздороваться в ответ.

– Привет, Клэр.

Она сжимает свои руки в черных перчатках и делает шаг ко мне.

– Я знаю: ты, вероятно, очень растеряна, моя дорогая, – начинает она. – И мне ужасно жаль, что ты оказалась в самом центре всего этого. – Она взмахивает рукой, очерчивая «все это» – дом, в котором я сейчас нахожусь в плену.

Притворимся, что меня не стали бы похищать в ином случае.

Я молчу, не зная, как именно должна реагировать на ее слова.

Махнуть рукой и сказать, что, мол, ничего страшного, все в порядке? Речь ведь идет о моей жизни.

– Очень жаль, что ты связалась с таким человеком, как Зейд. Он ворвался в твою жизнь, словно слон в посудную лавку, и перевернул все вверх дном, да?

Да. Именно это он и сделал.

– Полагаю, что так, – признаю я.

– В последнее время он доставил мне много неприятностей. Совсем недавно беспричинно убил нескольких важных покупателей в аукционном доме, а затем выкрал наших девушек.

Мое сердце падает в желудок, и бабочки внутри него разлетаются в разные стороны. На мои глаза наворачиваются слезы, но я заставляю себя сдержать их. Услышать о Зейде и том, какой хаос он сеет… Боже, это почти заставляет меня испытать радость. В каком-то смысле люди, которые присутствовали в моей жизни до того, как меня похитили, уже начали казаться мне призраками, а не настоящими людьми. Зейд, Дайя, мама… Никто из них больше не кажется реальным.

Но Клэр, рассказывающая мне о проблемах, которые доставляет Зейд, заставляет его снова стать подлинным. И я даже не подозревала, как сильно мне это было нужно.

– Он забрал Джиллиан и Глорию? – спрашиваю я, хриплым от непролитых слез голосом. Моя грудь разрывается от бесчисленных эмоций, и на первом месте – облегчение.

– Да. Но я не позволю этому случиться с тобой. Планы изменились, и я решила воспользоваться случаем еще раз увидеть свой драгоценный алмаз перед отсылкой. Какая бы удача ни выпала на долю Джиллиан и Глории – она не на твоей стороне.

У меня пересыхает в горле.

– Меня не выставят на аукцион?

– Конечно нет, дорогая. Это никогда и не планировалось.

Неужели Франческа знала об этом? Она твердила мне, что меня выставят на аукцион, с самого моего приезда, но сейчас она не выглядит удивленной.

Я молча смотрю на Клэр, и она продолжает:

– К тебе привязался очень умный и находчивый человек. А это означает, что он сможет разыскать тебя, едва ты выйдешь за порог этого дома.

Это знание заставляет мое сердце заколотиться, и я испытываю прилив волнения. Зейд знает, как находить людей. Думаю, он так долго не мог найти меня только потому, что я больше двух месяцев просидела взаперти где-то у черта на куличках. Вероятно, обнаружить мой след сейчас практически невозможно, но как только они вывезут меня, они потеряют это преимущество.

– Франческа сообщила мне, что на тебя положил глаз один очень высокопоставленный покупатель. Поэтому, чтобы сохранить тебя в тайне, мы проведем прямую продажу.

У меня перехватывает дыхание, и я не знаю, что чувствовать. Прямая продажа даст им массу возможностей спрятать меня, а я ведь хотела вовсе не этого.

С замиранием сердца я киваю головой.

– Понятно, – произношу я.

Она снисходительно улыбается, как будто я ребенок, соглашающийся пойти спать, когда у меня все равно нет никакого выбора. Полагаю, будь я ребенком на самом деле, в этом не было бы ничего плохого.

– Ксавьер уже заплатил за тебя и заберет через три дня. Франческа продолжит обучать тебя, снабдив всеми необходимыми знаниями, чтобы вы с ним прожили долгую и счастливую совместную жизнь.

Ага. Значит, Клэр такая же психопатка, как и Марк.

Может быть, это следствие его жестокого обращения с ней, но может, и нет. В любом случае она ничем не лучше своего мужа. Ее боль не оправдывает причинения страданий другим. Не таких, как эти.

– Мы с Франческой обсудим все детали. Тебе не о чем беспокоиться. Я просто хотела сама сообщить тебе эту радостную новость, – продолжает она, и ее глаза блестят от восторга.

Так выглядят звезды, когда гаснут. В них нет жизни, но они пылают светом, который гарантированно заставит все на их пути тоже умереть.

Я надеялась, что мне удастся сбежать с аукциона или, по крайней мере, сделать так, чтобы мое лицо попало на какую-нибудь камеру. Возможно, выкрасть телефон или отправить сообщение – что угодно, лишь бы сообщить Зейду свое местонахождение. Теперь эти варианты будут уже не так реальны, но все же не невозможны.

Облизываю свои сухие потрескавшиеся губы и встречаюсь взглядом с парой мертвых звезд, зияющих в ее черепе.

– Могу я спросить кое о чем? – осторожно спрашиваю я.

Ее красные губы сжимаются, но она кивает головой.

– Я хочу спросить почему.

Франческа шипит, но Клэр поднимает руку, заставляя ее замолчать. И это приятно видеть. Она делает несколько шагов ко мне.

– Когда кто-то такой красивый, как ты, привлекает наше внимание, трудно отвести взгляд. Обычно я предпочитаю подсаживать в вашу жизнь кого-нибудь из своих людей. Например, парня. Того, в которого можно влюбиться и довериться ему. Он бы распоряжался тобой, и ты могла бы иметь даже какую-то степень свободы и в то же время приносила бы мне деньги. Однако ты привлекла внимание кое-кого другого и внезапно стала намного ценнее, чем раньше.

Мои брови сходятся, и мне становится тяжело сглотнуть. Сделать вывод, что Клэр такая же, как Марк, нетрудно. Она находит женщин и детей и приводит их в Сообщество. Но то, что именно она говорит…

– Этот бизнес, этот мир – принадлежит мне. Я владею всем этим, – говорит Клэр. – Я и есть Сообщество, дорогая. Я и два моих помощника. Марк считал себя главным в нашем браке, но он и не подозревал, что все это время за ниточки дергала я. Зейд оказал мне услугу, избавив меня от этого мерзавца, несмотря на то, что временами мне было очень весело выкручивать яйца своему мужу. Я злюсь не потому, что твой парень убил моего мужа. Я злюсь потому, что он пытается разрушить то, что я с таким трудом построила. Грустные маленькие жизни, которыми вы все живете, – это моя империя. И будь я проклята, если Зейд отберет ее у меня. – Она выплевывает его имя, словно жука, залетевшего в рот, с гневом и отвращением.

А я могу только стоять и смотреть на нее, не веря. В растерянности от того, что настоящий кукловод – это Клэр. Президент, черт возьми, да все мировые лидеры – просто аквариумные гуппи по сравнению с ней.

Воспользовавшись моим оцепенением, Клэр поворачивается к Франческе:

– Поболтаем-ка, Фрэнни. Нам нужно кое-что обсудить.

Франческа любезно улыбается Клэр.

– Конечно! – Она поворачивается ко мне, и ее улыбка исчезает ровно настолько, чтобы процедить: – Возвращайся в свою комнату и не смей выходить до ужина.

А потом снова разворачивается к Клэр.

Должно быть, ее лицо болит от таких нагрузок.

Кивнув, разворачиваюсь и спешу к лестнице. Рио стоит на пороге кухни, заложив руки за спину. На какой-то миг мы встречаемся взглядами, но я не могу определить, что за эмоции плещутся в его темных глазах. Он не идет за мной, но я даже рада этому. Оказаться в своей комнате одной – именно то, что мне сейчас и нужно, чтобы как следует спланировать свой побег.

Ксавьер был прав в одном: выбраковка – это обоюдоострый меч. Она научила меня убегать, и именно это я и собираюсь сделать.

* * *

Горячее дыхание на моем лице нарушает тяжелый сон, в который я провалилась. Я вздрагиваю, ощущая, как нос щекочут пряди волос.

Прежде чем я окончательно выныриваю из странного сна, проходит несколько секунд. В реальности витает чувство враждебности и опасности, и у меня уходит еще несколько секунд на то, чтобы осознать, что мне в лицо кто-то дышит.

Инстинкты сразу же срабатывают, и меня захлестывают адреналин и страх.

Медленно открыв глаза, я давлюсь испуганным криком. Глаза округляются, так как в нескольких сантиметрах от своего лица я вижу лицо Сидни.

Ее глаза широко распахнуты, в них пляшет безумное пламя, и она смотрит на меня с сумасшедшей улыбкой. Она тяжело дышит, и с каждым выдохом из ее горла вырываются тоненькие нотки возбуждения.

Я еще глубже вжимаюсь в кровать и пытаюсь перевести дыхание. Сердце в груди просто разрывается.

– Какого черта, Сидни? – выдыхаю я, стараясь приглушить голос, но у меня не получается.

Я буквально в нескольких секундах от того, чтобы опорожнить свой мочевой пузырь прямо на постель, и мой ужас только нарастает, когда она забирается на меня сверху. Ее светлые волосы падают мне на лицо и закрывают весь обзор.

Мое тело движется инстинктивно, я упираюсь ногами в кровать, пытаясь перевернуться, но ее руки обхватывают мое горло, удерживая на месте. Она еще не перекрыла мне доступ кислорода, но я все равно паникую, и те приемы, которым учил меня Зейд, ускользают от меня.

– А я знаю, что ты собираешься сделать, – шепчет она.

Я почти не слышу ее слов, настолько громко отдается стук сердца в моих ушах.

– Ты попробуешь сбежать, а я им расскажу, – выдыхает она, хихикая, когда я пытаюсь оттолкнуть ее. – И надеюсь, они убьют тебя.

Ее руки сжимают мою шею все сильнее, и наконец-то, мать ее, наконец-то моя подготовка начинает приносить плоды. Я просовываю руку между ее руками и со всей силой выкручиваюсь, она падает с кровати.

Удар громкий, и мы обе замираем, прислушиваясь, не проснулся ли кто-нибудь. Франческа спит на нижнем этаже в противоположной части дома, но это не значит, что нас не могли услышать.

Кроме того, возле дома всегда дежурят два-три человека, чтобы никто из нас не попытался убежать.

Глаза Сидни сужаются, и я понимаю, что она собирается напасть снова. Мои ноги запутались в одеяле, поэтому первым делом я сбрасываю его и ныряю к противоположному краю кровати.

Она набрасывается на меня, обхватывая рукой мою лодыжку, и пытается притянуть к себе. Я с силой брыкаюсь, и ее хватка ослабевает, мне удается освободиться и отползти от нее.

Она медленно встает, низко опустив подбородок, и смотрит на меня с чистейшей злобой во взгляде, пока мы стоим лицом к лицу по разные стороны постели.

– В чем, черт побери, твоя проблема? – шепотом кричу я.

– Я знаю, что ты задумала, и не позволю этому случиться.

Мне требуется усилие, чтобы не выдать себя.

– Да ничего я не планирую, – решительно отрицаю я.

Но она не обращает на мои слова никакого внимания.

– Ты не можешь получить лучшее обращение, чем у остальных, а затем избежать своей участи, – рычит она.

– Лучшее обращение? – эхом отзываюсь я и начинаю недоуменно смеяться. – Ты доставляешь мне неприятности с тех самых пор, как я сюда приехала!

– И она все равно любит тебя больше, – шипит Сидни.

Я качаю головой, абсолютно пораженная тем, что она в это верит. Франческа видит только мою стоимость. И не любит никого, кроме себя.

– Может быть, она любила бы тебя, если бы ты не вела себя как гребаная психованная сука, – выплевываю я, все больше злясь.

Она начинает обходить кровать, и я с опозданием понимаю, что оказалась загнана в угол.

– Я расскажу Франческе о твоих планах, – заявляет она, игнорируя мой выпад.

– Каких планах? – спрашиваю я, притворяясь дурочкой и надеясь, что на самом деле она ни черта не знает.

Последние два месяца я думала, как убежать отсюда, когда меня повезут на аукцион, но после вчерашней встречи с Клэр у меня появилось несколько идей, которые могут сработать и сейчас, раз уж меня больше не собираются продавать на торгах. Но Сидни вот-вот все испортит.

Она указывает на пол, и я в ужасе замираю. Я в шоке поднимаю голову и снова смотрю на нее.

– Как ты узнала?

Она пожимает плечами, и на ее губах появляется радостная ухмылка. И ко мне постепенно приходит тошнотворное осознание.

Это она стояла у стены и смотрела, как я сплю той ночью. Должно быть, она спряталась, когда я ее заметила, а потом продолжила наблюдать, когда я нашла дневник.

Господи, как давно она его читает? И как часто она наблюдала за тем, как я сплю?

– Как ты оказалась за стеной?

Она опять пожимает плечами, дико скалясь.

– Ты многого не знаешь об этом доме, Алмаз. Я знаю секреты всех здесь, и Франчески тоже. Как ты думаешь, почему она позволяет мне так долго оставаться здесь?

– Какие еще секреты?

– Так я тебе и сказала, – насмешливо фыркает она.

Я понятия не имею, что у нее может быть на Франческу, но меня это и не волнует. Я знаю только то, что никто из нас не выйдет из этой комнаты живой.

Если Франческа узнает, что я хочу сбежать и как именно я планирую это сделать, она предпримет все, что в ее силах, чтобы я никогда не смогла выбраться.

Но ни хрена не получится.

Им придется запереть меня на чертовой подводной лодке посреди океана, чтобы изолировать от Зейда.

Я стою в углу комнаты, и Сидни замирает у края моей кровати, быть может почувствовав, к какому выводу я пришла. А может, она замечает решимость, которая, должно быть, выгравирована сейчас на моем лице, или ей что-то говорит тот факт, что я не перепрыгиваю через кровать, чтобы убежать от нее.

Время замедляется на несколько секунд, в течение которых мы обе остаемся неподвижными. А затем начинаем действовать одновременно. Она бросается на меня, а я – в сторону тумбочки. Там, в ящике, лежит пара ручек на случай, если у меня закончатся чернила, и сейчас они – единственное, что может спасти мне жизнь. Не от Сидни, но от Ксавьера.

Она хватает меня за волосы как раз в тот момент, когда я открываю ящик и нащупываю одну из них. Мои пальцы обвиваются вокруг корпуса ручки, но Сидни отталкивает меня к стене. Я больно ударяюсь об нее, мой кулак слепо размахивается, пытаясь оторвать Сидни от моих волос.

В мое плечо впиваются зубы, стискивая его изо всей силы. Вскрикиваю. Я подавляю крик, рвущийся из моего горла, ощущая, как из-под ее зубов брызжет кровь.

Ослепленная болью, я поднимаю руку и вонзаю ручку во все места, куда только могу дотянуться, и чувствую, как она погружается в плоть и сухожилия. Сидни отпускает меня с придушенным воплем, но прежде чем она успевает отпрянуть, я хватаю ее и заставляю нас обеих рухнуть на пол, уже не заботясь о том, услышат ли нас.

К черту эту суку.

Несколько секунд мы катаемся по полу. И наконец мне удается оказаться сверху. Я начинаю втыкать в ее шею ручку, отбивая ее цепляющиеся руки второй рукой. Мои ладони скользят, ручка в крови.

Ее ногти скребут по моему лицу, оставляя жалящие следы, но я не обращаю на них внимания, поскольку продолжаю вслепую колоть ее, удерживая ускользающую ручку только благодаря своей решимости. Я наношу ей удары снова и снова, усталость быстро охватывает меня, но адреналин и паника не дают мне остановиться. Наконец она замирает, и вокруг нас растекается лужа крови.

Тяжело дышу, вся залитая ею и обезумевшая от пережитого. Мое тело впадает в шок, все пять моих чувств блокируются, и уже ничто не может пробиться сквозь пелену оцепенения.

Я просто сижу и смотрю вниз на ее тело, испещренное дырами. Сидни бессмысленно смотрит в потолок, и я убеждаюсь, что ее глаза ничем не отличаются от тех, что были у нее при жизни.

Дверь со скрипом распахивается, и в комнату влетает Рио. Он замирает на месте, увидев Сидни на полу и меня, сидящую на ней, перепачканную кровью. И она… теплая. Да, думаю, она теплая.

– Черт, princesa. Что ты натворила?

Едва слышу его и понимаю его слова только по движению губ. Указываю на нее и хриплю:

– Я убила ее.

Он выглядывает в коридор, чтобы посмотреть, не спешит ли к нам кто-нибудь еще, и закрывает дверь.

Для тайфуна, бушующего в моих ушах, ее стук совсем неслышим. Он осторожно обходит кровать с другой стороны, чтобы получше взглянуть на обстановку. Его губы складываются в кольцо, и он, должно быть, свистит, но я не слышу и этого.

Я могу только бездумно смотреть.

– Иди сюда, – произносит он, жестом подзывая меня.

Моргнув, я поднимаюсь с дрожащих коленей, делаю шаг, поскальзываясь на крови, и едва успеваю ухватиться за кровать. Рука Рио хватает мою, и оттаскивает меня в сторону, подальше от растекающейся лужи.

Он сжимает мое лицо ладонями, и его темные глаза всматриваются в меня, внимательно изучая. А затем он дает мне сильнейшую пощечину, от которой моя голова откидывается в сторону. Белый шум превращается в пронзительный звон, а затем все мои чувства возвращаются. Я все слышу, вижу, чувствую, ощущаю вкус и запах.

Медь. Это первое, на что обращают внимание мои органы чувств. Рио снова хватает меня за щеки, заставляя сосредоточиться на нем.

– Смотри на меня, mamá. Какого хрена ты теперь собираешься делать, а?

Я открываю рот, не находя слов.

– Бежать, – наконец произношу я.

Он качает головой, опускает мои руки и отходит. Он смотрит на меня, но я, как обычно, не могу расшифровать эмоции, бушующие в его глазах.

– Я не должна была этого говорить, – шепчу я, понимая, что он не даст мне совершить побег.

Дерьмо. Ситуация, в которой я оказалась, обрушивается на меня одним махом, и я начинаю паниковать.

Я убила Сидни, потому что она собиралась раскрыть мой план побега, и теперь меня запрут где-нибудь на подводной лодке в чертовом океане и заставят доживать свой век рядом с рыбами.

Рио поймал меня на месте преступления, и все мои шансы на побег пошли прахом – теперь мне никогда не выбраться отсюда. Рио не отпустит меня. Ни за что, мать его. На кону его сестра.

– Черт, – произношу я и, не обращая внимания на свои окровавленные руки, провожу ими по своим волосам, натягивая их, пытаясь смириться с тем, что меня поймали еще до того, как я переступила порог этого гребаного дома. – Я не могу прожить остаток жизни с рыбами, Рио. Я не люблю акул.

Брови Рио поднимаются.

– Какого черта ты несешь?

– Черт, черт, черт. Черт…

Бормоча себе под нос что-то по-испански, он хватает меня за руки и прижимает к себе.

– Как бы я ни был благодарен тебе за расширение моего словарного запаса, мне нужно, чтобы ты заткнулась, – перебивает он. – Посмотри на меня.

Я слушаюсь, но мои мысли заняты абсолютно другим.

– Ты должна рассказать мне, как, черт возьми, ты собираешься бежать. У тебя всего два варианта: заблудиться в лесу и, скорее всего, умереть – или пойти по дороге, на которой тебя легко найдут.

Я опускаю руки и сжимаю их в кулаки, пытаясь унять дрожь. Вулкан, мать его, извергся, и я все еще вибрирую от подземных толчков.

– Там есть заброшенный поезд. Я нашла его в ночь выбраковки. Пойду туда, – говорю я.

В глубине моего мозга логическая часть кричит, чтобы я не рассказывала о своих планах, на случай если он меня предаст. Но другая часть хочет доверять Рио. Так чертовски хочет, хотя бы на этот раз.

– А охрана снаружи? – спрашивает он, понижая голос.

Качаю головой, на глаза наворачиваются слезы.

– Я не знаю, – плачу я. – Я не… неужели нет…

– Заткнись, stúpido, – снова рявкает он, не повышая голоса. – Сейчас я спущусь вниз и позабочусь об охранниках. Дверь я оставлю незапертой. Что бы ты ни решила делать и куда бы ты ни пошла дальше, это твое решение.

Между моих бровей образуется узел, и мне требуется несколько секунд, чтобы собрать свои разбегающиеся мысли.

– Рио, ты не можешь, – протестую я. – Тебе нельзя рисковать жизнью сестры ради меня.

Мышцы на его челюсти напрягаются, а его темные глаза пристально смотрят в мои. Я понятия не имею, о чем, черт возьми, он сейчас думает.

Он сглатывает.

– Я что-нибудь придумаю. Думаю, я знаю, где она.

И тут меня осеняет.

– Давай договоримся, – торопливо лепечу я. – Ты поможешь мне выбраться, а Зейд спасет твою сестру. Скажи ее имя и где она, и он обязательно ее вытащит.

Его рот открывается и закрывается, и впервые я заставляю Рио потерять дар речи.

– Договорились.

– Подожди, мое устройстве слежения. Я-я не могу уйти с ним.

– Повернись, – требует он, крутя пальцем.

Прикусив губу, я делаю то, что он говорит, и вздрагиваю, когда он грубо откидывает мои волосы в сторону.

– Как… – Мой вопрос обрывает резкий вздох, когда я чувствую, как в мою шею вонзается что-то острое. – Господи, предупреждай в следующий раз, – выплевываю я, кривясь, пока острие ножа ковыряется у меня под кожей.

– Его здесь нет, mamá, а я есть. И мне нужно, чтобы ты перестала дергаться.

Я задыхаюсь, ощущая теплую жидкость, стекающую из раны по спине, и через несколько мучительных секунд металл выскакивает наружу. Рио бросает устройство на кровать и наклоняется ко мне, его дыхание скользит по раковине моего уха.

– Катерина Санчес, ей пятнадцать. Думаю, она находится у куратора по имени Лилиан Берес. Последний раз я видел ее фотографию три месяца назад, она стояла на фоне поля подсолнухов.

Он отпускает меня и отступает, и я поворачиваюсь к нему лицом.

– Спасибо, – тихо произношу я. – Я позабочусь, чтобы она оказалась в безопасности.

Он смотрит на меня так, что я понимаю, что он обязательно найдет способ выследить меня, если этого не произойдет. Может быть, даже приедет в поместье Парсонс и присоединится к остальным призракам в моем доме.

– Один из друзей Рокко спит на диване. Не шуми, и все будет в порядке. Он в отключке после наркотиков.

– Хорошо, – киваю я.

Я испытываю такой прилив благодарности, что даже не знаю, как ее выразить. Скорее всего, он врежет мне, если я попытаюсь. Рио ненавидит любое проявление благодарности, так же как и внимание к нему. И, возможно, это объяснятся тем, что он просто ненавидит себя.

– Скажи своему парню, чтобы дал мне фору, ладно? – просит он, делая шаг назад.

Я нахмуриваю брови.

– Беги так быстро, как только сможешь.

Он медленно проводит языком по нижней губе, и его взгляд в последний раз скользит по мне, словно запоминая.

– Прощай, princesa.

– Прощай, Рио, – шепчу я.

А потом он бесшумно уходит.

Не теряя ни секунды, я бросаюсь к своему комоду, который, как оказалось, стоит прямо возле тела Сидни. Скольжу в крови, покрывающей пол. И роюсь в ящиках, а потом поспешно натягиваю рубашку с длинными рукавами и толстовку. Хватаю пару носков, обхожу кровать и вытираю ноги о тонкое одеяло, как могу.

Натягиваю носки и ботинки, достаю из-под половицы дневник и тихо спускаюсь по ступенькам.

Оставаться ночью в спальне меня всегда заставлял страх. Он не позволял мне спуститься по ступенькам и открыть входную дверь, потому что я знала, что за дверью меня непременно будет кто-то ждать.

Он держал меня в своих лапах более двух месяцев, делая покорной, но теперь у меня больше нет вариантов. Я убила человека, и если не уйду, то стану следующей. Нет, конечно, я буду молиться об этом исходе, если меня поймают, но я отлично понимаю, что они не позволят смерти так просто меня забрать.

Достаю из-под раковины полиэтиленовый пакет и вздрагиваю от его шуршания. Затем нахожу в шкафу несколько бутылок воды и коробку батончиков. Этого должно хватить. Я не могу позволить себе тащить на себе лишний вес. Затем выдвигаю кухонный ящик и достаю два больших ножа для защиты.

Мой план состоит в том, чтобы добраться до путей, а затем выйти по ним к людям. Надеюсь, что смогу укрыться в одном из вагонов, когда мне понадобится передышка. Думаю, они решат, что я пошла вдоль дороги, и, обнаружив мою пропажу, сосредоточат свои поиски в первую очередь в этом направлении.

Они видят во мне алмаз, потому что меня любит Зейд, но они забывают, что именно это и превратило меня в несокрушимую твердыню. Он научил меня тому, кто я. Но самое главное – он научил меня упорству.

Уже выходя из кухни, я слышу громкий храп и замираю, сердце в моей груди учащается. Дружки Рокко остаются на ночь, когда им совсем хреново, и, думаю, для того чтобы разбудить их, требуется целое стадо слонов. Но я не могу быть уверена – все зависит от количества наркоты в их организме.

Выглянув в гостиную, я вижу, что на диване лежит грязный мужик с наполовину открытым ртом. Джерри. Он появляется здесь постоянно, а еще это один из самых жестоких ублюдков, из тех, кто нас с Сидни наказывает.

Какая-то часть меня испытывает искушение подойти и вонзить один из моих ножей ему в горло, но я не могу решиться. Несмотря на то, как сильно я хочу убить всех людей в этом доме, я не настолько беспощадна, как Зейд.

По крайней мере, раньше такой не была. Теперь уже не уверена.

С замирающим в горле сердцем медленно и беззвучно пробираюсь к двери и подскакиваю, когда один из его всхрапов звучит особенно громко и резко.

Прохожу уже половину пути, но тут мой пакет рвется, одна из бутылок падает на пол с громким шлепком и катится прочь.

Я с трудом сдерживаю испуганный вздох, ловя его на самом кончике языка, мое сердцебиение снова учащается. Мои широко раскрытые глаза устремляются к Джерри. Его храп прерывается, но, похоже, он все еще спит.

В мою кровь выбрасывается опасное количество адреналина, и зрение становится нечетким от его переизбытка.

Перехватываю пакет, морщась от того, как он хрустит в руке, и на цыпочках приближаюсь к бутылке на полу. Приседаю и осторожно поднимаю ее.

Закрыв глаза, я несколько секунд пытаюсь успокоить сердцебиение. Руки липкие, пот выступил по всему лбу и пояснице. Кажется, я никогда в жизни не испытывала такого страха, и я слишком охвачена им, чтобы ощутить хоть что-нибудь, кроме одного лишь… чистого ужаса.

Тихо выдохнув, я снова встаю и пытаюсь придержать дно пакета, но, прежде чем мне это удается, сквозь него проскальзывает еще одна бутылка, которая тоже падает на пол.

Я ужасаюсь и, словно сквозь патоку, поднимаю голову, чтобы взглянуть на Джерри.

Его глаза широко открыты и устремлены прямо на меня.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, застыв во времени.

– Что ты себе позволяешь? – спрашивает он, садясь и свешивая ноги с дивана.

Я слышу, как колотится мой пульс, и зрение начинает плыть; я едва не теряю сознание от ужаса. Если он позовет Рокко или Франческу, мне конец. А если они узнают, что Рио помог мне, – ему тоже. Его сестру продадут, а я никогда не выберусь отсюда…

Сосредоточься, мышонок.

Сглотнув, я выпрямлюсь, и решаю, что пока лучше держать рот на замке. У меня нет никаких объяснений.

– Пытаешься сбежать, Алмаз?

Я качаю головой, и мои глаза еще больше расширяются, когда он встает и идет ко мне. Я инстинктивно делаю шаг назад, задевая упавшую бутылку с водой.

– Тогда объясни, какого черта ты делаешь?

Снова качаю головой. Единственное оправдание, которое приходит мне на ум, – что я несу перекусить охране. Но, честно сказать, это слишком смешная отговорка, а последнее, чего я хочу, – насмешить этого человека. Разумеется, он не станет молчать, он всегда был самым громким из них.

Он останавливается, окидывая меня взглядом, и в тот момент, когда я вижу искорку в его темных глазах, я точно понимаю, что этот ублюдок задумал. На его лице расцветает медленная коварная улыбка.

– Иди сюда, – зовет он.

Все, что я могу, – снова покачать головой, словно сломанная игрушка, которая только на это и способна.

Тогда он рычит, вскидывает руку и хватает меня за плечо. Я вздрагиваю, когда он притягивает меня к себе, я чувствую запах его немытого тела, сигарет и несвежего дыхания.

– Ты, мать твою, послушаешь, что я тебе говорю, Алмаз, или я позову Рокко, чтобы он присоединился к веселью. Как тебе больше нравится? Я или мы двое? – жестко выплевывает он, тем не менее голоса не повышает. Похоже, он не хочет привлекать внимания и делиться, поэтому пока не шумит.

Слезы жгут мне глаза, и я торопливо киваю, надеясь его успокоить. Наркоманы редко бывают предсказуемы.

– Хорошая девочка, – мурлычет он, ослабляя хватку. – Я хочу, чтобы ты повернулась, спустила штаны и наклонилась. Хочу трахнуть тебя сзади.

Мысли в моей голове бешено мечутся, пока я поворачиваюсь; движения медленные. Я пытаюсь понять, что, черт возьми, теперь собираюсь делать. Я ни за что не позволю этому мудаку снова изнасиловать меня.

Он поторапливает меня:

– Поживее.

– Позвольте мне сначала поставить сумку, – шепчу я дрожащим голосом.

Он хмыкает, но не протестует, и я наклоняюсь, осторожно перехватываю нож и вытаскиваю его, надеясь, что мое тело скрывает мои действия.

– Чертова медлительная сука, – ругается он, нетерпеливо дергая пояс моих штанов, пытаясь сам спустить их вниз.

Он успевает спустить их до половины моих ягодиц, прежде чем я резко разворачиваюсь, выпрямляясь, с ножом в руке. Лезвие рассекает ему горло, его глаза расширяются, и он ошарашенно замирает.

Я торопливо подтягиваю штаны, подхватываю пакет, дурацкие бутылки с водой и выбегаю за дверь, оставив Джерри захлебываться кровью.

Мышца в моей груди колотится так сильно, что мне становится больно. Я выбегаю на крыльцо и спускаюсь по шатким ступенькам, едва не останавливаясь, когда замечаю два трупа рядом с лестницей. Шеи охранников тоже перерезаны.

Тяжело дыша, я огибаю дом. Рио нигде нет, и я молю бога, чтобы он уже убрался отсюда к чертям собачьим.

Потому что, возможно, он будет единственным, кому удастся выбраться сегодня живым.

Глава 21. Охотник

– Я тебя отымею, ублюдок! – рычит Дайр, вскакивая из-за своего компьютерного стола и задирая мне голову за подбородок.

Закатываю глаза.

– Ты каждый раз это говоришь и никогда не выполняешь.

Я бы не возражал, если бы он попытался. Эти парни – такие же отъявленные головорезы, как и я, и старая добрая драка вполне могла бы снять напряжение, скопившееся в моих мышцах. Груз разочарования, гнева и тревоги, который я ношу в себе, дает о себе знать. Я несколько раз выезжал на операции по ликвидации преступных группировок в Орегоне, чтобы снять стресс, но этого мало.

Я отталкиваю его и прохожу мимо. Его кабинет расположен внутри хранилища, но если бы не дверь, то никто бы и не догадался искать там. Они выдолбили комнату в подвале. Прямо у круглого входа находится лестница, ведущая вниз, ее продлили, чтобы она спускалась под цокольный этаж, где работает Кейс. Как и все в этом банке, помещение выкрашено в коричневые, кремовые и черные цвета; все это просто кричит о деньгах.

Поэтому его кабинет, разумеется, представляет собой влажную мечту компьютерного ботаника. Компьютерный стол во всю стену, над которым висит множество мониторов и экранов, а светодиодные лампы, переливающиеся по всей комнате, высвечивают резкие черты лица Дайра, пока он в очередной раз просматривает свои каналы, проверяя, не появилась ли где-нибудь Адди.

– Ты маячишь за спиной. Я чувствую твое дыхание на своей гребаной шее.

Специально выпускаю воздух носом, это заставляет его резко развернуться и послать кулак в направлении моего члена. Легко уклоняюсь от удара, но ему все же удается застать меня врасплох и наступить ногой на мою ступню, заставив отступить.

Туше.

– Ты суетишься больше, чем жена, заглядывающая за плечо мужу-изменнику, – огрызается он.

– И у меня, и у обманутой жены есть веские причины.

Он что-то ворчит себе под нос и снова придвигается к компьютеру, проверяя данные. Его питомица стоит на коленях рядом с нами, как обычно опустив голову, но я различаю намек на улыбку на ее лице.

– Ты выяснил, откуда доставили Джиллиан и Глорию? – спрашиваю я.

Дайр трясет головой.

– Еще нет. Я легко могу отследить тех, кто находится в местах временного содержания – таких, как те, которых вытаскиваешь ты, – потому что там располагаются контрольные пункты. Туда доставляют товар и оттуда же его переправляют дальше. Но многие, прежде чем их продают на аукционе, попадают к кураторам, а это, как правило, жилые дома, и часто хозяева специально глушат сигнал, чтобы обезопасить себя. Кем бы ни была эта Франческа, она, очевидно, куратор, причем очень хорошо конспирирующийся.

У него имеется целая карта транспортных маршрутов и контрольно-пропускных пунктов, и он настаивает, что обязательно узнал бы, если бы Адди выставили на продажу или куда-нибудь перевезли. В даркнете не очень много сайтов, специализирующихся на продаже рабынь, – даже те, кто продает собственных детей с целью наживы, пользуются ими, – и у Дайра есть доступ к каждому из них. Кроме того, существует целая сеть для проведения аукционов, перемещения девушек в места содержания и обратно, а также организации других мероприятий, где высокопоставленные лица могут приобрести себе женщин и детей на любой вкус, и с ними у Дайра тоже налажен контакт.

Но в случае с Адди использовать стандартные способы сбыта слишком рискованно. Клэр достаточно умна, чтобы понимать это. Поэтому мы сосредоточились на розыске этой Франчески, но на территории штата Орегон не нашлось ни одного дома, зарегистрированного на это имя.

– Каково их последнее местонахождение перед исчезновением? – спрашиваю я.

Мы сузили круг поиска до близлежащих городов в часе пути от Джексонвилля, где и проходил аукцион, но если там не окажется камер, то мы не сможем установить, находится ли Адди в одном из них.

– Перед тем как их выставили на аукцион, Глорию в последний раз видели садящейся в автомобиль в Грантс-Пасс, а Джиллиан похитили в Портленде. Есть записи, где она занимается проституцией, так что, скорее всего, ее продали заранее.

– Машины найти не удалось?

– Да, – подтверждает он. – Заехали куда-то, где нет камер, и больше их не видели.

– Черт, – ругаюсь я и снова начинаю шагать.

То же самое и с Ксавьером Делано. Нам удалось отследить его полет в Портленд, штат Орегон, и машину, которая отвезла его на окраину, но после этого он как в воду канул. Они приняли все меры предосторожности, чтобы убедиться, что к дому не ведут никакие следы.

Дайр кликает по карте.

– Здесь сотни тысяч домов. Адди должна быть в одном из них, но чтобы определить где… – Он прерывает сам себя, и его глаза сосредоточенно сужаются. – Интересненько, – бормочет он.

– Что?

– В окрестностях Грантс-Пасс есть старая железнодорожная ветка, по которой перевозили девушек. Болтают, что она все еще действует, хотя эта линия закрыта уже несколько десятилетий.

Он заходит на Гугл Карты и вбивает координаты интересующей нас железной дороги, а затем увеличивает масштаб, чтобы показать ее в 3D-изображении. Поезд так и остался брошенным на путях, его вагоны изъедены стихией и ржавчиной.

Он стоит посреди леса, и вокруг него нет ничего, кроме деревьев. Еще десятилетие, и большая часть флоры и фауны окончательно поглотит его.

– Странно, что этот канал до сих пор считается действующим, – замечает Дайр, сдвигая брови и поджимая губы.

– Поблизости есть жилые дома?

– Не мешает проверить, – отвечает он. Он поднимает на меня глаза. – Имей в виду: удостовериться, что в нем и держат пленниц, невозможно, если только не взять его штурмом. Хочешь совет? Не делай этого.

Я поднимаю бровь в ответ. Понимая, что он разговаривает с человеком, который ворвался в дом мамы Ти без приглашения, просто чтобы связаться с ними, Дайр закатывает глаза и снова отворачивается к компьютеру. Что помешает мне сделать это еще раз?

Правильно, ответ – ничего.

– После общения с тобой мне понадобится очень долгий сеанс терапии с моим питомцем, – бормочет он.

– Всегда пожалуйста.

Он ухмыляется, но не отрывает глаз от экрана, прочесывая лес. Долгое время он ничего не находит. Достаточное, чтобы я протер дыру в полу, пока расхаживаю туда-сюда.

– Есть кое-что, – объявляет Дайр примерно через двадцать минут, привлекая мое внимание.

Я подхожу к нему сзади и наклоняюсь, чтобы получше рассмотреть.

Если этот ублюдок снова скажет, что я мельтешу здесь, то я украду его зверушку и высажу в случайном месте, просто чтобы доставить ему неудобство. Засранец просто охренительный счастливчик, что я нахожусь так близко к нему.

Среди деревьев стоит огромный ветхий дом. Похоже, его расцвет пришелся на начало 1900-х годов. Тем не менее он все еще пригоден для жизни – просторный и, безусловно, отлично спрятанный.

Мое сердце ускоряет темп, и впервые за последнее время я испытываю волнение.

– Где он находится?

– Мерлин, Орегон. В пятнадцати минутах езды от Грантс-Пасс, около того. – Он замолкает. – И в часе езды от Джексонвилля.

К тому времени, как он заканчивает фразу, я уже почти вибрирую.

Когда была сделана спутниковая фотография, у дома был припаркован только ржавый красный пикап. Я выхватываю свой ноутбук и быстро пробиваю номерной знак, чтобы выяснить владельца.

– Рокко Беллуччи, – бормочу я, немедленно принимаясь копаться в его биографии. – Несколько обвинений в пьяном дебоше, домашнем насилии, побоях.

Дайр пожимает плечами.

– Вполне стандартный список для девяноста процентов мужского населения.

Далее я проверяю, кому принадлежит дом, и снова вижу имя Рокко. Стучу пальцами по клавиатуре ноутбука, и в моих нервных окончаниях так и гудит тревога. Этот дом выглядит очень подозрительно, но ничто в нем не указывает на то, что в нем держат пленниц.

Он не зарегистрирован на нужное мне имя, и нет никаких вещественных доказательств деятельности работорговцев.

Вытащив из кармана телефон, я набираю номер Джиллиан. Она пообещала помочь, чем сможет, если у меня будут еще вопросы об Адди, так что я попросил Руби достать для нее телефон.

Несколько долгих секунд в трубке одни гудки, но затем раздается ее скучающий голос с акцентом:

– Ну?

Какой же она приятный и теплый человек.

– Ты говорила, что у Франчески был брат, – говорю я.

– Да, он один из тех, кого я бы хотела видеть мертвым, – отвечает она.

– И как же его зовут?

– Рокко. Фамилии не знаю.

Мой мир опрокидывается. Вероятность того, что мы только что нашли Адди, слишком велика.

– Алло-о-о? – раздается голос Джиллиан.

– Тебя держали в трехэтажном доме в колониальном стиле?

Я перечисляю еще несколько признаков, по которым можно опознать дом, она отвечает не сразу, и я едва не раскалываю телефон в своей руке пополам.

– Это он, – наконец подтверждает она.

Черт побери.

– Джиллиан?

– Да?

– Я убью охренительно много людей для тебя.

Последнее, что я слышу, – ее фырканье, потом кладу трубку и поднимаю глаза, чтобы встретиться взглядом с округлившимися глазами Дайра.

– Мы нашли ее?

– Мы, мать твою, нашли ее, – подтверждаю я и тут же набираю в поисковике маршрут к этому дому.

Дорога из Портленда до Мерлина займет около четырех часов, но сначала мне нужно подготовиться. Я не знаю заранее, сколько человек может находиться в доме, так что нужно, чтобы в моем наушнике висел Джей, а под боком были Майкл и Руби – на случай, если там найдутся и другие девушки. И еще надо взять нескольких человек, если понадобится подкрепление.

– Зейд?

Я поднимаю глаза.

– А что, если ее там уже нет?

Мой глаз дергается от одной только этой мысли. Вероятность этого высока, но, по крайней мере, в моих руках будут люди, которые смогут привести меня прямо к ней.

Я смотрю в его глаза и на одно мгновение выпускаю свою тьму.

– Тогда умрет очень много людей.

* * *

– У меня новости, – сообщает Джей через автомобильный динамик.

Сейчас шесть часов утра, но вокруг кромешная тьма; солнце еще даже не показалось из-за горизонта. Дорогу окутывает густой туман, и это затрудняет видимость.

Через пять минут я подъеду к дому Франчески и Рокко Беллуччи. Рядом со мной на пассажирском сиденье сидит Дайя, а Майкл и Руби едут следом. Дом всего в десяти минутах от реки Рог, и вокруг него простираются целые гектары национального парка.

Прошлой ночью мне удалось взломать несколько спутников. Правительство любит говорить людям, что спутники не проявляют интереса к их домам, но это не подразумевает, что они периодически не делают снимки.

Джей просматривает их и сейчас, но Адди на них пока нет.

– Какие?

– Я отправил беспилотник к дому, – начинает он. – И весь участок стоит на ушах. По нему рыщут около тридцати человек. Половина из них в лесу за домом, а вторая следует вдоль дороги.

Как только он заканчивает, мимо меня пролетают два черных внедорожника, а впереди я замечаю несколько пеших парней.

– Дерьмо, – бормочу я, сбрасывая скорость, и останавливаюсь рядом с ближайшим. – Джей, сообщи Майклу, что происходит, и следи за нами с помощью дрона.

Опускаю окно, и парень наклоняется, нетерпеливо разглядывая нас с Дайей.

– Все хорошо, сэр? – спрашиваю я.

– Ничего такого, о чем вам стоило бы беспокоиться.

– Похоже, у вас тут целая поисковая группа. Может, нужна помощь? – наседаю я.

– Нет, просто ищу свою собаку.

Я вскидываю бровь, а Дайя бросает на него сомневающийся взгляд.

– Должно быть, вы очень заботитесь об этой собаке, – замечает она.

– Да, эта сучка бесценна, – отвечает он. – А теперь не тормози, за тобой уже пробка, придурок.

Но я уже закрываю окно и жму на газ.

– Слышал, Джей? – спрашиваю я, ощущая тяжесть в груди.

– Ага. Думаешь, он об Адди?

Качаю головой, мои мысли мчатся быстрее, чем «мустанг».

– Джиллиан говорила и о других девушках в доме, так что это может оказаться любая из них, но вероятность, что это она, черт побери, очень велика. Не думаю, что они стали бы устраивать такие масштабные поиски обычной девушки.

– Похоже на Адди. Она смелая.

Закусываю губу, в моей груди поднимается множество эмоций: волнение, страх, гордость.

Я быстро принимаю решение отправиться к поезду. Понятия не имею, в каком направлении она пошла, но знаю, что она слишком умна, чтобы идти просто вдоль дороги. Слишком уж большой риск, что ее схватят и вернут обратно в дом. Но есть шанс, что она нашла этот поезд и попытается выйти из леса по путям. Или укроется в нем.

Телефон Дайи жужжит уже в миллионный раз, и она вздыхает, сбрасывая звонок.

– Снова ее мать?

– Да, – тихо отвечает она. – С тех пор как Адди пропала, она совсем расклеилась и, думаю, высказала каждому полицейскому в штате, что она думает о них и их матерях, потому что ее до сих пор так и не нашли.

– Она знает, что мы можем найти ее сегодня?

Дайя кивает.

– Да, и, наверное, мне стоило подождать, но я никогда не видела Серену такой. Наверное, я просто хотела дать ей немного надежды, понимаешь? Прошло уже больше двух месяцев, и думаю, она была уже уверена, что Адди мертва.

Я бросаю взгляд на Дайю.

– Сегодня она вернет свою дочь. Считай меня психом, но моя девочка уже близко. Я это чувствую.

Прежде чем Дайя успевает ответить, в разговор вклинивается голос Джея:

– Вот дерьмо.

– Что случилось? – бросаю я.

– Около двух месяцев назад на спутниковых снимках было зафиксировано массовое скопление людей у дома. Я проверил, не было ли притока туристов, забронировавших билеты и номера в гостиницах, и, конечно же, так оно и оказалось. То есть десятки высокопоставленных людей со всего мира внезапно прилетели сюда и остановились в близлежащих отелях. Одним из них был Ксавьер Делано; он бронировал отель в сорока пяти минутах пути отсюда каждую неделю в течение всего последнего месяца.

Как и сказала Джиллиан, он часто навещал ее.

– Ублюдок, – шепчет Дайя.

В моей груди нарастает белая ярость, не утихающий ни на секунду вулкан в ней готов извергнуться прямо в этот момент. И он уже столько раз извергался. В результате этих извержений погибло так много работорговцев и сгорело так много зданий. Я стараюсь сосредоточиться, иначе снова ослепну от ярости и машина вылетит с дороги.

Мы подъезжаем к развилке, и тут надо поворачивать либо налево, либо направо.

– Джей, железнодорожная линия впереди?

– Да, меньше километра, – подтверждает он через секунду.

– Мы отправимся пешком, но я хочу, чтобы ты отправил несколько человек к дому на всякий случай. Не хочу, чтобы кто-то ушел.

– Понял.

Поворачиваю налево и проезжаю несколько метров, пока не натыкаюсь на тропу в лес. Быстро паркуюсь рядом.

– Вставь свой блютуз-чип, – говорю я Дайе, вставляя в ухо свой.

Рядом с «мустангом» останавливается машина Майкла, и мы, все вчетвером, выходим из машин.

– Это Адди? – сразу же уточняет Майкл.

– Мы не знаем точно, но думаю, это она, и она не могла уйти далеко.

Руби ахает и прикладывает руку к груди – она всегда тяготела к театральщине.

– Ох! Тогда нам лучше поторопиться. Она, наверное, так напугана, бедняжка.

Майкл кивает, на его губах появляется слабая улыбка надежды.

– Помоги выйти к железнодорожной линии, – прошу я Джея, вызывая его по блютуз-чипу в своем ухе и доставая из пачки сигарету.

– Курение убьет тебя, – стонет Джей.

Смотрю вверх и замечаю беспилотник, зависший в пятнадцати метрах над моей головой. Поднимаю руку и показываю ему средний палец. Джей хихикает, а затем указывает нам направление.

Чтобы найти поезд, у нас уходит около пяти минут бодрым шагом.

– Насколько он длинный?

– Подлиннее большинства других. Что-то около трех километров. Чуть меньше километра направо, все остальное – по левую сторону.

Я поворачиваюсь к Майклу:

– Вы с Руби идете направо, а мы с Дайей пойдем налево.

Он кивает, уже двигаясь в указанном направлении с Руби на буксире.

– Скоро увидимся, – взмахивает он рукой.

– Руби! – окликаю я. – У тебя же есть оружие?

– Ты чертовски прав, – кричит она в ответ, даже не удосужившись оглянуться.

Я одобрительно улыбаюсь и направляюсь в противоположную сторону; мои кости трещат от предвкушения.

Сегодня я вернусь домой со своей маленькой мышкой. А потом?

Потом мы вместе сожжем весь мир.

Глава 22. Алмаз

Спотыкаюсь о камень, но успеваю восстановить равновесие и не упасть лицом в грязь. В моих костях глубоко засел холод, и я уже не чувствую ни рук, ни ног.

Не знаю, сколько времени бегу, но я считаю все пройденные вагоны.

Двенадцать. Я прошла только двенадцать.

На улице все так же темно, где-то вдалеке раздается уханье совы, которое глушится громадой моего тезки[10].

– Бриллиаант!

Я услышала, как меня зовут дружки Рокко, как раз в тот момент, когда только достигла поезда и была в нескольких секундах от того, чтобы нагнуться и блевануть, что непременно привело бы их прямо ко мне. Если не по звуку, то по луже рвоты, которую я оставила бы после себя.

Я не знаю этого леса, так что, чтобы снова найти поезд, потребовалось какое-то время. Я бегала по нему всего два раза, и оба раза через огромный лабиринт, полный ловушек. Учитывая, что сейчас плохо соображаю, я не хотела рисковать, споткнувшись о натянутую проволоку, и пошла в обход.

– Бриллиаант! – снова зовет мужской голос, и я задыхаюсь; адреналин в моей крови слишком высок.

Их голоса еще относительно далеко, но я не заметала следы. Не было времени. Я понятия не имею, знают ли они, как выследить меня, – скорее всего, нет, – но это и неважно. Франческа точно умеет это делать, ведь она сама охотилась на меня, когда мы тренировались перед выбраковкой.

Я нахожусь на двадцатом вагоне, когда снова спотыкаюсь, и на этот раз падаю. Лицом вперед, неловко приземляясь на руки и колени, и от удара все мое тело охватывает боль. Сумка летит из рук, и из нее вываливается еще одна гребаная бутылка с водой. Опустив голову, пытаюсь отдышаться.

Вдох-выдох. Вдох, черт, я просто не могу дышать.

Мое онемевшее лицо перекашивается, и по горлу, словно маленький паучок, ползет всхлип.

Продолжай бороться, детка. Продолжай сражаться.

Я больше не знаю как, Зейд. Я уже не знаю как.

Качаю головой, резко втягивая воздух, пытаюсь взять себя в руки. Еще один вдох, и я заставляю себя подняться. На ладонях остаются кусочки камня, листья и палки.

Отряхнув руки, обвожу взглядом вагон рядом со мной. На вид он мало чем отличается от остальных: белый, ржавый, изъеденный коррозией, но к боку прикреплена лестница.

Если я задержусь здесь, они найдут меня, поэтому мне нужно найти место, чтобы спрятаться и восстановить силы. Я все еще в состоянии шока, и мое тело уже начинает отключаться от него и переизбытка адреналина.

Вытерев нос, снова собираю свои скудные пожитки, беру пакет в одну руку, а другой хватаюсь за холодный металл лестницы.

– На водосточную трубу лез крошка-паучок, – хрипло бормочу я.

Промахиваюсь мимо перекладины и снова соскальзываю. Колено ударяется о металл, и по ноге прокатывается волна боли. Шипя, я все же поднимаюсь и пробираюсь к середине вагона. Добравшись до люка, поворачиваю рычаг и дергаю его, расходуя последние крохи своей энергии.

– Вдруг грянула гроза, и смыло его в сток[11].

Заглядываю в вагон и не вижу ничего, кроме растений, проросших сквозь щели. Может быть, я и забираюсь прямо в свою могилу, но лучше умереть здесь, а не в том доме.

Да, думаю, это неплохое местечко для смерти.

* * *

Просыпаюсь от того, что по моей ноге что-то скользит. Меня мгновенно охватывает паника, и я подскакиваю, на кончике моего языка замирает тонкий вскрик.

На какое-то мгновение мне кажется, что я снова в том доме, сижу на теле Сидни с ручкой в руке.

Несколько раз глубоко втягиваю воздух, чтобы унять панику и заставить зрение привыкнуть к окружающему освещению.

Тяжело дыша, опускаю глаза и замечаю, что мои руки все еще в крови. Кровь пропитала мою одежду, она на руках и ногах. Кожа зудит и раздражена, и я почти чувствую, как она отслаивается от меня.

Задыхаясь, замерзая и испытывая дискомфорт, оглядываю внутреннюю обстановку вагона, в котором нахожусь. Сквозь щели пробиваются заросли, здесь грязно и душно, но в остальном – больше ничего нет. Я оставила люк на крыше приоткрытым, и через него проникает утренний свет, дающий достаточное освещение, чтобы рассмотреть окружающее пространство.

Из моего горла вырывается стон, спина болит от долгого неудобного положения. В этот момент я внезапно замечаю, что в нескольких метрах от меня сидит коричневая белка, обнюхивает землю и внимательно следит за мной.

– Привет, милашка, – шепчу я хриплым со сна голосом.

Цокаю языком и с абсолютным восхищением наблюдаю, как она медленно приближается, пока не оказывается в нескольких сантиметрах от меня. Пытаюсь ее погладить, но белка отпрыгивает в сторону, и я сдаюсь.

– Как тебя зовут? – шепчу я, улыбаясь, когда она запрыгивает мне на ногу и ее маленькие коготки впиваются в ткань моих штанов.

Несколько минут мы с любопытной белкой наблюдаем друг за другом, и впервые за несколько месяцев я чувствую себя немного легче. Это маленькое существо такое крохотное и незначительное для большинства, но я смотрю на то, как оно чистит свою маленькую мордочку, и у меня на глаза наворачиваются слезы. Я так долго была окружена живыми трупами, что видеть что-то по-настоящему живое – это потрясение.

Шмыгаю носом, вытирая мокрые дорожки со щек, но на смену им приходят новые.

– Знаешь, моя бабушка любила наблюдать за белками из своего окна, – вслух говорю я. – Так что я буду звать тебя Мэй. Ее день рождения был в мае, и, думаю, ты бы понравилась ей.

Белка стрекочет и ползет по моей ноге к ступне. Я смеюсь от того, как она обнюхивает кончик моего ботинка, слегка задевая его носом.

А потом вижу краем глаза, что к нам спешит другая белка.

– О боже, так вас двое! – пищу я, стараясь не слишком шуметь.

Мэй спрыгивает с моей ноги и идет навстречу своей подруге. Парочка бежит друг за другом, вызывая у меня очередной приступ смеха.

Прямо к люку ведут несколько лиан. Белки взбираются по ним и протискивают свои пушистые тельца в щель, а я с нежностью и грустью наблюдаю за ними.

– Пока, Мэй, – шепчу я, ощущая, как в душе поселяется одиночество.

Вместо того чтобы позволить ему запустить в меня свои когти, я заставляю себя встать – спина и ноги болезненно ноют от каждого движения.

Мало что помню после падения в вагон, кроме того, что чуть не подвернула себе лодыжку, но потом, видимо, я отключилась. Судя по тому, что в проникающих лучах проглядывает голубой оттенок, сейчас раннее утро и прошло не более нескольких часов.

Они все еще ищут меня, в этом нет никаких сомнений, и я мучительно пытаюсь решить, стоит ли мне двигаться дальше или переждать, надеясь, что они откажутся от поисков в лесу. С ужасом жду того момента, когда брошенный поезд перестанет защищать меня.

После этого я окажусь на открытом пространстве, где защитой мне станут только два кухонных ножа.

Решив продолжить путь, не спеша съедаю батончик и запиваю его половиной бутылки воды, решив есть и пить понемногу. Мне так и хочется выбросить эти дурацкие бутылки за то, что они чуть не заставили меня попасться, но я не знаю, сколько времени мне предстоит провести в лесу, так что пока они нужны.

Когда я спускалась в вагон, не очень задумывалась о том, как буду выбираться из него. И теперь жалею об этом решении.

Оглядываюсь по сторонам, надеясь найти хоть что-нибудь, что придаст мне сил, но здесь пусто.

Дерьмо.

Бог? Может, поторгуемся? Если ты поможешь мне выбраться отсюда, я разрешаю тебе сократить мою жизнь на десять лет. Тогда у меня останется лет пять, учитывая все эти стрессы, но меня вполне устроит.

Теперь, когда моя голова прояснилась, я с полной уверенностью могу сказать, что на самом деле я не хочу здесь умирать.

Но похоже, именно это мне и предстоит.

Очередная пелена слез застилает мне глаза, и горло сжимается.

Как раз в тот момент, когда у меня уже начинается гипервентиляция, я слышу голоса снаружи вагона. Резко вдыхаю, меня парализует ужас, когда я слышу разговор двух людей.

Не могу разобрать, о чем именно они говорят, но отчетливо слышу шум радио.

О, черт возьми, это они…

Гипервентиляция все же начинается.

Закрываю рот рукой, внезапно осознав, что они могут услышать мое дыхание через толстую сталь. Бросаю взгляд на люк, и мое сердце замирает, когда я слышу приглушенное:

– Кажется, люк открыт.

Меня охватывает смертельный ужас, и единственное, что я могу сделать, – это тихонько вытащить оба своих ножа, зажав по одному в каждой руке, и тихо скользнуть в дальний угол – самый темный в этом вагоне.

Понятно, что ничего из этого не даст результатов, когда они откроют люк и заглянут внутрь, но ничего другого мне не остается. Нет, если они решат забраться сюда.

Звук чьих-то движений по боковой поверхности вагона отдается по всему металлу – и моему телу, и сердце заходится прямо в моем горле.

Я крепко сжимаю ножи и яростно трясусь, пока вслушиваюсь, как этот человек взбирается по вагону.

– Эй! – громко зовет голос.

Мужчина замирает, и, поскольку теперь он находится гораздо ближе к люку, я могу разобрать его речь лучше.

– Кто ты, на хрен, такой?

Я не слышу, что ответил ему его собеседник, но что бы это ни было, парню это не нравится.

– Что ты сейчас сказал, мудак? Тебе здесь делать нечего.

Второй человек уже ближе, но я все еще не могу понять, что он говорит.

– Да мне плевать, что это частная собственность. Кто ты, мать твою, такой, чтобы меня спрашивать?

Слышу, как мужчина спускается обратно, и решаю, что он уезжает вместе с тем, кто его отвлек.

Пытаюсь прислушаться к тому, что происходит, сквозь громкий стук сердца в моих ушах, но не могу разобрать ни слова.

Их голоса становятся громче, хотя большинство криков, похоже, принадлежат человеку, который чуть было не нашел меня.

В тот момент, когда кажется, что дело вот-вот дойдет до драки, на мгновение наступает гробовая тишина, а затем раздается резкий звон металла, ударяющегося о другой металл. Это что, была пуля? Самого выстрела я не слышала, но его так нетрудно пропустить за гулким шумом в моих ушах.

Кажется, мужчина произносит «ублюдок», но я не уверена.

Широко раскрыв глаза, я смотрю на люк, мои нервы на пределе, поскольку я слышу, как кто-то снова вскакивает на лестницу вагона.

О нет.

Нет, нет, нет.

Он возвращается.

К горлу подкатывает всхлип, который я заглушаю рукой, когда слышу, как человек громко топает к люку.

Если он хочет, чтобы я вылезла, ему придется спуститься за мной самому, но без боя я ни за что не сдамся.

Я скорее перережу себе горло, чем вернусь в этот дом. Чем вернусь к Ксавьеру.

Люк со скрипом открывается, и к горлу подступает тошнота. Я уже готова потерять сознание, но тут вижу его лицо.

Мои глаза расширяются еще больше, страх быстро сменяется недоверием.

Один его глаз голубой – такой светлый, почти белый, с извилистым шрамом, пересекающим его поперек. А другой – карий, такой темный, что кажется обсидиановым. Я отчетливо вижу черты его лица, даже несмотря на надвинутый на голову черный капюшон. И сейчас он с облегчением смотрит на меня.

– Зейд?

– Черт, детка, оставайся на месте. Не двигайся.

– Она там? – нетерпеливо окликает его какая-то женщина, и теперь раздаются и ее шаги.

Но я слишком потрясена, чтобы обращать на это внимание. Через секунду Зейд спускается в вагон, и стук его веса о металлическое дно гулко отдается в закрытом пространстве.

Из моего горла вырывается всхлип, я почти захлебываюсь от радости и, спотыкаясь, бегу к нему, путаясь в собственных конечностях.

Он тут же подхватывает меня на руки, и мои ноги обхватывают его талию, после чего он падает на колени, обнимая меня так крепко, что я едва могу вдохнуть.

Я абсолютно не верю в происходящее и задыхаюсь от рыданий, рвущихся из моего горла. Они сотрясают мое тело с такой силой, что кости трещат от напряжения.

– Я здесь, мышонок, я здесь, – повторяет он. – Черт, ты такая холодная.

Его голос срывается, пока он продолжает раскачивать нас обоих; по его телу прокатываются вибрации – он пытается не сорваться.

Кусочек за кусочком мы оба рассыпаемся, и осколки водопадом падают вокруг нас. И я знаю, что, когда Зейд соберет наши осколки и снова соберет нас, мы соединимся друг с другом уже навсегда.

Он осыпает нежными, но настойчивыми поцелуями все поверхности моего тела в пределах его досягаемости. Голову, щеки, шею, плечи. Его руки бездумно бродят по моей коже, согревая ее, хотя это больше похоже на поклонение.

Я не знаю, сколько времени мы так сидим, и в конце концов мои рыдания стихают, но Зейд не перестает меня обнимать даже тогда.

– Адди? – осторожно зовет меня голос.

Мои глаза распахиваются, и я поднимаю голову, чтобы увидеть лицо Дайи, заглядывающей в люк. Ее гладкая темно-коричневая кожа мокра от слез, а шалфейные глаза застилает пелена.

– Боже мой, Дайя, – лепечу я, снова ошеломленная, не в силах поверить в происходящее.

– Давай вытащим тебя отсюда, детка, – предлагает Зейд. – Здесь холодно, и вокруг все еще полно людей, которые тебя разыскивают.

Шмыгаю, вытираю нос и киваю. Он поднимает меня, и Дайя, ухватившись за мои руки, помогает мне выбраться из вагона. Когда я вылезаю, она тут же обнимает меня; ее объятия почти такие же крепкие, как объятия Зейда.

– Никогда больше не бросай меня, – плачет она, ее голос дрожит и срывается.

И я киваю, тоже находясь на грани срыва.

Но тут сзади нас раздается женский визг, сопровождаемый беспорядочными воплями, похожими на «О боже, вы нашли ее, должно быть, она совсем замерзла!» Или типа того.

Мы с Дайей отшатываемся друг от друга и замечаем, как к нам спешат рыжеволосая женщина и еще один незнакомый мне мужчина. Мгновение спустя Зейд подпрыгивает, цепляется за край люка и с легкостью подтягивается на крышу вагона.

– Вы нашли ее! – снова кричит женщина.

– Боже мой, Руби, можешь не вопить об этом на всю округу?! Здесь все еще крутятся те, кто ее ищет, – огрызается Зейд.

Она машет рукой, нисколько не обижаясь на его грубый тон.

– Ты их прикончишь.

И он действительно это сделает. На земле уже лежат два трупа, из грудных клеток которых сочится кровь.

– Как ты…

– Буквально сделал два шага в сторону и прострелил им обоим грудь одной чертовой пулей, – отвечает за него Дайя, выразительно глядя на меня, как бы говоря, что он чертовски сумасшедший, но в то же время чертовски крутой.

Руби подходит к вагону и поднимает руки, зовя, чтобы я спустилась к ней.

– Давай, дорогая. Надо тебя одеть.

А я просто стою на месте и смотрю на нее. Мой мозг будто погружен в желатин и медленно осмысливает происходящее. После того как Дайя легонько подталкивает меня, я нетвердо спускаюсь по лестнице; мои ноги едва не соскальзывают с перекладин. Как только я встаю на землю, женщина обхватывает меня за плечи.

– Теперь ты в безопасности, милая, – произносит она.

Она потирает мои предплечья, чтобы согреть меня, пока мы идем вдоль заброшенного поезда.

Оглядываюсь через плечо и вижу Зейда в нескольких шагах от себя; его глаза сосредоточены на мне, словно он уверен, что я исчезну, если он хоть на секунду отведет взгляд.

Я в безопасности. Но мне все еще кажется, что я до сих пор в аду.

Часть вторая

21 января 2022

Не думаю, что мое тело уже готово к свободе. Все ощущается ненастоящим. Я все время жду, когда кто-нибудь раздвинет шторы и – ТА-ДА! – я снова окажусь в этом доме, с очередным ублюдком, который тычет мне в лицо своим отвратительным членом.

Проклятье.

Я свободна.

Но я все еще чертовски хочу умереть.

Моя помада не того цвета, и я плачу из-за этого.

Глава 23. Охотник

– Есть новости? – спрашиваю я, скрещивая руки на груди.

Джей поджимает губы и трясет головой. Когда в дом Франчески и Рокко Беллуччи ворвались наши, их нигде не было. Собственно, в доме вообще никого не было, кроме мертвого парня в гостиной с перерезанным горлом и нескольких тел, сваленных у ступенек крыльца. А это означает, что Рио и Рик тоже сбежали. Подозреваю, что они ушли сразу же, как только обнаружили пропажу Адди, и успели удрать оттуда до того, как я смог их настичь.

Эти черви скользкие, но долго прятаться от меня им не удастся.

– Как дела у Адди? – спрашивает Джей, и на его лице появляется озабоченность. Он смотрит мне через плечо, словно может увидеть ее со своего места.

Он впервые в поместье Парсонс, и судя по его поведению, он был бы весьма рад убраться отсюда. Стоило ему сделать шаг внутрь, как входная дверь захлопнулась за ним сама собой. С тех пор как Адди вернулась домой, паранормальная активность здесь возросла. Ее энергетика стала темной, а поместье и раньше не отличалось теплотой.

Я хотел забрать ее к себе, но Адди отказалась, заявив, что она уже достаточно насиделась в тюрьме и не хочет оказаться в другой. Так что я установил вокруг ее дома усиленную охрану, используя самые современные – и незаконные – технологии, чтобы ничто не просочилось внутрь без моего ведома. Что бы Клэр ни припасла, она знает, что у нее нет шансов достать Адди в поместье Парсонс.

После того как я нашел ее, я сразу же отвез ее к моим старым друзьям, Тедди Англеру и его сыну Таннеру. Тедди – хирург в отставке, но с тех пор, как я создал «Зейд», он работает на организацию, оказывая помощь всем выжившим, которым требуется уход. Его сын работает медбратом, и теперь, когда Тедди постарел, он часто ему ассистирует.

Мы прожили у них неделю, чтобы он смог обработать рваные раны по всему ее телу, залечить открытую рану на шее и перелить ей кровь. Она была обезвожена, истощена и ослаблена из-за жестокого обращения.

Я не стал отворачиваться от того, что с ней сделали, хотя все, что мне хотелось, – это выйти за дверь, вернуться в тот дом и разорвать на куски всех, кто жил там, своими чертовыми зубами.

Не уверен, что она вообще запомнила время, проведенное в доме Тедди. Все это время она пробыла в кататонии.

Прошел уже месяц с тех пор, как она вернулась домой, и вначале нас просто осаждали полицейские и представители СМИ. Правоохранительные органы требовали, чтобы она дала показания, желая получить всю информацию о ее похищении. И разумеется, оно привлекло внимание СМИ, поскольку Адди – популярный писатель. Я не стыжусь того, что уже сбился со счета, скольким папарацци угрожал телесными повреждениями, когда они пытались пробраться на территорию поместья.

И я с удовольствием бы продемонстрировал им наглядный пример. Подвесил бы одного в конце подъездной аллеи в качестве дружеского напоминания о том, что может произойти, если они хотя бы пальцем ноги переступят чертову границу участка.

Хаос уже стих, но Адди еще больше погрузилась в себя. Теперь она буквально живет в своей спальне, спрятавшись под черными шелковыми простынями, словно у нее аллергия на воздух вне ее укрытия. Первые пару недель после спасения она вообще почти не разговаривала.

Адди часто впадала в состояние полной опустошенности – безучастно смотрела на мир и никак не реагировала на происходящее. Все остальное время она плакала и была безутешна. Несколько раз к нам приходил мой психотерапевт, доктор Мэйбелл, чтобы поговорить с ней и помочь вытащить ее на свет, и это правда немного помогло.

Когда я вижу ее в таком состоянии, у меня сердце разрывается на части, и все, чего я хочу, – это вручить ей его осколки, чтобы ей было за что ухватиться.

Но она не хочет ни за что держаться. И не подпускает меня к себе. Если я подхожу к ней ближе чем на метр, она выходит из себя. Она категорически отказывается дать мне прикоснуться к ней, и это чертовски убивает меня, потому что это единственное, чего я хочу на этом свете.

Нас часто навещают Дайя и Серена, потому что Адди гораздо комфортнее в их объятиях, чем в моих.

– Жива, – отвечаю я, хотя не совсем уверен, что это правда. Она дышит, но не живет. – И постепенно идет на поправку. Она уже говорит, иногда улыбается и даже смеется. Ее еще долго будет мотать.

Опускаю взгляд на глубокие царапины на своих руках, все еще ярко-красные со вчерашнего вечера.

Каждую ночь она мечется в постели, из ее горла вырываются крики, тело извивается. Я научился быть осторожным, когда бужу ее. Иногда она переходит в режим нападения, слепо отбиваясь от меня ногтями, убежденная, что я один из демонов, преследующих ее в кошмарах.

А днем снова становится призраком. Хотя это тоже не совсем верно – призраки в поместье Парсонс намного активнее, чем она.

И, честно говоря, я все больше впадаю в уныние. Не потому, что она потерялась в своей травме, нет, а потому, что я не имею ни малейшего представления о том, как вытащить ее из этого состояния.

Беспомощность – вот чувство, с которым я уже давно сроднился. Я не могу спасти каждую девушку на планете, но будь я проклят, если не смогу спасти Адди, пусть даже от нее самой.

– Она справится, Зейд, – уверяет Джей, похоже заметив, как потемнели мои глаза.

– Я знаю. Она сильнейшая из женщин, которых я знаю, – соглашаюсь я.

Джей кивает и передает мне букет красных роз.

– Я не хочу ее беспокоить, так что передай их от меня, ладно?

– Конечно, спасибо, мужик, – отвечаю я, принимая букет.

Его ногти сегодня покрашены в неоново-розовый цвет, и лак уже потрескался.

– Ты проверял Катерину?

Джей кивает.

– Да, она сейчас вроде Адди. Мало говорит, эмоции нестабильны. Она так молода и уже через столько прошла.

Как только Адди села ко мне в машину, она назвала два имени и попросила спасти одну из них с подсолнечного поля. Сестру Рио, Катерину Санчес. Вторым именем было имя ее куратора, Лилиан Берес.

Я не знаю, почему Адди попросила меня спасти сестру Рио, но это важно для нее. Катерина – пятнадцатилетняя девушка, попавшая в рабство к злой, жестокой женщине. Неважно, кто ее брат и как сильно я хочу его убить, – она не повинна в грехах брата и нуждается в спасении.

Найдя Адди и устроив ее, я отправил Майкла и еще одного из своих парней заняться ею. Если бы не Адди, настаивающая, что Катерина находится где-то у поля подсолнухов, поиски могли бы затянуться на гораздо более продолжительное время, но ребята смогли разыскать Катерину всего за пару дней и вытащить оттуда. В отличие от Адди, чтобы спрятать ее, они не прикладывали таких больших усилий.

Сейчас она находится в одном из моих центров, где проходит полное лечение.

– Ее брат все еще пытается скрыться?

Джей бросает на меня укоризненный взгляд.

– Ты и так это знаешь. Он все еще в Аризоне. – Когда я киваю, он чешет плечо большим пальцем и встает. – Что ж, я пойду. Скажи ей, что я переживаю за нее.

Он еще раз окидывает взглядом гостиную, обшаривая глазами каждый уголок, словно там прямо сейчас может стоять дух, испепеляющий его взглядом.

Я чувствую его за своей спиной, но кто бы это ни был, он не особо дает о себе знать. Джей поворачивается и тихонько закрывает за собой дверь, и в эту секунду по моей шее пробегает холодный сквозняк.

Я игнорирую призрака и иду наверх, чтобы проведать свою девочку. Ее мать ушла всего час назад, и после таких визитов она обычно дремлет.

Первая встреча с Сереной Рейли прошла… интересно. Адди не рассказывала ей обо мне, чего я, в общем-то, ожидал, учитывая, что их отношения разладились задолго до моего появления. И несмотря на то что я нашел ее дочь, она чувствует, что я опасен.

И она не ошибается.

Открыв дверь, заглядываю в спальню: Адди сидит, положив дневник на колени, и что-то торопливо строчит в нем, словно не в силах переносить слова на бумагу достаточно быстро. Меня охватывает чувство облегчения. Похоже, сегодня у нее хороший день – настолько, насколько это вообще возможно.

Она не обращает на меня внимания, и я прислоняюсь к дверному косяку, довольствуясь тем, что могу просто смотреть. Балконные двери распахнуты настежь, впуская свежий прохладный воздух. Пожалуй, здесь даже холодно, но, похоже, она ничего не замечает.

В последние несколько дней она все чаще пишет в этом блокноте. Не знаю, откуда он взялся, но это ее спасательный круг, и похоже, он ей помогает. Доктор Мэйбелл рекомендует мне вести дневник и постоянно записывать в него все то дерьмо, которое происходит во время спасательных операций девушек. Это лучше, чем держать все эмоции в себе и позволять им гноиться и медленно разъедать тебя, говорит она.

Еще через несколько минут Адди берет тюбик помады, не глядя наносит ее на свои пухлые губы, а затем целует страницу. Взглянув на меня, она захлопывает дневник, кладет его на тумбочку, берет салфетку, чтобы стереть пунцовую краску на губах, и наконец встречает мой взгляд.

– Вижу, ты все еще жуткий, – сухо комментирует она, комкая салфетку и бросая ее туда же, на тумбочку.

Ухмыляюсь и медленно иду к ней. Она заметно напрягается, поэтому я сажусь на край кровати, чтобы предоставить ей пространство.

Я не против нарушения границ Адди, но сейчас не тот случай, когда я готов это делать. Несмотря на то что в прошлом я действовал с ней не совсем благородными методами, меньше всего мне хочется усугублять ее травму. Она и так многое пережила; ей не нужен еще один корыстный человек, который будет брать у нее то, что она не хочет отдавать.

Когда она снова будет готова принять меня, то я не могу обещать, что не выведу ее за пределы зоны комфорта, чтобы попытаться пробудить в ней ту часть, которую, я уверен, она считает уже утраченной насовсем.

Но это требует времени и ее доверия.

Я очень терпеливый человек.

– Всегда был и всегда буду, детка, – бормочу я, одаривая ее плутовской улыбкой.

Она улыбается в ответ, и сердце в моей груди замирает.

Этот маленький знак ощущается так, будто она только что вручила мне весь гребаный мир в своих маленьких ладошках.

– Джей принес тебе розы, – произношу я, передавая ей букет.

Ее рука обвивается вокруг стеблей, и она нюхает лепестки.

– Это очень мило с его стороны. Наверное, мне стоит с ним познакомиться… Он твой друг и помог спасти жизнь нам обоим. Я должна поблагодарить его лично, – виновато произносит она, сдвигая брови.

Я вкратце рассказал ей о том, что произошло в ночь ритуала – как Джей понял, что Сообщество меня подловило, и примчался предупредить меня. Он сидел в машине в квартале от меня на случай, если что-то пойдет не так и нам придется срочно сматываться, но пока он добрался до меня, бомба уже взорвалась. Но я еще не сказал ей, что такое это Сообщество, а она не проявила никакого желания это выяснять.

Пожимаю плечами.

– Джей никуда не денется, и он понимает, что ты еще не готова к людям.

Она сухо фыркает.

– Общаться с людьми так утомительно. Говорить обо всех этих утомительных вещах… Мне нужно принять душ, – признает она, сморщив нос.

– Ты и правда воняешь, – замечаю я, и моя ухмылка разрастается, когда она бросает на меня грозный взгляд.

Я все чаще замечаю, как в ней просыпается ее прежняя сущность. Иногда это шпилька в мой адрес, иногда – легкая улыбка, а бывают моменты, как, например, сейчас, когда она выглядит так, словно хочет выколоть мне глаза.

Я все проглатываю.

– Ты должен был сказать, что я пахну цветами.

– Детка, есть цветы, которые пахнут прямо как задница. Так что, конечно, ты пахнешь такими цветами.

Она смотрит на меня с минуту, а потом ее лицо расплывается в полноценной улыбке.

Черт.

Я так люблю ее.

– Ладно, думаю, я все равно не смогу с этим поспорить. – Она смотрит на дверь, ведущую в ее ванную. – Там ведь нет камер, да?

Вскидываю бровь, наслаждаясь тем, как раздвигаются ее губы.

– Я никуда их не убирал.

Она хмурится.

– Почему?

Удерживаю ее взгляд, чтобы она поняла, что я говорю серьезно.

– Я не буду следить за тобой, Адди. Но если дашь мне повод, начну.

Ее брови опускаются, она понимает, что я имею в виду.

– Я ничего с собой не сделаю.

– Хорошо, – отвечаю я, веря ей на слово. – Я поменяю простыни, и к тому времени, когда ты вернешься, они будут свежими.

Она медленно поднимается с постели, и прилив моей гордости за нее становится неудержимым. Я уже стягиваю угол шелковой простыни, когда она останавливается у двери, ведущей в ванную, и оглядывается на меня через плечо.

– Зейд?

– Да, детка?

– Спасибо.

* * *

– Твоя мама придет завтра. Просто, чтобы ты помнила.

С момента последнего визита Серены прошло всего несколько дней, но она изо всех сил старается наладить отношения с дочерью. И я даже рад этому, несмотря на то, какой невыносимой она может быть.

Адди поворачивает ко мне лицо, снова превращаясь в маленькое буррито на своей кровати. Пока что она намерена просто исчезнуть для всего мира, но я планирую направить ее травму в лучшее, более здоровое русло, когда она будет к этому готова.

Ее сладкие карамельные глаза смотрят на меня, брови слегка нахмурены. Под ними залегли глубокие тени, настолько темные, что некоторые веснушки даже не видны.

– А это обязательно?

Пожимаю плечами.

– Нет. Только скажи, и я закрою дверь перед ее носом.

Она опускает глаза, но не достаточно быстро, чтобы скрыть чувство вины в них.

– Это будет грубо с моей стороны, – признает она. – Она все еще моя мать.

Устраиваюсь поудобнее рядом с ней, привалившись спиной к каменной стене, стараясь не касаться ее, хотя мое тело так и вибрирует от желания.

Мы не прикасались друг к другу с тех пор, как я нашел ее в поезде, и каждая секунда ощущается словно удар ножом в грудь. Страсть к Аделин Рейли – чувство, которое мне знакомо уже очень давно, но это первый раз, когда я отказываюсь следовать ему.

– Расскажи мне о ней, – прошу я. – Расскажи о себе.

Она поднимает бровь, и я улыбаюсь, потому что это слишком мило.

– То есть ты еще не все обо мне знаешь?

– Конечно, нет, детка. Не те вещи, которые по-настоящему важны. Я знаю, какую школу ты окончила или где училась в колледже, но это не значит, что я знаю, насколько ты была счастлива. Или одинока, или печальна. Или о том, что какой-то мальчишка зажал тебя в угол в библиотеке и напугал. – Я замолкаю, конкретно этот сценарий меня злит. – Если такое было, то я должен знать его имя.

Она фыркает и закатывает глаза.

Адди не нравились разговоры в постели до того, как ее похитили; тогда она меня ненавидела. А когда перестала, мы успели провести всего пару ночей вместе.

Она еще глубже зарывается в простыни и смотрит на меня сквозь густые ресницы. Мое сердце болезненно сжимается, и я испытываю неконтролируемое желание поцеловать каждую веснушку, которыми усеяны ее щеки и нос.

– Моя мама меня ненавидит, – начинает она. – Ну может, и не ненавидит, но я все равно ей никогда не нравилась. Думаю, это потому, что она никогда меня не понимала. Моя мама – это прежде всего чопорность, правильность, безупречность. Участие в конкурсах красоты, брак с богатым мужчиной, роскошная жизнь. Думаю, она хотела, чтобы у меня была жизнь, которой не было у нее, а когда я поступала иначе, она на меня обижалась.

– По крайней мере, в итоге ты выйдешь замуж за богатого человека, – комментирую я.

Она смотрит на меня тяжелым взглядом.

– Теперь я никогда не смогу выйти за тебя. Цель моей жизни – разочаровывать ее каждым своим выбором.

Я вскидываю бровь.

– Не надо меня недооценивать, Адди. Я могу стать нищим ради тебя.

Она качает головой.

– Я даже не знаю твоей фамилии. Или когда у тебя день рождения.

Я ухмыляюсь.

– Прости, не думал, что эти вещи так важны.

Она смотрит на меня, собрав нахальство всех женщин мира и вложив его в этот единственный взгляд. И это заставляет меня только шире улыбаться.

– Разве у нас не разговор по душам? К тому же ты постоянно угрожаешь жениться на мне. Разве мне не положено знать твою фамилию?

– Значит ли это, что ты действительно воспримешь мои угрозы всерьез и выйдешь за меня?

Она вздыхает, увиливая прямо в эту секунду. Она тоже это понимает.

– Это же самый обычный вопрос. Все задают его на первом свидании. Или даже до него. Чтобы узнать, не окажется ли мужчина одержимым маньяком, убивающим людей.

Я откидываю голову назад, и из моего горла вырывается искренний смех.

– Мой день рождения седьмого сентября, – говорю я.

– Нисколько не удивлена тем, что ты Дева. Давай дальше, – нахально подсказывает она, ожидая моего следующего ответа.

Закусываю губу, испытывая искушение отшлепать ее по заднице и дать ей повод для большей дерзости.

– Мидоуз, детка. Наша фамилия – Мидоуз.

– Твоя фамилия. Не забегай вперед. Тебе предстоит еще умолять меня.

Остановить дикую ухмылку на моих губах уже невозможно.

– Я обожаю тебя умолять.

– Как скажешь, чудик. Мы вообще-то говорили о моей маме, а не о женитьбе.

Устраиваюсь поудобнее, полностью повернувшись к ней лицом и подперев голову рукой. Ее глаза трепещут, когда я провожу пальцем по ее подбородку, привлекая все ее внимание. Она мягко отстраняется, но меня это не смущает. Это всего лишь начало.

– Твоя мать не ненавидит тебя, Адди. Она ненавидит себя. И она обижается на тебя не потому, что ты живешь не той жизнью, которую она хотела для себя, а потому, что ты жила так, как хотела, а она – нет.

Она в упор смотрит на меня, похоже задумавшись над моими словами.

– Лучшее, что ты можешь сделать, – это продолжать жить этой жизнью, маленькая мышка. Продолжай быть успешным автором, который любит фильмы ужасов и ярмарки с привидениями. Той, кто обожает свою бабушку и готический особняк, который унаследовала, и находит большое удовольствие в призраках, бродящих по комнатам того особняка. Ты всегда была такой, какая ты есть.

Она морщит нос, словно испытывает отвращение.

– Значит, ты тоже мудрый и все в этом духе, да? – Она ехидно усмехается, но в ее глазах виднеется слабый блеск. – Это подло. Есть хоть что-нибудь, в чем ты плох?

Улыбаюсь, наслаждаясь тем, как ее щеки окрашивает румянец.

– Я очень плохо разбираюсь во многих вещах. И слышал, практика всегда помогает достичь совершенства.

Она стонет в голос и толкает меня, и я смеюсь, когда она разворачивается ко мне спиной. Мы оба знаем, что ей тоже смешно, просто она еще не готова это признать.

Но это ничего. У меня полно времени.

18 февраля 2022

Однажды Сидни сказала Франческе, что я нацарапала на стене картинку. Фигурку с отрубленной головой. Все было измазано красным, а потом я узнала, что у Сидни были месячные.

Конечно, я не преминула рассказать Франческе об этом. И она заставила меня чистить эту стену своей зубной щеткой.

Я больше не пользовалась ей. Рио достал мне новую, но они ни о чем не догадались, и так и продолжили думать, что я чищу свои зубы той же самой щеткой, которой соскребала вагинальную кровь Сидни.

Я подумывала о том, чтобы заточить конец этой зубной щетки, как в настоящей тюрьме, и вонзить Сидни в глаз. Потом я действительно нарисовала бы на стене фигурку – с отсутствующим глазным яблоком и размазанной по ней кровью.

Вот было бы смешно.

Глава 24. Алмаз

– У меня неудобный вопрос, – начинаю я и почти сразу же жалею, что вообще открыла рот, поскольку Зейд лукаво усмехается. Наверное, он думает, что я собираюсь попросить его сделать что-то странное.

Я впервые планирую покинуть поместье с тех пор, как вернулась домой, и очень волнуюсь. Прошло чуть больше недели после разговора с Зейдом о моей маме, и мне стало… легче. Достаточно, чтобы начать вставать с постели каждый день, принимать душ, прогуливаться к обрыву, дышать свежим воздухом и просто… жить.

Мне кажется, я уже достигла той точки, когда мне нужно снова почувствовать себя человеком, но в голове сидит ноющая тревога, которая все время мешает мне.

– Ты не мог бы… Ты не мог бы отвезти меня в клинику?

Раньше я сама водила машину, но от одной мысли о том, что я снова сяду за руль, у меня начинается крапивница. Моя машина была полностью разбита в той аварии. Зейд купил мне новую, но я не могу садиться в нее, не испытывая приступа тревоги. К тому же на обшивке крыши этой нет пятна от кетчупа, а я по нему скучаю. Я до сих пор не знаю, откуда оно взялось, но практически уверена, что его оставила улетевшая картошка фри после того, как я слишком резко наехала на лежачего полицейского.

В общем, я решила, что если за руль сядет Зейд, то пусть это вызовет у меня больше раздражения, но меньше паники.

Его лицо смягчается, и мне кажется, он понимает, почему я об этом прошу.

– Конечно, детка, – соглашается он, кивая в сторону входной двери. – Я буду ждать в машине.

Он встает, но потом останавливается и смотрит на меня.

– И кстати, между нами не может быть ничего неудобного. Если тебе нужно, чтобы я выщипал волосы из задницы, только скажи. – Он пожимает плечами, – Или, например, убрал вросший волос на твоей вагине.

Моя челюсть отпадает, но потом мои глаза сужаются, и я скрещиваю руки на груди.

– Сколько дерьма ты видел, когда следил за мной?

Его ухмылка становится еще шире, и он выходит из комнаты.

Клянусь, я его ненавижу.

Но благодарна ему за то, что он не задает вопросов. В смысле, как вообще можно сказать: «Эй, я хочу сдать анализ на венерические заболевания, потому что в меня вставляли кучу членов»? По меньшей мере один из нас будет чувствовать себя неловко. Как бы это ни было сформулировано.

Я навсегда останусь благодарна Франческе за то, что она заставляла Рокко и его приятелей пользоваться презервативами, не считая того случая, когда Рокко изнасиловал меня впервые. Она сказала, что мы ничего не стоим, если у нас будут инфекции. Но это все равно не приносило много пользы – когда они заставляли нас брать в рот, презервативами они, само собой, не пользовались. Думаю, Франческа просто чувствовала свою ответственность.

Рио как-то рассказал, что задолго до моего приезда был инцидент, когда один из парней заразил всех девушек сифилисом. С тех пор Франческа тщательно следила за тем, чтобы они сдавали анализы, если хотели участвовать в наших «воспитательных занятиях», но я все равно бы не стала доверять кому-то из них в вопросе чистоты их членов.

Ксавьер тоже пользовался презервативами, но был один раз, когда презерватив порвался. Я закусываю губу, испытывая тревогу при одной только мысли о том, что есть мизерный, но шанс, что я залетела, несмотря на внутриматочную спираль. Это маловероятно, но не невозможно.

Мое сердце замирает, когда представляю себе отвращение на лице Зейда, узнавшего, что я беременна от другого мужчины.

Я знаю его уже достаточно хорошо, чтобы быть уверенной, что он не стал бы так на меня смотреть, но этот образ все равно преследует меня.

Я бы не стала его винить, если бы он так поступил. Это отвращение я испытываю каждый раз, когда смотрю на себя в зеркало. Именно поэтому я стараюсь избегать его любой ценой.

Я сделаю тест на беременность и, если мне не повезет, сброшусь с крыши.

* * *

Я отсутствовала дома в общей сложности два часа и сорок семь минут и чертовски устала. Меня все еще мучает тревога, меня тошнит от мысли, что я такая же грязная, какой себя чувствую.

– Ты выглядишь так, будто тебе нужно мороженое, – объявляет Зейд, положив ладонь на руль, когда поворачивает налево.

И это… сексуально. Смотреть, как Зейд ведет машину, похоже на прелюдию.

Что еще хуже, сегодня на нем кожаная куртка поверх толстовки, и я все никак не могу оторвать язык от верхнего неба.

Я растерянно моргаю, после сдачи крови меня немного мутит. Я попросила врача проверить меня на все известные человечеству венерические заболевания – особенно на герпес, поскольку он один из самых страшных и в значительной степени незаметных, – и сбилась со счета, сколько пробирок крови она наполнила. Почти все время она смотрела на вытатуированные цифры на моем запястье, а после того, как марля остановила кровотечение, наклеила мне на руку пластырь со смайликами. Я рассмеялась, а потом заплакала, когда тест на беременность показал отрицательный результат.

– Мороженое? – тупо повторяю я.

– Ты любишь мороженое?

– Я… ну, да, – заикаюсь я, мой мозг медленно пытается догнать ход его мыслей.

– Какое тебе больше всего нравится?

– Мятный шоколад, – отвечаю я, наблюдая, как он делает очередной поворот.

Теперь он едет в противоположную сторону от поместья Парсонс, и я предполагаю, что его цель – «Лик & Кранч» в нескольких кварталах отсюда, магазинчик, в котором продается лучшее мягкое мороженое в Сиэтле.

Мысль о том, чтобы поесть мороженого вместе с Зейдом, настолько нормальная и будничная, что мне кажется, будто это самая захватывающая вещь, которая может произойти со мной со времени утренней нарезки хлеба. А наблюдать за тем, как Зейд будет облизывать рожок с мороженым, будет, наверное, не менее странно, чем сексуально.

– Значит, зубная паста?

Я вздыхаю.

– Et tu, Brute?[12] Это не зубная паста. Они совсем не похожи на вкус.

В уголке рта Зейда появляется ухмылка, и его глаза блестят, когда он заезжает на парковку. Этот ублюдок просто пытается меня раззадорить.

– Зубная паста, – повторяет он, хотя мне не кажется, что он действительно в это верит.

Вид у него чертовски озорной, и я не в силах отказаться от спора с ним.

Отстегиваю ремень и поворачиваюсь к нему, мои глаза сужаются.

– Мята – это деликатес, а ты – неотесанный чурбан, не способный оценить ее вкус.

Он смеется, паркуя машину. Конечно, никакой мята не деликатес – совсем наоборот, но я останусь при своем мнении.

– Хочешь сказать, что мне нужно расширить свою пищевую палитру?

– Очевидно, – сухо отвечаю я.

Он наклоняется ближе, кожа стонет под его весом, и у меня перехватывает дыхание, все мои чувства оказываются во власти энергии этого человека. Его запах окутывает меня, заставляя напрячься, а его губы едва касаются моей челюсти.

– Твоя киска – это деликатес, детка, я мог бы лакомиться ею вечно и никогда бы не устал от твоего вкуса. Достаточно изысканно?

По моей шее ползет румянец, прожигающий дорожку к щекам, а рот приоткрывается. Я совершенно смущена предательским писком, вырвавшимся из моего горла, от которого щеки становятся только горячее. Он усмехается и в следующее мгновение уже выходит из машины. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь определить, куда же закатилось сердце, вывалившееся из моей задницы.

Это единственное объяснение, почему я чувствую себя такой пустой после его ухода. Может, этот мудак забрал его с собой?

Вздыхаю.

Определенно так.

* * *

Надвигаются летние деньки, вырывающие мир из когтей депрессии. Что-то в том, что солнце садится раньше пяти часов дня, действительно портит ваш день.

На улице все еще холодно, но мы сидим на скамейке возле «Лик & Кранч», наблюдаем за прохожими и дрожим от холода, пока я медленно доедаю свое мороженое.

Зейд взял себе мятный рожок с шоколадной крошкой и улыбается шире, чем чертов Чеширский кот, а я внимательно разглядываю его.

– Весь мой мир вращается вокруг тебя. Если ты хочешь мятный шоколад, то и я хочу его, – сказал он.

– Тебе хоть нравится этот вкус?

– Мне нравишься ты, это считается?

– Нет.

А потом он просто подошел к скамейке и сел, слизывая сладость с довольным выражением лица. Он не выглядел так, будто ему не нравится мороженное, и, признаю, половину времени я пыталась понять, издевается он надо мной или ему действительно понравился вкус.

Я так и не поняла.

Стрельнула в него прищуренным взглядом, он заметил и подмигнул. Я отвернулась прежде, чем он успел увидеть, что мои губы готовы растянуться в улыбке.

Люди кутаются в пальто, суетятся, заходят в магазины и выходят из них.

Мое внимание привлекает человек, идущий по тротуару. У него мужественное лицо, но одет он в просторный фиолетовый пуховик. И вот тогда я улыбаюсь по-настоящему. Моя мать никогда бы не обратила внимания на эксцентричных жителей Сиэтла, но я всегда восхищалась их уверенностью в себе и умением чувствовать себя комфортно.

– Надеюсь, он счастлив, – бормочу я. Когда Зейд с любопытством смотрит на меня, я киваю в сторону парня в фиолетовом. – Этот мир может быть таким жестоким. Так что, надеюсь, он счастлив.

Какое-то мгновение Зейд молчит.

– Счастье быстротечно. Важно лишь то, чтобы человек жил так, как он хочет.

– Ты в это веришь? – спрашиваю я, поворачиваясь к нему. – Что счастье быстротечно?

Он пожимает плечами, отправляя в рот хвостик рожка, и жует, размышляя о чем-то.

– Безусловно, – наконец произносит он. – Это не что-то материальное, за что можно ухватиться. Это дым на ветру, и все, что ты можешь сделать, это вдыхать его, когда он рядом, и надеяться, что он снова появится после того, как его унесет ветром.

Киваю, вынужденно соглашаясь с этим высказыванием.

Дрожа, доедаю остатки мороженого, и ледяной ветерок колышет мои волосы, заставляя их танцевать. Зейд ловит их и убирает мне за спину. И я не могу не напрячься, хоть и не мешаю ему. Он снимает свою кожаную куртку и накидывает на меня, пряча мои разметавшиеся волосы под тяжестью ее тепла.

– Спасибо, – шепчу я, еще больше закутываясь в куртку, охваченная эмоциями по причине, которую не могу толком объяснить.

От его куртки пахнет кожей, специями и дымом, и когда я вдыхаю этот утешающий аромат, на глазах у меня выступают слезы.

Может быть, потому, что это лучшее ощущение за все последнее время, и от этого хочется плакать.

Он мягко улыбается мне, его глаза светятся. Даже шрам, рассекающий его белесый глаз, не может скрыть, насколько умиротворенным он сейчас выглядит.

– Всегда пожалуйста, детка.

У меня замирает сердце, и я наконец-то понимаю, почему так разволновалась.

Отвернувшись, чтобы еще понаблюдать за городом, я прислоняюсь головой к его плечу и глубоко вдыхаю.

Это счастье может быть и мимолетным, но я никогда не была так уверена, что оно обязательно вернется.

2 марта 2022

Когда меня только похитили, я думала, они заберут у меня все. В первую очередь – мой разум. И они достигли в этом определенных успехов.

Но я не ожидала, что они отберут мою возможность касаться Зейда. В смысле, не поймите меня неправильно, все логично. Единственная вещь, которой я никогда не могла сопротивляться, – это прикосновения Зейда.

Но теперь каждый раз, когда он дотрагивается до меня, мне хочется себя поджечь.

Это нечестно. Я просто не хочу, чтобы меня трогали. В эти моменты по моей гребаной коже будто ползает кто-то отвратительный. Даже мысли об этом заставляют меня вспоминать все те грязные руки, которые меня касались.

Одному из дружков Рокко нравилось мазать мою кожу лосьоном, потому что он был буквально одержим тем, какая она мягкая. Он кончал, когда делал это, один, и мне даже не нужно было его трогать самой. Все, о чем я могла думать в эти моменты, – это о фильме с Ганнибалом Лектером. «Нанеси лосьон на кожу или мне снова достать шланг?»[13]

Боже, думаю, этот друг Рокко был самым худшим из всех. Мне делал плохой массаж сорокалетний наркоман, который нашел бы клитор, только если бы он был покрыт кокаином. А потом все равно бы его потерял.

Глава 25. Алмаз

– Могу я кое-куда тебя свозить? – спрашивает Зейд.

Я только что вышла из ванной после душа и расчесывала свои мокрые, спутанные волосы. Я дергаю щетку на очередном колтуне, не обращая внимания на то, как рвутся пряди.

– Детка, ты портишь свои волосы. Дай я причешу тебя.

Чувствуя себя побежденной, я опускаю плечи, пробираюсь к нему и сажусь на пол между его раздвинутыми коленями.

Он берет у меня расческу и осторожно проводит ею по мокрым локонам, медленно распутывая копну на моей голове.

Ощущения приятные, но я слишком устала, чтобы насладиться ими.

Прошло еще две недели, и моя жизнь – это непрерывные качели. Оказалось, что один из тех ублюдков заразил меня хламидиозом, и это только укрепило чувство мерзости, укоренившееся во мне.

Я расплакалась, когда призналась Зейду в своем диагнозе, а потом расплакалась еще сильнее, когда он меня поддержал. Я вылечилась, но затянувшееся отвращение осталось, глубоко вонзив свои когти в мою кожу.

Он, наверное, использовал все слова на свете, чтобы уверить меня, что я нисколько не отвратительна или что он не стал смотреть на меня по-другому, но это не изменило моего отношения к себе.

Зейд прав. Счастье быстротечно, однако за последние недели он сделал все возможное, чтобы помочь мне удержать хоть какое-то подобие покоя.

Закончив с расческой, он кладет ее на кровать и собирает мои волосы в хвост. Я едва не закашлялась, когда он начал их заплетать.

– Где, черт возьми, ты этому научился? – спрашиваю я.

У меня возникает искушение повернуться, словно собака, гоняющаяся за своим хвостом, чтобы увидеть, как он это делает.

– Руби научила, – тихо отвечает он. – Несколько лет назад я спас одну девчушку, и поначалу она никому не позволяла прикасаться к себе, кроме меня. Ей нравились косички, и я научился их заплетать. И делал это чертовски хорошо.

Мои губы начинают дрожать, и я вынуждена закусить их, чтобы сдержать всхлип.

Сукин сын.

Как только я думаю, что не могу влюбиться в него еще больше, чем уже влюбилась, он начинает вытворять это дерьмо.

Нельзя отрицать, что однажды он станет отличным отцом, и, хотя эта мысль пугает меня, я не хочу, чтобы кому-то, кроме меня, выпала честь наблюдать, как это будет происходить.

– Понятно, – шепчу я.

– Дай-ка мне свое запястье, – просит он.

Я поднимаю руку, и он снимает резинку с моей руки и затягивает косичку.

– Спасибо, – бормочу я, вставая и поворачиваясь к нему лицом. Во мне идет странная внутренняя борьба: я хочу заползти к нему на колени, но мысль о том, чтобы сделать это, заставляет меня всю покрыться мурашками. – Куда ты хотел меня отвезти?

– Хочу показать тебе кое-что. И кое-кого. Я подумал, что, возможно, это… поможет тебе.

Мои брови подрагивают, но я киваю, крайне заинтересованная тем, что, по его мнению, может мне помочь. Насколько я понимаю, сама я пока не слишком преуспела. Безнадежная. Беспомощная. И всякие прочие синонимы.

В течение сорока пяти минут пути Зейд рассказывает мне о том, как его отстраняли от занятий в школе и он рисковал вообще не выпуститься. Все из-за типичной проделки старшеклассников – он взорвал в школе бомбу с блестками, и весь остаток года им пришлось провести в окружении розовых брызг.

Когда-нибудь я заставлю его показать мне его юношеские фотографии. Он говорит, что гетерохромия у него была всегда, и я представляю себе, как сильно это нравилось девочкам.

В конце концов мы подъезжаем к массивным воротам, за которыми стоят несколько вооруженных охранников. Они замечают машину Зейда и не раздумывая пропускают его.

Мы едем по длинной грунтовой дороге, которая ведет к маленькой деревушке. В ее центре – большое длинное здание, а вокруг него раскидано несколько домиков поменьше.

А еще огромная теплица, где и кипит основная деятельность. Люди снуют туда-сюда, в их руках корзины с овощами и фруктами. К одному из небольших зданий, хихикая и перешептываясь друг с другом, идет группа девушек. И все эти люди здесь, насколько я могу судить, либо дети, либо женщины.

– Где мы?

– Сюда привозят выживших, если у них нет безопасного места, куда они могут вернуться.

Перевожу взгляд на него, а затем быстро возвращаюсь к окружающей обстановке, рассматривая все в новом свете.

– Правда? Сколько их здесь?

– Сто тридцать два выживших, – отвечает он, и от того, что он знает точное число, у меня странно замирает сердце.

На такое дерьмо я не давала согласия.

– А на сколько мест расчитано это место?

Он небрежно пожимает плечами и паркуется у самого большого из зданий.

– На сколько мне потребуется. Я владею сотнями гектаров земли, так что, если мне понадобится построить еще одно общежитие, то я его построю.

Я пораженно моргаю.

– Ты действительно так чертовски богат, да?

– Конечно, но все идет на нужды моей организации.

С открытым от удивления ртом я осматриваю местность, поражаясь тому, насколько… мирной она кажется.

– Это единственное убежище?

– Нет, они разбросаны по всей стране. В конце концов «Зейд» проникнет и в другие страны, и тогда я начну строить укрытия и там, чтобы предоставлять выжившим безопасные пристанища.

– А как ты прячешь все это от Клэр?

– Я сделал все возможное, чтобы отследить мои активы было невозможно. Все оформлено на подставных лиц и никак не связано со мной. Кроме того, здесь невероятно много охраны, и это запрещенная для самолетов зона. Это самое безопасное место, где только может находиться человек, уж об этом я позаботился.

Качаю головой, не находя слов. Помню, как он сказал однажды, что предоставляет дом тем, у кого его нет, но то, что я вижу, только подтверждает, насколько Зейд невероятен. Не считая его психотических наклонностей, он делает то, что никто и никогда до него не делал.

– Пойдем, детка. Я хочу познакомить тебя с несколькими людьми.

Хмурю брови, не понимая, кто это может быть, но все равно выхожу за ним из машины. Пока мы идем по тропинке, видим, что к нам направляется Руби, а за ней бежит стайка детей, хихикающих и пытающихся не отстать. Заметив нас, она вскрикивает от восторга и ускоряет свой шаг.

– Боже мой, Адди, детка, ты такая красивая! – громко воркует она.

Оказавшись достаточно близко, она тут же заключает меня в теплые объятия, и на какое-то мгновение я оказываюсь слишком ошеломлена, чтобы реагировать. В конце концов я обхватываю ее руками и, к своему стыду, чувствую, что мне немного хочется плакать.

Она отстраняется и еще немного причитает надо мной.

– Ты останешься здесь, милая?

– О нет, Зейд просто показывал мне тут все, – отвечаю я.

– Что ж, придется тебе почаще заглядывать в гости. Эти маленькие ребятки очень полезны для душевного равновесия.

Улыбаюсь, глядя на трех маленьких девочек и мальчика, стоящих в кругу и болтающих. Кажется, я ей верю. Они очаровательны, и я понимаю, почему подобное место может успокоить.

– Думаю, так и сделаю, – тихо говорю я.

Потом Руби отпускает нас, и Зейд ведет меня внутрь оранжереи.

Я замираю на пороге, затаив дыхание, пока оглядываю ее.

В воздухе висит влажный туман, покрывающий растения росой, а в бесконечной зелени то и дело мелькают яркие пятна цвета.

Ее вполне можно было бы назвать джунглями, только без диких животных. Но я почти отказываюсь от этих слов, когда мимо меня с диким смехом проносятся два мальчугана с огромными репами в маленьких ручках. За ними бежит женщина, умоляя их остановиться.

Зейд берет меня за руку и ведет туда, где две молодые девушки копаются в земле, высаживая саженцы.

– Катерина Санчес, – тихо окликает он, и у меня замирает сердце, когда голова одной из девушек поворачивается в нашу сторону и на меня смотрит знакомое лицо, правда, более женственное и юное. Один ее глаз не открывается.

– О боже, – шепчу я, ошеломленная.

Брови девушки сходятся, она не понимает, кто мы такие.

– Да? – осторожно отвечает она.

Зейд улыбается.

– Меня зовут Зейд. У меня еще не было возможности представиться, но я… – Он резко обрывает свою речь, когда девушка срывает с себя перчатки, а затем практически бросается к нему в объятия.

Удивившись, он быстро приходит в себя и тоже обвивает ее своими длинными руками, нежно поглаживая по спине.

– Это ты меня вытащил, – приглушенно произносит она, уткнувшись ему в грудь. – Спасибо. Спасибо тебе огромное.

Он усмехается.

– Думаю, ты должна поблагодарить женщину, которая стоит за тобой. Это она попросила меня помочь тебе.

Девушка тотчас разворачивается ко мне и обнимает уже меня, прижимая к себе крепче, чем я того ожидала. Я пытаюсь сдержать слезы, но не могу. Они вырываются наружу, и я всхлипываю, крепко прижимая ее к себе.

– Это был Рио, да? – тихо спрашивает она, ее голос звучит очень жалобно из-за слез.

– Да, – хрипло подтверждаю я.

Она отстраняется, чтобы как следует рассмотреть мое лицо, и ее темно-карий глаз внимательно рассматривает мои черты.

– Откуда ты его знаешь?

Я бросаю взгляд на Зейда, но его, похоже, не беспокоит этот разговор, хоть он и мечтает убить ее брата.

– Он… Он был в доме, где меня держали, когда похитили. – Я прочищаю горло. – Он заботился обо мне и помог мне сбежать.

У нее дрожат губы.

– Он не очень хороший человек, – произносит она, и я так удивляюсь услышанному, что даже смеюсь. – Но он не очень хороший человек оттого, что такой замечательный брат. Он многим пожертвовал ради меня.

Я киваю, вытирая щеки, хоть это и бесполезно, и еще несколько слезинок вырываются на свободу.

– Я не думаю, что люди делятся на плохих и хороших, Катерина, но знаю, что он очень любит тебя.

Она улыбается и кивает, легко соглашаясь с этим.

– Они лишили меня глаза, потому что он пытался сбежать от Франчески. Мне было тогда десять лет, наши родители умерли за год до этого, а он оказался в плену у этой злой женщины. Он так и не простил себя, и хотя с тех пор я его не видела, я знаю, что он сделал все, что от него требовалось, чтобы я больше не пострадала.

– А это так? – спрашиваю я. – Они делали тебе больно после этого?

Она качает головой, но в ее глазах клубится тьма.

– Лилиан была не слишком милой, но она больше не причиняла мне вреда.

Что-то подсказывает мне, что даже если она не обижала Катерину, то другие девушки наверняка обижали.

Она была заперта в том доме по меньшей мере пять лет, и я могу только представить, какие ужасы она пережила.

– Катерина, могу я спросить, почему им так нужен был Рио? Раз они использовали в качестве залога тебя.

Я задавалась этим вопросом с тех самых пор, как Рио рассказал мне о ней. Почему они зашли так далеко, что держали занесенный топор над головой его сестры только для того, чтобы он работал на них? Они без труда могли бы найти множество других парней, готовых выполнять их поручения за соответствующую сумму.

Она сглатывает.

– Думаю… думаю, он был любимчиком Франчески.

Я недоуменно хмурюсь, не совсем понимая, к чему она клонит.

– Любимчиком – в смысле охранником или…

Она качает головой, ее губы поджимаются.

– Я слышала, как Лилиан говорила о них много неприятных вещей. О том, как Франческе нравится, как Рио… ухаживает за ней.

Открываю рот, и меня внезапно осеняет.

– О!

Затем мои глаза распахиваются, и на меня обрушивается еще одно осознание.

– О!

Франческа трахалась с Рио. Но почему-то у меня есть чувство, что это было не взаимно. Получается, она насиловала его, независимо от того, подчинялся ли он, и похоже, была очень привязана к нему.

Мой взгляд перемещается на Зейда, на его лице напряженное выражение. В меня проникает непреодолимая грусть, еще больше запутывая мои чувства к Рио. В каком-то смысле он стал моим другом, пока я была заперта в том доме. Более двух месяцев меня заставляли делать что-то против моей воли, а я и не подозревала, что Франческа приказывает ему делать то же самое.

Какая-то часть меня все еще цепляется за ненависть к нему, но она слабеет.

Он похитил меня. Безжалостно скормил волкам и стоял в стороне, пока безликие люди неоднократно ломали меня. И все же потом он собрал мои осколки. Собрал их своими руками и отнес в мою комнату, где скрупулезно собрал их воедино – как бы это ни было странно.

Я хочу ненавидеть его. Но не знаю, ненавижу ли.

– Спасибо, что рассказала мне об этом, – мягко благодарю я.

Ее нижняя губа дрожит.

– Знаю, я потеряла глаз, но думаю, Рио потерял гораздо больше, чем я. Надеюсь, что с ним все в порядке и он в безопасности, где бы он сейчас ни был.

Смахиваю свежие слезы и киваю ей.

– Да, я тоже.

Мы отпускаем Катерину в сад, и я обещаю навестить ее еще разок. Чувствуя мое внутреннее смятение, Зейд молчит, пока ведет меня в очередную часть этого святилища. Здесь две девушки ухаживают за курами, доставая из-под них яйца.

Я замираю, когда мне удается разглядеть черты одной из них.

– Джиллиан, – выдыхаю я.

Она оборачивается на зов, и ее глаза расширяются.

– О боже! – восклицает она, и ее акцент становится сильнее от потрясения.

Она торопливо ставит корзину с яйцами и бросается ко мне.

Мы встречаемся посередине и неистово обнимаемся.

Из-за игр разума Франчески мы едва могли смотреть друг на друга перед аукционом, на котором продали ее и Глорию. Но теперь, когда мы обе свободны, это чувство сразу же улетучивается.

Мое зрение затуманивается, и когда мы отстраняемся, я вижу, что в ее глазах тоже стоят слезы.

– Как ты?

Я задыхаюсь и хихикаю, когда она морщит нос.

– Хорошо, насколько это возможно, а это не так уж и много, – отвечает она.

Киваю.

– У меня то же самое. Похоже на медленную смерть.

Ее губы кривятся, и она пожимает плечами, пытаясь сохранить беззаботность.

– Я тоже так чувствую. Но я хожу к доктору Мэйбелл. И все это… – она крутит пальцем, имея в виду эту ферму, – тоже очень помогает. То, что меня окружают люди с похожим опытом, и то, что мне есть чем заняться, не дает мне шанса расклеиться. Раньше я была на улице, и часть меня не хотела быть спасенной, потому что мне пришлось бы вернуться к прежней жизни. Так что это… это действительно спасло меня.

Она смотрит на Зейда, которому явно не по себе от ее признания, но лишь выпрямляет позвоночник вместо того, чтобы смутиться. Делиться чувствами с другими… трудно.

– Рад помочь, – просто произносит Зейд, его лицо непроницаемо, но в глазах блестит тепло.

Он хладнокровный убийца, но легко тает под полным надежды взглядом выжившей. Это трогает его не меньше, чем меня, потому что, когда ты в ловушке и полон ужаса, надежда – это первое, что ты теряешь, и ее потеря разрушает больше всего. Поэтому ее возвращение… это один из лучших подарков, о которых мы можем мечтать.

У меня дрожат губы, и я не могу решить, чего хочу больше – обнять ее или же обернуться и поцеловать Зейда. Я невероятно счастлива за Джиллиан, и кажется, трещины в моей душе еще немного затягиваются.

Мы устраиваемся возле одного из загонов и болтаем около часа, а Зейд в это время помогает второй девушке с цыплятами, оставляя нас наедине. Джиллиан рассказывает мне о своей жизни до того, как ее забрали, а я ей – о своей. Она взяла с меня обещание привезти ей подписанный экземпляр одной из моих книг, и, честно говоря, это разбило мое сердце так же сильно, как и исцелило его. Я скучаю по своей работе, но понимаю, что пока не готова писать книги.

В конце концов мы оставляем Джиллиан, и Зейд показывает мне остальную часть деревушки. Здесь оборудованы классы для детей, мастерские для старших ребят и имеется множество других активностей, чтобы им всем было чем заняться. Взрослых тоже обучают профессиям, которые позволят им впоследствии найти работу, прививают им жизненные навыки, дают необходимые инструменты, чтобы они могли обеспечить себя в будущем.

Конечно, никто из них не обязан уезжать, но Зейд меньше всего хочет лишать людей независимости, поэтому те, кто хочет вернуться в мир и вести нормальную жизнь, всегда могут это сделать.

Здесь есть даже конюшня с лошадьми, для конной терапии. И конечно же, на месте работают несколько терапевтов, среди которых и доктор Мэйбелл.

Я плохо помню время, когда только вернулась домой, но не забыла ее тепло. За несколько визитов она помогла мне больше, чем я могла даже предположить. И в скором времени я планирую встречаться с ней регулярно.

Мы играем с детьми и беседуем с другими выжившими долгие часы. И я даже познакомилась с Сарой, той маленькой девочкой, которая до сих пор настойчиво предлагает Зейду стать ее папой. Его глаза были такими теплыми и сентиментельными, когда он смотрел на меня, а Сара прыгала вокруг него, что на одну безумную секунду я чуть было не сказала «да».

Когда-нибудь он станет отличным отцом, но этот день наступит не сегодня. Я еще только учусь собирать собственные осколки, не рискуя порезаться.

Когда я возвращаюсь к машине, меня переполняют эмоции. От того, что я увидела построенное Зейдом и насколько это чертовски красиво, от встречи с Джиллиан и услышанного о Рио – я пребываю в полном беспорядке.

– Ты все еще хочешь убить его? – спрашиваю я, не считая нужным уточнить, про кого говорю. Он отлично понимает, о ком я.

– Да, – отвечает он.

– Даже после того, как встретил его сестру и узнал, что он тоже был жертвой?

Он замолкает на секунду.

– Страдания человека не оправдывают боль, которую он причиняет другим.

– Ты прав, но у него тоже ведь не было выбора, – возражаю я.

Зейд стискивает челюсть, выезжает с парковки и сворачивает на грунтовую дорогу.

– Детка, у меня нет хорошего ответа для тебя. Если ты хочешь, чтобы я простил его, то этого никогда не произойдет. Он несет прямую ответственность за то, что чуть не убил тебя в той автокатастрофе, похитил и привез в место, где тебя неоднократно насиловали и подвергали издевательствам. Что ты, черт подери, хочешь от меня услышать? «Он тоже жертва, и он прощен»?

Я замолкаю. Так же как люди не делятся только на плохих и хороших, наших эмоций по отношению к ним это тоже касается. Рио причинил мне много боли, и независимо от того, кого я узнала в том доме, Зейд этого не пережил. Он не узнал Рио так, как я, и единственное, что он когда-либо будет видеть в нем, это человека, который разрушил мою жизнь. Я не могу винить его за это. Особенно если учесть, что я не уверена, что была бы так же снисходительна, если бы мы поменялись местами.

– Прости, – говорю я.

Он вздыхает.

– Тебе не за что извиняться, мышонок.

Ворота перед нами снова открываются, и он выезжает на дорогу.

– Ты можешь отвезти меня еще в одно место? – спрашиваю я.

– Куда угодно, – отвечает он.

Я поднимаю руку, показывая ему цифры, вытатуированные Рио на моем запястье.

– Я хочу сделать тату.

Он улыбается.

– Это будет мое имя?

Фыркаю.

– Мечтай, дружище.

14 марта, 2022

Зейд изо всех сил пытался убедить меня набить его имя на запястье, но я сказала, что это бич всех отношений. Он даже предложил набить мое имя на заднице, но, как бы ни было велико искушение, я отказалась.

Я набила замысловатую розу, которая полностью перекрыла цифры и стебель которой обвивает все мое предплечье. Я сказала ему, что теперь у меня есть своя роза, которая никогда не завянет, и клянусь, его глаза стали влажными.

Она красивая, и мне кажется, что я делаю шаг в верном направлении.

Почти у всех девушек и детей в убежище были татуировки с цифрами. Кто-то перекрыл их, но большинство оставили. Они решили носить их в качестве напоминания, примерно как Зейд носит свои шрамы. А другие, такие как я, хотят оставить эту часть позади и двигаться дальше.

И в первый раз с тех пор, как я оказалась дома, я почувствовала слабый огонек внутри себя, которого не ощущала прежде. Словно я начинаю исцеляться.

Глава 26. Алмаз

Ты так красиво истекаешь кровью, Алмаз. Твое тело будто создано для моего ножа.

Я опускаю дрожащую руку, все еще сжимая нож до белых костяшек пальцев. Может быть, мне не нужно готовить этот салат?

Черт, я знаю, это так больно, да, Алмаз? Посмотри на всю эту кровь.

Мой любимый цвет всегда был красным, и, боже мой, ты так красиво выглядишь, вся покрытая им.

По моему плечу скользит рука, и все эти воспоминания оживают. Ксавьер стоит у меня за спиной, готовый снова взять меня. Я не могу позволить этому случиться. Я этого не переживу.

– Нет! – кричу я, разворачиваясь и целясь ножом прямо ему в лицо.

А вид его собственной крови ему понравится? Я покажу ему, как великолепно она выглядит и на нем.

Мое запястье обхватывает рука, останавливая, но к черту его. Он не остановит меня – не в этот раз.

– Мышонок, – шепчет он, и это сбивает мой мозг с толку.

Лицо Ксавьера исчезает, и появляется лицо Зейда.

Мое сердце бешено колотится, я почти ничего не вижу от слез, и рука резко разжимается. Нож с громким стуком падает на плитку.

Черт, я чуть не воткнула нож Зейду в лицо. Мои глаза расширяются от потрясения, и единственное, на что я способна, – это просто стоять и смотреть на него, сомневаясь, не призрак ли он. Он пристально изучает мое лицо, никак не показывая своих эмоций, когда опускает мою руку.

– Осторожнее, мышонок, это мой самый главный актив.

Моргнув, я наконец лепечу:

– Даже не думай сказать моей матери.

Зейд сдвигает брови, его рот открывается, но затем закрывается, а потом он наконец произносит:

– Что именно?

Выдергиваю запястье из его руки, в моей крови бурлит адреналин, а теперь еще и смущение.

– То, что произошло, исключительно драматично, и, если она когда-нибудь узнает, что я такая же, как она, я умру.

Он растерянно моргает, в его инь-янь глазах отражается веселье.

– Прямо-таки умрешь, да?

Я резко киваю:

– Абсолютно несчастной.

Уголок его рта подрагивает.

– Тогда я и не помышлял об этом.

Фыркнув, я еще раз киваю, расправляю рубашку, просто чтобы рукам было чем заняться, кроме как тыкать в людей ножом, а затем поворачиваюсь, открываю ящик стола и достаю оттуда другой нож.

– Хорошо.

Он на мгновение замолкает.

– Хочешь поговорить о покушении на убийство, которое только что произошло?

– Не очень, – отвечаю я, нарезая морковку.

– Но я хочу.

Вздыхаю, кладу нож и разворачиваюсь к нему лицом.

– Зейд, думаю, я лучше расскажу тебе о том, как моя мать пыталась убедить меня четырнадцатилетнюю, что пояса целомудрия – это последний писк моды, но не о том, как я пыталась зарезать тебя.

Он снова молчит.

– Ладно, тут есть что обсудить. С чего начнем?

– Именно, можешь в это поверить? Я сказала ей, что она может также подключить к нему электрический ток, чтобы мне не пришлось долго страдать.

Он поднимает бровь, борясь с улыбкой.

– Да, детка, совсем не драматично.

Я смотрю на него насмешливо.

– Зачем ты пришел? Тебе что-то нужно?

– Только ты, мышонок.

Что б его. Почему он всегда говорит правильные слова? Он прекрасно знает, как мне это нравится, хоть я и не показываю вида.

Я прищуриваюсь, но он продолжает, слегка ухмыляясь:

– Несмотря на то что я нисколько не боюсь Сообщества, сейчас нам нужно сидеть словно утки в камышах, а еще мне нужно уладить несколько вопросов с Джеем. И несколько – с тобой, начиная с того, кто объявил охоту на твою голову.

– Клэр, верно? – уточняю я.

На его лице мелькает удивление.

– Откуда ты узнала?

– Она приходила навестить меня.

Его лицо становится пустым, но это только видимость. Под поверхностью бурлит гнев, прорываясь наружу лишь его жестким тоном.

– Что она сказала?

– В общем-то, она просто оглушила меня известием, что за кулисами все время стояла она. Она приехала, потому что знала, что ты меня ищешь, и со мной нужно было поступить как-то нестандартно, чтобы ты не смог меня отыскать.

Он медленно кивает.

– Не хочу торопить тебя, но мне нужно узнать, не видела ли ты что-нибудь…

– Я хочу помочь, – перебиваю я.

Это не вызывает у меня такой тревоги, как я предполагала. Я чувствую лишь облегчение.

Когда несколько дней назад Зейд привез меня в убежище, это что-то изменило во мне. Когда я увидела, как все эти выжившие поправляются, стараются исцелиться, как они окутаны парами счастья, что-то в моей груди перевернулось.

Я поняла, что мне действительно нужно именно это. Цель, к которой я могу стремиться; она сделает меня счастливой. И теперь я знаю, что это за цель.

– Адди…

– Не говори мне, что я не в состоянии или не готова. У меня была чертова уйма времени, чтобы все обдумать. И я не хочу быть несчастной жертвой, ясно? Я не хочу позволить им победить. И что еще важнее: я хочу – нет, я должна помочь.

Он скрещивает руки на груди.

– Ладно. Как ты хочешь помогать?

Пожимаю плечами.

– Я расскажу тебе все, что знаю. И если ты отправишься на операцию, я хочу поехать с тобой.

Он вскидывает бровь, его взгляд скользит по мне, а затем снова возвращается к моим глазам.

– Ладно, – снова соглашается он.

То, насколько он сговорчив, даже подозрительно. Я думала, что он скорее запрет меня в моей пресловутой башне, словно Рапунцель.

Взглянув на выражение моего лица, он говорит:

– Я никогда не буду относиться к тебе как к беспомощной или неспособной. Я всегда знал, что ты сильная. Так что, если хочешь помочь, так и быть. С радостью возьму тебя с собой, детка, но с кое-какими оговорками.

– Что за оговорки? – спрашиваю я, настораживаясь.

– Мы снова начнем тренироваться. Мы начнем с того места, где остановились, и я научу тебя не только защищаться, но и драться. Ты должна научиться пользоваться оружием, и, да поможет мне Бог, Аделин, ты не станешь делать глупостей, когда мы будем на выезде.

Мой рот открывается; я оскорблена этим его обвинением.

– С чего ты взял, что я собираюсь делать глупости?

Его брови снова поднимаются на лоб.

– Хочешь сказать, что давать отпор маньяку посреди ночи было не глупо?

Здесь, возможно, он прав.

– Ты храбрая. Невероятно, и ты выжила, черт возьми, и это достойно восхищения. Ты даже не представляешь, как я тобой горжусь. Но кроме того, ты импульсивна и склонна поддаваться эмоциям, а я не хочу потерять тебя снова, слышишь? Не хочу. Это значит, что ты должна слушать меня, и ты не сможешь пойти и сделать по-своему только потому, что ты думаешь, что этим можешь помочь. Мы команда, детка. Поняла?

Прикусываю губу, размышляя. Если я чему-то и научилась, так это тому, что в этом темном закутке мира я совершенно не ориентируюсь.

– Поняла, – соглашаюсь я. – Я не буду строить из себя большого серого волка… пока что.

Его ухмылка наводит меня на мысль, что он и есть большой серый волк, и, честно говоря, с этим я вынуждена согласиться.

Но я ни за что этого не признаю. Его эго так раздуется, что мне придется воткнуть нож ему в лицо, чтобы умерить непомерное самомнение.

* * *

– Целься в яремную вену, а не в ухо, детка, – терпеливо наставляет Зейд. Но это все равно действует мне на нервы, и я на волосок от того, чтобы метнуть нож в него. – Поправь ноги… – Он легонько отталкивает мою ступню своей. – Ты стоишь нетвердо и неправильно держишь нож.

С тех пор как я начала тренироваться с Зейдом три недели назад, я неплохо продвинулась, но этого все равно недостаточно. Достаточно не будет никогда.

Передо мной тряпичный манекен с бесчисленными следами от предыдущих бросков, и большинство из них слишком далеко от того места, куда я должна целиться.

В моей голове мелькают люди, которых я представляю на месте этого манекена. В большинстве случаев это помогает, но когда я вспоминаю безжизненное тело Сидни подо мной или ощущение того, как мой нож вспарывает горло Джерри, я замираю.

Когти чувства вины держат меня удушающим захватом, и я все больше разочаровываюсь в себе. В нем. Я не такая, как Зейд. Я не могу просто так взять и убить кого-то… а потом забыть об этом.

Разворачиваюсь, метнув в него взгляд, а не нож.

– Ты не раскаиваешься в том, что сделал. В том, скольких людей ты убил. Как ты можешь спокойно к этому относиться?

– А должен? – возражает он, наклоняя голову с любопытствующей ухмылкой на лице.

Я бы сказала, что он похож на милого щеночка, но это было бы ложью. Он похож на злобного зверя, которого слишком долго держали взаперти и который теперь жаждет крови. В частности, чтобы отомстить за меня.

– Ну, не знаю, как насчет морали? – спрашиваю я так, будто ответ очевиден. Потому что так оно и есть. – Чувства вины? Раскаяния?

– Люди, которых ты хочешь убить, и придумали общественную мораль. Я прикончил их надежды относительно меня, а затем перерезал их глотки, чтобы доказать им, что они никогда не будут меня контролировать. Они всего лишь отвечают за свои преступления, и я не против быть палачом. Если ты передумала, то…

Взмахиваю рукой, заставляя его замолчать.

– Хватит. Не дай мне соскочить.

– Это всего лишь один из вариантов. Я хочу, чтобы ты делала то, что тебе по силам, Адди. Если ты захочешь остаться дома, я поддержу тебя. Захочешь перебить кучу народа – я буду с тобой рядом, детка. Тебе ведь до сих пор снятся кошмары о Сидни и Джерри, и ты не можешь перестать винить себя за спасение своей жизни. А если ты не можешь научиться жить с этим, то как ты собираешься отнять чью-то жизнь? Потому что, поверь мне, с сего момента это больше не самооборона.

– Я не знаю, как принять это, Зейд. Я будто оправдываю убийство.

– Как я «оправдал» то, что тебя преследовали? – Он заключает это слово в кавычки, потому что мы оба знаем, что Зейд прекрасно понимал, что поступает неправильно. – Или то, что я засунул в тебя свой пистолет и заставил тебя кончить? Или все другие случаи, когда ты говорила «нет», а я все равно принуждал тебя? – разгоняется он.

На моих щеках вспыхивает румянец, а лицо начинает гореть от воспоминания об этом дурацком пистолете.

– Знал ли я, что это неправильно? Разумеется, знал. Но это явно не помешало мне это сделать. Тебе нужно выяснить границы своей морали и то, на что ты согласна закрыть глаза. Не то, чему тебя учили, а то, что ты чувствуешь на самом деле.

– Значит, то, что ты меня преследовал, не противоречит твоей морали?

– Нет, – произносит он, его улыбка становится шире. – Я был одержим тобой с того самого момента, как увидел. Все эти темные, извращенные эмоции, которые я испытал, были самой чистой формой того, кто я есть. Я принял решение показать тебе их, а не скрывать. Я никогда не утверждал, что я хороший человек, мышонок, и я решил, что мне это подходит. Так же, как и убивать насильников и работорговцев.

– Почти уверена, что люди, которых ты убиваешь, говорят себе примерно то же самое, что и ты, чтобы спокойно спать по ночам, – сухо комментирую я.

– Уверен, так и есть, – легко соглашается он, делая ко мне шаг.

У меня перехватывает дыхание, но я все равно остаюсь на своем месте, даже когда его голос становится глубже и порочнее:

– И я уверен, что многие из них считают себя хорошими и добропорядочными людьми и готовы убить меня за мои действия в отношении тебя. Но в этом-то и разница. Я никогда не делал таких заявлений.

Под его пристальным взглядом на моем лице проступает румянец, щеки пылают.

– Ты говоришь, что это так легко – быть… плохим.

– У меня было много практики.

Да, практики у него в избытке, и это вызывает у меня еще больше вопросов. Я поджимаю губы, мой пульс сбивается с ритма; я набираюсь смелости, чтобы задать вопрос, который вертится на самом кончике языка. И боюсь того, что может произойти, когда я его задам.

Я уже говорила Зейду, что мне потребуется время, чтобы привыкнуть к некоторым вещам, связанным с ним. И теперь, после всего пережитого… прежние чувства вновь дают о себе знать. Не ненависть или желание, чтобы он отстал от меня, а принятие и желание понять его противоречивость и искаженную мораль.

– Так что же тебя останавливает? – выпаливаю я.

Он качает головой и ждет пояснения.

– От того, чтобы трахнуть меня, – напрямую говорю я. – Раньше ты не очень-то сдерживался. Что мешает тебе сейчас?

Несколько секунд он молчит.

– Потому что я не смогу простить себя, – шепчет он, пристально глядя на меня. – В этот раз твоя реакция будет другой, и ты это прекрасно понимаешь.

Я скрещиваю руки на груди, выпячивая бедро.

– Ты уверен?

– Да, – твердо отвечает он. – Думаешь, если я прижму тебя к полу прямо сейчас, то ты станешь сопротивляться мне только вначале, а потом начнешь тереться о мое лицо киской, потому что я пробужу в тебе что-то потаенное? Или ты будешь драться так, словно от этого зависит твоя жизнь, и в конце концов отключишься от происходящего из-за своей травмы?

Сглатываю, правда ощущается на языке словно грязь.

– Ты никогда не услышишь, чтобы я назвал себя хорошим человеком. Или добрым. Или даже благородным. Во мне мало что осталось от этих качеств, и правда в том, что их никогда и не было. Я родился с черной душой, но благими намерениями. И между теми, кто совершает зло без необходимости, и теми, кто поступает плохо, надеясь, что из этого получится что-то хорошее, есть разница. Я позволю тебе самой решать, к кому из них я отношусь.

Он не ждет моего ответа – у меня возникает четкое ощущение, что он хочет, чтобы сначала я как следует подумала над его словами.

Он делает ко мне шаг, и мои мышцы сразу же напрягаются. И тут я понимаю, что мне вовсе не нужно время на размышления. Травма все еще не отпускает меня, но я хочу, чтобы он держал меня крепче.

– Хочешь простой ответ? – спрашивает он, и его голос становится глубже, заставляя мой пульс учащенно забиться. – Это потому, что я люблю тебя, Аделин Рейли. И я знаю, что ты тоже любишь меня. Когда я окажусь внутри тебя, ты не будешь думать ни о чем другом, кроме того, как впиться в меня еще глубже. Единственный страх, который ты будешь испытывать, – это страх, что Бог отправит тебя на небеса слишком рано.

Сердце замирает, ударяясь о грудную клетку, и полностью отказывает. Следующими на очереди мои колени, и это будет чертовски неудобно.

Он усмехается, его взгляд становится хищным.

– Но это будет не единственный страх, который я тебе внушу.

Он начинает медленно кружить вокруг меня, и я застываю. Его жар прижимается к моей спине, а дыхание согревает мою шею. Мой инстинкт борьбы снова включается, и я перестаю себя контролировать.

– Ты всегда будешь моей маленькой мышкой, а я всегда буду охотиться на тебя. Я буду терпеливо ждать, пока ты не будешь готова к моим прикосновениям, но не заблуждайся, Аделин, когда этот момент наступит, они будут мучительны.

От его зловещих слов меня пробирает ледяной холод. Холоднее, чем от призраков, которые обитают в моем поместье. И раньше это могло бы меня напугать. Более того, после того, как за мной охотился самый жестокий из людей, наверное, я должна была бы устать от этого.

Однако я не чувствую ничего, кроме легкого волнения и… успокоения. Каким-то образом Зейд сумел изменить нашу игру в кошки-мышки. Теперь я нахожу утешение в том, что он всегда найдет меня. И зная это… несмотря на то, что я еще совсем не готова к нему, мне хочется броситься бежать.

Только чтобы он меня поймал.

В воздухе витает напряжение, он берет мою руку, разворачивает нас и направляет нож на манекен.

– Перестань представлять всех тех, кого ты хочешь убить, и представь тех, кого ты уже убила. Воссоздай в своей голове ту ночь. Воспроизводи ее раз за разом, пока не почувствуешь освобождение, вонзая нож в их шеи.

Мне требуется слишком много времени, чтобы отвлечься от хищника, стоящего у меня за спиной, но в конце концов мне удается.

Когда в моей памяти оживает та ночь, мне хочется свернуться калачиком. Вспоминается, как я вонзала ручку в тело Сидни, пока жизнь не погасла в ее глазах. Или как я полоснула ножом по шее Джерри и увидела, как выпучились его глаза.

Я защищала себя. И все же я до сих пор несу их смерти на своих плечах, словно они были невинными людьми.

В течение следующего часа я продолжаю биться. Я все больше разочаровываюсь и копаюсь в себе, пытаясь понять, почему чувствую себя виноватой, особенно из-за смерти Сидни. Может быть, потому, что она тоже была жертвой? Ее заставили пройти через то же, что и меня, испытать на себе жестокость сексуального рабства, и в итоге это привело ее к психическому расстройству.

Снова и снова я прокручиваю эту мысль в голове, пока наконец она не становится на свое место.

Конечно, Сидни могла быть сумасшедшей, но она была сломлена так же, как и я. Она заслуживала моего сочувствия, но это не оправдывает ее поступков. Это не давало ей права причинять боль другим людям. И это не значит, что я была не права, оборвав ее жизнь.

А вот Джерри, Клэр, Ксавьер и все остальные, кто решил, что я не более чем предмет, – они не заслуживают от меня ничего. Ни сочувствия, ни раскаяния, ни чувства вины. Я не выбирала, чтобы меня насиловали и издевались надо мной, но я выбираю перерезать им глотки за это.

К началу второго часа движения, которые я повторяю за Зейдом, становятся более естественными. Вонзая нож в шею манекена, я чувствую себя так, как он и сказал. Освободившейся.

Кто-то может думать, что лишать человека жизни нельзя ни при каких обстоятельствах. Не нам их судить. Возможно, когда-то и я так считала. Но потом я столкнулась лицом к лицу с настоящим злом. С людьми, которые оказались на самом деле вовсе не людьми, а мерзкими тварями, которые не остановятся и продолжат разрушать этот мир и все хорошее, что в нем есть.

Теперь я понимаю, что смотреть на это сквозь пальцы и позволять Богу разбираться самому – гребаная отговорка. Это лишь позволяет злу существовать, потому что оно уверено, что загробная жизнь страшнее этой.

А если она так страшна, то зачем дожидаться, пока они отправятся туда?

Теперь я понимаю, что это эгоистично. Люди слишком боятся не попасть в рай, чтобы потворствовать убийству, даже если оно спасет жизни невинных женщин и детей.

Разве это не делает их такими же злыми?

Осуждение тех, кто способен стать палачом, не делает их лучшими людьми. Оно делает их покладистыми.

К третьему часу я тяжело дышу, пот струится по моему лицу и спине, но чувствую я себя бодро.

Когда снова встречаюсь взглядом с Зейдом, мне кажется, что я смотрю на него другими глазами. Интересно, видит ли он меня по-другому тоже и сможет ли он отпустить меня прежнюю и полюбить ту, кем я стала.

* * *

– Аделин, мне кажется, этот дом подрывает твое психическое здоровье, – с окончательной уверенностью заявляет мама, смахивая воображаемые катышки со своих джинсов «Кельвин Кляйн».

Не так уж часто я вижу ее в чем-то, кроме платья, юбки или брючного костюма. Чувствую себя польщенной.

– Почему ты так говоришь? – спрашиваю я монотонным и ни черта не заинтересованным голосом.

Я раскачиваюсь в кресле Джиджи, глядя на мрачный пейзаж за окном. На улице гроза, и стекла запотели от дождя. Наклоняю голову, в полной уверенности, что вижу на окне отпечаток руки.

Если не считать жуткой ладони, то, когда сижу здесь, я чувствую комфорт и ностальгию. По тем временам, когда другая версия меня смотрела в это окно, где в темноте притаилась моя тень и наблюдает за мной. Когда я ненавидела каждую секунду, но все равно вела войну с ним, не зная из-за того ли, что мне страшно, или потому, что мне это нравится.

– Дорогая, ты видела свои круги под глазами? Их трудно не заметить. Они совсем черные. И это в твой день рождения.

Моя мама пытается быть милой. Заботливой. Обеспокоенной. И, честно говоря, это чертовски утомительно. С тех пор как я вернулась домой, она так старается… ну, не знаю… наладить отношения со мной или что-то в этом роде. Конечно, отец даже не потрудился присоединиться к ее усилиям, но я не могу найти в себе сил, чтобы переживать по этому поводу.

Должно быть, похищение дочери заставило ее осознать, насколько испорчены наши отношения. Кто в этом виноват, я уверена, она ответила бы по-разному – в зависимости от настроения.

Но она старается. Поэтому будет справедливо, если я постараюсь не выгонять ее из дома. Да еще и в мой день рождения. Я и так уже вымоталась, а тут еще эти темные круги.

Зейд разбудил меня в спальне, полностью усыпанной розами, и великолепный черный нож с пурпурными прожилками на рукоятке. Я все лучше управляюсь с ними, дело движется, и его подарок стал свидетельством его веры в меня.

Потом Дайя захотела позавтракать вместе, а теперь ко мне пришла мама, и все, чего я хочу, – это вздремнуть. Общение с людьми все еще утомляет меня.

– Консилер все исправит.

– Может, тебе стоит снова пожить у меня? Уехать подальше от этого… варвара…

Я фыркаю, а затем начинаю смеяться уже во весь голос. Что-то в том, что моя мать назвала Зейда варваром… смешно. Правдиво, но все равно смешно.

Моя мать смотрит на меня так, словно я сообщила ей, что побрею голову налысо, проживу остаток жизни в фургоне и начну курить кальян.

На самом деле звучит не так уж и плохо. За исключением, может быть, части про волосы.

Закусываю губу, чтобы сдержать смех, продолжая ухмыляться, и она расстраивается еще больше.

– Не понимаю, как ты можешь смеяться, связавшись с преступником, – бормочет она, отворачиваясь с обиженным видом.

– А если я сама преступница? – спрашиваю я.

Она вздыхает.

– Аделин, если он заставил тебя что-то сделать…

Я закатываю глаза.

– Он не заставлял меня ничего делать, мама, остынь. И я в порядке. Правда. Я пережила травматический опыт, так что очевидно, что сон не всегда дается мне легко.

Она ерзает на кожаном диване, собираясь что-то добавить, но я перебиваю ее.

– И мне хорошо здесь. В поместье Парсонс.

Она замолкает, а накрашенные розовым губы поджимаются. Я вздыхаю, меня пронзает чувство вины.

– Мама, я ценю твою заботу, правда. Но мне нужно время, чтобы прийти в себя и вернуться к нормальной жизни.

«К нормальной жизни». Произнести это – все равно что проглотить горсть ржавых гвоздей. Я никогда не вернусь к нормальной жизни. Не думаю, что я когда-либо вообще была нормальной.

И если кто и может подтвердить это, так это моя мать – женщина, которая называла меня ненормальной большую часть моей жизни.

Она на мгновение замолкает, глядя вниз, на клетчатую плитку, и теряясь в том урагане, который проносится в ее голове и уже готов вырваться из ее рта. Мне всегда казалось, что в ее голове бушуют ураганы, ведь ее слова всегда были такими чертовски разрушительными.

– Почему ты не рассказывала мне о нем? – тихо спрашивает она.

Она поднимает голову и смотрит на меня, в ее кристально-голубых глазах плещется обида. И я не могу понять: то ли от этого взгляда во мне закручивается еще более глубокое чувство вины, то ли я злюсь.

– Потому что ты никогда не позволяла мне почувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы рассказывать тебе что-либо, – откровенно отвечаю я.

Ее горло сокращается, проглатывая эту горькую пилюлю.

– Почему… почему тебе нужно было чувствовать себя в безопасности, чтобы сказать мне о нем, Адди? – спрашивает она, сдвинув свои тонкие брови. – Если бы он был… нормальным, это не стало бы большой проблемой. Если бы он был кем-то, кого ты встретила в книжном, или на одном из твоих мероприятий, или даже в продуктовом магазине. – Она замолкает на мгновение. – Почему ты должна была чувствовать себя в безопасности?

Я поджимаю губы и отворачиваюсь к окну.

– Адди, он что, делал тебе больно?

У меня чуть шея не сворачивается от того, как быстро я поворачиваюсь к ней.

– Нет, – сурово бросаю я, хотя это не совсем правда.

Делал ли он мне больно? Да, но не так, как она думает. Он никогда бы и пальцем меня не тронул в гневе. Боль, которую причиняет мне Зейд, весьма специфична, и хотя какая-то часть меня всегда получала от нее удовольствие, это все же боль.

Но я жажду ее.

– Тогда почему?

Вздыхаю, размышляя над тем, как много мне следует рассказать. Что он убивает людей, зарабатывая на жизнь? Это перебор. Что он преследовал меня? Ни за что в жизни, насколько бы виноватой она себя ни чувствовала.

Поэтому я довольствуюсь правдой. Той частью, которая не выдает в нем психопата с небольшими проблемами с привязанностью.

– Он спасает женщин и детей от торговцев людьми, мама. Он очень глубоко погружен в этот темный мир.

Она резко вдыхает, ее позвоночник выпрямляется, а глаза расширяются от возмущения.

– Так тебя похитили из-за него?

– Нет, – ощетиниваюсь я. – Он не был причиной моего похищения, и тебе нужно помнить, что это он меня спас. Если бы не он, меня бы здесь не было.

Она в замешательстве качает головой и спрашивает:

– Тогда почему тебя похитили? Он связан с этими людьми?

Пожимаю плечами, изображая безразличие, которого не чувствую.

– Много причин, но ни одна из них не относится к нему. Это главное.

Она вздыхает, соглашаясь и вместе с тем разочарованно.

– Он опасен?

– Да, – признаю я. – Но не для меня. Он любит меня, и главное, он любит меня такой, какая я есть. Он никогда не пытался меня изменить.

Она вздрагивает от этого замечания, но на этот раз воздерживается от самозащиты.

– То, что он тебя любит, еще не значит, что он тебе подходит, – заявляет она напоследок.

Я поджимаю губы, раздумывая над ее словами.

– И что же мне подходит, мама? Ты ведь лучше знаешь? Какой-нибудь надежный парень, адвокат или врач, да?

– Не говори глупостей, – фыркает она. – Как насчет кого-то вроде полицейского, у которого есть оружие потому, что он…

– …защищает людей, – продолжаю я за нее. – Это ты думаешь, что полиция защищает людей. Ты действительно хочешь обсуждать это прямо сейчас? А тебе не кажется, что Зейд делает то же самое, спасая невинные жизни от похищения и рабства?

Она поджимает губы, явно все еще не соглашаясь, но не желая продолжать спор. Такое происходит впервые, но я не надеюсь, что это повторится.

На этот раз вздыхаю я. Откидываюсь на спинку кресла.

– Я не собираюсь спорить с тобой о нем, потому что это ничего не изменит. Я знаю его лучше, чем ты, и если ты хочешь его ненавидеть – пожалуйста. Но делай это там, где мне не придется об этом слышать, – устало и решительно подытоживаю я.

Я слишком устала продолжать с ней спорить. Мы только этим и занимаемся, и это мне надоело уже более десяти лет назад.

– Ладно, – раздраженно и сокрушенно хмыкает она. – Но давай я хотя бы приглашу тебя на ужин в честь твоего дня рождения. Мы ведь можем просто поужинать? И никаких разговоров о твоем парне.

Я смотрю на нее, и напряжение в моей груди немного ослабевает. Улыбаясь, киваю.

– Звучит неплохо. Дай мне собраться.

Поднимаюсь и уже иду к лестнице, когда она окликает меня:

– И не забудь консилер, милая. Он тебе очень нужен.

7 апреля 2022

Думаю, маме могло показаться, что я боюсь покидать свой дом. В середине ужина она сломалась и предложила прибегнуть к медикаментозной помощи, на что я ответила, что скорее начну курить травку, чем пить таблетки.

Конечно, она не сдержала своего обещания и поинтересовалась, не Зейд ли снабжает меня марихуаной. Тогда я сказала, что вообще-то я сама драгдилер, – так громко, что нас услышал официант. Поэтому она очень быстро доела свой ужин, смущенная и раздраженная моими шуточками.

Но я получила удовольствие от всего этого. В конце концов она поняла и смягчилась, посмеявшись вместе со мной, когда официант написал на чеке свой номер.

Она решила, что я ему понравилась. Но думаю, он просто хотел разжиться травкой.

Ну и, может, потрахаться. Но в первую очередь – травку.

Несмотря ни на что, было здорово посмеяться вот так, и у меня сложилось ощущение, что мама отпустит все то дерьмо, что было между нами, просто чтобы увидеть, как я снова улыбаюсь.

И сам факт того, что она старается… уже заставляет меня улыбаться.

Глава 27. Алмаз

Стук каблуков Франчески на верхнем этаже заставляет мое сердце подскочить к горлу. Дайя смотрит вверх, обеспокоенная этим звуком, но уже привыкшая к проделкам поместья Парсонс.

У меня же, напротив, случается тихий сердечный приступ. Я слышу эти громкие шаги с тех самых пор, как вернулась домой, и, хотя на самом деле они принадлежат не Франческе, думаю, злые призраки этого дома знают, что воплощают в жизнь мои самые страшные кошмары, и получают удовольствие от этого.

Я сжимаю кулаки, чтобы унять дрожь, и ломаю голову в поисках чего-нибудь, что могло бы меня отвлечь.

– Может, мне стоит стать монахиней, – заявляю я, заставляя Дайю замереть.

Она наливает в бокал красное вино, и это кажется… странным. Как будто я должна быть где-нибудь в другом месте, а не наслаждаться здесь вином, ведь я убивала людей и сбежала от работорговцев.

Мы сидим за моей кухонной стойкой, и я не могу не предаваться ностальгии. Меня не было два с половиной месяца, но кажется, что прошли годы. Странно, но это ощущение приятное. Я снова здесь, с ней, и пью так, будто ничего и не произошло.

Дайя моргает, ошарашенная моим заявлением, и протягивает мне бокал.

– Я люблю тебя, но ты не продержишься и дня.

– Грубо, – бормочу я, делая глоток.

И поеживаюсь от горького вкуса вина. Я люблю сладкое, но у Дайи нашлось только такое.

– Ты хочешь стать монахиней потому, что не можешь переносить прикосновения вообще или только прикосновения мужчин?

Ковыряю заусенец.

– Мужчин, что очень осложняет тренировки. Ему нужно дотрагиваться до меня, и каждый раз, когда он это делает, я паникую, а потом мечусь между тем, чтобы застыть на месте или выплеснуть ярость.

После того как месяц назад мы с Зейдом договорились бороться с Сообществом вместе, я ощутила, как что-то во мне перевернулось. Появилась цель, которая заставляет каждое утро вставать с постели и идти на тренировку.

Но это не панацея. Я смотрю на Зейда и чувствую все то, что чувствовала, когда уступила ему. Магнетизм, связь, любовь. Он дал мне пространство, в котором я так отчаянно нуждаюсь, хотя и вижу, что это убивает его изнутри. И хотя я чувствую себя виноватой каждый раз, когда отстраняюсь, еще я чувствую облегчение.

Теперь я испытываю другое – то, что, как я понимаю, не имеет никакого отношения к нему, а связано с самим сексом. От одной мысли о нем меня тошнит, во мне укоренился страх, что каждый раз, когда Зейд проявляет ко мне какие-либо чувства, это приведет именно к интимной близости.

Она играла огромную роль в наших отношениях до того, как меня похитили, и мне трудно переучить свой мозг думать, что последует что-то другое. Зейд – горячий мужчина, и хотя он делает множество пикантных замечаний, он ни разу не пытался склонить меня к сексу по-настоящему.

– И тогда я злюсь, – продолжаю я, нахмурившись, глядя на свое мерло. – Cрываюсь на нем, говорю ужасные вещи, а он просто охреневает от всего этого.

– Куколка, тебе нужно время, чтобы пережить травму. У тебя посттравматическое стрессовое расстройство, как и у любой другой на твоем месте. Не торопи себя.

– Думаю, было бы куда легче, если бы я не была в него влюблена, – признаюсь я, обводя пальцем ободок бокала.

Это создает мягкий звенящий звук, который успокаивает путаницу в моей голове.

– Я все еще чувствую влечение к нему, понимаешь? Каждый раз, когда он прикасается ко мне, я хочу наслаждаться этим. Но не могу. А он даже не делает никаких попыток. Ничего сексуального, но у меня в голове сразу же возникают эти мысли, и я снова оказываюсь в том доме с Ксавьером.

– Ты говорила о нем с Зейдом?

Делаю еще один глоток мерло, прежде чем ответить.

– Да. После того как мы договорились работать вместе, мы сели за стол, и я все ему рассказала. Ну… не все. Не самые жуткие подробности. Но он знает в общих чертах, через что мне пришлось пройти. А еще он объяснил, как нашел меня. Говорил о каком-то братстве и рассказал мне о Максе.

Шалфейные глаза Дайи застилает грусть, и я понимаю, что она начинает нервничать, потому что возится с кольцом в носу.

– Да, он… спас и меня тоже. От Люка.

Я протягиваю руку и крепко сдавливаю ее ладонь. Зейд рассказал мне, что случилось с Дайей, но я ждала, когда она сама расскажет мне о произошедшем. Если я верно понимаю, то это нежелание переживать некоторые вещи заново.

Мы все страдаем совершенно по-разному, но источник нашей боли один и тот же.

Сообщество. Клэр.

Дайя стала приманкой, которая заставила меня покинуть поместье Парсонс, чтобы Рио и Рик смогли похитить меня. Конечно, тем, кто заставил ее пройти через ад, был Люк, но ничего бы этого не случилось, если бы Клэр не заставила Макса поверить, что Зейд убил его отца, а затем объявила охоту на меня. Макс сразу же бросился к ней, разгневанный и желающий отомстить.

– Мне так жаль, Дайя. Мне так жаль, что он так поступил с тобой. – Мой голос срывается на последнем слове, и неожиданные слезы затуманивают мой взгляд.

Дайя закрывает лицо, пытаясь сдержать свои слезы.

– Черт возьми, Адди, – беззлобно огрызается она. – Не смей заставлять меня плакать.

Но уже слишком поздно – на последнем слове из ее горла вырывается всхлип. Я придвигаю свой стул поближе к ней и обнимаю, кляня своих демонов. Ее руки обнимают меня за талию, и мы обе даем волю эмоциям.

Горе выплескивается сквозь щели, пока мы держимся друг за друга, словно два рушащихся столпа, которые не способны устоять без поддержки друг друга.

К тому моменту, когда мы отстраняемся друг от друга, по моему пятнистому, красному лицу текут сопли, и я знаю, что по моим щекам размазана тушь. На щеке Дайи слюна, а вокруг глаз – круги поплывшего макияжа. В сочетании с темно-коричневой кожей ее светло-зеленые глаза выглядят почти ошеломительно.

Несмотря на это, мы обе выглядим нелепо и тут же разражаемся смехом, который перетекает в очередную волну слез. В конце концов никто из нас не может сказать, смеемся мы или плачем, но в любом случае это приятно.

– Голова сейчас просто лопнет, – хриплю я, вытирая потекшую тушь, а потом беру салфетку и громко сморкаюсь.

– Выпей еще, будет хуже, но, по крайней мере, ты захмелеешь.

Смеюсь и делаю глоток, пока она тоже высмаркивается.

– Кстати, а где Зейд? – спрашивает она.

– Вообще-то я не знаю. После нашей тренировки он сразу же ушел, сказав, что ему нужно кое-что уладить. Не сказал, что именно, а я была слишком потной и морально истощенной в тот момент, чтобы переживать об этом.

Мы обе пожимаем плечами. Может, он просто обнаружил, что у нас закончилась туалетная бумага, и решил пополнить запасы. Думаю, если бы это было что-то важное, он бы сказал.

В течение следующего часа мы с Дайей благополучно приканчиваем бутылку вина, и я чувствую приятное опьянение. Решаю впредь быть осторожнее с выпивкой. Она дарит слишком приятные ощущения, а я не хочу использовать алкоголь как костыль.

Лучше уж я преодолею свою травму здоровым способом. Например, убью Клэр голыми руками.

Мы как раз смеемся над дурацким видео, которое кто-то выложил в социальные сети, когда входная дверь распахивается и слышатся два переругивающихся голоса.

Один из них принадлежит Зейду. А второй – девушке.

Наши с Дайей глаза встречаются в смятении, недоумевая, что за хрень происходит.

Слегка пошатываясь, я встаю и направляюсь к входной двери. И тут же разворачиваюсь обратно, бросаясь к своей подруге, когда вижу, кого привел домой Зейд.

– Дайя, в доме та сумасшедшая цыпочка. Беги.

– Что? – спрашивает она с тревогой в голосе.

– Не называй меня сумасшедшей! – верещит девчонка, и я морщусь.

Я еще не имела удовольствия познакомиться с ней, и меня вполне устраивало жить обходясь без этого.

Мои плечи поднимаются. Медленно оборачиваюсь, и вижу, как Зейд идет ко мне, выглядя уставшим и раздраженным. За ним – та самая девушка-убийца, которая пряталась в стенах на «Сатанинских связях».

Сибель.

– Детка, у нас гости.

Взглянув на девушку, неловко отодвигаюсь, не зная, как, черт возьми, мне реагировать.

Прочистив горло, соглашаюсь:

– Да, я вижу.

Сибель смотрит на нас с Дайей широко улыбаясь. В последний раз, когда я ее видела, она была одета как кукла, а от грима ее фарфоровое лицо казалось покрытым трещинами.

Ее шоколадно-каштановые волосы по-прежнему собраны в косички, но лицо не накрашено. Она была бы даже красива, если бы не безумный взгляд. Она выглядит точно так же, как на экране телевизора после того, как ее задержали за убийство четырех политиков.

Которое она совершила вместе с Зейдом.

Вот только его так и не поймали.

– Дамы, это Сибби, – устало представляет Зейд, взмахивая рукой в ее сторону, прежде чем направиться ко мне.

Я напрягаюсь при его приближении, наблюдая за тем, как сокращается пространство между мной и Зейдом, и в то же время не сводя глаз с этой сумасшедшей.

Четыре человека, которых она убила, – далеко не единственные ее жертвы. Она жила на ярмарке с привидениями пять лет и все это время творила бесчинства. Убивала всех, кого считала злом, очень жестокими способами.

Думаю, у меня было достаточно опыта общения с девушками-убийцами, и я очень, очень не хотела бы увеличивать этот список.

Сибби оживленно машет нам рукой, и в ее карих глазах искрится оживление. Потом она переводит взгляд на мой дом и медленно осматривает поместье.

– Ух ты, – выдыхает она. – Здесь так жутко. Идеально.

Ее голова поворачивается ко мне, и я не горжусь тем, что не так уж незаметно вздрагиваю.

– Надеюсь, ты не против, если мы с моими сообщниками останемся здесь ненадолго, – говорит она.

– Будет еще кто-то? – спрашиваю я Зейда, прищурив глаза.

Он вздыхает.

– Некоторые утверждают, что они не настоящие, но они существуют, – объясняет Сибель, ничуть не смущаясь заявления, что она видит тех, кого не видят другие.

Зейд встречает мой взгляд, и на его лице появляется ухмылка.

– Сибби – сумасшедшая, – поясняет он.

Она топает ногой, бросая на него злобный взгляд.

– Я не сумасшедшая, Зейд. Если ты не видишь того, что вижу я, это не значит, что странная из нас двоих я.

Я качаю головой, совершенно сбитая с толку тем, как она вообще здесь оказалась. Насколько я слышала, ее посадили в психиатрическую лечебницу до суда.

– Она сбежала, – снова поясняет Зейд, заметив недоумение на моем лице.

– О! – восклицаю я, потому что не знаю, что еще тут можно сказать.

– А это… хорошо? – вклинивается Дайя, совершенно не уверенная в том, что это хорошо.

Зейд вздыхает в миллионный раз.

– Сибби в списке самых разыскиваемых преступников. Она взяла ситуацию в свои руки, – Зейд выдерживает паузу, чтобы бросить на нее испепеляющий взгляд, – и сбежала из психушки. Учитывая, что она взяла на себя вину за то, что мы сделали вместе, я счел справедливым предоставить ей убежище. Временно.

Она кивает головой, как будто Зейд в точности изложил историю ее жизни.

– Я заберу ее к себе. Я не жду, что ты позволишь ей остаться здесь…

– Но здесь так жутко! – восклицает она, как будто это веская причина, чтобы она осталась.

И что ж… отчасти она права.

– Так что мы скоро уедем. Я просто хотел, чтобы ты познакомилась с ней, потому что я… – Он запинается и смотрит на нее. – Застрял с ней, – заканчивает он, переводя взгляд на меня. – Я определенно застрял с ней.

Сибель хмурится, открывая рот, чтобы что-то возразить, но ее перебивает Дайя:

– Погодите-ка, а как именно она взяла ситуацию в свои руки? – спрашивает она, бросая на Сибель настороженный взгляд.

– Я убила своего психотерапевта, – отвечает она, и ее улыбка гаснет. – Я не хотела ее убивать. От нее пахло сосной, а значит, она не была демоном. Это первый и последний человек, которому я причинила боль, но который не заслуживал этого, обещаю.

У меня пересыхает во рту.

– Зейд, – шепчу я, чувствуя нарастающий дискомфорт.

Сибель смотрит на меня, замечая мой растущий страх.

– Пожалуйста, не бойся меня. Ты пахнешь самыми прекрасными цветами. Я ни за что не причиню тебе вреда.

– Она не причинит тебе вреда, детка, – тихо успокаивает Зейд.

Поднимаю голову и встречаю его взгляд, несочетающиеся глаза полны искренности.

– Я бы обязательно обсудил это с тобой, если бы знал, что такое может случиться, – клянется он. – Я был с Джеем, когда пришло сообщение, что Сибби сбежала. Так получилось, что она пряталась в нашем районе. Повсюду были вертолеты и прочее дерьмо. Поэтому я отправился на ее поиски и нашел, когда она пыталась залезть в канализационный колодец. Решение пришлось принимать в доли секунды.

– Ладно, – отвечаю я, натянуто улыбаясь, чтобы дать ему понять, что не сержусь.

Несмотря на то что присутствие Сибель немного смущает меня, я понимаю, почему Зейд принял такое решение.

Она взяла на себя всю вину за то, что они сделали вместе, и так и не выдала его. Так поступают очень немногие, особенно когда они тебе ничем не обязаны. И это я уважаю до глубины души.

Сибель показывает розовый нож.

– И он вернул мой нож! В полиции он считался орудием убийства, а Зейд взял и вернул мне его.

– Она буквально сходила с ума, и у меня не было выбора, – сухо поясняет он.

Она пожимает плечами, довольная тем, что получила свой нож обратно, независимо от того, каким способом она этого добилась.

Смотрю на нее и обдумываю происходящее. Я немного сомневаюсь в том, как поступить, но решаю, что Зейду будет проще, если все мы будем находиться в одном месте. Он практически переехал ко мне, и это, как ни странно, успокаивает. Эгоистичная часть меня не хочет отпускать его.

– Наверху еще много комнат. Сибель может остаться.

Она громко вскрикивает, подпрыгивает на носочках и хлопает в ладоши, словно маленькая девочка. От ее реакции мне становится немного лучше, но лишь потому, что сейчас она кажется милой.

– Мои друзья зовут меня Сибби, – говорит она, и судя по выражению ее лица, она надеется, что я тоже буду так ее звать.

– Или истребительницей демонов, – вклинивается Зейд.

В ответ она бросает на него язвительный взгляд.

– Ладно, Сибби. Добро пожаловать… домой.

Ее темные глаза снова устремляются на меня, в них светится чистый восторг. На ее лице появляется широкая улыбка, и она снова начинает подпрыгивать, и это немного снимает мое беспокойство.

– Адди, ты не обязана этого делать.

Я машу рукой.

– Все в порядке. Она сказала, что не причинит нам вреда, и если ты ей доверяешь, мне этого достаточно.

Он выглядит так, будто хочет меня расцеловать. Это немного нервирует, но он быстро прячет эту эмоцию и одаривает меня бесхитростной благодарной улыбкой.

– Как только ты захочешь, чтобы она съехала, она съедет. Без вопросов.

И хотя Сибби, судя по тому, как она перестает скакать и бросает на него злобный взгляд, не слишком-то рада этому заявлению, Зейду явно на это плевать.

Киваю, последние остатки моего напряжения улетучиваются.

– Сибби очень хорошо умеет драться. Отчасти потому, что она…

– …не сумасшедшая, – прищурив глаза, вклинивается она.

Зейд бросает на нее взгляд, который говорит: «Да, хорошо, а я Джеки Чан».

– Неважно, она умеет драться. Так что она может помочь тебе с тренировками.

Мое сердце смягчается, когда я слышу то, что он не произносит вслух.

«Ты не можешь вынести моих прикосновений, так что вот та, кто может дать тебе то, чего не могу дать я».

– Спасибо, – шепчу я.

Сейчас я как никогда разочарована собой. Я воспользуюсь его предложением, потому что понимаю, что за одну ночь ничего не изменится. Но клянусь, я буду стараться еще больше, чтобы подарить Зейду то, чего он заслуживает.

Всю себя.

* * *

Зейд кладет мне на плечи пакет со льдом, и я стону и от перепада температур и от того, насколько это приятно. Тренировки изрядно потрепали мое тело, но, впрочем, не без пользы. Я стала сильнее, чем когда-либо была, и это ощущение становится привычным.

С тех пор как пару недель назад у нас поселилась Сибби, дела у меня пошли лучше. Она меньше, двигается с быстротой, которой не обладает даже Зейд, и гораздо более непредсказуема.

Последние несколько часов мы сидим на моей кухне, прорабатывая все нюансы, как выманить Клэр из ее укрытия. Сбежали не только все обитатели дома Франчески, но и она сама. И теперь, когда я вернулась к Зейду, ни одна вещь в мире не помешает ему найти ее.

Зейд считает, что лучший способ отыскать ее – через ее адвоката Джимми Линча. Он работает на Клэр и работал на ее покойного мужа последние двадцать семь лет, что делает его надежным для нее человеком.

Кроме того, он тоже питает слабость к детям.

На прошлой неделе Зейду удалось взломать его телефон и обнаружить огромное количество скачанной им детской порнографии. Тогда он начал размещать на сайтах, которыми пользуется Джимми, рекламу, ожидая, что тот клюнет на наживку. Неудивительно, что тот так и сделал, причем как на телефоне, так и на его ноутбуке – и все это в течение трех дней.

Разумеется, как только он нажал на ссылку, вирус, разработанный Зейдом, проник на его устройства без ведома Джимми. И в течение следующих нескольких секунд Зейд уже вошел в его систему и установил всевозможное шпионское ПО.

С этого момента он наблюдал за всеми взаимодействиями Джимми с Клэр по электронной почте. Он мог бы попытаться внедрить вирус и в компьютер Клэр с помощью фишингового письма, но она слишком умна, чтобы попасться на это, так что единственный оставшийся вариант – заставить ее воспользоваться флешкой или диском с вирусом. И лучший способ сделать это – организовать против нее масштабный судебный процесс. Это обычная практика для адвокатов – передавать информацию на цифровых носителях, особенно если против обвиняемых собрано огромное количество доказательств.

К несчастью для Клэр, с тех пор как она скрылась, она уволила многих людей, работавших в ее поместье. Уборщицу, пару поваров, садовника. Похоже, она совсем не собирается возвращаться в свой особняк – или сохранять его.

Всю последнюю неделю Зейд общался с этими людьми, расспрашивая их о том, что им пришлось пережить, и в конце концов уговорил их подать на Клэр в суд за притеснения на рабочем месте, а также за жестокое обращение.

Взамен Зейд предложил свою защиту и денежное вознаграждение. К счастью, все они согласились. Потому что отсутствие безопасности и ресурсов было, честно говоря, единственным, что заставляло их молчать. Марк подвергал сексуальным домогательствам многих своих сотрудниц, а потом угрожал им и их семьям расправой, если они заговорят. Клэр же была склонна к физическому насилию и агрессии, если что-то не соответствовало ее требованиям.

Они уже подали свои иски, поэтому завтра мы приступим к осуществлению второго этапа плана, заменив цифровые носители Джимми на наши.

Как только Зейд получит доступ к ноутбуку Клэр, он выследит ее. А мы тем временем сосредоточимся на другой нашей цели.

– Франческа и Рокко – мерзкие скользкие змеи, – с яростью в глазах произносит Дайя, пока ее пальцы летают над клавиатурой. – А Ксавьер – ссыкун.

Она помогает нам в поисках моих похитителей и насильников, а Джей продолжает заниматься Клэр.

– На спутниковом снимке был красный пикап, припаркованный возле дома, он оформлен на имя Рокко. Он нигде не появлялся? – спрашивает Зейд, добавляя в макароны побольше тертого чеддера и ставя запеканку обратно в духовку – запекаться до хрустящей корочки.

Видеть, как он занимается чем-то таким домашним, так… странно.

Никогда не думала, что увижу прихватки в руках своего преследователя и профессионального убийцы, но вот, пожалуйста… Ему не хватает только фартука, и тогда я точно буду уверена, что провалилась в кроличью нору и ударилась головой о корягу.

Черт, кажется, я уже это сделала, потому что теперь все, что я могу себе представлять, – это Зейд в одном фартуке. Это зрелище… не должно быть заманчивым, но это так.

– Мы обнаружили его брошенным в Северной Калифорнии. Там мы потеряли след, – отвечает Дайя, тем самым неосознанно спасая меня от этих опасных мыслей. У меня появилось опасение, что мои фантазии могли стать еще более странными.

– А камер наблюдения поблизости нет? – уточняю я.

– Не-а, – отвечает она, нажимая на какую-то клавишу, – они продержались так долго не по счастливой случайности. Они умеют избегать камер. Полагаю, что машина, на которую они пересели, тоже уже брошена.

Зейд кивает, молча обрабатывая полученную информацию. Даже со своего места я вижу, как вращаются шестеренки в его голове.

– Поскольку мы можем предположить, что они передвигаются на машине, то для начала проверь камеры на заправках в окрестностях. Это займет время, но проверяй все, что покажется тебе подозрительным. Возможно, они будут прятаться в машине и использовать случайных людей, чтобы заправляться и платить. Я дам тебе в помощь еще пару своих людей. И хотя они, скорее всего, расплачиваются исключительно наличкой, не помешает проверить, не засветились ли где их кредитные карты.

– Франческе рано или поздно придется воспользоваться туалетом, – вклиниваюсь я. – Я имею в виду, что не могу представить ее сидящей на корточках на обочине дороги или пользующейся общественным сортиром. Так что распознавание лиц может помочь.

– Это точно, – соглашается Зейд, одаривая меня легкой улыбкой.

Борюсь с гордостью, которая пытается расцвести в моем теле. Моя внутренняя феминистка не нуждается в мужском одобрении.

– Мы можем установить бот для распознавания лиц, который оповестит, если какая-нибудь камера ее засечет. Будь то ресторан, магазин или заправка. Однако полагаться только на это нельзя, поскольку, хотя Франческа, вероятно, и появляется на людях чаще, у нее преимущество, ведь она маскируется намного лучше мужчин. Распознавание лиц развито, но не гарантирует точного результата.

Я качаю головой, соглашаясь с ним.

– Если кто и умеет пользоваться косметикой, так это она, – признаю я. Она много практиковалась в гримировании мертвецов – и на своем лице, и на лицах тех, кого держала в плену.

Руки Дайи продолжают порхать, без промедления выполняя указания Зейда.

Сибби подпирает подбородок одной рукой, а второй барабанит пальцами по столу – ей явно скучно. Ее больше интересуют действия, нежели планирование.

– Я возьмусь за поиски Ксавьера Делано, – заявляет Зейд, бросая в мою сторону настороженный взгляд. – Найти его не составит труда. Мне кажется, он не так ловко заметает следы, как остальные.

– Это было бы ужасно самолюбиво с его стороны. Он же не знал, что я… э-э… с Зейдом… ну, вы поняли.

Зейд ухмыляется над моим замешательством. Я закатываю глаза, намереваясь проигнорировать эту реакцию, но тут Дайя предает меня и фыркает, бросая на меня веселый взгляд.

Придурки.

Оба.

– Заткнись, – огрызаюсь я. – Я не знаю, как обозначить наши отношения.

– Приятели по перепихону? – предлагает Дайя, но это звучит неправильно.

Вскинутая бровь Зейда говорит о том, что он чувствует то же самое.

– Любовники! – весело подхватывает Сибби.

Я кривлю губы от отвращения. Ненавижу этот шаблон.

– О, он твой поклонник, – говорит Дайя, щелкая пальцами, словно попала в точку.

– Единственная настоящая любовь, – тоскливо вздыхает Сибби. Она смотрит в сторону, как будто прислушивается к чему-то, а потом закатывает глаза. – Ладно-ладно, пять настоящих любовей.

Мой взгляд мечется между этими двумя идиотками, продолжающими бросаться словами, которые могли бы дать название нашим с Зейдом отношениям.

– Как насчет просто преследователя? – сухо прерываю их я.

– Да ладно, детка, ты же не так меня называла, когда…

– Заткнись, или я буду называть тебя именами других мужчин, и, даю слово, для этого мне не понадобится твой член в непосредственной близости от меня.

В его глазах загораются искры вызова, сигнализирующие о том, что разговор быстро принимает неожиданный оборот.

– Ты действительно хочешь организовать массовое истребление носителей этих имен? Назови их, мышонок, и я легко… Какое бы ты ни выбрала, ни одного человека с таким именем больше не останется. Как насчет того, чтобы начать с Чада? Мы точно сможем прожить без Чадов.

Мой рот открывается.

– Это как-то… перебор.

Он пожимает плечами, поворачиваясь, чтобы достать из духовки макароны с сыром.

– Это ни хрена не меняет.

Мои округлившиеся глаза возвращаются к глазам Дайи, таким же огромным, как и мои. Я бросаю на нее взгляд, который говорит: «Видишь, с чем мне приходится иметь дело?» – на что она отвечает: «Удачи тебе, сестренка».

Поворачиваюсь к Сибби и вижу, что она смотрит куда-то в пространство, шепча одному из своих сообщников об антисанитарных способах использования мороженого в морозилке.

Боже мой. Я живу с одними психопатами.

Я знала это, но черт меня побери.

Эй, Бог? Не мог бы ты послать мне какое-нибудь лекарство, чтобы скорректировать свою вопиющую оплошность относительно этих двух слабоумных?

Покачав головой, я снова поворачиваюсь к Зейду, который уже раскладывает по тарелкам макароны с сыром, а также стейки, приготовленные им на гриле. То, что Зейд умеет готовить, стало для меня неожиданностью.

– Как думаешь, сколько времени потребуется, чтобы найти Ксавьера?

– Зависит от того, насколько он досягаем. Я могу разыскать его в течение часа, но если он где-то на удаленном острове и его окружает целая армия, то, чтобы добраться до него, потребуется время. Имей в виду: этот человек богат до неприличия и ему больше не на что тратить свои деньги, так что это вполне вероятно.

С любопытством наклоняю голову.

– Богаче, чем ты?

– Безусловно. Я не заинтересован в том, чтобы зарабатывать больше, чем мне необходимо. Деньги – это иллюзия, причем сильная. Они превращают людей в бесхребетных болванов, не заботящихся ни о каких других жизнях, кроме своей собственной. Ксавьер будет использовать свои деньги, чтобы защититься. Особенно потому, что он маленькая сучка и, ну… – он окидывает меня взглядом, дико скалясь, – я чертовски устрашающ.

Он подает ужин. Мою тарелку он ставит самой последней. Волоски на моей шее встают дыбом, когда он приближается, и чем он ближе, тем больше нагревается мое тело. Он склоняется надо мной, и тепло, исходящее от него, проникает мне под кожу. Когда он наклоняется еще ниже, в моем мозгу происходит короткое замыкание. Я не могу решить, хочу принять эту темноту или убежать от нее.

Его жаркое дыхание обдает мое ухо, он шепчет:

– Я не только страшный, детка, но еще и очень, очень злой. А когда я зол, я заставляю этих ублюдков молиться о том, чтобы они получили возможность поскорее отправиться в ад.

По моему позвоночнику пробегает дрожь, а мурашки расползаются по телу, словно черная чума. Поворачиваю голову к нему и встречаю его пристальный взгляд. Сердце бешено колотится и забирается прямо мне в глотку, заставляя жилку на шее ощутимо запульсировать, и между нами возникает практически осязаемое напряжение.

Вопреки здравому смыслу я опускаю глаза к его губам, и это усиливает напряжение еще больше. Он намеренно проводит языком по губам, и мой взгляд, словно магнитом, притягивается к этому медленному и сексуальному действию.

К тому времени, когда я снова поднимаю глаза, мой рот уже открыт, а из легких пропал весь кислород.

– Не хочу прерывать столь прекрасный момент, но Сибби раздевается.

Голос Дайи выводит меня из транса, в который погрузил меня Зейд, и я почти с яростью оборачиваюсь к Сибби.

Она как раз снимает свои неоново-зеленые колготки.

– Сибби! – раздраженно кричу я. – Хватит раздеваться, у нас тут не оргия, черт побери!

28 апреля 2022

Не хочу излишне драматизировать, но я бы предпочла стать свидетельницей того, как Рокко снова убивает проститутку, чем слушать, как Сибби занимается сексом со своими сообщниками. Думаю, меня так волнует это потому, что она раскованна в сексе, а я… нет. По крайней мере пока.

Думаю, это напоминает мне, насколько чертовски я сломана.

Может быть, потому, что я жила в доме, где убивали проституток.

Та женщина случайно прикусила его член. И поэтому умерла. У нас было занятие, как ублажить своего хозяина, когда он с другой женщиной. Нам нужно было научиться “командной работе”. Они приводили проституток на наши уроки постоянно, но конкретно эта была очень напугана. Она видела, что происходит вокруг, и не смогла сдержать свою дрожащую челюсть.

Так что в одну секунду она делает ему минет, а в другую – ее зубы буквально оказываются на гребаном полу. Он так сильно ударил ее, что выбил два передних зуба. РАЗУМЕЕТСЯ, из ее рта потекла кровь, которая, само собой, попала на него, и это разозлило его еще больше.

Поэтому он вытащил пистолет и выстрелил ей прямо в голову.

Он хотел, чтобы ее тело закопали мы, но Франческа сказала, что нам нельзя натирать себе мозоли.

Как мило с ее стороны.

Глава 28. Охотник

Я зажимаю переносицу и прикидываю, сколько тайленола мне понадобится, чтобы унять головную боль, вызванную Сибби.

В данный момент она спорит.

Со своим чертовым вторым «я».

– Мортис, я же говорила тебе, что меня повсюду ищет полиция. Мы не можем выйти на улицу, чтобы погулять или побыть наедине – мы в ловушке! – Она затихает, прислушиваясь к тому, что говорит ей ее воображаемый парень. Из ее горла вырывается недовольный звук. – Мне тоже этого не хватает, но все должно быть именно так. Тимми, прекрати попытки раздеть меня на глазах у Зейда!

– Если ты это сделаешь, я буквально сойду с ума, – бросаю я на нее убийственный взгляд.

В любом случае я и так уже в паре секунд от того, чтобы выйти из себя.

Ее глаза смотрят на меня с невинным выражением.

– Я не виновата! – визжит она. Она показывает пальцем на какое-то случайное место, где, по ее мнению, и находится виновник. – Это все он.

Вздыхая, с силой провожу руками по лицу. Спор начался из-за того, что Сибби предложила подбросить USB-накопители в офис Джимми Линча. Я напомнил ей, что она не должна появляться на людях, после чего разговор перетек в другое русло.

Видимо, ее сообщники хотели заглянуть в какой-то гребаный секс-шоп в нескольких кварталах от офиса Джимми. Я запретил ей выходить, и вот мы здесь.

Видеть ее в своей стихии, полностью уверенную в том, что ее сообщники реальны, несмотря на то что все окружающие убеждают ее, что это не так, – настолько же увлекательно, насколько печально.

Я знаю, что ее детство было ужасным и потому она придумала людей, которые составили ей компанию и помогли пережить невероятные трудности. Юная девушка, не знающая ничего, кроме дьявольского культа, бесцельно блуждающая по незнакомому городу в полном одиночестве.

Ее мозг защищал себя как мог – и на свет появились ее сообщники.

– Сегодня на улице холодно. Мы можем закутать тебя в зимнюю одежду, и никто тебя не увидит, – убеждаю я ее. – Но никуда больше заходить нельзя. Никаких обходных путей. Никаких остановок. Ничего. Ты же не хочешь снова оказаться в психушке?

Она смотрит вдаль.

– Ты слышишь, Мортис? Так что не пытайся убедить меня вести себя плохо. Меня снова посадят, и ты никогда не увидишь меня до конца своих дней.

Видимо, он с ней согласен, потому что она поворачивается ко мне с довольной улыбкой на лице.

– Мы все согласны. Не беспокойся обо мне, Зейд. Ты можешь мне доверять.

– Знаешь что? Я верю тебе, истребительница демонов.

Ее лицо озаряет улыбка. И я понимаю, что Сибби – очень красивая девушка.

Надеюсь, однажды она найдет что-нибудь настоящее в своей жизни.

* * *

– Ты выглядишь чертовски нелепо, – сухо констатирую я, окидывая ее критическим взглядом.

Сибби смотрит на меня так, будто я смертельно обидел ее.

– Почему? – спрашивает она, рассматривая свой наряд.

Она похожа на гребаную пачку «Читос», только яркого неоново-розового цвета. Она закутана в несколько слоев одежды, причем массивный пуховик на три размера больше, чем нужно, и заканчивается у щиколоток, почти полностью скрывая желтые резиновые сапоги в горошек. В довершение всего она снова воспользовалась косметикой, правда уже избегая образа сломанной куклы. Полагаю, это слишком болезненная рана для нее. К счастью, Адди научила ее правильно наносить макияж, и он был бы неплох, если бы не чудовищный наряд.

Я разрешил Сибби сделать несколько покупок в интернете вскоре после ее появления здесь, и оказалось, что она понятия не имеет, какой у нее размер и как себя одевать.

Она носила только ту одежду, которую давал ей отец, и костюмы, которые имелись в домах «Сатанинских связей». Поэтому она просто заказала кучу случайной одежды всех размеров, большинство из которой сидит просто ужасно.

Сибби – маленькая. Ее рост всего полтора метра, и она невероятно тощая. Адди встречается со мной взглядом, и мы оба сожалеем, что не проследили за ней, пока она делала покупки.

– На тебя будут обращать внимание буквально все. Ты должна сливаться с толпой, а не выделяться, как бельмо на глазу.

Ее брови сходятся.

– Хочешь сказать, что я похожа на чье-то бельмо?

Адди закусывает губу.

– Давай поменяемся куртками. Ты можешь надеть мою, Сибби.

Сибби ворчит, но в конце концов соглашается. Адди надевает розовый пуховик и застегивает молнию, но он не подходит по размеру и ей. Ухмылка, появившаяся на моем лице, уже почти сползает, когда Адди замечает ее.

Она тычет в меня пальцем, и материал колышется вслед за ее движением.

– Иди в задницу.

– Это мило, детка, – отвечаю я и ухмыляюсь еще шире, когда она прищуривается, бросая на меня взгляд, обещающий смерть и разрушение.

Я бы с удовольствием посмотрел, как она справится.

Беру черную шапочку и надеваю ее на голову Сибби, а затем обматываю вокруг ее шеи толстый черный шарф, чтобы скрыть нижнюю половину лица, в полной мере ощущая себя отцом, одевающим своего ребенка.

Несмотря на статус разыскиваемой преступницы, из нас всех она наименее узнаваема, не считая Дайи. Я бы предпочел отправить вместо нее лучшую подругу Адди, но Сибби очень хотела быть полезной. Она просидела в поместье весь последний месяц и стала еще более безумной, чем раньше.

Было необходимо выпустить ее из дома до того, как она скажет «да ну на фиг» и начнет открыто трахать своих воображаемых сообщников на обеденном столе. Она уже близко подошла к этому, и мы с Адди оба были глубоко травмированы этим событием.

Я вручаю ей блютуз-чип и инструктирую, как им пользоваться, вздыхая, когда она спрашивает, можно ли ее сообщникам тоже дать такие. Она утверждает, что они будут волноваться, если не смогут услышать все, что происходит.

– Ты же понимаешь, что они не могут пойти все? – напоминаю я.

Она кривит губы и кивает.

– На этот раз пойдут только Мортис и Шакал. Так что им понадобится по одному.

Я соглашаюсь и протягиваю еще два чипа, которые она быстро передает в пустоту, и устройства падают на пол. Подберу их, когда она не сможет этого увидеть.

Она удовлетворенно улыбается, а я присоединяю к ее куртке нательную камеру и выравниваю, чтобы изображение передавалось под хорошим углом.

– Не трогай это. Я должен видеть все, что ты делаешь. Я буду на связи все время, направляя тебя, так что слушай все, что я говорю, – строго напутствую я.

Она машет рукой и хихикает.

– Я знаю. Тебе не стоит волноваться, Зейд. Обещаю, что не убегу.

– Или убью кого-нибудь, – недовольно бурчит Адди рядом со мной.

Сибби переводит взгляд на Адди.

– Если рядом окажется демон, то я отпущу его. Я могу пожертвовать одним или двумя, если это поможет уничтожить самого крупного из них.

Для меня этого достаточно. Пока она слушается.

Наконец она готова. Адди садится на пассажирское сиденье рядом со мной, и мы все вместе отправляемся к офису Джимми, вынужденные припарковаться в паре кварталов от него. Остаток пути Сибби придется пройти пешком, и именно за эту часть я волнуюсь больше всего. Она закутана с ног до головы и едва различима под всей этой тканью, но Сибби обладает определенной… уникальностью.

Что она тут же и доказывает, выпрыгивая с заднего сиденья, захлопывая дверь и пускаясь по тротуару вскачь, словно гребаный шут.

Я стону в голос, поворачиваю ноутбук к себе и включаю прямую трансляцию с ее камеры. Адди наклоняется ко мне, чтобы лучше видеть экран, и меня окутывает ее сладким жасминовым ароматом. Я глубоко вдыхаю, испытывая искушение откусить от нее кусочек только потому, что она так божественно пахнет.

Скоро. Очень скоро.

Ее лицо искажается от смеха и беспокойства.

Беспокойства за успех нашей операции или беспокойства за психическое состояние Сибби – трудно сказать.

Однако Адди стала относиться к Сибби мягче, хоть и по-прежнему настороженно – что вполне разумно: мне кажется, она воспринимает Сибби такой, какая она есть: потерянной девчонкой, ищущей любви и дружбы. Даже когда она разговаривает со своими сообщниками или беспричинно злится из-за того, что я съел последние купленные мной же пирожные «Поп Тарт», она все равно милая, невероятно преданная и довольно забавная.

Я все еще не знаю, что, черт возьми, мы будем с ней делать, но сначала разберемся с Клэр.

Сибби все еще скачет по Пятой авеню, собирая всевозможные взгляды – от «я вижу это дерьмо каждый день» до «я так устал видеть это дерьмо каждый день». И ее ничуть не беспокоит такое негативное внимание.

Наверное, она привыкла.

Наконец она добирается до квартала, в котором находится офис Джимми. Вместо того чтобы пойти к центральным дверям, она поворачивает направо и идет по боковой улочке, чтобы попасть в его офис с черного входа.

Здесь не так много людей, поэтому вероятность того, что ее поймают, несколько ниже.

Достигнув двери, она приостанавливается, ожидая моего сигнала. У Джимми отличная сигнализация, способная остановить неуправляемого подростка, но для меня это все равно что сломать соленый крекер. Его система защиты рассыпается под моими пальцами, и уже через десять секунд я даю Сибби добро.

Она нагибается и начинает ковырять замок, быстро справляется с задачей и через несколько минут открывает дверь.

Офисное здание не очень большое, и у меня есть все необходимые планы на компьютере.

– Поверни налево, – указываю я, когда она доходит до тупика.

Она выполняет мою команду, проходит через короткий коридор и оказывается в приемной.

Неприлично большой деревянный стол, стоящий в центре комнаты, пуст, на нем лишь табличка с именем Джимми. Наверное, на случай, если кто-то заблудится и не поймет, где оказался.

Обстановка экстравагантная. Блестящий белый кафельный пол, серые стены и множество комнатных растений, чтобы оживить ее.

– Иди мимо стола. Видишь дверь с именем «Джимми» на табличке? Это его кабинет.

– А разве его имя не развешано по всему зданию? – ворчит она.

Адди рядом со мной фыркает, слыша разговор через свой блютуз-чип.

Сибби дергает дверь, но обнаруживает, что та заперта, а в ручке нет замочной скважины.

– Дай мне секунду, – говорю я, открывая программу, чтобы проверить систему безопасности в здании.

На его двери установлен автоматический замок, который можно открыть только через приложение на его телефоне.

Я закатываю глаза. Подобное дерьмо – просто глупость и пустая трата денег. Такие причудливые системы безопасности только кажутся продвинутыми, но на самом деле взломать приложение и открыть дверь невероятно просто.

Жалко, но мне это выгодно.

– Открыто, – подтверждаю я.

Она быстро прокрадывается в кабинет и закрывает за собой дверь.

– Можно включить свет? – спрашивает она, ее голос слегка приглушен из-за шарфа.

– Воспользуйся фонариком, который я тебе дал, – советую я.

Окна его кабинета выходят на заднюю стену соседнего здания, но никогда нельзя быть слишком самоуверенным.

Сейчас Джимми обедает с коллегами и собирается выпить виски по чрезмерно завышенной цене. За ним присматривает Дайя, а я слежу, чтобы у Сибби не возникло никаких неожиданных сюрпризов. Для этого достаточно, чтобы вдруг появился какой-нибудь сотрудник, который что-то забыл.

Она включает фонарик, и нашему взору предстает роскошный офис Джимми.

– Он что, серьезно выгравировал свое имя на собственном столе? – сухо спрашивает Адди рядом со мной.

– Может быть, он проактивный босс и повсюду держит напоминания об этом на случай, если у кого-то начнется Альцгеймер и он забудет его имя.

– Думаю, это стало бы благословением, если бы мне пришлось на него работать.

Сибби проходит вглубь кабинета, осматривая несколько шкафов с документами.

– Где он хранит флеш-рояли? – спрашивает она.

Адди снова фыркает.

– Флеш-накопители, – поправляю я, хотя и не уверен, зачем вообще это делаю. Я уже миллион раз объяснял ей, как они называются, а она все равно называет их так.

– Они могут быть в его столе. На нем написано его имя, если ты вдруг не поняла, где он.

– Все я поняла, дурачок, – хихикает Сибби.

Мы с Адди переглядываемся, и на наших лицах появляются ухмылки. Иногда она не понимает сарказма.

Мы наблюдаем, как Сибби подходит к письменному столу.

Вишневое дерево блестит, на нем ни пылинки. У каждой вещи свое место, все аккуратно разложено и выстроено ровными рядами; судя по всему, либо Джимми, либо его уборщица страдают ОКР.

Она тянет на себя верхний ящик, драматически застонав, потому что он не поддается.

– Он запер свои собственные ящики? – жалобно спрашивает она.

– Просто вскрой замок, – спокойно советую я, молясь, чтобы она не устроила истерику и не начала кромсать кожаное кресло канцелярским ножом.

Вздохнув, она роется в кармане куртки, достает набор отмычек и приступает к работе, продолжая ворчать себе под нос.

На вскрытие замка у нее уходит секунд пятнадцать, и у меня возникает соблазн спросить, так ли он сложен. Но я предпочитаю не рисковать, чтобы она не рассердилась. За последний месяц в поместье было разбито довольно много посуды, и вся – без особой на то причины. Она понятия не имеет, как контролировать свои эмоции, но я работаю над этим.

Сибби открывает ящик, находит коробку с флешками и принимается за работу, заменяя их теми, что принесла, а его – запихивает в карманы куртки. Позже я просмотрю их на своем запасном ноутбуке, чтобы выяснить, нет ли там чего-нибудь ценного.

Адди рядом со мной расстегивает свой пуховик и почти срывает его, на ее лбу блестит капелька пота. Она бросает на меня взгляд, а затем скрещивает руки на груди.

– Не стоит из-за меня останавливаться, мышонок.

– Мне кажется, что ты специально выкрутил обогреватель и устроил здесь пекло, – ворчит она, протягивая руку, чтобы убавить температуру.

– Если бы я хотел снять с тебя одежду, то я бы просто снял ее.

Она вскидывает бровь.

– Хочешь сказать, что сейчас ты не хочешь ее снимать? – с вызовом спрашивает она.

Уголок моего рта изгибается, и я стараюсь, чтобы мой взгляд был медленным и жарким, когда я скольжу им по ее телу. Если она думает, что ей жарко в этой машине, то я покажу, насколько сильно я могу согреть ее одним своим взглядом.

Ее щеки ярко вспыхивают, она ерзает и тесно сжимает бедра. Я мысленно представляю, как они обхватывают мою голову, и мой член сразу же болезненно твердеет в джинсах. Ей нравится пытаться задушить меня ими, но я бы с радостью умер между ее ног.

– Веди себя прилично, – бросает она, широко распахнув свои карамельные глаза.

Она так чертовски красива, что это даже причиняет боль. Особенно когда злится.

– Это невозможно, – бормочу я, но на время оставляю ее в покое и переключаю свое внимание на экран.

Сибби кладет коробку с флешками обратно в ящик, тихонько закрывает его, а затем снова запирает своими отмычками. После этого направляется к двери.

– Может, нужно взять что-нибудь еще? – спрашивает она. Я не успеваю ничего ответить, как она рявкает: – Шакал, перестань трогать вещи! Из-за тебя у нас будут неприятности.

– Сибби, соберись, – отрывисто произношу я.

– Извини, – бормочет она, но только после того, как еще раз шипит на Шакала.

На самом деле никто ничего не трогает, но если Сибби решит, что это так, она может попытаться исправить это, и тогда действительно как-нибудь напортачит.

Очень важно, чтобы Джимми не заметил, что в его кабинете кто-то был, тем более учитывая его порядок. Он может впасть в паранойю и не воспользоваться ни одним из USB-накопителей.

Я полностью уничтожу записи с видеокамер, но вещественные доказательства так просто не сотрешь.

– Ты отлично справилась, Сибби. Выходи из кабинета. И больше ничего не трогай.

– Лично я ничего не трогала. Да, я говорю о тебе, Шакал. Это ты ведешь себя как идиот.

Адди сдерживает улыбку, и я решаю, что, хотя Сибби – огромная заноза в моей заднице, общение с ней идет на пользу Адди. Благодаря ей мы все чувствуем себя немного более… нормальными.

Сибби безо всяких проблем выходит из здания, пока не сворачивает за угол и не врезается кому-то в грудь.

Камера сбивается, и в кадре теперь только тротуар.

– Сибби? – спрашиваю я, мое сердцебиение учащается.

Ее лицо расклеено по всей стране. Оно в новостях, в социальных сетях и так далее. Если этот человек ее узнает, нам крышка.

– О черт, – говорит парень, его голос приглушен. – Вы в порядке, мисс?

– Очень больно, – стонет Сибби. – Но от тебя пахнет ягодным кустом, так что я оставлю это без внимания.

– О нет, – шепчет Адди. – Сибби, ты не можешь говорить такие вещи. Все знают, что ты ассоциируешь своих жертв с запахом.

Сибби затихает, и это позволяет нам отчетливо услышать ответ мужчины:

– Странно звучит.

– Я немного чудачка, – произносит Сибби с натянутым смехом.

Судя по раздающемуся ворчанию и шуршанию, он, должно быть, помогает ей подняться.

– Спасибо за помощь, – нервно благодарит она.

– Да, конечно. Наверное, в следующий раз мне стоит смотреть, куда я иду, – непринужденно отвечает он.

Тревога в моей груди немного утихает, пока я снова не слышу следующие его слова:

– Слушай, а мы с тобой не встречались раньше?

– Нет, я недавно в городе, – отвечает Сибби. Ее голос становится жестче.

– Спокойно, – мягко советует Адди.

– Боже, ты выглядишь так знакомо. У тебя случайно нет здесь родственников?

– Я с Восточного побережья, дурачок. Но мне надо идти, еще увидимся!

– Не беги, – говорю я ей.

– Он все еще смотрит на меня, – информирует она, ее дыхание учащается. – Должно быть, Мортис напугал его. За пределами домов с привидениями люди не очень-то добры к ним. Не привыкли к их гриму и все такое.

– Я уверена, что Мортис прекрасно справился, – уверяет Адди, пристально глядя на экран, несмотря на то что камера так и осталась на тротуаре.

К счастью, ей требуется всего несколько мгновений, чтобы добраться до машины. Сибби распахивает дверь и с облегченным вздохом почти ныряет на заднее сиденье.

Не теряя времени, я выезжаю с парковки. Несколько напряженных минут все тихо. Но, как это и бывает в Сиэтле, мы оказываемся в пробке, и проезд даже нескольких кварталов занимает у нас гораздо больше времени, чем того бы хотелось. Как раз в тот момент, когда Адди облегченно вздыхает, убедившись, что все в порядке, через пару домов от нас появляется полицейская машина с сиренами и включенными мигалками.

– Черт, – бормочу я, уверенный, что цель – это мы.

Мы зажаты с обеих сторон, но другие машины уже начинают перестраиваться, чтобы пропустить полицейских.

Этот человек, мать его, узнал ее. Наверное, он позвонил в полицию, как только она отошла. И как назло, патрульный оказался слишком близко.

– Они могут быть не в курсе, в какую машину она села, – уверяет Адди, но ее голос выдает ее нервозность.

Как только она произносит эти слова, из громкоговорителя раздается голос полицейского, который называет марку и модель моей машины и требует, чтобы я остановился.

– Ладно, проехали, – бросает она, и в ее голосе появляется страх.

Я смотрю на нее и замечаю, как она снова сжимает свои бедра и как твердеют ее соски под рубашкой с длинными рукавами. На ее лице заметен испуг, вдоль линии волос выступают бисеринки пота.

Ее тело реагирует на страх, словно металл – на электричество. Когда она находится во власти этого потока, она оживает.

Я ухмыляюсь, но держу рот на замке, учитывая, что на заднем сиденье сидит Сибби, а ко мне вот-вот подкатит коп, который хорошенько отымеет мою задницу. Мне нужно сосредоточиться, и я чувствую, что присутствие Адди подвергнет мою выдержку тому еще испытанию.

Не в первый раз за мной организуется погоня, но беспокоиться о чьей-то жизни, кроме своей собственной, пока я пытаюсь скрыться, мне приходится впервые.

– Держитесь, дамы, – командую я.

Полицейская машина мчится прямо на нас, продолжая выкрикивать свои требования через громкоговоритель.

Смотрю по сторонам, а затем разворачиваю машину в противоположном направлении и набираю скорость.

Полицейский автомобиль стремительно следует за мной, едва не столкнувшись со встречным транспортом, не пропустив внедорожник.

– Он уже отстой, – комментирует Сибби, полностью развернувшись и наблюдая за нашим преследователем из заднего окна. – Я тоже попадала в такую погоню, ты же в курсе?

– Да, я знаю, – отвечаю я, стискивая зубы, когда слишком быстро вписываюсь в поворот.

Мой «мустанг» кренится на одну сторону, а затем снова опускается на все четыре колеса, что заставляет Адди задохнуться и впиться ногтями в кожаное сиденье, после чего она начинает тоненько скулить.

Это… это действительно ад. Если бы мы были одни, то я бы вел машину одной рукой, а другой дотянулся бы до нее и позаботился о ней. У меня есть искушение сделать это и сейчас, но я знаю, что Адди не оценит, если маленькая истребительница демонов, сидящая сзади, это увидит.

Я выравниваю машину и сворачиваю на боковую улочку. Скоро весь город наводнят полицейские патрульные, по рациям которых будут передавать марку, модель и номер моей тачки.

У меня крайне мало времени, чтобы не только оторваться от них, но и вернуться к Адди до того, как меня обнаружат.

– Все прошло не очень хорошо, – делится Сибби, ничуть не обеспокоенная нашей ситуацией.

– У меня тоже, – бурчит Адди.

– Со мной ты в безопасности, мышонок, – говорю я, но тут мое внимание привлекает полицейская машина, несущаяся по переулку в нашу сторону.

В моей крови бурлит адреналин, но мои мышцы вялы и расслабленны, пока я пробираюсь сквозь поток машин и закладываю странные виражи. Через несколько минут на нас со всех сторон надвигаются несколько офицеров.

Я несколько раз звоню Джею, но он не отвечает.

Как раз в тот момент, когда я уже готов привести полицейских прямо к его дому, он выходит на связь.

– Я выхожу посрать на пять минут, а когда возвращаюсь, ты уже устраиваешь высокоскоростную погоню, – с раздражением произносит он.

– В Сибби врезался какой-то мужик и узнал ее. Он вызвал полицию, и вот мы здесь.

Я слышу вой сирен со всех сторон, а кожа салона моей машины стонет под ногтями Адди, ее грудь тяжело вздымается. Ее глаза расширены от страха и мечутся во всех направлениях.

– У меня есть беспилотник, который тебя отслеживает, – говорит он. – Я скажу тебе, где повернуть.

Она снова шевелится, трется бедрами друг о друга и издает гортанный звук.

Черт побери.

– Адди, детка, – говорю я, бросая взгляд в ее сторону.

– Да? – хрипит она, глядя на дорогу широко раскрытыми глазами.

– Мне нужно, чтобы ты перестала меня отвлекать.

Ее рот приоткрывается, и она встречает мой немигающий взгляд; половина моего внимания сосредоточена на дороге, а другая – на моей девочке.

– Я ничего не делаю, – настаивает она, хотя ее раскрасневшиеся щеки и твердые соски говорят об обратном.

Сибби просовывает голову между сиденьями и вертит головой туда-сюда между нами.

– Моим сообщникам и так здесь некомфортно, – говорит она, бросая на нас злобный взгляд. – Если вы собираетесь заниматься грязными делишками, позаботьтесь о том, чтобы все мы могли присоединиться.

Адди закрывает свое красное лицо руками.

– О боже мой, Сибби. Во-первых, мы ничего не делаем. Во-вторых, даже если бы и делали, ты бы к нам не присоединилась.

Сибби, похоже, огорчена этой новостью, а я в это время делаю еще один резкий поворот. Через секунду Джей говорит мне повернуть налево, и машина снова уходит в крен.

– Ну, не очень-то мило, – замечает Сибби.

– Сибби, не всем нравится заниматься групповым сексом, как тебе, – отрезаю я, не веря, что мы вообще сейчас об этом говорим.

Она поворачивает голову ко мне, ее карие глаза широко раскрыты.

– Правда? Почему? Это же так весело!

Адди качает головой.

– Может быть, тебе. У Зейда и так уже длинный список голов, которые можно оторвать за то, что они видели меня голой.

– Чертовски верно, – рассеянно соглашаюсь я, прислушиваясь к очередным указаниям Джея.

Сирены начинают стихать, поскольку я постепенно отдаляюсь от преследователей.

И тут из боковой улицы выскакивает еще одна машина, едва не задев задний бампер моего «мустанга».

– Джей, – рычу я. – Предупреди в следующий раз, а?

– Черт, извини, брат зашел спросить, можно ли заказать пиццу.

Господи, мать твою…

– Зейд, тебе действительно стоит подумать о том, чтобы позволить Адди изведать новое.

– Эй, истребительница демонов, – спрашиваю я, – можешь сейчас помолчать?

Она хмыкает, но в конце концов откидывается на свое сиденье. Тем не менее я все еще слышу ее шепот:

– Он такой собственник. Я рада, что вам, ребята, нравится делиться.

Адди прячет улыбку, прикусив губу, и отвлекает меня настолько, что я чуть не вылетаю в кювет. Все. Отныне все погони – без пассажиров.

Вести машину просто невозможно, когда рядом сидит твоя извивающаяся подружка, а на заднем сиденье – озабоченная извращенка, которая всеми силами испытывает твое терпение. Клянусь Богом, если она хоть пальцем тронет Адди, я надеру ей задницу.

В пятнадцати метрах от нас, едва не сталкиваясь со встречным автомобилем, проносится еще одна полицейская машина. Она выравнивается, а потом несется прямо на меня. Они пытаются обмануть меня, заставляя думать, что не собираются никуда сворачивать. Копы любят так делать, чтобы выкрутить тебе руки. Но этот тупица не знает, что впереди есть еще один переулок, а я, черт побери, очень хорошо чувствую себя за рулем этой машины.

– Видишь улицу?

– Ага.

– Как только съедешь на эту дорогу, поверни направо и сразу за ней два раза налево. После этого ты должен сбросить их всех.

Адди протягивает руку, стискивая мою ладонь, и вжимается в сиденье еще глубже, словно это может ее спасти.

– Зейд, – стонет она, ее глаза широко раскрыты.

– Я понял, малышка, – мягко успокаиваю я.

Жму на тормоза и выворачиваю руль в сторону, идеально вписывая мустанг в маленький переулок. Машина слегка виляет, но я легко исправляю это. Через несколько секунд полицейский автомобиль врезается в стену здания, так и не сумев повторить мой маневр.

Следую указаниям Джея и поворачиваю туда, куда он меня направил. Как он и сказал, я теряю их всех. Ожидая, что с минуты на минуту здесь появятся вертолеты, жму на газ. До поместья Парсонс десять минут пути, но я доезжаю за три. Они наверняка будут искать мою машину, к счастью, я смогу спрятать свой «мустанг» под деревьями до тех пор, пока не появится возможность безопасно от него избавиться.

Резко торможу прямо за линией деревьев, заставляя Адди и Сибби вцепиться во что-нибудь, чтобы не вылететь через лобовое стекло.

Наступает тишина, время от времени прерываемая тяжелым дыханием Адди. Солнце опускается ниже уровня бухты, свет медленно уходит под воду.

– Мы умерли? – пищит она.

Сибби снова высовывает голову между кресел.

– Глупышка. Если ты еще дышишь, значит, ты жива. – Она громко принюхивается. – И ты все еще пахнешь так же приятно, как и раньше.

Широко раскрытые глаза Адди устремляются на нее, и шок стирает с ее лица все краски. Если бы от нее так не исходило волнами тепло, которое превращает мой член в гранит, то я бы даже рассмеялся.

– Сибби, выйди из машины, пожалуйста, – строго велю я.

Она закатывает глаза, но слушается, выпроваживая всех своих воображаемых парней из машины, прежде чем захлопнуть дверь.

– Ты в безопасности? – спрашивает Джей по громкой связи.

– Мы в порядке, – отвечаю я. – Спасибо, чувак. Я скоро тебе перезвоню.

Отключившись, прежде чем он успевает произнести хоть слово, перевожу взгляд на Адди. Кажется, она еще больше застывает под моим пристальным взглядом, и я бы солгал, если бы сказал, что меня это не возбуждает.

Не отводя глаз, я нахожу рычаг на боковой поверхности кресла и поворачиваю его, отодвигая сиденье назад до упора. Она вздрагивает, мягкая кожа снова стонет под ее пальцами, а ее взгляд мечется по сторонам. Вероятно, она прикидывает, удастся ли ей выбраться из машины, прежде чем я наброшусь на нее.

Напряжение невероятно сильное, и мой член плотно прижимается к молнии джинсов. Это чертовски неприятно, но я рад этой боли.

– Иди сюда, – жестко приказываю я.

– Зейд…

Ее хриплый голос прерывается, она не уверена. Колеблется: подчиниться моему приказу или дать деру.

И, черт побери, надеюсь, она побежит. Один Бог знает, насколько я люблю ее преследовать.

Должно быть, она помнит об этом, потому что сглатывает и неуверенно перебирается ко мне на колени. Пряди ее волос цвета корицы рассыпаются по моим плечам и груди, когда она устраивается поудобнее, слегка касаясь моих бедер. Я знаю, что она чувствует меня между своих ног, что только подтверждает ее резкий вдох.

Пока что я держу свои руки при себе. Она решает прикоснуться ко мне, сблизиться, и я знаю, что это лишь потому, что она все еще в плену страха и адреналина от погони. Именно это сочетание и заставляло ее сопротивляться мне при каждом удобном случае, сгорая и корчась от моих прикосновений. Но как только она опомнится, реальность огреет ее по голове и она снова начнет меня бояться.

Я хочу напомнить ей, как это хорошо. Дать что-нибудь, за что можно будет зацепиться, когда она снова заплутает в своих мыслях и не сможет отыскать путь мимо своих вопящих демонов.

Мои пальцы скользят по завесе волос, скрывающей нас от внешнего мира, пряди наматываются на мои пальцы. На улице уже темно, и прохладный апрельский воздух просачивается сквозь неплотно закрытые окна. Вода поглотила солнце, и я гадаю, позволит ли она так же поглотить себя.

Она хватается за обе стороны моего сиденья, снова глубоко впиваясь в него ногтями, и я чувствую иррациональный прилив зависти к тому, что она впивается не в меня.

– Ближе, мышонок, – шепчу я. – Мне нужно ощутить, настоящая ли ты, а не просто очередной призрак, обитающий в поместье Парсонс.

По моей щеке пробегает дрожащий выдох, и она расслабляется, прижимаясь ко мне так, что каждый сантиметр ее тела сливается с моим. Я чувствую каждый удар ее сердца, бьющегося о мою грудь, синхронизируясь с моим в балладе тоски и печали.

Одна ее рука отпускает сиденье и перемещается к центральной панели в поисках чего-то. Я удивленно вскидываю брови, когда она достает сигарету и мою черную зажигалку.

Затем она берет мои руки и кладет их себе на спину.

– Ты можешь трогать меня, пока не догорит эта сигарета.

Я ухмыляюсь, наслаждаясь ее ультиматумом. Она ожидает, что я сожму ее сиськи или проведу рукой по ее киске, но она ошибается. Я не обезумевший от возбуждения подросток, понятия сдержанности которого ограничиваются информацией, как продержаться дольше тридцати секунд.

Я буду ласкать ее во всех тех местах, где ей будет недостаточно. Внутреннюю поверхность бедер и вплоть до того места, где они соединяются с ее попкой, ее крошечную талию – от ребер до боковых поверхностей груди. Когда на языке у нее останется только привкус пепла, я напомню ей, что сожаление куда ужаснее.

Она поворачивает подбородок к окну, но не сводит с меня пристального взгляда, зажимая сигарету между губами и прикуривая ее. Пламя вспыхивает в опасной близости от моего лица; создавая поразительный эффект в мерцающем оранжевом свете, ее необычные светло-карие глаза освещает огонек. По чертам ее лица пляшут тени, подчеркивая веснушки на щеках.

В этот момент я решаю, что она никак не может быть настоящей и что я сошел с ума, как та маленькая кукла, которая обитала внутри стен.

Я готов поджечь даже этот автомобиль, и мне будет достаточно смотреть, как он горит возле нас, если это позволит мне смотреть на нее сквозь пылающее пламя. Огонь гаснет, снова погружая нас в темноту, и только отблеск лунного света позволяет мне разглядеть ее смутные изгибы.

Вишневый огонек вспыхивает, когда она затягивается, а затем мягко выдыхает дым, вихрем закручивающийся между нами. Мои глаза прикованы к ее рту и отчаянно желают увидеть эти губы накрывающими меня.

– Осязаема ли я, или ты позволишь мне ускользнуть сквозь твои пальцы, как дым от этой сигареты? – хрипло спрашивает она.

Все мои нервные окончания вспыхивают от ее чувственного голоса.

Вместо того чтобы дать мне возможность ответить, она поворачивает руку и вставляет сигарету между губ мне. Острый вкус никотина и ментола проникает мне в горло и в грудь. Она относит сигарету и наклоняется вперед, прижимаясь своими губами к моим.

Мои руки приходят в движение, рисуя что-то по её ребрам и заставляя ее задрожать, когда они опускаются к бедрам и крепко сжимают их, а затем скользят к внутренней поверхности.

Я выдыхаю, дым перетекает из моего рта в ее, а затем вихрем уносится прочь. Она не целует меня, но остается неподвижной надо мной и позволяет эти крошечные прикосновения.

Затем она снова отстраняется, затягиваясь сигаретой. Она крутит ее между нами туда-сюда, периодически стряхивая пепел в щель окна. Мои руки ни разу не остановились, хотя она задрожала сразу же через несколько мгновений, как закурила.

Воздух вокруг нас потрескивает, и становится очевидно, что мне не нужно поджигать машину, ведь наша химия сама подобна динамиту и испепеляет все вокруг.

– Наши губы касаются одного и того же, – произносит она дрожащим голосом. – Это считается поцелуем?

– Это ты мне скажи, мышонок. Когда я заставляю тебя взывать к Богу, это считается молитвой?

Ее нижняя губа изгибается в улыбке, и в моей груди зарождается рычание.

– Если ты показываешь мне, куда вонзиться зубами, то, уверяю тебя, эти сладкие губы – только начало.

Она не удостаивает меня ответом и снова затягивается сигаретой, а затем стряхивает пепел.

– Ты хотел бы заставить меня истекать кровью? – хрипло спрашивает она, пока дым клубится вокруг нас.

– Если ты попросишь, – шепчу я. – Хотя я бы предпочел видеть тебя в своей крови.

Мой ответ, похоже, удивляет ее, и я пользуюсь этим, чтобы наклониться вперед и провести губами по ее челюсти. Она разрешила мне касаться ее, но не ограничивала одними руками.

– Что бы ты ни ощутила с теми мужчинами, это не то, что я заставлю тебя чувствовать, маленькая мышка. Будь твоя кожа под моими зубами, моим лезвием или моим языком.

Она вздрагивает, и я прикусываю ее кожу на челюсти, чтобы доказать свою правоту.

– Она закончилась, – хрипит Адди, отстраняясь, и выбрасывает сигарету в окно, а потом закрывает его. – Не забудь подобрать окурок.

Напряжение нарастает, я жду, когда она откроет дверь и соскользнет с моих коленей. Чувствуя ее волнение, я провожу губами по ее челюсти и приближаюсь к ее рту, пока он не оказывается в сантиметре от меня.

– У тебя еще осталось время поцеловать меня, пока дым не рассеялся, – произношу я.

Проносится мгновение, и она прижимается своими губами к моим. Мои руки погружаются в ее волосы и крепко сжимают их, когда я впиваюсь в нее. Ее вкус восхитителен, а ощущение ее языка, скользящего по моему, опьяняет.

Мир мог бы разлететься на куски вокруг нас, рассыпаться в прах, как та сигарета между нашими губами, а я бы и не заметил.

Стаккато стонов и отчаянных вздохов сливаются между нами, и я думаю только о том, как сделать так, чтобы это продлилось вечно.

Словно услышав мои мысли, она вырывается, едва не врезаясь в руль в своем стремлении спастись. Ее волосы рассыпаются по лицу, и она смотрит на меня своими огромными, полными паники глазами.

Она напряжена, и струны вот-вот оборвутся.

– Дыма больше нет, – шепчет она и, открыв дверь, выскакивает наружу, исчезая в мгновение ока.

Я стискиваю зубы и сжимаю руку в тугой кулак, находясь в нескольких секундах от того, чтобы запустить его в руль.

Зарычав, почти пинком открываю «мустанг», хватаю окурок и швыряю его в мусорный пакет в машине, а затем захлопываю за собой дверь. В моих мышцах нарастают напряжение и злость, и разминая шею я мало что могу сделать для их расслабления.

Это может сделать только моя сбежавшая мышка, и в глубине души я надеюсь, что, утратив меня, она страдает от утраты так же сильно, как и я от ее потери.

Глава 29. Охотник

Наклоняю голову в сторону и с недоумением смотрю на бегущего человека.

– Почему он так бежит? – спрашиваю я, искренне переживая, не любитель ли Рик засовывать в себя посторонние предметы. Может, один из них застрял, потому что, черт возьми, кто вообще так бегает?

– Это… хороший вопрос, – отвечает Джей через мой наушник, звучащий так же озадаченно, как и я. Он наблюдает за неловко бегущим чуваком с помощью своего дрона.

Мы следили за Риком Борманом с тех самых пор, как он сбежал из дома Франчески. Его оказалось нетрудно найти, несмотря на все его старания быть незаметным. Уверен, его маленькую сморщенную душонку задело то, что у него есть миллионы долларов, а он не может свалить на тропический остров со стриптизершами и шлюхами. Видимо, его мозги еще не настолько пропитались наркотиками, чтобы он перестал понимать, что на его спине висит огромная мишень.

Это один из двух людей, ответственных за похищение моей девушки, и я не могу отнестись к нему легкомысленно.

Я вздыхаю, направляю пистолет и стреляю. Пуля попадает ему точно под колено, и он с резким вскриком падает на бетон.

– Гребаный членосос! – кричит он, и его голос срывается, словно у двенадцатилетнего пацана.

Он даже звучит как ребенок, который только научился материться и делает это через каждое слово, пытаясь быть крутым.

– Ты именно меня хочешь называть членососом, учитывая, что последние четыре года ты только этим и занимался, чтобы выжить? – отвечаю я, вскидывая бровь, приближаясь к нему.

Мы в сыром переулке, везде валяется мусор, рассыпавшийся из мусорных баков. Возможно, где-то здесь обитает семейство енотов, которые избавляются от ненужной гнили. Интересно, оставят ли они тело Рика после того, как он умрет?

Тротуар мокрый и холодный, в глубине переулка жужжит оранжевая лампочка, света от которой вполне хватает, чтобы разглядеть его изрытое оспинами лицо и сальные волосы, убранные под кепку.

– Пошел ты, – выплевывает он, дрожащими руками держась за окровавленную ногу.

Точнее, то, что от нее осталось. Он раскачивается вперед-назад, стонет от боли и с ненавистью смотрит на меня.

Даже у Адди в глазах больше силы, чем у него, а ведь она никогда не ненавидела меня по-настоящему. Не то что этот Рикки Член.

Я приседаю на корточки и препарирую его взглядом, словно остатки окаменевшего дерьма. Однажды вожатые в летнем лагере заставили нас делать это, и все, что я испытывал, – полное отвращение. Примерно такие же чувства я испытываю, глядя на это жалкое подобие человека.

Тогда я не мог понять, в чем смысл этого долбаного занятия. Теперь же нахожу его полезным, потому что Рик ничем не отличается от кучи дерьма. С застрявшими где-то внутри него костями, и, в отличие от того случая в лагере, я буду наслаждаться, вытаскивая каждую его кость.

Одну за другой.

– Это не та часть, за которую тебе должно быть стыдно. Главное – чьи именно члены ты сосешь. Имя Ксавьер Делано припоминаешь?

Он рычит, отворачиваясь и отказываясь отвечать.

Макс заплатил ему три миллиона долларов за похищение Адди. Больше половины уже потрачено.

Помимо наркотиков, Рик увлечен азартными играми. В частности, конными скачками. И он чертовски плох в этом. Все свои деньги он ставит не на ту лошадиную задницу и в итоге вечно остается с большой дымящейся кучей. Чтобы компенсировать убытки от этой своей привычки, с годами он обзавелся знакомствами с несколькими богатыми людьми. Ксавьер – один из них.

– Знаешь, кто я?

Он извергает из себя то, что должно было бы быть смехом, но звучит как влажный кашель.

– А что, должен? – огрызается он.

– Разишь в самое сердце, парень, – отвечаю я, ухмыляясь.

Он фыркает.

– Дай угадаю. Ты – Зейд. Неудивительно, что ты прячешь свое лицо: ты просто чертовский урод.

– Не заставляй меня плакать, Рик. Я слишком хорошо провожу время, – беззаботно отвечаю я.

– Все дело ведь в этом дурацком Алмазе, да? Ты же уже убил Макса? Потому что я надеюсь встретить его в аду, чтобы надрать ему задницу за то, что он втянул меня в это дерьмо. – Он снова смеется, словно гиена. – Эта тупая су…

В моей груди вспыхивает ярость, я резко вскидываю руку и хватаю его за щеки, сжимая до тех пор, пока он не начинает визжать, как свинья, от которой он недалеко ушел.

– Закончишь это предложение, и я голыми руками вырву твой язык и заставлю тебя им удавиться. И я не назвал бы свою девочку глупой, если это именно ты лежишь в куче мусора с пулей в колене, – рычу я.

Он шипит, но проглатывает все оскорбления, которые готов был изрыгнуть. Я бы сказал, что он умнеет, если бы он так не старался тайком дотянуться до ножа в своем заднем кармане. Рукоятка уже полностью торчит наружу. Некоторые думают, что мой левый глаз незряч из-за цвета и шрама, рассекающего его, но даже если бы это было так, даже старушка с бифокальными очками поняла бы, что он задумал.

Я терпеливо жду, когда он решит, что у него есть шанс. Он обхватывает пальцами рукоять, а затем выхватывает нож из кармана и направляет его мне в лицо. Я ловлю запястье и ломаю его, прежде чем он успевает опомниться, нож падает на землю.

Рик вскрикивает, глядя на свою теперь уже бесполезную руку расширившими от шока глазами. Я крепче сжимаю его лицо, и он продолжает сопротивляться.

– Серьезно, чувак? Чертов кухонный ножичек? – спрашиваю я, поднимая это жалкое орудие.

Именно такие носила с собой Адди, когда пыталась меня ненавидеть, и я смеялся каждый раз, когда видел их зажатыми в ее маленьком кулачке.

Адди могла бы меня прирезать. Но у этого недоумка нет ни единого шанса.

Он стонет и бьется, отчаянно тряся головой, пытаясь отодвинуть мою руку от своего лица.

– Отпусти меня, мать твою!

– Ну, блин, раз уж ты так вежливо меня попросил, то, наверное, отпущу, – отвечаю я, действительно освобождая его.

Его глаза еще раз удивленно расширяются, а затем он поднимается на ноги. Или, по крайней мере, пытается это сделать. И тут же падает обратно, но его это не останавливает. Отчаяние куда сильнее пулевого ранения в колено.

Если бы правительству удалось собрать эту силу во флакончики, оно создало бы целую армию сверхлюдей. Именно эта движущая сила порождает необыкновенные способности.

Поднять машину над умирающим ребенком, застрявшим под колесами. Побежать со сломанной ногой. Или, скорее, с простреленным коленом.

Я поднимаю пистолет и выпускаю еще одну пулю – во второе колено, он падает на землю. Посмотрим, сможет ли он бегать с двумя перебитыми ногами. Возможно, он даже попадет в Книгу рекордов Гиннесса. Человек, пробежавший дольше всех без коленей.

Он снова кричит, раз за разом пытается встать и каждый раз терпит неудачу. Я откидываю голову назад и смеюсь во весь голос. Жаль, я бы хотел увидеть фотографию Рика в одной из книг рекордов.

– Извини, чувак, не смог удержаться. Мне очень хотелось выстрелить в тебя еще раз.

Сквозь желтые обломанные зубы вырываются ругательства, пока он катается по земле, крича во всю мощь своих легких.

– Может, заткнешься? Кто-нибудь услышит тебя, и тогда у меня будут неприятности, – делаю я замечание и улыбаюсь еще шире, когда из его рта вылетает очередная порция многоэтажных ругательств.

На самом деле мы находимся в очень дерьмовом районе. Он не может легально покинуть страну, поскольку его паспорт недействителен из-за неуплаты алиментов, а чтобы купить фальшивый, денег уже недостаточно. Поэтому он пытался спрятаться в захолустье в нескольких часах пути от Сиэтла, но это ему, разумеется, не удалось. Вероятно, кто-то и правда слышал его крики, но никто ему не поможет.

Они заняты собственными преступлениями, а их носы и вены забиты теми наркотиками, которые они смогли раздобыть. Почти уверен, что на обочине улицы неподалеку лежит мертвый парень и несколько прохожих просто переступили через его тело.

Это район, где не стоит лезть не в свое дело. Идеальное место для убийства. Погода тоже прекрасная.

– Зейд, ты опять играешь со своей едой? – с раздражением вклинивается Джей.

– Что заставило тебя так думать? – спрашиваю я, вставая и подходя к лежащему на земле Рику.

Он пытается отползти в сторону. Его отчаяние иссякает, он становится покорным.

– Ты будешь гореть со мной в гребаном аду, – плюется маленький грустный человечек, пуская слюни изо рта. – Просто, мать твою, подожди.

Тоскливо вздыхаю, закатывая рукава.

– Я очень надеюсь на это, Рик. Тогда я смогу помучить тебя и там.

Пинаю его в живот, и он переворачивается на спину; то, что осталось от его коленных чашечек, обильно кровоточит.

Теперь он молится о смерти, а не пытается ее избежать. Даже если он и выживет, то что за жизнь у него будет без этих чертовых коленей? Парень и так невысокий, он не может позволить себе потерять еще несколько сантиметров.

Снова приседаю, задираю его подбородок и прижимаю острие ножа к горлу. Он не сопротивляется и только шипит на своего Мрачного Жнеца из-под лезвия.

– Последние слова?

– Я…

Перерезаю ему горло, прерывая не только его ответ.

– Мне, собственно, все равно, – произношу я, и его глаза расширяются от удивления, а рот разевается, когда он начинает захлебываться своей кровью.

– Можешь отключить звук в наушнике? Не хочу слушать его бульканье, – стонет Джей мне в ухо.

Закатываю глаза и игнорирую Джея, продолжая пилить горло Рика. Нож тупее, чем бабушкина сексуальная жизнь, и разрезать мышцы и кости приходится гораздо дольше, чем мне того хотелось бы.

В конце концов я отделяю его голову от тела. Рука ужасно ноет от напряжения.

Его кровь покрывает меня, словно масло, и я чувствую себя так, будто только что вышел со съемочной площадки фильма «Кэрри». Бросив его голову ему же на грудь, вытираю руки о джинсы, а затем лезу в карман толстовки и достаю сигарету.

Размяв затекшую шею, прикуриваю сигарету и делаю глубокий вдох. Табак заполняет мои легкие, мгновенно успокаивая.

Я вдыхаю смерть, чтобы избавиться от желания ее сеять.

– Рио забронировал билет в Грецию, – сообщает мне Джей.

С тех пор как Адди сбежала, он мотается по всей стране, и, как и у Рика, того, что есть на его банковском счете, недостаточно, чтобы сделать себе новую личность, а значит, его легко отследить. И если я могу найти его, то и Клэр сможет.

У него есть время, независимо от того, кто успеет добраться до него. Лично я предпочел бы стать первым, кто воткнет нож ему в горло, но одна маленькая мышка мешает мне это сделать.

Она не говорит об этом вслух, но очень не хочет, чтобы Рио умирал. Больше всего меня бесит то, что я не могу полностью винить ее в этом. У нее возникла с ним какая-то травматическая связь, и, как бы меня это ни раздражало, я рад, что в том доме у нее был кто-то, кто вроде как ее прикрывал.

Но это не отменяет того факта, что она оказалась там из-за него. Возможно, он и помог ей сбежать и обрабатывал ее раны, но все равно сначала он разрушил ее жизнь. Если кто-то потратил время на то, чтобы собрать осколки разбитой им посуды, то это не значит, что он не виноват в том, что она разбилась.

Так что, я уверен, он должен умереть.

Выдохнув густую пелену дыма, достаю из кармана небольшую емкость с жидкостью для зажигалок.

– Продолжай следить за другими источниками, отслеживающими его передвижения, особенно за Клэр. Отправь одного из наших следить за ним. Уверен, что в скором будущем на него будет совершено покушение, и об этих ребятах нужно позаботиться, – отдаю я распоряжение. – Только я стану тем, кто всадит пулю ему в череп.

– Понял, – бормочет он, после чего раздается звук клацающих клавиш, от которого у меня дергается глаз.

Такой. Чертовски. Неприятный звук.

– Желаю удачи с твоим… приключением.

Хмыкаю, наушник щелкает в ознаменование завершения разговора. Откупориваю жидкость для зажигалок и обливаю ею тело и отрубленную голову Рика.

Сделав еще одну глубокую затяжку, бросаю сигарету на его труп и отступаю назад, когда он вспыхивает.

– Поездка в ад будет нелегкой, Рикки. Так что удачи тебе в твоем приключении.

Глава 30. Алмаз

Один месяц спустя

– Скажи, Франческа, случайно, не блондинка? – спрашивает Дайя, врываясь в гостиную с ноутбуком в руках.

– Нет, – отвечаю я; глаза мне заливает пот.

Сибби опускает руку, сжатую в кулак и готовую заехать прямо мне в лицо.

Я вытираю лоб, ощущая, как пышет жаром моя кожа, когда больше не отвлекаюсь на вопящую банши, которой нравится использовать меня в качестве груши для битья.

– Что ж, видимо, теперь это так.

Мои глаза загораются, и я забываю о том, что мне жарко и я устала.

– Ты нашла ее?

– Чертовски верно, нашла. Причем по гребаной случайности. Ее засекла камера в старой закусочной в одном маленьком городке в Южной Каролине около восьми часов назад. Она шла в туалет, и на нее налетела официантка. Ее солнечные очки слетели, и бам…

Едва слова вылетают из уст Дайи, кулак Сибби летит мне в живот.

Я опрокидываюсь навзничь, и кислород покидает мои легкие, а в животе вспыхивает боль.

Мои глаза выпучиваются, и из меня вырывается один лишь хрип.

– Какого черта, Сибби? – рявкает Дайя.

– Мы еще не закончили спарринг, – пожимает плечами Сибби. – Никогда не думай, что ты в безопасности, даже если от тебя пахнет красивыми цветами. Ты что, забыла, что я убиваю людей?

Кашляю, скрючившись, и поворачиваю голову в сторону этой злой ведьмы.

Она хихикает и убегает, довольная тем, что преподала мне бесценный урок.

– Я ее прикончу, – хриплю я, выпрямляясь и бросая очередной кинжал в коридор, в котором она исчезла. И снова закашливаюсь. – Но после того, как отдышусь, – бурчу я, в изнеможении опускаясь на клетчатую плитку.

Я занимаюсь боевыми искусствами с ней и Зейдом каждый день. Все дни напролет. И с удовольствием пошла бы на хитрость и отравила их во сне, лишь бы побыть в тишине и покое.

Однако не могу лукавить и отрицать того, что становлюсь круче.

Прошедший месяц был насыщен событиями. Зейд был вынужден купить новую машину, так как «мустанг» не только опознали у ярмарки «Сатанинские связи», когда была задержана Сибби, но теперь он еще и послужил средством для ее побега.

К счастью, Зейд никогда не ставит свою подпись на документах, так что установить его личность так и не удалось. Но ездить на «мустанге» больше небезопасно, и на секунду я даже подумала, что он поставит мемориал этой чертовой машине.

USB-накопители, которые Сибби украла у Джимми, оказались бесполезными из-за того, что ее застали возле его офиса. Его паранойя взяла верх, и он все уничтожил.

В обычной ситуации ее появление у здания можно было бы списать на случайность, но Клэр прекрасно осведомлена о связи между Сибби и Зейдом, поскольку ее муж был одной из их жертв, а значит, Джимми тоже был в курсе.

Именно поэтому все его устройства, включая флешки, оказались вычищены или выброшены. Однако Зейд предвидел это и послал одного из своих парней в дом Джимми, чтобы тот подбросил ему другие.

И это принесло свои плоды.

Две недели назад Зейд получил оповещение, что Клэр подключила один из его накопителей к своему ноутбуку. Все ее бывшие подчиненные сейчас судятся с ней, и можно с уверенностью сказать, что волосы Джимми стали на два тона белее. На победу рассчитывать не приходится, но Зейд уже позаботился о том, чтобы компенсировать их время и усилия. Теперь у них всех есть стабильная работа и защита от Клэр.

За то время, пока мы занимаемся расшифровкой ее сообщений и выуживаем сведения из ее коммерческих операций, нам удалось установить ее местонахождение на отдаленном острове на другом конце света. И пока мы обдумываем, как лучше выманить ее оттуда, Зейд хочет получить как можно больше информации о Сообществе, прежде чем мы ее убьем.

Влияние Клэр гораздо шире, чем мы могли себе представить. Она приложила руку буквально ко всему. Благотворительные фонды, сотни тысяч организаций и предприятий, банки, крупные фармацевтические компании, медицинская промышленность, судебная система и, конечно же, все чертово правительство. Потребуются годы, чтобы устранить нанесенный ею ущерб и ликвидировать ее влияние.

– Я помогу тебе убить ее, – заявляет Дайя, садясь рядом со мной, скрещивая ноги. – Но сначала о Франческе. Так вот, после того как они с официанткой столкнулись, Франческа устроила грандиозный скандал и дала женщине пощечину. Вызвали даже полицию, но Рокко силой заставил ее уйти из этой закусочной и сесть в их ржавую коричневую «Шевроле Импала». Они уехали, и я сумела отследить их до самого мотеля, в котором они остановились.

– Ни хрена себе, – выдыхаю я, расширив глаза. – Ты, черт побери, нашла их.

Она ухмыляется.

– Время шоу, детка.

* * *

Нервничаю как черт.

Вытираю липкие руки о джинсы и делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.

Ты сможешь это сделать, говорю я себе, а затем сразу же обращаюсь к Дьяволице наверху.

Правда, Господи? Скажи мне, что я права.

Мы с Зейдом сели в его частный самолет через двадцать четыре часа после того, как выяснили, где скрываются Франческа и Рокко. Поскольку у него есть свои люди в каждом штате, он попросил одного из них подогнать для нас машину в аэропорт, и уже через час после посадки я оказалась перед их дверью.

И слегка паникую.

Похоже, мотель, перед которым я стою, снимали в «Мотеле Бейтса»[14]. Обветшалый и принадлежащий серийному убийце.

Брат и сестра останавливались здесь последние три ночи, и мстительная часть меня очень этому рада. Моя бывшая куратор жила в разваливающей на части куче мусора, но всегда выглядела так, будто привыкла сорить деньгами и принадлежит к сливкам общества. Она хотела жить роскошно, но по приказу Клэр была вынуждена жить в убогом доме вместе со своим братом.

Клэр не позволяла ей переехать в более приятное место, на что Франческа часто жаловалась вслух. Вместо этого она вкладывала все свои деньги в гардероб, чтобы создать видимость процветания.

А это… это самое дно лужи, если речь идет о грязи.

Как и заслуживает эта сучка.

– Обслуживание номеров! – кричу я, стуча костяшками пальцев по красной двери.

Изнутри доносятся крики, но они ничуть не громче воплей, доносящихся от соседей, где дерется какая-то пара.

И уж точно не громче загулявшей парочки через три двери, из комнаты которой доносятся громкие стоны и металлический скрип.

– Убирайся! – раздается крик Франчески по ту сторону двери, за которым следует увесистая пощечина.

– Ты – тупая сука, вот почему мы оказались в этой ситуации! Неужели ты не можешь держать свои поганые руки при себе!

– О, как это благородно с твоей стороны, – шипит она в ответ. – А как же все мои девочки, а? Разве они не говорили тебе, чтобы ты держал свои поганые руки при себе?

– Заткнись сейчас же, или я тебя прикончу.

– Так сделай это! – кричит она. – Мы все равно все потеряли, Рокко. От Клэр уже почти месяц нет никаких вестей. Только и слышно, что мы не можем покинуть эту чертову страну. У нас кончаются деньги, потому что мы не можем получить доступ к нашим чертовым карточкам, я устала от этого дурацкого парика, а в этом мотеле – тараканы!

Моя рука замирает в воздухе, готовая постучать еще раз, но должна признать, что эта маленькая пьеса меня забавляет.

– Обслуживание номеров! – снова кричу я, улыбаясь, когда Франческа громко визжит.

Сибби бы гордилась.

Но звонкий топот ее каблуков по направлению к двери стирает улыбку с моего лица. На мгновение я забываю, что должна дышать, переносясь обратно в тот дом, когда с ужасом ожидала каждого шага по деревянному полу.

Дверь распахивается, вырывая меня из кошмаров, и передо мной материализуется она.

Она буквально кипит, тяжело дышит, словно бык, и смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

– Привет, Франческа. Скучала по мне? – спрашиваю я, натягивая на лицо широкую улыбку.

Встреча с ней подействовала на меня гораздо сильнее, чем я предполагала, но она не уменьшает убийственной ярости, которую я испытываю.

Скорее наоборот, лишь усилила ее.

Сзади к ней подходит Рокко, его щеки заметно подрагивают при ходьбе. Франческа застывает в дверях, а я стою как парализованная.

Дыши, Адди. Они больше не причинят тебе вреда.

– Да вы издеваетесь, – произносит Рокко, выводя нас с Франческой из оцепенения, в которое мы обе впали.

Она пытается захлопнуть дверь, но я подставляю плечо, и дерево гулко отскакивает от дверного ограничителя.

Зейд дал мне шприц-ручки[15] с анестезией. Так что я быстро достаю из кармана одну из них и втыкаю ей в шею – до того, как ее ногти успевают вцепиться мне в лицо.

Франческа падает как раз в тот момент, когда Рокко налетает на меня, словно полузащитник, его тело впечатывает меня в стену и выбивает дух из моих легких. Я ударяюсь головой и на собственном опыте убеждаюсь, что стены здесь бетонные. В глазах вспыхивают звезды, и все, что я могу, – это вслепую отбиваться от рук Рокко, пока не избавляюсь от них в поле моего зрения. Мне удается нанести один удар в горло Рокко – довольно слабый – и проскочить под его рукой. Он задыхается и хрипит, и этого достаточно, чтобы я пришла в себя.

Последний раз, когда он меня насиловал, был еще и последним разом, когда он видел меня беспомощной.

Рыча, он разворачивается и замахивается, целясь мне в лицо. Я уворачиваюсь и наношу удар ногой ему в живот, застав его врасплох. Прежде чем он успевает оправиться, пинаю еще раз. На этот раз между ног.

Он вскрикивает, его глаза выпучиваются, и он опрокидывается навзничь от боли. Хватаю второй шприц, втыкаю ему в шею, и вскоре его стоны смолкают.

Где-то у соседей громко играет рок-н-ролл, у другого по телевизору включен новостной канал. К счастью, никто из них не торопится нас проверять.

Тяжело дыша, оборачиваюсь и вижу Зейда, прислонившегося к дверному косяку со скрещенными на груди руками и ухмылкой на лице. В его глазах цвета инь-ян плещется тепло и гордость, и я не могу не почувствовать себя на вершине этого гребаного мира.

– Молодец, мышонок, – хвалит он глубоким и елейным, словно масло, голосом.

– Не хочешь присоединиться?

Он ухмыляется.

– Да моя девочка уже со всем разобралась.

Моя грудь наполняется восторгом. Обладать любовью Зейда – это просто мечта, а заслужить его доверие – это как чувствовать, что она воплощается в жизнь.

– Спасибо, – выдыхаю я.

По моей спине стекают бисеринки пота. Я упираю руки в бедра и гляжу на парочку, распростертую на полу.

Выглядят тяжелыми.

Вытираю руки, подхожу к Зейду и похлопываю его по груди.

– Я позволю тебе вынести их, – говорю я, после чего проскальзываю мимо.

Мои шаги ускоряет ответное рычание Зейда, и на моем лице расцветает искренняя улыбка. Когда я оглядываюсь, его голова повернута и он смотрит на меня через плечо так, словно кое-что запланировал со мной на этот вечер.

Он не собирается реализовывать эти планы, но не стану врать и утверждать, что эта идея не интригует меня.

Проверив, нет ли прохожих, Зейд быстро затаскивает Рокко на заднее сиденье, а Франческу – в багажник.

Они еще какое-то время будут в отключке, но он все равно спешит в аэропорт.

К счастью, они просыпаются только на полпути к дому, и мы снова вырубаем их, прежде чем они успевают вызвать головную боль у кого-либо из нас.

Когда мы подъезжаем к величественному готическому особняку с горгульями, сидящими по обе стороны крыши, которые важно смотрят на нас, уже за полночь.

Думаю, если бы они были живы, то одобрили бы наш поступок.

На этот раз я помогаю Зейду. Он берет Рокко, а я вытаскиваю Франческу из багажника. Я случайно роняю ее, Зейд усмехается, когда тащит Рокко по ступенькам крыльца.

К счастью, Франческа очень худая. Она была одержима своей внешностью и ела как кролик. Нагнувшись, я поднимаю ее за руки и перекидываю через плечо, а затем быстро направляюсь в поместье.

Масса, которую я потеряла во время пребывания в рабстве, снова нарастает в виде мышц. Я не только вернулась к своему нормальному весу, но и нахожусь в лучшей форме, чем когда-либо была: у меня появились мускулы на руках и ногах, и даже задница немного округлилась.

Чаще всего мне еще трудно смотреть в зеркало и видеть там что-то привлекательное, как было раньше. Не из-за того, как я выгляжу, а из-за того, что чувствую. Для меня самой мое тело запятнано грязными отпечатками их рук, и никакая чистка не избавит меня от них.

Позволяю Франческе упасть на пол, и ее голова ударяется о керамическую плитку. По моему лбу струится пот, и я беру паузу, чтобы перевести дыхание.

Наверняка Франческа и Рокко будут рассчитывать, что Зейд замучает и убьет их быстро. Но в этом они ошибаются. У меня гораздо более грандиозные планы. Не только на них, но и на Ксавьера Делано.

Сейчас он скрывается на своем персональном острове, в окружении мини-армии, но Зейд получил сообщение, что в конце месяца у него назначена поездка в Лос-Анджелес. Остров недалеко от западного побережья, и лететь туда всего два часа, однако спрятать большой черный самолет от авиадиспетчеров все равно невозможно. Если только он не хочет рискнуть и столкнуться носом с другим самолетом и, разлетевшись на куски, упасть в море.

Чертовски неловко получилось бы.

Так что, пока мы не найдем Ксавьера, Франческа и Рокко будут общаться с призраками в моем подвале. Он был приведен в порядок, когда я ремонтировала поместье Парсонс, но там все равно очень жутко.

Когда Сибби обнаруживает наших новых гостей, она возбужденно прыгает на месте.

– Они пахнут тухлятиной! – кричит она, кривя губы от отвращения. Указывая на Рокко, она восклицает: – Этот пахнет тухлыми яйцами. А вторая – гнилой тыквой.

Наши с Зейдом взгляды встречаются, и на лицах обоих появляется выражение «что за хрень».

– Тыквой? – беззвучно произносит он в замешательстве.

Я пожимаю плечами, слишком уставшая, чтобы придавать этому значение. Большая часть дня прошла в дороге, и я уже хочу спать.

– Сибби, хватай за ноги. Мы отнесем ее вниз, – распоряжаюсь я.

Она оборачивается и обращается к своим приспешникам:

– Вам, ребята, придется потом смывать с меня их вонь.

– Боже мой! – восклицаю я, переводя взгляд на Зейда. – Завтра мне придется отдраивать ванную.

Он качает головой, выглядя обеспокоенным.

– Используй святую воду. Много святой воды.

29 мая 2022

Я люблю Зейда.

Приятно это хотя бы написать, учитывая, что я слишком трушу сказать ему это лично. Не потому, что боюсь его ответа. Насчет этого я как раз таки спокойна.

А потому, что хочу сказать это, когда не буду думать о других. Ладно, вышло мерзко. Я не думаю о моих насильниках в этом смысле. Это звучит так, будто я скучаю по ним или типа того.

В действительности же я их ненавижу. Ненавижу их всех. Но они не оставляют меня ни на секунду. Каждый раз, когда я закрываю глаза, они снова со мной.

И как, черт побери, я должна сказать «я люблю тебя», если в следующее мгновение я вспомню ощущение другого мужчины во мне?

Я грязная. Грязная.

Глава 31. Алмаз

Чертовски ненавижу турбулентность.

Как только я начинаю наносить помаду на губы, самолет с грохотом проваливается в воздушную яму, и на моей чертовой щеке появляется красная полоса.

Вздохнув, достаю из своей сумки гигиеническую салфетку и стираю ее.

Ксавьер прилетел в Лос-Анджелес вчера вечером, так что сейчас мы на полпути к нему, в частном самолете Зейда. Мы получили информацию, что сегодня вечером он посетит тайный элитный клуб, поэтому выглядеть нужно соответствующе. Мне очень тревожно оттого, что я снова увижу Ксавьера, поэтому решила занять себя в дороге, готовясь к этому мероприятию, вместо того чтобы утопать в тревоге.

Интересно, испытывал ли Ксавьер подобные чувства? Его высокомерие только доказывает, насколько он глуп. Он ничего не слышал о «Зейде» уже несколько месяцев и, видимо, посчитал, что теперь в достаточной безопасности, чтобы выбраться из своего укрытия на выходные.

Честно говоря, это вполне логично. Если он думал, что сможет купить меня и держать в качестве своей личной секс-рабыни и Зейд не найдет его, то, разумеется, он должен был оказаться достаточно уверен в себе, чтобы отправиться развлечься и рассчитывать, что вернется оттуда в целости и сохранности.

Клуб, в который он собирается, предназначен для людей с мрачными фантазиями. Согласно исследованиям Зейда, все женщины находятся там по собственной воле, а значит, мы можем сосредоточить свое внимание исключительно на Ксавьере.

И это просто благословение. Войти в место, где торгуют женщинами или подвергают их насилию, и не разнести все здание в пух и прах нам обоим было бы гораздо сложнее.

И честно говоря, я бы переживала за Зейда, если бы это случилось.

Он практически поджег весь мир, пока искал меня, и с тех пор не останавливается. Он выследил друзей Рокко и нескольких гостей, присутствовавших на выбраковке, и всех их отправил в ад. Так что технически они теперь пыль на ветру.

Между бесконечными тренировками, присмотром за мной, охотой на Клэр, на Ксавьера, на моих похитителей и всех, кто переступал порог того дома, – я даже не представляю, как у него остается хоть немного времени на размышления.

Он пытался сорвать еще несколько аукционов, но я поставила точку и потребовала, чтобы он задействовал других своих людей для этого. Убедить его не составило никакого труда, что только доказало мне, насколько он измотан.

Он словно механический робот, и в последнее время мне приходится насильно удерживать его поцелуями, чтобы он мог расслабиться. Этот засранец сумел пристрастить меня к своим губам с момента автомобильной погони, и я даже не могу злиться на него за это, поскольку это, похоже, единственное, что помогает нам оставаться в здравом уме.

– Выглядишь прекрасно, – раздается сзади меня его глубокий баритон.

Оборачиваюсь и вижу Зейда, который прислонился к косяку мини-люкса и смотрит на меня так, словно я бокал самого лучшего виски и он готов убить за один глоток этого напитка.

– Спасибо, – бормочу я, нервно проводя руками по платью.

Оно кроваво-красного цвета, без бретелек и с косой юбкой, одна сторона которой заканчивается прямо у моей задницы, а длинная часть струится до самой лодыжки.

Оно напоминает мне платье, в котором я была в прошлом году, когда он отвез меня в поместье Марка. Уверена, я больше никогда не смогу смотреть на красные платья и не вспоминать, что он сотворил со мной в кинотеатре.

Особенно сейчас, когда он пробирается ко мне с моим черно-фиолетовым ножом и кружевным ремешком в руках и в его глазах играет дьявольский блеск.

На мне черные туфли на двенадцатисантиметровых каблуках, но рядом с Зейдом я все равно ощущаю себя маленькой девочкой. Наверное, его рост никак не меньше двух метров.

– Не забудь это, – произносит он, протягивая свою ношу. – Ты не останешься там без защиты.

– Даже не мечтай, – шепчу я, очарованная им.

А когда он опускается передо мной, мое сердце замирает прямо в горле.

– Что ты делаешь? – выдыхаю я, наблюдая, как его длинные пальцы дотрагиваются до моей лодыжки.

Его прикосновение словно бьет меня электрическим током, и нога вздрагивает от ощущения его кожи, медленно ласкающей мою. Я задерживаю дыхание; сердце ускоряет ритм, поскольку его рука исчезает под шелком и продвигается выше.

– Надеваю корону на мою королеву, – произносит он.

– Что ты имеешь в виду? – растерянно лепечу я, дрожа от этих электрических разрядов.

– Корона – это символ власти. Вот для чего тебе нож.

Я дрожу, и в области живота у меня скапливается жидкое тепло. Я все еще привыкаю к прикосновениям Зейда, когда он отваживается на них.

За последний месяц он стал более решительным – прижимается ко мне при каждом удобном случае, использует любой повод, чтобы дотронуться до меня. И его пальцы всегда задерживаются дольше, чем нужно. По ночам, когда мне снятся кошмары, я позволяю ему ненадолго обнять меня, ощущая себя в большей безопасности в его объятиях, чем в своей собственной коже.

Иногда в такие моменты он нежно целует меня в шею, впрочем не заходя слишком далеко, но знакомя с ощущением его ласк. Все больше и больше я жажду и ищу его. И в последнее время мне стало казаться, что этого уже недостаточно. Мне нужно больше.

Чувствуя мое растущее возбуждение, он поворачивает голову и нежно целует мое колено, заглядывая мне в глаза сквозь густые черные ресницы. Я закусываю нижнюю губу, и в ответ его глаза вспыхивают.

Опустив свой горящий взгляд, он отводит в сторону ткань моего платья, и обе мои ноги оказываются обнаженными. Я решила обойтись без трусиков: шелк слишком тонок, чтобы скрыть их. Если бы он приподнял ткань еще на пару сантиметров, то смог бы увидеть меня между бедер.

Его ноздри раздуваются, и я чувствую, как лицо начинает пылать, а когда он наклоняется ближе, я краснею еще больше.

«Я чую твой запах».

Эти слова он сказал мне тогда – давным-давно в поместье Парсонс, когда велел бежать и прятаться, пригрозив наказанием, если отыщет меня.

У меня возникает чувство, что он ощущает мой запах и теперь и то, как сильно мое тело плачет по нему.

– Подними ногу, детка, – жестко приказывает он хриплым от желания голосом.

Я покорно подчиняюсь и наблюдаю, как он обвивает верхнюю часть моего бедра кружевным ремешком; его руки все сильнее приближаются к моей киске.

– Помнишь, как им пользоваться? – спрашивает он, ловко вертя нож в пальцах.

И я не могу объяснить, почему эта сцена одна из самых сексуальных, что я когда-либо видела.

– Угу, – пищу я.

Мне требуется усилие, чтобы отвести глаза от вращающегося лезвия и встретиться с его взглядом. В его несочетаемых глазах плещется намек на вызов, и я чувствую, что собираюсь с силами, чтобы ответить на него.

– А ты знаешь, как им пользоваться?

Я никогда не узнаю, зачем провоцирую его, несмотря на то что за облаком моего вожделения таится тревога.

Ухмылка на его губах становится злой, бросая мое тело в жар. Он едва прикоснулся ко мне, а я уже раскалилась.

Не знаю, что он собирается делать, но выражение его лица говорит о том, что это будет нечто коварное.

– Ты не можешь резать меня, – серьезно произношу я.

На мгновение я вижу вспышку ярости в его глазах, но она исчезает прежде, чем огонь успевает разрастись. И я вижу, что он понимает причину моей просьбы. В некоторые ночи я рассказывала ему о том, что со мной делали в том доме, в том числе и то, что Ксавьер полосовал меня ножом, пока насиловал.

На мгновение я впадаю в панику, страшась, что он остановится перед упоминанием, что моим телом пользовались другие мужчины. Напрягшись, я жду проявления отвращения. Я бы не стала винить его, если бы он испытывал его, но это все равно разбило бы мое сердце.

Но вместо этого он переворачивает нож так, что его острие оказывается в его ладони. Он проводит рукояткой по моему бедру, нежно и дразняще. Страх начинает рассеиваться, мои кости пропитывает облегчение. Но и это быстро проходит, когда рукоятка начинает ласкать мою киску, лишь слегка касаясь ее.

Теперь я не чувствую ничего, кроме предвкушения и томительной настороженности.

Самолет снова попадает в зону турбулентности, наглядно иллюстрируя, что испытывает мое сердце.

– Ты знаешь, что возвращение украденного у тебя может помочь справиться с травмой? – спрашивает он.

– Да, – шепчу я.

– И если что-то причинило тебе боль в прошлом, то придание этому нового смысла может помочь.

Он поднимает глаза и пристально смотрит на меня.

– Хочешь, я покажу тебе новое назначение этого ножа?

Я колеблюсь, но все-таки киваю головой. Страх другого рода овладевает моим телом – тот, который всегда меня притягивал. И которого мне так не хватало.

– Подними платье, – сурово требует он, глубоко и хрипло.

Я поспешно исполняю его приказ, задирая ткань достаточно высоко, чтобы обнажить вершину бедер.

Его ноздри раздуваются, и на мгновение он сжимает челюсти, после чего приказывает:

– Теперь обхвати мою руку.

Нахмурив брови, я делаю то, что он говорит: беру его ладонь, крепко обхватывающую лезвие.

– Не хотелось бы порезать твои красивые пальчики. Так что ты будешь направлять меня.

Качаю головой, чувствуя, что уже готова пойти на попятную.

– Я не трону тебя, – обещает он. – Ты все контролируешь, маленькая мышка. Я здесь только для того, чтобы уберечь твою ладонь. Вместо того, чтобы позволять этому ножу причинять тебе боль, используй его, чтобы доставить себе удовольствие.

Мое горло сжимается, и я испытываю сильнейшее желание сбежать. Но именно это чувство и удерживает меня на месте. Я не хочу, чтобы Ксавьер победил. Чтобы он бесконечно преследовал меня, чтобы неодушевленный предмет имел возможность управлять мной.

Кивнув, я веду его руку вверх, и мое дыхание сбивается, когда рукоятка скользит по моей щели.

Зейд внимательно следит за моими движениями, стиснув зубы, мышцы его челюсти пульсируют. По его запястью начинает стекать кровь, и по необъяснимой причине я сжимаю его руку еще крепче, пуская новые струйки. Из глубин его груди раздается рык, но он не останавливает меня.

Я прикусываю губу и всхлипываю, когда медленно ввожу нож в себя; мои ноги дрожат.

Раньше я не думала, что смогу получить удовольствие от того, что трахаю себя рукояткой ножа. Но рука Зейда придает этому новый уровень удовольствия, который я ни за что не смогла бы найти сама. Вид того, как его кровь – не моя – капает с наших рук, делает со мной что-то такое, чего я не могу даже объяснить.

Мое дыхание учащается, я ввожу рукоять в себя до основания, а пальцы Зейда прижимаются к моей коже. Из его груди вырывается стон, но он держит свое обещание, его рука даже не вздрагивает.

– Скажи мне, каково это, – хрипит он, завороженный тем, как я опускаю наши руки вниз, чтобы затем снова потянуть их вверх, вызывая острый прилив блаженства.

– Очень приятно, – выдыхаю я со стоном.

Мои глаза трепещут, и я продолжаю двигаться, набирая темп, который грозит заставить меня забыть свое собственное имя.

– Медленнее, – просит он, его рука сгибается под моей.

Я слушаюсь – сохраняю плавный темп и растягиваю удовольствие.

– А теперь посмотри на себя. Посмотри, какая ты красивая, когда трахаешь себя.

Приоткрыв рот и тяжело дыша, я смотрю вниз, на свои скользкие бедра, и эйфория усиливается от увиденного.

– Видишь, как ты капаешь на наши руки, детка?

Обе наши ладони покрыты его кровью, и соки моего возбуждения смешиваются с ней, прокладывая дорожки через багровые пятна на нашей коже.

Мой живот сжимается, в его глубине нарастает оргазм.

– Да, – стону я.

– Знаешь, что я вижу? Я вижу, как крепко твоя киска сжимает нож, – рычит он, и его лицо напряжено от желания. – Как будто она так и умоляет, чтобы ее наполнили.

– Ты бы хотел, чтобы вместо ножа там оказался твой член? – выдыхаю я, наслаждаясь тем, как вспыхивают его глаза.

Мне невероятно нравится тот факт, что он может лишь мечтать о том, чтобы трахнуть меня, и вынужден наблюдать, как это делает рукоятка ножа. По мне разливается прилив энергии, и я не могу сдержать улыбку.

Его глаза поднимаются к моим, в радужной оболочке мелькает что-то опасное. Мой живот сжимается, оргазм набирает высоту. Но я не боюсь его. Мне его жаль.

– Наверное, больно знать, что ты не можешь прикоснуться ко мне? – спрашиваю я, и из меня вырывается еще один стон, когда я задеваю ту самую точку внутри себя. – Режет ли это понимание глубже, чем этот нож?

– Да, – признается он низким и мрачным шепотом.

– Но тебе нельзя, – дразню я.

Он пристально смотрит на меня, понимая, что именно я делаю, и, похоже, это ему не по вкусу. И все же он ни за что не ослушается меня, зная, что в противном случае мое доверие будет уничтожено навсегда.

Соблюдать границы чертовски сложно, когда у тебя связаны руки.

Я ввожу нож все глубже и быстрее, достигая самого пика, и решаю, что если дать ему попробовать себя на вкус, то это только усилит мою агонию.

Все, что мне нужно, – это один небольшой толчок, но на этот раз не я буду умолять его позволить мне кончить.

Это он будет умолять меня.

– Хочешь полизать меня, Зейд? – спрашиваю я, сверкая глазами. – Я почти готова кончить.

Он опускает взгляд на наши руки, обнажая зубы в рычании от напряжения.

– Да, – выдыхает он.

– Попроси меня.

Его опасный взгляд и дикий изгиб губ обещают мне расплату, но он не колеблется ни секунды.

– Я прошу тебя, мышонок.

– Только один раз, – разрешаю я. – Не больше.

Бросив на меня последний испытующий взгляд, он подается вперед, и я вздрагиваю, ощущая, как его горячее дыхание обдает мою киску.

А потом его язык скользит по моему клитору, медленно и настойчиво. Не отрываясь от меня, он стонет, и я больше не могу сдерживаться. Я разбиваюсь на части, вскрикивая, когда мой мир раскалывается. Моя свободная рука цепляется за его волосы, и я пытаюсь схватиться за что-нибудь, что угодно, чтобы удержаться, поскольку колени меня не держат.

Зейд стремительно поднимается и ловит меня, после чего прижимает к себе. Обе наших руки плотно лежат на моей киске все то время, пока я катаюсь на волнах блаженства.

Я вжимаюсь лбом в его грудь, закрыв глаза, и остатки оргазма медленно угасают во мне.

Его руки обхватывают мое лицо, а затем скользят в мои волосы, оттягивая голову назад. Он прижимается ртом к моей щеке.

– Дай мне их, – решительно требует он.

Мои нервы еще не успокоились, поэтому я впускаю его в себя, поворачивая свой рот к его губам. И они тут же захватывают мои, и это лишь усиливает удовольствие, разливающееся между моих бедер.

Он впивается в меня глубоким поцелуем, издавая хриплый стон, и только после отстраняется, чтобы провести губами по моему уху. Я замираю от удивления, когда он лезет в карман и достает розу, которую вставляет мне в волосы.

– Однажды ты снова почувствуешь себя в безопасности рядом со мной, – шепчет он, и голос его опасно мягок. – И когда этот день наступит, тебе лучше молиться, чтобы я проявил к тебе великодушие.

* * *

В ту же секунду, как я вхожу в клуб «Уступка», меня словно обволакивает какая-то зловещая сущность.

На мне черная шипованная маска, скрывающая верхнюю половину лица. И хотя в этом клубе они не обязательны, чаще всего их все же надевают, предпочитая сохранить свою личность в тайне. А значит, и сохранить репутацию.

Главный этаж с двумя барами по обе стороны от сцены и сидячими местами перед ней выложен черно-золотым мрамором, который вибирирует от тяжелых басов.

Вместо типичных клубных ритмов звучит медленная и тягучая музыка, под которую женщина на сцене исполняет чувственный танец. На ней черный бюстгальтер и трусики, а поверх – платье-сетка, инкрустированное бриллиантами. Ее лицо закрывает красная маска, темные волосы волнами рассыпаются вокруг ее тела.

На несколько мгновений я просто заворожена ею. Ее изящные изгибы перекатываются и движутся под музыку с идеальной точностью, притягивая взгляды зрителей, как мотыльков к ревущему пламени.

Она не снимает одежду, но ей и не нужно раздеваться, чтобы исполнять этот самый сексуальный танец, который я когда-либо видела.

– Сосредоточься, детка, – шепчет Зейд через блютуз-чип в моем ухе.

Его глубокий голос с хрипотцой вызывает дрожь по моему позвоночнику. Скорее всего, он такой, потому что я наблюдала за этой девушкой. Зейд взломал камеры в каждом углу зала, и даже сквозь зернистую картинку видеозаписи он, должно быть, заметил, насколько я очарована.

Я чувствую, как мои щеки заливает румянец, распространяющийся до самого низа живота. Это место уже впивается в меня своими когтями, а я едва успела переступить порог.

– Она прекрасно танцует, – защищаюсь я, не желая стыдиться того, что оценила красоту другой женщины.

– Не заметил, – отвечает он.

Странно, но я верю ему, и что-то в этом усиливает жар, бурлящий в моем животе.

Хотя в зале далеко не тесно, вдоль барных стоек стоят несколько человек. Я замечаю свободное место в середине левого бара и направляюсь к нему.

Мне нужно выпить перед тем, как я спущусь вниз – именно там, по словам Зейда, и происходит настоящий разврат.

Подходит бармен – молодой человек в строгом костюме с элегантным черным жилетом и галстуке-бабочке. Его блестящие черные волосы зачесаны назад, а верхнюю губу прикрывают тонкие усики. Почти Эдгар Аллан По в молодости.

– Что вам принести, мисс? – вежливо спрашивает он, глядя на меня своими темными глазами.

– Мартини, пожалуйста, – отвечаю я.

Через пару минут он уже придвигает мне бокал и с приятной улыбкой принимает деньги. К счастью, он не пытается завязать светскую беседу и полностью сосредоточен на работе и других посетителях.

Я незаметно оглядываюсь по сторонам, потягивая свой мартини, и обжигающий вкус алкоголя, скользящего по горлу, успокаивает мои нервы. Меня не покидает ощущение, что за мной кто-то наблюдает, хотя, наверное, это и есть цель этого места. Видимо, вуайеризм и эксгибиционизм тут в порядке вещей. Уединиться здесь можно только в одном месте, так что большинство посетителей об этом просто не беспокоится.

Это внимание не столько неприятно, сколько нервирует. Мне становится любопытно, что ощущает женщина на сцене, когда столько пар глаз следят за каждым ее движением. Приятно ли ей это? Или она отгораживается от пристальных взглядов, погрузившись в музыку?

Закончив с выпивкой, отодвигаю бокал и сползаю с табурета, пока у меня не возникло соблазна заказать еще один. Как бы мне ни хотелось поддаться приятному кайфу от выпитого, я хочу, чтобы при общении с Ксавьером у меня была ясная голова.

Я подготовилась к встрече с ним настолько, насколько это вообще было возможно за столь короткий срок, но тем не менее я не настолько глупа, чтобы поверить, что он не нанесет мне новых ран поверх прежних. Но теперь я сильнее, чем была, и уже никогда не буду проливать для него кровь.

Как только я спущусь вниз, за мной сразу же последует Зейд. Хоть он и верит, что я справлюсь сама, он все же отказывается оставлять меня одну.

А я не могу отрицать, что его присутствие придает мне сил, и, когда я столкнусь с одним из моих обидчиков, я приму столько их, сколько смогу взять.

Медленно выдохнув, нахожу занавеску, за которой начинается лестница, ведущая вниз, куда спускаются и откуда возвращаются люди. Пригнув голову, я следую за парой, их руки блуждают друг по другу с каждым шагом все сильнее.

Когда я оказываюсь перед еще одним занавешенным входом, в воздухе чувствуется запах секса.

Здесь немалое количество тел, и как минимум половина из них раздета или обнажается прямо в эту секунду. Несколько женщин оголяют грудь, чтобы другие могли потрогать или поцеловать ее. Руки нескольких мужчин засунуты в платья или в брюки.

Здесь нет ничего запретного, и мне приходится все время напоминать себе, что все это происходит по обоюдному согласию. Это не похоже на наши наказания в том доме, когда комната была полна обнаженных тел, но лишь часть из участников хотела происходящего.

Я замираю на секунду, чтобы осмыслить то, что вижу. Познакомиться с сексом, который скользит по самой грани порока, но при этом приносит только удовольствие и страсть. Для каждого участника.

Честно говоря, я завидую. Я скучаю по той раскрепощенности и жажде секса, что была у меня. Даже когда мне навязывал его опасный импозантный мужчина, мое тело все равно просило его, даже несмотря на то, что разум кричал об обратном. Теперь же одна только мысль об этом похожа на прием сильнодействующего наркотика и чрезмерный кайф. Это нервирует, потому что тогда контроль будет недостижим, и мне приходится постоянно уговаривать себя не паниковать.

Заставив себя расслабить плечи, я оглядываю комнату в поисках кого-нибудь похожего на Ксавьера. Большинство из присутствующих в масках, оставляющих их рты открытыми для… определенных целей.

С замиранием сердца я пробираюсь среди тел, разыскивая его, – и не нахожу.

И только через пятнадцать минут Зейд сообщает:

– Нашел. Он в коридоре, в просмотровых комнатах.

Я замечаю коридор слева от себя и сглатываю, когда вижу, каким темным и безлюдным он выглядит. Затаив дыхание, пробираюсь мимо корчащихся тел, уворачиваясь от нескольких блуждающих рук.

Сердце в моей груди колотится, и я вхожу в коридор. Неоновые красные лампы, расположенные по обе стороны потолка, озаряют помещение цветом, символизирующим разврат. Чем-то это напоминает мне дома с привидениями, только вместо криков ужаса раздаются крики наслаждения.

– Ты сможешь, Адди, – мягко подбадривает Зейд.

Должно быть, он слышит мое тяжелое дыхание. На лбу и затылке у меня выступают капельки пота, и я вхожу в помещение, которое, как мне раньше думалось, можно увидеть только в кино.

Вокруг меня в каждой из стен по массивному окну. И за каждым стеклом видна отдельная комнатка, в которой занимается разнообразным сексом какая-нибудь пара. В окне прямо передо мной женщина стоит на четвереньках, а мужчина за ее спиной хлещет ее по заднице тростью.

Пара слева от меня занимается оральным сексом. Мужчина стоит, держа женщину на руках вверх тормашками. Я качаю головой, немного любопытствуя, насколько это, должно быть, сложно.

Справа от меня женщина прикована к кровати и корчится, когда мужчина в кожаном костюме стегает ее плетью.

В комнатах, судя по всему, стоят микрофоны, потому что их стоны звучат так же громко, как если бы я стояла рядом с ними.

Еще в комнатах или за их пределами стоят вуайеристы, которые наблюдают за парами и незаметно трогают себя или тех, кто рядом с ними.

Я настороженно отодвигаюсь, ощущая себя не в своей тарелке.

– Он идет к тебе, детка, – предупреждает Зейд, но я его почти не слышу.

Я настолько загипнотизирована происходящим передо мной, что не замечаю приближающегося человека, пока его голос не звучит у меня над ухом.

– Кто из них интригует вас больше всего?

Я вздрагиваю, не в силах сдержать испуганный вздох. Сердце колотится в груди, а желудок подпрыгивает от испуга.

Я бы узнала этот голос где угодно. Я так часто слышу его в своих кошмарах, что, боюсь, никогда уже не забуду.

Ксавьер стоит рядом со мной, небрежно засунув руки в карманы, и наблюдает за происходящим. Половину его лица закрывает черная маска с бриллиантом, нарисованным над одним глазом.

– Ужасно жаль, что напугал вас, – бормочет он, но ухмылка на его лице говорит о том, что он нисколько не сожалеет.

Меня он пока не узнает. На мне темно-коричневый парик для маскировки, но думаю, он сразу узнает меня, как только услышит мой хрипловатый голос. Он всегда был легко узнаваем.

Присутствие Ксавьера действует на меня удушающе, и требуется еще несколько секунд, чтобы отвести взгляд, пытаясь унять свое сердце.

Нервно сглотнув, я смотрю прямо перед собой, на пару, где мужчина трахает женщину сзади. На ее заднице и бедрах ярко-красные рубцы, а руки скованы наручниками за спиной, и мужчина использует их как опору. Ее крики звучат очень громко и отчаянно от испытываемого удовольствия, и я снова ощущаю укол зависти.

– Слишком стесняешься? – спрашивает он.

Растягивая накрашенные красным губы, я киваю, надеясь, что это его удовлетворит.

Не стесняйся, Алмаз, дай мне посмотреть, как хорошо ты сосешь член.

Зажмуриваю глаза и отворачиваю лицо, чтобы он не видел, каких трудов мне стоит держать себя в руках.

– Я прямо за тобой, детка, – шепчет Зейд.

Не оборачиваюсь, не смотрю назад, но все равно ощущаю его. Он – сила гораздо более мощная, чем человек, стоящий рядом со мной.

Я тотчас расслабляюсь. Может, Зейд и похож на Аида, но темный бог никогда не склонялся ни перед кем, кроме своей женщины. Это дает мне крошечный заряд силы, достаточный, чтобы вновь обрести уверенность в себе.

Ксавьер больше никогда не сможет причинить мне боль. Он не сможет ни прикоснуться ко мне, ни порезать меня, ни воспользовать мной. Он – жалкая душонка, выдающая себя за могущественное существо. Но очень скоро я напомню ему, что он всего лишь человек, а я – жнец, выкованный его собственными руками.

– Если хочешь, я могу помочь тебе расслабиться, – предлагает Ксавьер, и его голос становится глуше. – Слева от нас есть приватные комнаты.

– Хорошо, – тихо соглашаюсь я.

Он берет меня за руку, и от его прикосновения по моему телу пробегает холодок. Я и забыла, каким мертвым он ощущается. Он тянет меня к двойным дверям в углу комнаты, и я незаметно оглядываюсь на Зейда. Он в маске, скрывающей все лицо. Черной, с геометрическими точками, драматической хмурой складкой между бровями и прорезями для глаз. Его глаза цвета инь-ян скрыты, и там, где они должны быть, лишь бездонные ямы.

Признаться, выглядит он устрашающе. И я бы солгала, если бы сказала, что от этого у меня не зашевелилось что-то внизу живота и не заныло между бедер.

Отвернувшись, я сосредоточенно слежу, как Ксавьер ведет нас по коридору, полному черных дверей. Здесь царит смертельная тишина.

– Звукоизоляция, – поясняет Ксавьер, оглядываясь на меня со злобной ухмылкой.

Я прикусываю губу, мои нервы на пределе. В комнате, куда он меня приводит, белые стены с голубым отблеском светодиодных ламп, опоясывающих потолок. Посередине стоит односпальная черная койка с наручниками у изголовья и изножья. Рядом – комод, вероятно доверху забитый различными игрушками.

– А мне что, нужно беспокоиться из-за того, что эти комнаты звуконепроницаемы, Ксавьер? – спрашиваю я, уже не заботясь о том, что он узнает мой голос.

Он медленно поворачивает ко мне голову, и его голубые глаза расширяются от удивления. Он не может скрыть свою реакцию даже под маской.

– Вижу, мой Алмаз вернулся ко мне, – протягивает он, и его губы кривятся в улыбке.

Он опускает глаза и не спеша разглядывает меня, задерживаясь взглядом на татуировке розы на моем предплечье.

– Боже мой, выглядишь просто потрясающе. Наверное, поэтому я не сразу узнал тебя. – Его глаза поднимаются к моим волосам. – А вот волосы у тебя стали темнее. Не могу сказать, что мне это по вкусу.

– Я ранена в самое сердце, – сухо отвечаю я.

В его глазах вспыхивает гнев. Улыбка пропадает.

Он кивает головой, похоже, сам себе.

– Подозреваю, ты вернулась, чтобы убить меня?

Качаю головой.

– Думаешь, я смогу? – спрашиваю я, хотя меня ничуть не интересует его одобрение.

Он смеется, откидывая голову назад и обнажая горло. Всего один удар в яремную вену. Это все, что мне нужно. Но я не собираюсь убивать Ксавьера сейчас.

Только не сегодня.

Его смех стихает, и если бы я дышала громче, то, наверное, не услышала бы едва уловимого щелчка за своей спиной.

Оборачиваюсь, и мое сердце замирает, когда я дергаю за ручку и обнаруживаю, что он запер дверь. Значит, она автоматическая.

– Я хороший друг хозяина этого заведения, – мрачно объясняет Ксавьер. – Если нам требуется немного больше времени с девушками, чем они готовы нам уделить, то у нас есть… определенные средства, чтобы заставить их остаться подольше.

Снова поворачиваюсь лицом к Ксавьеру, замечая, что он сунул руку в карман. Должно быть, в нем он и прячет кнопку для блокировки замков.

Мой пульс учащается, но я высоко поднимаю подбородок, излучая уверенность, испытывать которую мне сейчас трудно.

Об этом… не знали ни Зейд, ни я. Одно из главных правил этого клуба – «никаких замков», чтобы обеспечить безопасность и комфорт женщинам. Похоже, хозяин заведения – гнусный ублюдок и хорошо умеет это скрывать. Интересно, сколько женщин попали в ловушку в этих стенах и как именно их удалось заставить молчать? Репутация «Уступки» безупречна, а значит, их тактика запугивания эффективна.

– Ты запер двери, – вслух произношу я, чтобы меня услышал Зейд.

– Что ты только что сказала, детка? – Его голос раздается буквально через секунду, и я понимаю, что он уже на пути к двери, за которой я скрылась.

Чтобы обеспечить неприкосновенность частной жизни тех, кто пользуется приватными комнатами, камеры здесь запрещены. И, что удивительно, в комнате нет даже спрятанной камеры, как предполагал Зейд вначале. А это значит, что теперь, когда я заперта, он ни черта не увидит, что здесь происходит.

В моем организме бурлит адреналин, а внутри зарождается ужас.

Может, я и стала сильнее, чем была, но это не значит, что мой посттравматический стресс все еще не держит меня за горло. Травма – это не то, от чего можно так просто избавиться. Я иду на поправку, но работа продолжается, однако я чувствую, что Ксавьер снова отбросит меня в то темное место, из которого я выбиралась неделями.

Он главный злодей моих кошмаров. Лицо, которое я никак не могу выбросить из своей головы. То, через что он заставлял меня пройти, было гораздо хуже, чем все, что делали со мной Рокко и его дружки. То, что он вытворял со мной, было чертовски личным.

Я была не просто телом, которое передавалось от мужчины к мужчине. Я стала собственностью, с которой он не спешил расставаться. Он растягивал мои страдания на столько, на сколько мог, и именно эти моменты преследуют меня больше всего.

Я молила его о смерти, которую он так и не даровал мне, отдав ему власть над моей жизнью, которая никогда ему и не принадлежала.

Но теперь я отказываюсь дрожать перед ним. Отказываюсь предоставлять ему власть над собой. Сегодня ночью я верну себе эту свободу и заставлю его пожалеть о том, что он не воткнул нож в мое гребаное горло.

Дверная ручка за моей спиной дергается, привлекая внимание Ксавьера. Воспользовавшись случаем, я молниеносным движением впечатываю кулак прямо ему в нос.

Его голова откидывается назад, глаза таращатся от удивления. Прежде чем он успевает прийти в себя, я бросаюсь на него и наношу еще один удар в живот, а затем в висок.

Он рычит, его рука вырывается вперед и бьет меня по лицу, золотое кольцо на его пальце рассекает мне щеку. Когда он набрасывается на меня с оскалом на лице, из его носа хлещет кровь.

Мы ударяемся о дверь, и из моих легких вышибает воздух. Он хватает меня за руки и со всей силы швыряет на пол, на его лице отражается ярость.

Я вскрикиваю, неловко приземляясь на плечо и ударяясь виском о кафельный пол. В глазах сразу же вспыхивают звезды, заглушая паникующий голос Зейда в моем ухе.

Джей постарается отпереть двери, и ему не потребуется так уж много времени, чтобы понять, как это осуществить, однако Ксавьеру достаточно секунды, чтобы убить меня.

Сквозь затуманенное зрение я вижу, как кулак Ксавьера летит к моему лицу. Я инстинктивно уворачиваюсь, и его рука отскакивает от твердого пола. Он вскрикивает, тряся рукой, чтобы унять боль.

Скрежеща зубами, лягаю его ногой, однако он успевает схватить меня за лодыжку и тащит к себе.

Его лицо искажено звериной яростью. Кровь из разбитого носа затекает в щели оскаленных зубов.

Я сопротивляюсь, брыкаясь изо всех сил, и мне удается вырваться из его рук, чтобы как следует пнуть его в лицо.

Он уворачивается как раз вовремя, и мой каблук лишь слегка царапает его висок.

– Гребаная сука, – рычит он, снова хватая меня за ноги и забираясь на меня сверху.

Яростно дергаюсь, но он лишь переворачивает меня на живот и прижимает мои руки к бокам своими коленями. Потом рвет на мне платье, и на мгновение я теряю контроль над собой и впадаю в панику. Из моего горла вырывается крик, когда он задирает мое платье выше задницы.

Как бы я ни сопротивлялась, он лишь крепче зажимает меня между своих бедер, и все мои усилия бесполезны.

Лязг пряжки его ремня выводит меня из оцепенения.

Будь я проклята, если этот ублюдок еще хоть раз приблизит ко мне свой член.

Задыхаясь, я перестаю дергаться и опускаю лицо на прохладный кафель.

Он усмехается, полагая, что я сдалась, как это бывало в предыдущие наши встречи. Раньше я всегда просто лежала и терпела, зная, что от сопротивления станет только хуже.

– Вот так, Алмаз. Умничка…

Рыча, я выгибаюсь под ним, заставая его врасплох и заставляя податься вперед. А затем откидываю голову назад, ударяя его затылком прямо в нос.

Он издает мучительный вопль, его хватка ослабевает. Извернувшись, бью кулаком ему в трахею.

Его глаза почти выскакивают из орбит, крик обрывается, и он начинает бороться за кислород. В этот момент дверь с грохотом распахивается.

В комнату влетает Зейд, и ярость на его лице настолько велика, что все его черты буквально растворяются в ней.

– Зейд, не убивай его! – кричу я, и тут же начинаю испытывать панику иного рода, когда он хватает Ксавьера за отворот пиджака и поднимает, словно гребаного котенка за шкирку.

Он сжимает его так крепко, что порез на руке снова открывается и по его запястью начинает стекать кровь.

– Зейд! – кричу я, бросаясь к нему, когда вижу, как он достает из кармана брюк пистолет с уже прикрученным глушителем.

Он не слышит меня, поэтому я делаю единственное, что приходит мне в голову – хватаю ствол его пистолета и поворачиваю его на себя.

Он поднимает на меня глаза, в которых плещется ярость и неверие.

– Не. Убивай. Его.

Тяжело дыша, Зейд рычит, вырывает пистолет из моей руки и засовывает обратно в штаны. Он наносит один сильный удар по голове Ксавьера, вырубая его. Несмотря на то что тот теперь повис мертвым грузом, он все еще держит его, словно перышко. Слишком занятый тем, что всматривается мне в лицо.

– Если ты еще раз так сделаешь, мышонок, я перегну тебя через колено и вставлю этот ствол в твою маленькую тугую попку. Ты меня поняла?

Я корчу гримасу и киваю, осознавая, насколько близок он был к тому, чтобы застрелить меня. Даже если бы это была моя вина, он бы себе никогда не простил.

– Дай мне пощечину, врежь мне, пни по яйцам, черт возьми. Но не направляй на себя мой пистолет.

Я снова киваю, и реальность начинает настигать меня – теперь, когда я в безопасности. Голос Зейда становится далеким шепотом, и я борюсь с оцепенением, медленно сужающим мое зрение.

Все мои системы отказывают, и я изо всех сил пытаюсь сохранить рассудок.

Ксавьер пытался изнасиловать меня. И ему почти удалось.

Раздвинь ноги, Алмаз.

Ты такая розовая. Не могу дождаться, когда она станет красной от крови.

Должно быть, Джей что-то говорит Зейду, потому что тот снова надвигает на лицо маску и быстро роняет Ксавьера, и его голова с мясистым звуком ударяется о кафель.

Через мгновение в комнату врывается охрана, которая отвлекает его до того, как он успевает заметить, насколько сильно я охвачена паникой. Двое мужчин в костюмах-тройках направляют свои пистолеты прямо на нас.

– Бросьте оружие! – кричит один из них.

Зейд поднимает руки вверх, и я инстинктивно следую его примеру.

– Не надо кричать, господа. Я просто спасал свою девушку от нападения этого человека.

Оба охранника смотрят на лежащего без сознания Ксавьера, но опускать оружие, похоже, не собираются.

– Это Ксавьер Делано? – спрашивает один из них, пытаясь разглядеть лежащего получше.

– Нет, – лжет Зейд.

Лицо Ксавьера все еще прикрыто маской, но если он приходит сюда достаточно часто, то его вполне могут узнать по волосам или телосложению. Иногда, чтобы узнать кого-то, вполне достаточно мелочей вроде рук, если видеть их достаточно часто.

Я эти руки узнаю за километр…

Охранники продвигаются вглубь комнаты, пытаясь разглядеть Ксавьера получше. Мое сердце колотится так сильно, что болит грудь, а зрение чернеет.

Я закручиваюсь в спираль, и осознание того, что меня могут сейчас застрелить, никак не помогает мне успокоиться.

– П-пожалуйста, – шепчу я. – Он пытался обидеть меня.

Охранники смотрят друг на друга и медленно опускают оружие, похоже слегка обеспокоенные моими невнятными словами. В конце концов, это все равно не имеет значения. Ксавьер слишком важный гость, и они не позволят нам так просто уйти.

– Адди, – шепчет Зейд, и сначала я не понимаю, что он пытается мне сказать, но потом он поднимает подбородок, как бы давая мне знак продолжать.

Отвлечь их. Это то, что ему нужно.

Хотя, судя по его напряженным мышцам и тому, как он делает шаг в мою сторону, он готов уже на все махнуть рукой и броситься ко мне. Он видит, что прямо в эту минуту я ломаюсь на части, и мечется между тем, чтобы успокоить меня и вытащить нас отсюда живыми.

Я опускаю подбородок в знак того, что поняла. Это несложно, раз уж я все равно на грани срыва. На мои глаза наворачиваются слезы, и губы начинают дрожать. Я издаю возглас, хватаю свои волосы и тяну их.

– Он-он пытался меня и-изнасиловать, – всхлипываю я.

– Эй-эй-эй, все в порядке. Мы с этим разберемся.

Но я кричу и трясу головой, и охранники настолько ошеломлены моей неожиданной реакцией, что бросают свое оружие на пол. Их широко раскрытые глаза обращаются друг к другу, и они ведут немой разговор. Один из них вопрошает: что, мать ее, нам делать, брат? А второй отвечает, что он ни хрена не знает и эта дамочка, судя по всему, сломалась.

– Эй, э-э, просто успокойтесь, хорошо? – произносит первый охранник, и его слова – самое, черт побери, успокаивающее из всего, что я когда-либо слышала в жизни. Он поворачивается к своему напарнику: – Вызови подкрепление…

Но прежде чем он успевает договорить, сквозь череп второго парня пролетает пуля.

Зейд в считаные секунды выхватывает пистолет и стреляет; прикрученный глушитель не дает его преступлению оповестить о себе.

Глаза первого охранника расширяются, он пытается обнаружить источник этой пули, но тут его лоб пробивает вторая. Его голова откидывается назад, и он падает на пол рядом со своим напарником.

Зейд не теряет времени. Он поднимает Ксавьера, перекидывает через плечо, хватает меня за руку и тянет за собой.

– Пойдем, малышка. А когда мы сядем в самолет, я, черт возьми, возьму тебя на руки и не буду отпускать всю дорогу.

Я не помню, отвечала ли я, пока Зейд тащил меня за собой по коридору. Он что-то бурчал себе под нос, скорее всего отдавая Джею распоряжения что-то сделать, но крик в моей голове заглушал его слова.

Мое тело двигалось на чистом автопилоте. Я не помню, как он вытащил нас оттуда. Не помню трехчасовой полет домой. Я вообще ничего не помню, кроме веса Ксавьера на мне и звона его пряжки в моей голове.

31 мая 2022

Когда Ксавьер заканчивал со мной, он меня гладил. Да, это чертовски странно.

И пока он это делал, он всегда говорил, что в конце концов Зейд меня разлюбит. Он говорил, что такие мужчины, как Зейд, не могут вынести, когда кто-нибудь прикасается к их собственности. Какое-то время я верила ему.

Он был прав и ошибался одновременно.

Он недооценил одержимость Зейда мной, и никогда в жизни я не была так благодарна ему за это.

Боже, со мной что-то не так.

Я имею в виду, что если бы я была нормальной, то это показалось бы мне странным, да?

Глава 32. Алмаз

Я трясусь, как старый кондиционер на последнем издыхании.

Мы только что вернулись домой. Зейд сейчас в подвале, устраивает Ксавьера, а я отчаянно цепляюсь за последние крохи здравомыслия. В моих костях поселилась тревога, и я чувствую себя животным, запертым в клетке.

Сердце колотится, я закрываю за собой дверь спальни, а затем принимаюсь расхаживать по комнате, запустив руки в волосы и туго натягивая их в жалкой попытке успокоить нервозность.

Не волнуйся, Алмаз, я сделаю это медленно и аккуратно. Я хочу, чтобы ты прочувствовала каждый сантиметр меня.

Нет, я не хочу.

На мои глаза наворачиваются слезы, и я трясу головой, пытаясь прогнать этот демонический голос.

Должно быть, я забыла запереть эту чертову дверь, потому что через несколько минут ко мне врывается Зейд и захлопывает ее. В его глазах бушует дикий огонь.

– Пора поговорить, Аделин. Я дал тебе возможность подумать уже более четырех часов. Мне нужно, чтобы ты поговорила со мной.

Меня накрывает истерика. Он что, не понимает? Я не хочу слушать его гребаные слова и не хочу говорить что-то в ответ. Их слишком много в моей голове, и я тону в них.

Резко развернувшись, я бросаюсь к балконным дверям. Понятия не имею, что собираюсь делать, когда окажусь там, – может быть, просто перемахну через перила и покончу со всем этим, – но его рука обвивается вокруг моей талии и разворачивает меня к себе.

Как только мои ноги касаются пола, я вырываюсь из его хватки и оказываюсь к нему лицом.

– Перестань, – огрызаюсь я. – Просто оставь меня в покое, Зейд.

– Сколько еще ты будешь убегать, прежде чем поймешь, что от меня тебе не отделаться? – рычит он, врываясь в мое личное пространство, не дав мне даже вздохнуть.

Я делаю шаг назад, отступая от его напора. Но он не отпускает меня, снова тесня, пока я не оказываюсь прижатой к стене.

– Сколько тебе потребуется, чтобы понять, что я не хочу, чтобы меня удерживали, – рычу я, и моя собственная злость нарастает.

Я даже не знаю, на что злюсь, – просто злюсь потому, что злится он.

Дай мне ощутить каждый кусочек этого сладкого тела, Алмаз. Черт, как же с тобой хорошо. Разве тебе не хорошо тоже, детка?

– Ты идешь ко дну, Адди. Позволь помочь тебе.

Я прищуриваю глаза, и мой рот превращается в прямую линию.

– Я прекрасно справляюсь! – горячо возражаю я, все больше уходя в оборону просто потому, что он прав.

Я иду ко дну. И что самое страшное – не испытываю потребности всплывать на поверхность.

– Нет, не справляешься. И знаешь что? Я тоже, черт возьми, не справляюсь.

Его рука дрожит, когда он убирает прядь волос мне за ухо.

Человек, на долю которого выпало столько трудностей; каменный столб, стоящий несмотря на все беспощадные попытки сбить его с ног. Но дело в том, что камень все равно крошится. Он ломается, откалывается, трескается. Даже когда он продолжает стоять, всегда найдутся недостающие части.

И вот он стоит передо мной – разваливаясь, пока мы говорим.

– Я сплю и вижу, как я заставляю их страдать, – шепчет он. – Я мечтаю об их крови на моих руках и зубах. Я убью их всех до единого ради тебя, мышонок, и буду, черт побери, наслаждаться этим.

Смотрю на него, и мои губы дрожат, но я заставляю себя сдерживать эмоции. Сначала я ощущала все, оказавшись в ловушке этого дома. А затем перестала чувствовать вообще что-либо.

Теперь на месте моего сердца лежит груда осколков, и я не знаю, как его починить, не порезавшись еще сильнее.

– Ты мне не нужен, Зейд. Мне не нужно, чтобы ты что-то для меня делал.

Он обхватывает мою шею и притягивает меня к себе.

– А вот этого мы делать не будем, Аделин, – рявкает он, обнажая зубы. – Мы не будем вести себя так, будто ты настолько крута, что я тебе больше не нужен. Потому что знаешь что, детка? В этом мире очень мало людей, способных убить меня. И это ты мне чертовски нужна. Ты меня поняла?

Я стискиваю зубы, отказываясь отвечать.

– Неужели ты думаешь, что нужда во мне делает тебя слабой?

– А разве нет? – огрызаюсь я.

– Нет, детка, она делает тебя сильной. – Он наклоняется и прижимает свое лицо к моему. – Я властвую над каждым вздохом твоего тела, но не забывай, Аделин, что ты тоже обладаешь мной. Я – твой, и ты можешь повелевать мной, как тебе захочется. Гнуть и ломать. Придавать мне форму и отдавать приказы. Думаешь, это делает меня слабым? Или ты полагаешь, что я достаточно силен, чтобы мое тело смогло продолжать жить без тебя? Это так, признаю, но я никогда не смогу вернуть свою гребаную душу.

Его рука скользит по моим волосам и крепко стискивает пряди.

– Без тебя я рассыпаюсь на части. Но с тобой я несокрушим.

Я резко вдыхаю и сжимаю челюсть, борясь со множеством эмоций, бурлящих внутри меня.

Но самая главная и самая страшная из них – это желание во что бы то ни стало избавиться от этого человека.

Моя кожа покрывается мурашками от его прикосновений. Искры, которые раньше казались мне такими божественными, теперь кажутся шипами, пронзающими мою плоть.

– Каждый мужчина, который положил на тебя глаз с тех самых пор, как ты поселилась в этом доме, умрет медленной и мучительной смертью. Я убил уже стольких… и мне все равно мало.

Он притягивает меня к себе, и я напрягаюсь, когда он обнимает меня.

Столько мужчин уже делали это. Пот пропитывает мою кожу, когда я вспоминаю, как они брали мое тело, как их кожа скользила по моей. Внутри меня. Надо мной. Вокруг меня.

Как он может ощущать себя так спокойно, так уверенно и в то же время заставлять меня словно быть похороненной заживо?

Его губы шепчут мне что-то, и меня охватывает паника. Дыхание учащается, а легкие сдавливает, когда его вторая рука тянется, чтобы коснуться меня. Я вздрагиваю, когда перед моими глазами оживают воспоминания. Лица, так много лиц. Улыбающиеся, пока они обирают меня.

Шепчущие мерзкие слова своими погаными гнилыми ртами.

Такая красивая девочка.

Ты будешь так хорошо смотреться, когда обхватишь губами мой член.

Черт, да я могу кончить от одного только прикосновения к тебе.

Эти сиськи просто идеальны, сколько ты за них заплатила?

Я не могу себя контролировать. Ты нужна мне.

Я не могу себя контролировать.

Я не могу контролировать…

– Отпусти меня, – шепчу я.

Он замирает, его губы на моей щеке останавливаются.

– Не трогай… Не трогай меня, черт побери.

Я слышу, как он сглатывает.

– Это все равно, что попросить меня вырезать мое гребаное сердце.

– Если я могу жить без своего, то и ты сможешь, – бросаю я.

Он застывает на месте, переваривая мои слова. И все, что я хочу, – это разбить его. Заставить его рассыпаться под моими пальцами.

Он медленно отстраняется, его разноцветные глаза встречаются с моими.

Что он видит, пока смотрит на меня?

Видит ли он гнев, бурлящий под моей кожей? Мои глаза – жерло вулкана, и в них отражаются его внутренности. Красного цвета. В них так много красного цвета, черт возьми.

Так выглядят внутренности человека, но во мне больше нет крови. Только огонь.

– Ты вспоминаешь о них, когда я касаюсь тебя? – спрашивает он, и его голос становится жестким.

Огонь нарастает, скапливаясь в животе, и поднимается вверх по груди, подобно лаве.

Кто дал ему право трогать меня? Кто вообще имеет право трогать меня?

Моя дрожь усиливается до тех пор, пока у меня не начинают трещать кости и стучать зубы.

Огонь.

Я, не раздумывая, протягиваю руку к пистолету, засунутому за пояс его джинсов, и выдергиваю его. Когда он понимает, что произошло, он отступает назад, поднимая руки в знак капитуляции.

Я навожу пистолет на его чертову голову, и все, что я хочу сделать, – это разнести ее. Я хочу увидеть, как его мозг разлетится от этой пули.

Потому что не вижу лица человека, которого люблю.

Я не вижу его совершенно.

Все, что я вижу, – это абстрактного человека, пытающегося взять у меня то, что он хочет, без моего на то разрешения.

И я хочу, чтобы он сгорел к чертовой матери за это.

Слезы наворачиваются на мои глаза, и зрение затуманивается. Пистолет в моей ладони вибрирует – так сильно дрожит моя рука, но он стоит достаточно близко, чтобы я не промахнулась. А куда попадет пуля – в голову, горло или грудь – мне безразлично.

– Мышонок, – шепчет он.

Я зажмуриваю глаза, прогоняя этот сладкий шепот из своей головы. Я не хочу его слышать. Не хочу, чтобы он смешивался с остальными голосами.

Ведь их так много.

Черт, ты такая узенькая. Ты уверена, что тебя уже трахали?

Не плачь, Алмаз, больно будет только секунду.

Не могу дождаться, когда ты закричишь.

Покажи мне свою кровь, детка. Покажи мне, как сильно я разрываю тебя своим членом.

– Ты ведь ничем не отличаешься от них, да? – кричу я надтреснутым голосом. – Ты ведь и раньше принуждал меня, помнишь? Брал у меня то, что я не хотела отдавать, крал у меня. Так чем же ты отличаешься, а?

Мои глаза жгут наворачивающиеся слезы. И через несколько секунд они проливаются и текут по моим щекам.

– Неужели эти воспоминания не дают тебе спать по ночам? – мягко спрашивает он. – Они мучают тебя?

А потом он оскаливает зубы, и в его глазах вспыхивает ярость.

– Значит, ты думаешь о моих ласках как о чем-то ином, а вовсе не как о гребаном даре богов?

– Теперь да! – кричу я, снова направляя на него пистолет.

Я резко вдыхаю, к моему горлу подбираются рыдания.

Он медленно кивает, и гнев в его глазах гаснет. В глубине души я знаю, что мне стало лучше. Я понимаю, что он злится не на меня.

Он злится, потому что беспомощен.

Утратил надежду.

Проклятая травма.

Я уже никогда не буду прежней. И он это знает.

Но чего он не знает, так это того, что это значит для него. Для нас.

Я рыдаю, но ярость меня не покидает.

Медленно, словно приближаясь к испуганному зверю с оскаленными зубами, он делает ко мне шаг. Его глаза не отрываются от моих, и я так близка к тому, чтобы снова попасть в парализующие сети, в которых он меня держит. И внезапно он оказывается передо мной, прижимаясь лбом к дулу пистолета.

– Чувствуешь себя сильной? – шепчет он.

У меня вырывается еще один всхлип, но я не опускаю оружие.

– Чувствуешь себя снова живой?

Я хмурюсь, но не могу набраться смелости, чтобы ответить. Не могу сформулировать, что именно я чувствую. Знаю только то, что это заставляет меня хоть что-то ощущать.

– Ты забыла, что сердце, бьющееся в твоей груди, ни хрена не твое, – рычит он. – Оно принадлежит мне. И если оно перестало работать, то нажми на курок, мышонок. Убей то, что осталось от меня. Я – ничто, если не являюсь причиной твоего существования.

Я ломаюсь и закрываю глаза от потока слез, но это все равно, что прикрывать прорвавшуюся трубу бумагой.

Мое лицо судорожно сжимается, меня поглощает мучительная агония.

– Я не хочу больше ничего чувствовать, – едва успеваю выдавить я, и с моих губ срывается всхлип.

– Позволь мне… проклятье, Адди, просто дай мне, черт подери, тебя обнять, – срывается его голос.

Он вырывает пистолет из моей руки и отшвыривает на кровать, а затем подхватывает меня на руки, и я становлюсь невесомой, пока он прижимает меня к своей крепкой груди.

Я открываю рот и кричу. Кричу до тех пор, пока мой голос не срывается от напряжения. Пока мое горло не разрывается от боли.

Я так отчаянно хочу выбраться из своего тела. Только бы убежать от этого чувства.

Нет. Я хочу, чтобы пистолет снова оказался в моей руке, чтобы я могла направить его уже на себя.

Из моего горла вырывается последний крик, настолько полный боли, что Зейд падает на колени.

Столб наконец разрушается.

Мой крик стихает, превращаясь в сиплый отрывистый плач.

Я делаю глубокий вдох, наполняя легкие ненужным мне кислородом, но я слишком глубоко увязла в своем горе, чтобы вопить так, как мне хочется.

Зейд до боли сжимает мои руки, и его тело сотрясает дрожь; он цепляется за меня изо всех сил. Он утыкается лицом мне в шею и просто… слушает.

Слушает, как его сердце разрывается в моей груди.

Голоса в моей голове становятся громче, и я впиваюсь пальцами в свой череп, отчаянно пытаясь вырвать их оттуда. Однако меня останавливают его руки, хватающие их и зажимающие между нашими грудными клетками.

– Их больше нет, – сбивчиво шепчет он. – Слушай мой голос, детка.

Я трясу головой, но он продолжает говорить. Он рассказывает мне о том, как впервые увидел меня и как неуверенно я выглядела в помещении, полном людей. Я словно была заперта в стеклянной коробке, а все остальные наблюдали за мной снаружи, как за животным в зоопарке. Потом он рассказывает о том, как я впервые встретилась с ним лицом к лицу. Я выбежала из дома, вопя подобно банши, с огнем в глазах и плюясь ядом. Он вспоминает, как был ошеломлен моей смелостью и как сильно он проникся тем мгновением.

– Я видел женщину, которой было невыносимо существовать в собственной оболочке, и женщину, уютно устроившуюся в готическом особняке, в доме наедине с призраками, которые ее преследуют. И я любил обе версии тебя, как люблю и ту, какая ты сейчас, – сильную и уязвимую. Несмотря ни на что, в твоем сердце по-прежнему горит огонь, и это никогда не изменится. Этого у тебя никогда не отнять, Аделин.

Его слова заставляют меня плакать еще сильнее, но, как он и обещал, они постепенно прогоняют голоса.

Проходит неописуемое количество времени, прежде чем я наконец успокаиваюсь настолько, что могу составить членораздельное предложение.

– Иногда я не знаю, смогу ли я когда-нибудь переносить твои прикосновения, – признаюсь я сдавленным шепотом.

– А тебя это устраивает? – спрашивает он. – Ты хочешь прожить свою жизнь так? Бояться прикосновений мужчины – бояться меня?

Так ли это? Кажется, я хочу замкнуться в себе и больше никогда до конца моих дней не позволять мужчинам касаться меня. Не хочу, чтобы каждый раз, когда чувствую прикосновение чужой кожи к своей, в моей голове вспыхивали образы.

Но другая часть меня неистово противится этой мысли. Та часть, которая позволила мне сжать его руку с рукоятью ножа в ней. Я не хочу, чтобы эти люди забрали у меня еще больше, чем уже получили.

Потому что, если я поддамся, этим они не ограничатся. Они продолжат отбирать каждую частичку меня, пока не останется ничего, кроме контура, обведенного мелом.

– Я не знаю, как… терпеть их.

– Даже собственную руку? – хрипит он.

Он отстраняется и аккуратно ставит меня на пол.

– Ты вернула себе силу с помощью ножа. Ты можешь вернуть ее и физическим контактом. Позволь мне помочь тебе.

Я в замешательстве смотрю на него своими опухшими глазами.

Его сверкающий взгляд изучает мое лицо, и мне не требуется зеркало, чтобы догадаться, что моя кожа раскраснелась, а на щеках засохли дорожки слез.

Он тянется через меня и поднимает розу на тумбочке, принимаясь вертеть стебель в пальцах. Шипы вонзаются в его кожу, и на них проступают крошечные капельки крови.

– Ты не обрезал шипы, – шепчу я.

– Я оберегал тебя от боли, но иногда принять боль – единственный способ ее преодолеть. Сними свое платье, – тихо велит он. Я растерянно моргаю и уже открываю рот, но он прерывает меня: – Просто доверься мне, Аделин. Я не сделаю ничего, чего бы ты не захотела сама.

Я смотрю на него, и мое сердце начинает учащенно биться, когда он говорит о желаниях.

Сглотнув, я протягиваю руку за спину и вслепую расстегиваю молнию, позволяя верхней половине платья упасть. Стягиваю ткань с тела быстро, не давая себе возможности задуматься о том, что делаю. Что он заставляет меня делать.

– Хорошая девочка, – выдыхает он. – И лифчик тоже, Адди. Сними его.

Я качаю головой, и обрывки голосов снова начинают раздаваться в моей голове.

– Не думай ни о чем. Просто делай что я говорю.

Прикусив губу, я снимаю лифчик без бретелек и отбрасываю его в сторону.

– Хорошая девочка, – хвалит он.

Его глаза прикованы к моим. Я жду, когда они опустятся, но они не делают этого.

Такой красивый Алмаз, только посмотрите…

– Не думай, Аделин.

Я зажмуриваю глаза, прогоняя мысли из головы.

В груди слишком тесно, и паника снова начинает разрастаться.

– Зейд…

– Шшш, – шепчет он.

Он садится на пол, приваливаясь спиной к каркасу кровати, и раздвигает ноги. Мои мышцы напрягаются – до тех пор, пока я не начинаю вибрировать от желания сбежать.

– Сядь сюда, – уверенно произносит он, похлопывая по полу между своих ног.

Я колеблюсь, несколько секунд уходит на то, чтобы набраться смелости и послушно подползти к нему. Я смотрю куда угодно, только не на его лицо. Если увижу его, то пойду на попятную.

– Отвернись от меня.

С облегчением отворачиваюсь и устраиваюсь между его мощными бедрами.

Я все еще напряжена, но так дышать значительно легче.

– Я собираюсь прислонить тебя к себе, – предупреждает он.

Закусив губу, киваю и позволяю его руке обхватить мое тело и опуститься на мою грудь, помогая откинуться назад.

Он словно гнет металлическую ложку. Это требует усилий, но в конце концов я откидываюсь на него. Его тепло проникает в мою кожу, подобно солнцу, освещающему лицо в первый теплый день весны после долгой холодной зимы.

– Вот так, детка. Расслабься.

Мне приходится сделать несколько вдохов, прежде чем комок, образовавшийся в моем горле, рассасывается.

– Дыши, – шепчет он.

И я дышу. По крайней мере, пытаюсь.

Воздух вырывается из меня, как из старого двигателя. Кажется, что я вдыхаю химикаты. Все горит. Мои легкие слишком сжаты.

– Возьми ее, – говорит Зейд, протягивая мне розу перевязанной рукой.

По его запястью стекают тоненькие струйки крови, и что-то в этом успокаивает меня, точно так же, как и тогда, когда он разрезал себе руку ножом, чтобы доставить мне удовольствие.

Наблюдая за тем, как кто-то другой истекает кровью, я уже не чувствую себя такой одинокой.

Я беру розу, и шип тут же вонзается мне в кожу, но я почти не ощущаю этого. Все мое внимание приковано к теплу тела, прижимающегося к моей спине.

– Можно я прикоснусь к твоим бедрам, детка? – спрашивает он, его голос приглушен и глубок.

Я еще раз киваю, и его большие руки медленно раздвигают мои бедра. Все мое внимание сосредотачивается на этом движении, и ужас становится слишком сильным. На подушечках моих пальцев расцветают мурашки, и я знаю, что очень скоро они поползут вверх по моим конечностям, пока я не перестану их замечать.

– Расслабься, – успокаивает он. – Я задам тебе вопрос и хочу, чтобы ты хорошенько над ним поразмыслила, хорошо?

Вдохнув поглубже, я задерживаю дыхание на несколько секунд, а затем выпускаю воздух. Потом киваю, пытаясь успокоиться.

– Что заставляет тебя чувствовать себя сильной, Адди? Пистолет в руке? Когда он приставлен к моей голове и ты понимаешь, что можешь лишить меня жизни?

На мои глаза наворачиваются слезы, за которыми приходит чувство вины.

– Мне так…

– Мне не нужны извинения или чувство вины, Аделин. Я хочу, чтобы ты сказала мне правду. Что ты почувствовала, приставив пистолет к моей голове?

Сжав губы, я подавляю стыд и пытаюсь заглянуть внутрь себя. Что же я почувствовала?

Я почувствовала… контроль. В моих руках была чья-то жизнь, и это было мое и только мое решение, если бы я нажала на курок. Я держала в руках что-то ценное. Что-то необратимое. И все это… зависело от меня.

– Я почувствовала власть, – признаюсь я.

– А что такое власть? – спрашивает он, и его голос становится глубже, когда одна из его рук пробирается к моей шее, не касаясь груди. Его прикосновения чувственны, но… безопасны. – Дай мне ощутить тебя вот здесь.

Его рука медленно скользит по моему горлу, давая время отвергнуть его. Я не отвечаю, тогда он сжимает нижнюю часть моей челюсти, заставляя подбородок подняться, и прижимает мою голову к своей груди. Мой взгляд устремляется к белому потолку, в то время как по телу ползет тревога.

– Сосредоточься, Аделин. На что похожа власть?

Я еще раз судорожно вздыхаю и, прежде чем успеваю слишком глубоко задуматься, произношу:

– Она заставляет чувствовать себя хорошо.

– Прекрасно, – бормочет он. – Я хочу, чтобы ты вспомнила это чувство. Мысленно направь пистолет на того, кого пожелаешь. На меня. На любого из тех, кто причинил тебе боль. На кого угодно, лишь бы тебе стало хорошо.

Я закрываю глаза, и первый человек, о котором я вспоминаю, – это Ксавьер. Он стоит передо мной на коленях, умоляя сохранить ему жизнь. Я все еще ощущаю тяжелый металл в своей руке, но, в отличие от произошедшего несколько минут назад, моя рука совершенно неподвижна. Она не дрожит, когда в моих руках оказывается жизнь Ксавьера.

Я прижимаю пистолет к его голове, наслаждаясь мольбами, срывающимися с его губ. И нажимаю на этот чертов курок.

– Теперь потрогай себя между ног, – шепчет Зейд, ощущая, как мое дыхание участилось по совершенно другой причине.

Моя рука медленно опускается вниз и проводит по моей киске. На пальцах остается влага, и я настолько удивлена этим открытием, что совершенно забываю обо всем остальном. На мгновение я наслаждаюсь тем, что возбуждена.

Мое дыхание сбивается, и в него просачивается стыд, но Зейд чувствует и это. По-прежнему сжимая мое горло рукой, он поворачивает голову так, что теперь его губы касаются моего уха.

На моем лице его теплое дыхание.

– Знаешь, как твердеет мой член, когда я представляю, как буду медленно мучить тех, кто причинил тебе боль? – грубо шепчет он.

Я открываю рот, но из него не вырывается ни звука. Слова испаряются на языке, когда Зейд вжимается в мою спину бедрами, и от подтверждения его слов я начинаю дрожать.

Это должно отталкивать меня. Но это не так. И я цепляюсь за это чувство, пока оно не исчезло. Мне плевать, что это за чертовщина, но она гораздо лучше, чем непрерывная агония.

Я закрываю рот и киваю, соглашаясь с этими мыслями, когда стыд отступает.

– Сейчас я коснусь твоей руки, – шепчет он.

Он не отпускает мое горло и тянется свободной рукой к моей, чтобы обхватить ее. Роза все еще зажата в моем кулаке. Он крепко сжимает ее, заставляя острые шипы вонзиться в мою ладонь.

Я резко вдыхаю, шипя сквозь зубы, а затем сжимаю их от боли. И тут он направляет наши руки вниз, пока мягкие лепестки не касаются моей киски.

Я закрываю глаза, пока он скользит бутоном вверх и вниз, покрывая розу моими соками. Я чувствую, как кровь приливает к моим щекам, а он поднимает розу и показывает мне блестящий от влаги цветок.

– Зейд…

По моей руке стекает кровь, он отпускает мою шею, подносит вторую руку к цветку и проводит пальцами по лепесткам.

– Чувствуешь, какие мягкие и мокрые эти лепестки? – шепчет он.

Я облизываю губы и медленно киваю головой.

– Это то, что я чувствую каждый раз, когда нахожусь в тебе.

Черт, чувствуешь, как он…

– Держись за ощущение власти, детка. Не отпускай его.

Я снова застываю, мои мышцы напрягаются. С дрожью я вытесняю назойливый голос из головы и заменяю его образом пистолета, направленного в голову ее обладателя. А потом спокойно и невозмутимо жму на курок.

Я расслабляюсь, когда он погружает мои средний и безымянный пальцы в сердцевину розы, как если бы это была моя киска.

Боль, пронизывающая мою руку, исчезает, и я чувствую глубокое наслаждение. Впервые за долгое время я ощущаю чувственность и эротизм, продолжая погружать пальцы в розу и вынимать их из нее. С пальцами Зейда поверх моих.

Я чувствую, как в моей душе нарастает напряжение, отчаянно требующее разрядки. В голове, словно в кино, мелькают разные лица, и все они кончают одинаково. Ощущение между ног все нарастает и нарастает, пока я не понимаю, что всего одно прикосновение моих пальцев способно отправить меня за грань.

– Зейд, – умоляю я, хотя и сама не знаю, о чем именно.

– Скажи мне, что тебе нужно, – произносит он, продолжая наши действия с розой.

– Я… Прикоснись ко мне.

– Не переставай ласкать розу, – мягко приказывает он.

Я киваю, и мой живот сжимается, когда он тянется к моему центру.

От мягкого прикосновения его пальцев у меня почти выступают слезы. Я послушно погружаю пальцы в розу и вынимаю их, а его средний палец в это время находит мой клитор и начинает обводить набухший бутон по кругу.

Моя спина выгибается, и я не могу сдержать вырвавшийся наружу стон, когда по мне прокатывается блаженство.

Я заставляю себя ощущать Зейда – чувствовать прикосновения мужчины к моему телу. Мужчины, который доставляет мне наслаждение. И я упиваюсь каждой секундой. А потом выбрасываю из головы всех остальных и думаю только о том, кто обнимает меня.

Я не хочу кончать с образами развратных чудовищ, обокравших меня, даже если я и сношу им головы. Я хочу видеть мужчину, который подарил мне весь мир. Монстра, который сломил мою волю, чтобы я подчинилась ему, и в то же время открыл мне истинное значение любви и преданности.

– Зейд, – лепечу я, когда оргазм достигает своего пика.

Я слышу его сдавленное рычание, и он теребит мой клитор быстрее. Его вторая рука, все еще обхватывающая мою ладонь с вонзающейся в нее розой, сжимается сильнее, вгоняя острые шипы в мою плоть глубже. И боль смешивается с пьянящим наслаждением, когда раздается мой хриплый крик.

Кровь струйками стекает по моей руке и капает с локтя на живот. Я опускаю глаза и вижу, как красный цвет устремляется туда, где Зейд касается меня.

Мой рот приоткрывается, на меня накатывает эйфория, пока я наблюдаю за ним. Его рука чертовски огромна, с длинными пальцами и толстыми венами по всей ее поверхности, которые, кажется, слегка пульсируют, пока он терзает мой клитор.

Это настолько сексуально, что я не могу больше сдерживаться. Я вскрикиваю, и оргазм обрушивается на меня с такой силой, что я едва не теряю сознание.

Зейд рычит, гладя мою киску, а я катаюсь на волнах удовольствия, и мои бедра бьются о его руку, пока пространство вокруг нас оглашается его именем.

Я чувствую, как он напрягается за мной, но я слишком увлечена, чтобы обращать на это внимание. Я слишком отчаянно хочу, чтобы это чувство никогда не заканчивалось.

Мы роняем розу одновременно, и я совсем не задумываюсь о том, что делаю, когда оборачиваюсь назад, хватаю лицо Зейда обеими своими руками и прижимаю его губы к своим.

В его груди раздается глубокий рокот, и он снова хватает меня за подбородок, предоставляя нам обоим лучший угол, пока он поглощает меня.

Его язык бьется о мой, пробуя меня на вкус, пока мои губы не покрываются синяками и ссадинами, несмотря на то что оргазм уже давно угас.

Но блаженство остается. Впервые за несколько месяцев меня не мучили мысли об этих злых мужчинах. Я не слышала их голосов. Их смеха, их жестоких насмешек.

И от этого моему телу становится значительно легче.

Когда он наконец отстраняется, я могу лишь удивленно смотреть на него – человека, который прогнал всех монстров из моей головы.

Они вернутся, но Зейд тоже никуда не денется.

– Спасибо, – шепчу я.

Он закрывает глаза и нежно прижимается губами к моим.

– Ты всегда будешь в безопасности рядом со мной, маленькая мышка. Всегда.

Чувствуя прилив сил, я выкручиваюсь в его объятиях и срываю с него пиджак. Пуговицы разлетаются во все стороны, и его пылающие глаза встречаются с моими. Он медленно проводит языком по нижней губе. На его щеке красное пятно от моей окровавленной ладони, и от этого зрелища я почти слепну.

Он выглядит таким чертовски диким, кажется, что мои яичники взорвутся прямо в эту секунду. Я готова забеременеть только от одного его вида.

– Ты уверена, что хочешь пойти дальше? – спрашивает он, и в его голосе звучит порок.

– Это именно то, чего я хочу, – мягко отвечаю я, несмотря на бьющую меня дрожь.

Он приподнимается, и ткань сползает с его рук. Затем я расстегиваю его рубашку, обнажая пресс и темные татуировки на его теле. Опустив руки на его твердый живот, по которому размазалась кровь, я толкаю его на пол, но он останавливает меня.

– Не дави на себя слишком сильно. Я подожду.

Когда он уже намеревается подняться, я кладу руку ему на грудь и решительно возвращаю его назад. Его несочетаемые глаза удивленно округляются.

– Дай мне попробовать, Зейд. Я не собираюсь тебя пока трахать. Я просто хочу прикоснуться к тебе.

Глава 33. Алмаз

Никогда раньше я не видела Зейда нерешительным. До этого момента. Он придирчиво изучает каждую черточку моего лица, чтобы понять, стоит ли ему позволять мне сделать это.

Но потом, подобно монстру, разрывающему плоть, зверь в нем берет верх. Он хватает меня за челюсть, приближая мое лицо к своему.

– Думаешь, ты готова ко мне? Посмотрим, насколько далеко ты готова зайти, чтобы доставить мне удовольствие.

Он снимает меня с себя и поднимается, а потом смотрит на меня сверху вниз с выражением, которое я не могу разобрать. Его лицо превращается в холодный мрамор.

Отвернувшись, он идет к черному креслу в нескольких шагах от меня. Иногда он сидит в нем по ночам, когда не может заснуть, прислушиваясь к моим кошмарам. И как всегда – наблюдает за мной.

Рядом с креслом стоит маленький столик, на котором уже поселились стакан и графинчик с виски. Он наливает себе выпивки на три пальца и откидывается в кресле, раздвинув ноги. Его рука опускается, удерживая стакан кончиками пальцев.

Он смотрит на меня и делает глоток виски.

– Ползи ко мне, – приказывает он. Его голос звучит жестко, как застывшая лава, но в то же время маняще, словно пряный виски, который он пьет. – Покажи мне, как красиво ты умоляешь меня на коленях о моем члене.

Мой живот сжимается от жара, и я чувствую, что мои бедра становятся еще более скользкими.

Я принимаю решение в долю секунды, хватаю розу и зажимаю ее в зубах, наслаждаясь крохотными укусами шипов на моих губах.

На моем языке расцветает медь, и я, повинуясь его приказу, ползу на четвереньках с его драгоценной розой во рту, чувственно покачивая бедрами и грудью.

Его глаза загораются, ноздри раздуваются. Спокойствие исчезает, и сквозь трещины прорывается желание.

Добравшись до него, я встаю на колени и роняю розу.

– Достаточно красиво?

Он усмехается, допивает виски и ставит стакан на стол.

– Ты так чертовски красива, что я хочу вырвать глаза всем, у кого есть привилегия смотреть на тебя, – хрипит он, хищно облизывая губы.

Он приподнимается и стягивает рубашку до конца, полностью обнажаясь. У меня выделяется слюна при виде него, и я чувствую, как моя кожа снова вспыхивает огнем от того, насколько греховно и аппетитно он выглядит.

Загорелая кожа, покрыта темными татуировками.

Дьяволица на небе, спасибо тебе, что придумала такого мужчину, как Зейд. Мой взгляд задерживается на шраме, пересекающем его пресс, и я решаю, что хочу быть такой же сильной, как Зейд. Человек, который бесчисленное количество раз встречал смерть с улыбкой на лице, а потом разворачивался и делал это снова. Раз за разом.

Я нежно провожу пальцами по багровому отпечатку руки на его животе, опьяненная видом того, как он подрагивает под моими касаниями. Напряжение сгущается, и мне кажется, что я продираюсь сквозь лаву.

Через несколько секунд мой подбородок снова оказывается в его руке, и его большой палец размазывает кровавые капли по моим губам.

– Я хочу видеть эту кровь на своем члене, – шепчет он. – Сними с меня ремень.

Повинуясь его приказу, я ловко расстегиваю пряжку, и в памяти всплывают воспоминания о том, как он наматывал этот ремень мне на шею, когда трахал меня в рот.

Я хочу этого снова, но понимаю, что еще не готова к подобному.

Он отпускает мой подбородок, и я проворно расстегиваю пуговицу и молнию, наслаждаясь звуком расходящихся металлических зубцов. Но прежде, чем я успеваю раздеть его, член вырывается на свободу, и на этот раз у меня пересыхает во рту.

Почему-то я забыла, насколько пугающими кажутся его размеры.

Я облизываю губы, беру розу, раздвигаю колени и снова скольжу мягкими лепестками по своей щели, еще раз смачивая их своим возбуждением.

Он внимательно наблюдает за тем, как я приподнимаюсь и медленно провожу стеблем по его бедру; острые шипы впиваются в плоть. Он шипит сквозь зубы, и его глаза злобно сверкают.

Закусив окровавленную губу, я веду лепестки по гребню его члена, наслаждаясь тем, как напрягается его живот. На его члене проступают вены, и я провожу цветком по ним до самого его кончика, смачивая своей влагой.

– Адди, – предупреждает он, когда я опускаю цветок к его яйцам, заставляя его вздрогнуть.

Мои губы озорно изгибаются, я наклоняюсь вперед и нежно целую его член, глядя на него из-под ресниц искушающим взглядом.

Он рычит, и тут его терпение лопается. Он сжимает мои волосы в кулаке и склоняется вперед, его резкие слова раздаются прямо у меня над ухом:

– Ты хочешь поменяться местами и заставить меня умолять на коленях? Я так долго ждал, когда ты обхватишь ртом мой член, мышонок, что сделаю самые страшные вещи, если потребуется.

– Терпение, малыш, – шепчу я, и моя киска пульсирует от его стона.

Он становится таким податливым от самой обычной ласки, и ощущение власти вспыхивает во мне вновь.

Положив ладонь ему на грудь, я отталкиваю его назад, его тело напрягается. Не отводя от него взгляда, я высовываю язык и облизываю головку его члена, наблюдая, как его губы напрягаются в оскале, а глаза пылают. Когда он во мне, он никогда не выглядит человеком.

Я сосредотачиваюсь на нем, блокируя все голоса, прежде чем они смогут проникнуть в мою голову, и удерживая зрительный контакт с Зейдом, который тает подо мной, словно лед. Это зрелище дает мне контроль, в котором я так отчаянно нуждаюсь, и понимаю, что оставаться в настоящем гораздо легче, когда есть чем наслаждаться: Зейд в моей власти.

Я втягиваю его глубже и провожу языком по головке его члена, добывая из него стон и рычание.

Его пальцы забираются в мои волосы, переплетаясь с прядями и крепко сжимая их. С его губ срываются вздохи, подстегивающие меня. Я всасываю его еще глубже, и мои щеки натягиваются, до тех пор, пока головка его члена не упирается в заднюю стенку моего горла. Но даже тогда я не останавливаюсь, сдерживая рвотные позывы, пока из глаз не начинают течь слезы.

Несколько мгновений я держусь, но потом все же начинаю задыхаться и сдаю назад, пока его член не выходит из моего горла; на моей нижней губе остается красный след от слюны.

Как он и хотел, кровь из моего рта размазалась по всей его длине, и в моей голове мелькает больная мысль.

Понимаю, почему Ксавьеру это так нравилось.

– Продолжай сосать, – шипит он, вырывая меня из оцепенения.

Глубоко вдохнув, я задерживаю дыхание, заглатывая его еще раз, и на мои глаза снова наворачиваются слезы от его огромного размера.

Его рука хватает меня за шею, чтобы удержать в неподвижном состоянии, и он начинает двигать бедрами сам. Из глубин его груди раздается рык.

Моя киска пульсирует в ответ, и, как бы мне ни было стыдно, мне почти хочется расплакаться. Я была уверена, что навсегда останусь сломленной, что никогда не смогу прикоснуться к мужчине или ощутить его прикосновение к себе. Но, доставляя удовольствие Зейду, я не чувствую себя слабой или беспомощной, как когда-то думала. Видя, как он растворяется во мне, трахая мой рот, я чувствую себя королевой, восседающей на своем троне.

Я так нужна ему сейчас, и от понимания, что могу лишить его этого… мои бедра сжимаются, чтобы унять напряжение, нарастающее между ними.

Он неистово погружается в меня; с моих губ стекает слюна. Я провожу рукой по всей длине его члена, и он сжимает зубы.

Я улучаю момент, чтобы глотнуть воздуха, и от моих губ до его члена тянется нитка слюны.

– Высунь для меня язык, детка.

Я безропотно выполняю его просьбу, глядя на него сквозь мокрые ресницы.

– Такая хорошая девочка, черт побери, – хрипит он.

Он берет свой член у его основания и несколько раз шлепает им по моему языку; его брови сведены, губы приоткрыты.

Зверь и бог соединились в нем, образовав нечто совершенно сверхъестественное.

И я понимаю, что мне никогда не нужно было бояться его прикосновений. Меня оскверняли люди, а Зейд никогда не был простым человеком.

Я пытаюсь вырваться из его хватки, но он не отпускает и лишь крепче сжимает мои волосы в кулаке. Он поднимает вторую руку и проводит большим пальцем под моими глазами, размазывая тушь по щекам.

Его грудь поднимается, а голос становится гортанным.

– Ты такая красивая шлюшка для меня, – произносит он.

Во мне вспыхивает гнев, но он лишь улыбается в ответ. Он рывком прижимает мою голову к себе. Головка его члена шлепает мою грудь, и он опускает глаза, в его взгляде вспыхивает огонек. И когда он смотрит на меня, я уже точно знаю, о чем он думает.

– Ты никогда не была шлюшкой этих мужчин, мышонок. Знаешь почему?

– Почему? – шепчу я.

– Потому что им никогда не принадлежала ни одна частичка тебя. Они забирали то, что им не полагалось. Это не превращает тебя в шлюху, это делает тебя выжившей.

На мои глаза наворачиваются слезы. Я прикрываю глаза, чтобы скрыть слабость, но Зейд вскидывает мой подбородок, не давая мне спрятаться.

Его губы искажает дьявольская ухмылка.

– Но ты – моя шлюха. Ты – мое все, и с каждым днем ты все больше и больше становишься этим. Я владею каждым чертовым куском тебя, Аделин. Даже когда ты кричала и рыдала, что не хочешь меня, ты не могла меня отпустить. Все те ночи ты стояла у окна, позволяя мне наблюдать за тобой. Ты вступала со мной в бой, вместо того чтобы бежать, и подстрекала меня, зная, что произойдет потом. А когда ты убегала, то всегда больше грозилась. Ты тянулась ко мне, как и я к тебе. И это то, чего никогда не будет ни у одного другого мужчины.

Он прав. Я никогда не вела себя адекватно, когда он меня преследовал.

Но невозможно отрицать и то, насколько неоднозначно преследовать женщину и принуждать ее к сексу, если ты пытаешься спасти других от того же. Так же как и то, что какой-то извращенной части меня всегда это нравилось. Дело было не только в моем теле, покоряющемся ему, но и в моей душе.

Ксавьер хотел от меня того, на что мог претендовать только Зейд. Он хотел, чтобы мое тело открыло мне скрытую правду и убедило его, что наша связь куда глубже, чем телесная близость. И когда единственная правда, которую он обнаружил, свелась к тому, что я никогда не захочу его, он пришел в ярость и отчаяние.

Эта истина могла открыться только Зейду.

Его тьма притягивалась ко тьме внутри меня. Я бежала от него, в то время как он заставлял меня познавать, кто я такая на самом деле.

Зейд и я – мы не должны быть вместе. Даже в моей собственной голове это звучит дико. И все же мне плевать. Я никогда не оправдаю то, что Зейд сотворил со мной, но я прощаю его. Более того, я принимаю его.

Он как-то сказал мне, что хочет, чтобы я полюбила самые темные его стороны, и я полюбила.

Каждую его поганую часть.

Почувствовав мою решимость, он снова дергает меня за волосы.

– Плюнь на мой член, детка. Сделай его мокрым.

Не сводя с него глаз, я высовываю язык, позволяя слюне стечь с его кончика и упасть прямо на его член.

– Слишком мокро никогда не бывает, правда, котеночек? – лукаво произношу я, повторяя его слова, сказанные во время первой нашей ночи.

Он ухмыляется, и эта улыбка губит мою душу. Протянув руку, он грубо проводит пальцем по моей нижней губе.

– Продолжай в том же духе, маленькая мышка. Этот острый язычок – не единственное, что способно меня возбудить. Я готов кончить от одной только мысли о моем члене, покрытом твоей кровью.

Я закусываю губу; от его угрожающего тона по моему телу прокатывается волна страха. Дрожь пробегает по моему позвоночнику, поражая каждый нерв по пути вниз.

И ощущения просто охренительные.

Я размазываю слюну по всей его длине, страстно рыча. Его глаза опускаются, губы приоткрываются, и он смотрит на меня, будто молясь, чтобы я бросила ему вызов.

– Хорошая девочка, – протягивает он. – А теперь наклонись вперед и вставь мой член между своими прекрасными сиськами.

Я делаю то, что он просит, обольщающе глядя на него. Может быть, он и высказывает свои требования сейчас, но он по-прежнему находится в моей власти. Доказательством тому служит его откинутая назад голова и стон, покачивающий адамово яблоко на его горле.

Он покоряется мне, как «Титаник» – океану. Несокрушимый, непотопляемый – для всех, кроме меня. Я – бушующее море, завоевавшее его и поставившее на колени, и он не в состоянии противостоять мне.

Он подает свои бедра вверх, и я крепче сжимаю его между своих грудей, наклоняя подбородок вниз, чтобы слюна еще раз упала с моего языка.

От вида его члена, входящего между ними, моя киска сжимается и по моим бедрам растекается возбуждение. У меня вырывается стон, и он снова опускает глаза на меня.

– Это делает твою киску влажной? – цедит он сквозь зубы, подкрепляя свои слова резким толчком. – Ты стонешь как шлюха, глядя, как я трахаю твои сиськи. Хочешь, чтобы на их месте была твоя щель?

– Да, – признаю я, завороженная свирепым выражением его лица.

Мое сердце бешено колотится, но я доверяю Зейду. Я верю, что он знает, как завести меня.

– Потереби свой клитор, я хочу, чтобы ты кончала, когда это буду делать я, – приказывает он, заменяя мои руки на сиськах своими, крепко стискивая ими свой член.

Потянувшись вниз, я провожу пальцем по своему клитору и, содрогаясь, прижимаюсь бедрами к руке сильнее.

Моя голова начинает откидываться назад, глаза закатываются, и я тру быстрее. Рука Зейда резко шлепает меня по груди, и я с вскриком опускаю голову обратно.

– Смотри на меня, мышонок.

Он совершает короткие быстрые толчки бедрами, и я могу лишь смотреть на этого развратного бога, опьяненная зрелищем.

– Черт, Адди. Я покрою эти сиськи спермой полностью. Ты готова, детка?

Я судорожно киваю головой, не в состоянии выдавить ни слова, поскольку не могу перестать стонать.

Его хватка становится сильнее, но я почти не замечаю этого; мой живот сжимается, и я так близка к тому, чтобы второй раз за сегодня переступить за этот край.

Его бедра замирают, а затем он вскрикивает, проклиная мое имя, и потоки его семени окрашивают мою кожу. Я кончаю в тот же миг, неистово содрогаясь и бешено ударяясь о свою руку.

Все глубже и глубже погружаясь в глубины его разврата, я обнаруживаю, что больше никогда не хочу выныривать отсюда.

Прежде чем мое зрение фокусируется и блаженство отступает, проходит несколько мгновений. Я тяжело дышу и вся раскраснелась, когда оседаю вниз. Он тянется вперед, подхватывает меня под мышки и поднимает к себе на колени.

Затем он цепляет с пола свою рубашку и вытирает меня.

На его лице появляется удовлетворенная улыбка. И тут я бросаю взгляд на его грудь и вижу то, чего не замечала раньше.

– Что это? – восклицаю я, задохнувшись от потрясения.

Он сворачивает рубашку и отбрасывает ее в сторону, а затем переводит взгляд на меня.

– Напоминание, – коротко отвечает он.

Я пытаюсь сглотнуть, но слова застревают в моем горле, словно черствый хлеб.

– Что ты сделал? – сокрушаюсь я.

Когда я провожу кончиками пальцев по его свежему шраму, он жжет их огнем. Словно он поставил клеймо сам себе и плоть в этом месте до сих пор пылает.

Я вижу жуткую розу на его коже прямо над сердцем, врезающуюся в другой, более старый шрам. Гребаная роза. Он вырезал на своей груди символ любви ко мне.

– Зачем?

Его взгляд впивается в меня, и в его несочетаемых омутах клубится столько разных эмоций. Сожаление. Стыд. Чувство вины. Ярость. Все они переполняют его, пока он смотрит на меня так, словно я исчезающий мираж и он не знает, как отпустить меня.

– Я же говорил тебе, что не скрываю своих неудач, – мягко произносит он. – То, что случилось с тобой, – мой провал. И она будет напоминать мне о нем каждый день.

Я качаю головой, не находя слов. Несколько раз я открываю рот, но у меня ничего не выходит.

– Зейд, – наконец выдавливаю я. – Это не твоя вина.

– Может быть, не прямая, но это не освобождает меня от ответственности. Макс продал тебя потому, что между нами были разногласия, и мне следовало убить его, еще когда он только начал доставлять тебе неприятности. Это была моя первая ошибка, и тебя похитили из-за нее.

Он сжимает кулаки, и мышцы на его челюсти напрягаются. Кажется, они могут лопнуть в любую секунду.

– Второй моей ошибкой, – хрипит он, – было то, что моя защита оказалась недостаточной. Я не могу всегда быть рядом с тобой, мы оба это понимаем, но им удалось забрать тебя слишком легко. Больше я такой ошибки не допущу.

Его рука скользит по прядям моих волос, а затем нежно касается моей шеи.

– Я сожгу весь этот мир, если придется, пока в нем не останется никого, кроме тебя и меня. Пусть все горит вокруг нас, и я с радостью продолжу жить в этом хаосе вместе с тобой, если единственным человеком, который представляет для тебя опасность, буду я.

Стиснув зубы, я вонзаю ноготь в розу. Он шипит, но не останавливает меня.

– Перестань перекладывать вину других людей на себя. Не ты нацепил на меня мишень. Не ты продал меня ради мести и денег. Не ты похитил меня и отвез к работорговцам. Ты нашел меня и спас.

Я сильнее впиваюсь ногтем, и над розой появляется кровавый полумесяц.

– Ты меня спас, и я никогда этого не забуду. И единственный мой способ отплатить тебе – это не сдаваться. Я стану сильнее и не позволю, чтобы то, что эти больные ублюдки сделали со мной, управляло моей жизнью. Может, я и треснула, но они меня не сломали. У моей розы все еще есть гребаные шипы, Зейд. Ты меня слышишь?

Прежде чем он успевает ответить, я наклоняюсь вперед и собираю бисеринки крови на его груди своим языком. А затем медленно облизываю губы, размазывая пунцовую влагу, словно помаду.

Его взгляд сосредоточен на мне, а грудь глубоко вздымается.

– Я хотела узнать, каково это, когда кто-то другой истекает кровью ради меня, – шепчу я.

Он сжимает зубы.

– Я всегда готов пролить за тебя кровь, – шепчет он, прежде чем обхватить мой подбородок рукой и нежно соединить свои губы с моими, слизывая кровь с моих губ. – Ты все еще моя маленькая беспомощная мышка, но только когда речь идет о моем несравненном превосходстве, – заявляет он, отстраняясь, и одаривает меня покровительственной ухмылкой.

Я закрываю глаза и смеюсь. Из глаза вытекает слезинка, а в горле бурлят эмоции. Пары счастья вернулись, и я надеюсь, что на этот раз они задержатся на какое-то время.

– Какой же ты мудак.

– Нет, детка, я просто мазохист, который не может насытиться твоей красотой, даже когда ты пускаешь мне кровь.

Он смотрит вниз, на крошечные капельки, проступающие там, где я впивалась ногтем в его кожу.

Я поджимаю губы.

– Тогда, наверное, мудак тут я.

2 июня 2022

В первый раз, когда я увидела розу с обрезанными шипами, она лежала возле пустого бокала из-под виски. Неловко признаваться, но я тогда расплакалась. Он по-прежнему повсюду оставляет их, даже сейчас.

Это так грустно, и часть меня безумно желает, чтобы мы могли вернуться в прошлое, к тем временам, когда я была обычной девушкой и самой ужасной вещью, которая могла со мной случиться, было внимание загадочной тени.

Новая Адди закатила бы глаза при виде ее и посмеялась бы над ее жалобами, ведь самое худшее было впереди.

Я столько раз выплакивала глаза на бугристом матрасе в доме Франчески, потому что знала: моя жизнь больше не будет прежней. Потому, что я потеряла ту девушку, которая фотографировала свое обнаженное тело потому, что оно ей нравилось. Девушку, которая свободно смеялась, писала, чтобы трогать сердца людей, и шла по жизни, никогда не оглядываясь назад.

Я хочу вернуть ее.

Потому что теперь я едва могу смотреть на себя в зеркало.

Смеяться теперь сложно.

И я не написала ни одного чертового слова с того момента, как вернулась домой. О книгах речь даже не идет.

И мне страшно. Страшно, что эту свободу отберут у меня так же легко, как отобрали в первый раз.

Глава 34. Алмаз

– Вокруг розовых кустов, среди травок и цветов, – громко напевает Сибби, прыгая вокруг трех извивающихся тел, привязанных к стульям. – Пеплом, пеплом, мы упали ВНИЗ! – кричит она, пиная спинку стула Рокко на последнем слове.

Она орет так громко, что подпрыгиваю даже я.

Я страдальчески вздыхаю. Она пела эту песенку весь день, издеваясь над ними до такой степени, что Франческа официально обделалась.

Признаю, этот факт показался мне чертовски забавным.

Зейд позволил Сибби повеселиться и выудить из этих троих как можно больше информации – после того, как она поклялась на мизинчиках, перекрестилась и объявила, чтоб ей сдохнуть, если она убьет их. Как ни удивительно, она оказалась столь же искусна в психологических пытках, как и в физических, и заставила их молить о смерти, даже не прикоснувшись к ним.

У меня возникло впечатление, что в какой-то степени это произошло из-за ее ужасного пения, но я не стану огорчать ее.

За прошлую неделю она раздобыла список всех людей, которые каждый год посещают выбраковку – как зрителей, так и участников, других работорговцев, которые скупали девушек, и, конечно же, всю информацию, которую имеют Франческа и Ксавьер о Клэр.

– Рио Санчес, – поет Сибби. – Так и не скажешь, где он?

Франческа закатывает глаза, притворяясь, будто нисколько не напугана этой девчонкой, которая кружит вокруг нее словно голодная акула.

Но ей это не удается.

Сибби действительно жуткая.

– Я уже сказала, что не знаю, где он. Он помог сбежать ей, а потом скрылся. Это все, что я знаю, и, честно говоря, я бы с радостью выдала его тебе, потому что тоже хочу его смерти! – заявляет она, заканчивая речь раздраженным воплем.

Она раскраснелась и тяжело дышит. На ее лице застыли гнев, боль и разочарование. Следы макияжа потрескались и размазались, состарив ее как минимум лет на десять.

Похоже, она так и умрет с прыщами по всему лицу, и я нахожу в этом поэтическую справедливость.

Надуваю губы, стараясь не обращать внимания на острую боль, пронзившую мою грудь. Каждый раз, когда я думаю о Рио и о том, что произойдет, когда Зейд в конце концов доберется до него… мне хочется плакать.

Мои чувства к нему весьма запутанны, и я не уверена, что когда-нибудь смогу по-настоящему разобраться в них. Тем более теперь, когда я познакомилась с его сестрой и узнала, что эта злобная сука держала его в плену задолго до моего похищения.

Я сказала, что не буду чувствовать себя виноватой, когда Зейд поймает его. Но потом он меня спас, и теперь я не могу обещать, что буду как-либо останавливать Зейда… или что я не буду ничего испытывать по поводу его смерти.

– Ты хочешь его смерти потому, что он помог твоему Алмазу сбежать, или потому, что он предал тебя и оставил трещину в этом маленьком ледяном сердечке? – уточняю я.

Ее глаза пылают огнем, когда она смотрит на меня.

– Он был не более чем хорошим членом, – рычит она.

Я наклоняюсь к ней.

– Тебе приходилось угрожать ему убийством сестры каждый раз, когда ты хотела, чтобы он тебя трахнул?

Рокко фыркает, и Франческа обиженно поворачивает к нему голову. Он бледен, взмок и выглядит изможденным, но злость в его глазах не вызывает сомнений.

– Она перестала ему угрожать после первых пары лет, и думаю, лишь потому, что ему это надоело.

– Заткнись, мать твою! – кричит она, и ее лицо приобретает отвратительный пурпурный оттенок. Который не очень-то ей идет.

– Нет! Мы оказались в этой гребаной ситуации из-за тебя! – кричит он в ответ. – Потому что ты не смогла удержать эту глупую маленькую сучку в узде и отказалась от нее избавляться. А теперь полюбуйся, где мы!

Нижняя губа Франчески дрожит.

– Сидни стоила…

– Ни черта она не стоила! – рычит он.

– Нет, стоила!

– Или она просто хранила твои секреты, – сухо вклиниваюсь я.

Франческа вскидывает голову так быстро, что едва не делает себе одолжение, сломав шею.

– Что она тебе рассказала? – требует она с дикими глазами срывающимся голосом.

Я бесстрастно пожимаю плечами, ничем не выдавая себя. Сидни ни черта мне не сказала, но Франческе этого знать не нужно.

– Сидни знала? – с яростью спрашивает Рокко.

Глаза Франчески расширяются, и она с отчаянием поворачивается к Рокко.

– Да, знала… Я не знаю откуда. Но она угрожала все рассказать Клэр, если я позволю выставить ее на аукцион. Она так поступила только потому, что хотела остаться в доме.

Мои брови сходятся, я гадаю, что же именно знала Сидни.

– Почему ты просто не убила ее? – рычит Рокко сквозь стиснутые зубы.

– Клэр бы мне не позволила! Она заставила меня нянчиться с Сидни в наказание за то, что я не смогла ее урезонить, – плачет Франческа, почти с мольбой обращаясь к брату.

Рокко смотрит в сторону.

– Так вот почему ты перестала позволять трахать их, да?

Теперь я действительно в замешательстве. Мы с Сибби переглядываемся, и, видимо, она замечает выражение моего лица, потому что сразу же подходит к Франческе и вцепляется ей в лицо.

– Скажи мне, что ты сделала, – требует она. – Я не люблю, когда я одна не знаю, о чем речь.

Франческа фыркает, но быстро сдается, когда Сибби подносит к ее глазу розовый нож.

– Я вырежу его и заставлю тебя его жевать, – предупреждает она.

Мерзость.

– Мы промышляли за спиной Клэр. Нам платили за ночь с одной из девушек. И мы неплохо зарабатывали, но потом Сидни все узнала и использовала это против меня.

Мои брови взлетают вверх; я удивлена их наглостью наживаться на девушках втихую от Клэр, но о чем мы говорим – это же чертовы Франческа и Рокко.

Даже Ксавьер присвистывает и смотрит на них с кривой ухмылкой. Он измучен так же, как и остальные.

– Смелый поступок. Клэр бы сняла с вас кожу живьем, если бы узнала.

Рокко усмехается.

– Надо было просто избавиться от этой гребаной занозы в заднице и позволить ей все рассказать, – выплевывает он. – Она и так была поехавшей из-за того гребаного культа. Неужели ты думаешь, что Клэр ей и вправду поверила бы? – Он покровительственно смеется.

Ксавьер пожимает плечами в стиле «вы меня поняли», а Франческа лишь бросает на него быстрый взгляд.

Но никто из них не смотрит на девушку, которая застыла перед ними; ее позвоночник напряжен, а на лице написано замешательство.

– Что за культ? – наконец произносит Сибби.

Рот Франчески открывается, а затем закрывается снова.

– Я не знаю, – с усмешкой признается она. – Все, что я знаю, – это то, что какая-то девчонка убила их лидера и после секту распустили. Они просто бесцельно бродили по округе, не зная, куда себя деть.

По мере того как она продолжает, мои глаза становятся все больше и больше.

Быть того не может.

– Как Сидни оказалась в Вашингтоне? – уточняю я.

– А как еще? Она была бездомной, ее подобрали на улице и отправили ко мне, чтобы я занялась ее воспитанием, – отвечает Франческа, и в ее тоне сквозит яд. – Я одна из лучших специалистов во всем мире, а она оказалась довольно непростым случаем. Так что я работала над ней. – Последнюю фразу она буквально выплевывает в сторону Рокко, бросая на него презрительный взгляд.

– Сибби, ты ее знала?

Она поворачивается ко мне, поджимая губы.

– Как она выглядела?

– Светлые волосы, карие глаза. Два передних зуба были кривыми. О, и в уголке ее губ была родинка.

Она с трудом сглатывает, но в конце концов кивает.

– Да. Это моя сестра. То есть все дети в нашей общине были моими братьями и сестрами. Только папе было позволено осеменять кого-либо… – Она замолкает, кажется ошеломленная случившимся.

И на самом деле… это похоже на правду – что Сибби и Сидни из одной секты. Теперь, когда я задумалась об этом, я вижу, что их поведение очень похоже: причудливое, жуткое, с задержкой во взрослении. Они обе убийцы-психопатки, но у Сибби хотя бы золотое сердце, в то время как у Сидни оно было черным.

Ее лицо застывает, и она смотрит на меня со всей серьезностью, на какую только способна.

– Значит, она пыталась тебя убить? Это она постоянно обижала тебя?

Сжав губы, я киваю.

– Мне очень жаль, Адди. Это моя вина, что она оказалась там.

Нахмурившись, я отвечаю:

– Нет, Сибби, это не твоя вина.

– Моя, – настаивает она. – Ей некуда было пойти, потому что я убила папу. Все они остались брошены. Она бы никогда…

Я хватаю ее за руки и крепко сжимаю их.

– Сибби, ты не могла знать, что так получится. Ты оказала всем услугу, убив того человека. Он же был демоном, помнишь?

У нее дрожат губы, но она кивает.

– Сидни тоже была, и от нее, наверное, пахло тухлым яйцом. Так что я рада, что ты ее убила.

Я чмокаю ее в щеку, надеясь избавить от остатков чувства вины.

– Иди наверх. Ты отлично поработала, мы узнали все, что нам было нужно. У меня остался только один вопрос.

Она улыбается и убегает по лестнице, сразу же позабыв о грусти.

Я перевожу взгляд на Франческу.

– Что случилось с Молли?

Она недоуменно вскидывает брови, и я поясняю:

– Она была у тебя в 2008 году. Молли вела дневник, и я нашла его под половицей в своей комнате. Я тоже стала писать в нем. Собственно, из-за этого Сидни и хотела меня убить. Она прочитала о побеге, который я планировала.

Выражение ее лица омрачается, и я почти вижу, как в ее взгляде мелькают воспоминания.

– Она сбежала. Это была первая и последняя девушка, которой удалось сбежать… до тебя. – Последнюю фразу она бормочет с неохотой.

Мои губы озаряет улыбка, и в моей груди поднимается гордость.

За Молли и за себя.

– Спасибо. – А потом я хлопаю в ладоши, заставив всех троих вздрогнуть, и одариваю их широкой улыбкой. – Пора.

Золотисто-карие глаза Франчески округляются от растерянности и страха. Не так давно мы с ней находились на противоположных местах. Я утопала в беспомощности и печали, недоумевая, как такое могло произойти со мной, а она стояла и смотрела на меня с тем же выражением лица, с которым теперь смотрю на нее я.

Она не проявила ко мне милосердия. И я отплачу ей в десятикратном размере.

Может быть, ей и не было плевать, но, видимо, не настолько, чтобы спасти меня от нее самой.

– Пора для чего? – повторяет она, и ее голос срывается.

Я ухмыляюсь еще шире, даже не пытаясь скрыть, насколько кровожадной себя ощущаю.

– Выбраковки, – отвечаю я, и в моем голосе звучат мед и сахар. – А вы, мои дорогие, будете добычей.

* * *

Синдром самозванца – это явление, с которым время от времени сталкиваются многие авторы. Зачастую это самый сложный момент в нашей жизни. Когда мы достигаем того, о чем даже не помышляли, о чем могли лишь мечтать, нас начинает мучать вопрос: «А заслуживаю ли я этого?»

Он словно написан на лицах Франчески, Ксавьера и Рокко, которые смотрят сейчас на линию деревьев перед поместьем Парсонс и наверняка чувствуют себя самозванцами в собственных жизнях.

Вместо того чтобы принять результаты своих деяний, они не могут принять свою судьбу.

Неужели я действительно такой мерзкий – такой злой, – что заслуживаю, чтобы на меня охотились, словно на гребаного зверя?

Я могла бы ответить им на этот вопрос, но предпочитаю показать на примере.

Зейд и Сибби стоят по обе стороны от меня, и в их руках болтаются арбалеты из холодного сверкающего металла, идентичные моему. Его тяжесть мне знакома. Я долго готовилась к этому моменту.

В моих ушах пульсирует учащенное сердцебиение, заглушая непрерывное сопение Франчески. Мы стоим позади них, и бодрящий воздух так и пропитан предвкушением.

– Знаешь, – громко говорю я, заставляя ее вздрогнуть. – Ты бы выбила из меня все дерьмо, если бы я заплакала.

Она качает головой, отказываясь отвечать. Ее голова опущена, копна слипшихся волос падает на плечи, демонстрируя, насколько сильно она исхудала. Ее позвоночник проступает сквозь потрепанную футболку.

Ксавьер и Рокко стоят рядом с ней, напряженно выпрямив плечи, и старательно демонстрируют, какие они сильные и храбрые.

Ну настоящие мужчины.

Хотелось бы посмотреть, устоит ли их идеология, когда они побегут спасать свои жизни или так и умрут в луже своей мочи и сожалений.

– Вам троим повезло больше, чем мне. Здесь нет лабиринтов и ловушек. Только острые наконечники наших стрел.

– А если вы не сможете нас поймать? Мы сбежим, и тогда тебе крышка, – высокопарно заявляет Ксавьер.

Наверное, сейчас он чувствует себя умным.

Я улыбаюсь.

– Не сбежите.

Он вздергивает подбородок вверх, желая доказать, что я ошибаюсь.

– Вы навязали мне несколько правил, но я оставляю вам лишь одно. Вы не можете покидать территорию поместья. По всему периметру расставлены вооруженные люди. Если хотите выбраться, пройдите весь путь до конца и найдите выход, как полагается.

Он напрягается, и моя улыбка становится шире. Ксавьер решил, что сможет свернуть налево, пробежать пару метров, выйти к дороге и сбежать отсюда. Если уж они намеревались усложнить мне жизнь, то я, по крайней мере, могу отплатить им тем же.

– Как думаете, кто из них самый вкусный? – спрашивает Сибби, взволнованно и нетерпеливо подпрыгивая на носочках.

Я морщусь от отвращения и кривлю губы.

– Ну не надо гадостей. Мы же не каннибалы.

Сибби усмехается.

– Я бы никогда не запятнала свое тело мясом демона. Мы их есть не станем, но стервятники с удовольствием полакомятся.

– А она знает толк в запугивании, – сухо замечает Зейд с оттенком веселья.

Это точно.

– Запомни, Сибби, не надо стрелять на поражение. Когда кто-то упадет, найди и приведи его к кому-нибудь из нас, – напоминаю я.

Она ворчит в ответ, но не спорит. Я хочу увидеть смерти их всех, так что, как и в ночь выбраковки, мы убьем их вместе.

– Готовы? – спрашиваю я.

Плечи Франчески сотрясаются от рыданий, но я не обращаю на нее внимания.

Ксавьер и Рокко не отвечают мне, но их тела поджимаются.

– Побежали, – командует Зейд и смеется, когда Франческа бросается вперед и тут же спотыкается, едва не упав лицом в грязь.

Сибби хихикает, ее прыжки учащаются. Она будет охотиться на Франческу, Зейд – на Рокко, ну а Ксавьер… Ксавьер – мой.

Зейд хотел выстроить их в ряд и проверить, сможет ли прострелить одной стрелой все три их головы разом, но я хочу, чтобы они проглотили ту же пилюлю, которую впихнули в глотку мне. Чтобы они страдали так же, как и я. Чтобы они задыхались от горечи, когда их жизнь окажется в чьих-то руках, только чтобы ее потом бросили на землю и растоптали на хрен.

Лишь монстр может создать другого монстра. И я стала им.

Сибби уносится вслед за Франческой, и ее детский стишок эхом разносится по лесу. Зейд делает шаг вперед, но затем останавливается и оглядывается на меня – под его черным капюшоном заметны только шрам, рассекающий его белый глаз, и губы.

– Ты выглядишь совершенно божественно в своих волчьих одеяниях, но не думай, что я не сорву их с твоего тела, как только он умрет. Наслаждайся своей охотой, маленькая мышка. Ведь ты будешь не единственным хищником в этом лесу.

Он опускает глаза, бросая на меня последний жаркий взгляд, прежде чем развернуться и отправиться вслед за Рокко, и по моему животу разливается тепло.

Я поведала ему о том, что сделал со мной милый брат Франчески. Так что к тому времени, когда из его тела вырвется последний вздох, в нем не останется ни единой капли крови. И впервые мне нисколько не стыдно, что я нахожу удовольствие в чужой смерти.

Закусив губу, иду в лес. Здесь прохладнее. Я молча пробираюсь между деревьями. Под моими ногами хрустит листва. По всему телу разливается острая дрожь, но я продолжаю идти быстрым и уверенным шагом.

Ксавьер уверен, что ему удастся сбежать, но, учитывая густоту леса, мы точно знаем, что никто из них не сможет найти выход до того, как мы их нагоним.

Ветер, шелестящий листвой, щебет птиц и шуршание живности в кустах умолкают, как только я сосредотачиваюсь на том, что мне действительно необходимо слышать: треск ветвей, хруст листьев под шагами и тяжелое дыхание.

Слева от меня отчетливо виден отпечаток его ботинка, и я поворачиваю, чтобы пойти по его следам.

Проходит около пятнадцати напряженных минут, в течение которых я чередую размеренный бег с ходьбой. Здесь нет стен лабиринта, ограничивающих их рамками одной зоны, поэтому заблудиться довольно легко.

И пусть Ксавьер и считает, что он сможет выбраться, но на это у него уйдет не менее нескольких часов – если он не заплутает, конечно.

Меня пугает внезапный громкий визг, от которого птицы срываются с веток, и злобный гогот следом. Похоже на голос Франчески, и если ее еще не ранили, то, судя по всему, она очень близка к этому.

Я шумно выдыхаю, сердце бешено колотится, а у основания позвоночника собирается пот.

Раздается еще один крик Франчески, который резко обрывается – предположительно из-за того, что Сибби каким-то образом заставила ее заткнуться. И в это мгновение, которое должно было бы быть сокрыто ее воплем, трещит ветка.

Я поворачиваю голову в ту сторону и вижу, как слева от меня мелькает рука, которая исчезает за стволом дерева. Метрах в десяти от меня.

Сжав челюсти, я поднимаю арбалет и прицеливаюсь. Как только он выглянет из-за дерева, независимо от того, в какую сторону он бросится, у меня будет отличный шанс для выстрела.

Чувствует ли он себя мухой, попавшей в паутину? Загнанный в ловушку, пока где-то там его преследует черная вдова.

Это возбуждает. Между моих бедер пульсирует пьянящее чувство, заставляя щеки покраснеть, а веки опуститься.

Я сосредоточиваюсь на страхе Ксавьера и чувствую лишь его запах и вкус. Каким беспомощным он должно быть ощущает себя, зная, что конец близок.

– Что ты чувствуешь? – спрашиваю я, достаточно громко, чтобы он услышал.

Вдалеке раздается еще один крик, на этот раз принадлежащий Рокко. Но он так далеко, что едва пробивается сквозь пелену, окутывающую нас с Ксавьером.

Он не отвечает, возможно надеясь, что я не знаю, где именно он прячется. Будто каждый его вздох не слышен из нитей моей паутины.

– Тебя мутит от страха? – настойчиво спрашиваю я, делая еще один бесшумный шаг. Я замечаю выглядывающий локоть и улыбаюсь. – Сердце колотится так сильно, что кажется, будто оно сейчас вырвется из горла, да?

Ветер набирает силу, треплет мои волосы и завивает коричные пряди в локоны.

Когда он стихает, я глубоко вдыхаю.

– Чувствуешь этот запах, Ксавьер?

Он смещается, и его локоть исчезает. Под его ногами хрустит листва.

– Так пахнет смерть.

Вокруг нас сгущается тишина. Такая плотная, что даже птицы затихают. И тут он выскакивает из-за дерева. Мой палец находится в миллисекундах от того, чтобы нажать на спусковой крючок, когда он резко разворачивается, бросаясь в противоположную сторону, в попытке заставить меня выпустить стрелу преждевременно.

Хоть это ему и не удалось, тем не менее это выводит меня из равновесия, и мне требуется еще мгновение, чтобы снова нацелить на него свой арбалет, прежде чем он скроется за другим деревом.

Пускаю стрелу как раз в тот момент, когда он исчезает из виду, и до моих ушей доносится испуганный вопль. Я не останавливаюсь, чтобы удостовериться, попала ли я в него, а тотчас выхватываю новую стрелу из колчана на спине и начинаю перезаряжаться. Сердце бешено колотится, но я не опускаю рук, пока он снова не показывается.

Не торопись, Адди. Сохраняй спокойствие.

Арбалет перезаряжен, я кидаюсь за ним и обнаруживаю дорожку кровавых капель рядом с его следами.

Его рассудок затуманивает отчаяние, и он бежит, прихрамывая, от одного дерева к другому, волоча ногу. Моя стрела торчит из его икры, и кровь капает из раны во время бега. Прицелившись еще раз, я глубоко вдыхаю и нажимаю на спусковой крючок.

Стрела пронзает теплый летний воздух и вонзается в центр его спины. Раздается пронзительный вопль, и он падает навзничь.

Моя кровь закипает, а сердце поет от его страдальческих стонов. Впиваясь ногтями в землю, он тащит себя вперед, пытаясь сбежать… но куда? Ему некуда бежать, кроме ада.

– Кто-нибудь, помогите! – кричит он во всю мощь своих легких, и голос его срывается.

– Черт возьми, как неловко, – произношу я, подходя к нему.

Пинаю его раненую ногу и ухмыляюсь, когда он выплевывает проклятье вместе со своей окровавленной слюной.

Присев рядом с ним, я наклоняю голову, оценивая его жалкое состояние. Светлые волосы слиплись от пота, лицо красное. А яркие голубые глаза – те самые, что смотрели, как я плачу и истекаю кровью под ним, – полны такой ярости и боли, что стали почти черными.

– Глупый кролик, я же сказала тебе, что от меня не убежишь.

Где-то в отдалении слышатся хруст листьев и чьи-то ругательства, постепенно приближающиеся к нам, и Ксавьер изрыгает новые проклятия в мой адрес, которые наверняка свели бы мою мать в могилу раньше времени. Но оскорбления летят уже в мою спину, несмотря на то что он изо всех сил старается меня задеть. Он сделал все, что было в его силах, когда я была беззащитна и беспомощна.

А теперь он – ничто.

Позади меня раздается глухое рычание, отвлекающее мое внимание. Это приближается Зейд, таща за воротник обезумевшего Рокко, забрызганного кровью с головы до ног. Его черный капюшон, низко опущенный подбородок и глаза цвета инь-ян, устремленные на меня, лишают меня всякой способности мыслить.

Он – сам темный бог, олицетворяющий разрушение и смерть, но в то же время я еще никогда ни от кого не ощущала такой глубокой любви.

Рокко – немаленький мужчина, но Зейд тащит его, словно он ничего не весит. А потом роняет его на землю, заслужив несколько неприятных слов, которые старательно игнорирует.

– Он может бежать?

– Стрела в позвоночнике, – произносит Зейд.

Он приближается, и у меня пересыхает во рту. Я оказываюсь не способна ни на какие действия, кроме как просто смотреть и ждать, когда он склонится ко мне, возьмет меня за горло и вопьется своими губами в мои.

Миллисекунды.

Столь ничтожно малое время требуется мне, чтобы отреагировать. Он раздвигает мои губы языком, основательно пробуя меня на вкус, и вырывает из моего горла невольный стон.

Потом отрывается от меня и, схватив мои волосы в кулак, откидывает назад голову, и мне не остается ничего другого, как посмотреть ему в глаза.

– Хороший человек сожалел бы о том, что испортил нечто столь чистое.

– Но ты никогда не был хорошим человеком, – шепчу я, повторяя слова, которые он говорил мне уже столько раз.

– Нет, – соглашается он. – Но я всегда был твоим.

Сглотнув, я открываю рот, чтобы ответить, но, прежде чем успеваю моргнуть, рука Зейда отпускает мою шею и резко отдергивается в сторону. Задохнувшись, я поворачиваю голову и вижу, что Зейд сжимает наконечник стрелы в нескольких сантиметрах от моего лица, по его руке течет кровь.

Ксавьер силится протолкнуть стрелу дальше, но безуспешно. Мой рот раскрывается от изумления, пока я медленно пытаюсь осознать, что, черт возьми, только что произошло.

Пока я отвлеклась, Ксавьер, выдернул стрелу из своей икры и, судя по всему, попытался меня ею заколоть. А Зейд заметил это, несмотря на то что его взгляд ни на секунду не отрывался от моих глаз.

– Господи, мать твою, – выдыхаю я. – Как же это не круто, чувак.

Если бы Ксавьер убил меня до того, как я убью его, я бы с радостью приняла эту смерть. А если бы Зейд попытался меня реанимировать, то я бы просто отказалась возвращаться. Как я смогу смотреть себе в глаза после такого грандиозного провала?

Зейд вырывает стрелу из рук Ксавьера, и от него так и пышет черной яростью. Если так будет продолжаться и дальше, то от его руки останутся лишь ошметки. Она все еще не зажила после ножа, но он никак не показывает, что это причиняет ему дискомфорт.

Ксавьер оскаливает зубы от боли и разочарования, и я вижу, что он снова готов к нападению.

Поэтому я выхватываю стрелу из рук Зейда и чиркаю острым наконечником по шее Ксавьера под подбородком, заставляя его взглянуть на меня.

– Посмотри, сколько крови, – мечтательно произношу я, повторяя его слова с сардонической улыбкой.

Зейд меняет положение, опускаясь и прижимаясь к моей спине. Глаза Ксавьера перемещаются за мое плечо, и в них вспыхивает ненависть.

У меня перехватывает дыхание и меня охватывает дрожь, когда я ощущаю, как рука Зейда скользит по моей талии, а потом – ниже. Кончики его пальцев пробираются к поясу моих штанов.

Ксавьер внимательно следит за этим движением, и по мере того, как рука Зейда опускается, его лицо краснеет все больше.

– Что ты делаешь? – шепчу я, хотя ответ очевиден.

Это так чертовски неправильно, и все же моя киска сразу же начинает пульсировать, когда его пальцы касаются моего клитора.

– Когда ты брал ее тело, ты же знал, что единственным, о ком она думала, был я? – спрашивает он, игнорируя мой вопрос.

Я закусываю губу; по моим бедрам разливается возбуждение, пока он продолжает нежно ласкать меня.

Ксавьер рычит, но не удостаивает его ответом.

– Я покажу тебе почему, – шепчет Зейд, и в его глубоком голосе звучат темные и порочные нотки.

Его прикосновения становятся более яростными, и из меня вырывается тихий стон. Я закрываю глаза, смущенная происходящим, несмотря на то что Ксавьер видит только очертания руки Зейда.

– Не стесняйся, – шепчет мне на ухо Зейд. – Покажи ему, почему у него нет ни единого шанса против меня.

Я судорожно вздыхаю, не в силах сдержать стон. Мои глаза то приоткрываются, то вновь закрываются от наслаждения, овладевающего моим телом. Он умело гладит мой клитор, и вскоре моя голова снова опускается на его плечо.

– Зейд, – стону я, и мои бедра начинают дрожать.

– Хватит, – рычит Ксавьер, в его голосе звучит боль, явно причиняемая не только стрелой в позвоночнике.

– Ты злишься, потому что она никогда не стонала твое имя? – бросает Зейд.

Он прав – я так и не сделала этого, как бы ни старался Ксавьер.

– А она взывала к Богу? – допытывается он.

– Да, – выплевывает Ксавьер, и, черт возьми, я просто рассыпаюсь на части в этот момент.

Я извиваюсь под рукой Зейда и бессознательно кручу бедрами, пока блаженство разъедает все мое существо.

– Хорошо, – с усмешкой в голосе говорит он. – Значит, она звала меня.

– О боже, Зейд, – всхлипываю я, чувствуя, как нарастает оргазм, формируясь в острой точке – как раз там, где сейчас его пальцы.

– Вот так, детка, – мурлычет он. – Покажи ему, кому ты на самом деле молишься.

– Тебе, Зейд! – выкрикиваю я, разлетаясь на миллионы осколков, и моя душа вырывается на свободу, устремляясь высоко в небеса.

И только тогда я понимаю, что мне не место там. Мой темный бог тянет меня вниз – в мир греха и наслаждения, заставляя кончать, пока я держу стрелу у горла своего насильника.

Мы все все равно уже прокляты, вынужденные жить за воротами рая. Поэтому мне больше нравится жить в темноте – рядом со своей тенью.

Зейд вытаскивает руку из моих штанов и накрывает мою киску ладонью, пока я наслаждаюсь накатывающими волнами эйфории.

Медленно опускаюсь вниз, и мое зрение понемногу начинает проясняться.

Тяжело дыша, я бросаю взгляд на Ксавьера и вижу, что он буквально кипит, его стеклянные глаза смотрят на меня.

Почему он считает себя преданным, ведь ему никогда не принадлежало ничего, кроме моих кошмаров?

– Шлюха, – злобно выплевывает он.

Зейд выпрямляется, его присутствие становится все более ощутимым; он в нескольких секундах от того, чтобы взять все в свои руки и отправить Ксавьера в загробный мир прямо сейчас. Я снова приставляю стрелу к его шее, и под ее кончиком выступает капелька крови.

– А с чего ты взял, что твое мнение обо мне вообще что-то значит? – спрашиваю я.

Прежде чем он успевает ответить, раздается громкий вопль, полный боли и отчаяния.

– Гребаная психованная сучка!

А вот и Франческа.

Поворачиваюсь на своих трясущихся ногах и вижу, как Сибби тащит ее к нам, извивающююся; ее красное, потное лицо перекошено от досады. Зейд уже было направляется к ней, но потом останавливается и бросает взгляд на Ксавьера.

– Если ты еще раз скажешь о ней хоть слово, я отрежу твой поганый язык. И поверь мне, ты будешь не первым.

Я поднимаю брови.

– Кто же был первым?

Зейд лишь ухмыляется, а затем бежит навстречу Сибби и забирает у нее Франческу, неся визжащую женщину весь остаток пути. Я замечаю стрелу, которая в нее попала, – она торчит из ее задницы.

Меня все еще мучает вопрос об отрезанных языках, но я решаю, что все равно не хочу знать ответ на него. Неведение – благо и все такое.

– Где твои сообщники? – спрашиваю я, повышая голос, чтобы перекричать Франческу.

Судя по кислому выражению лица Сибби, предполагаю, что она не смогла представить, как один из них тащит Франческу на себе.

– Я сказала им держаться позади. Они весь день ругаются друг с другом, и это сводит меня с ума. Мне нужно отдохнуть от этих идиотов.

Зейд бросает Франческу рядом с Рокко, и ее крики становятся еще пронзительнее, поскольку она падает прямо на стрелу. Древко ломается, но наконечник так и остается глубоко в ее мышцах.

Затем Зейд подходит к Ксавьеру, и глаза у того расширяются от страха.

– Не стесняйся, ложись рядом с друзьями, – предлагает Зейд и, ухватив Ксавьера за ворот рубашки, подтаскивает его к Рокко.

Их мучительные стоны, проклятия и ругательства сливаются воедино, и господи, как же это раздражает.

Я подхожу к ним, глядя на жалкую троицу насильников. Часть меня жалеет, что здесь нет Рио, чтобы он мог посмотреть вместе со мной, как умирает Франческа. Кто знает, насколько глубоко он страдал от ее рук? Как и в случае с Сидни, его боль не оправдывает боли, которую он причинял другим, но я твердо уверена, что она не менее существенна, чем моя.

– Как неловко, – выплевываю я, чувствуя, как в глубине моего желудка сгущается отвращение. – Сколько девушек находились на том месте, где вы сейчас, пока вы праздновали и получали удовольствие от их мучений?

– Да пошла ты! – кричит Франческа, и с ее губ летит слюна. – Думаешь, ты лучше меня? Я встречусь с тобой в гребаном аду, и когда это произойдет…

– Что будет тогда? – перебиваю я, смеясь, когда она злобно смотрит на меня. Я приседаю и приближаю свое лицо к ее. – Будешь пытать меня и там? Ты никогда не будешь сильнее меня, Франческа, и знаешь почему? Я выжила, но меня ты, черт побери, не переживешь.

Достаю из кармана особый подарок, который хранился у меня все это время, и демонстрирую ей. Каблук, отломанный от одной из ее туфель.

– Подавись, сука.

Она открывает рот, чтобы обругать меня, закричать – сделать что угодно, – и я пользуюсь моментом, чтобы запихнуть каблук прямо ей в глотку, и улыбаюсь, когда ее глаза вылезают из орбит. Она бьется в конвульсиях, задыхаясь, но я уже стою над Ксавьером.

– Развлекайся, Сибби.

Сибби ухмыляется, опускаясь перед ней на колени, а затем заползает на тело Франчески. Подняв над головой свой розовый нож, она погружает его в грудь медленно умирающей женщины.

– Нет, нет, нет, подождите, подождите, это все она… – начинает Рокко, но его слова резко обрываются, когда Зейд вонзает свой нож ему в лицо. Лезвие входит в одну щеку и выходит из другой, застревая между зубами.

Рокко кричит, из его открывшегося рта потоком хлещет кровь. Я улыбаюсь и перевожу взгляд на Ксавьера. Он, похоже, вот-вот потеряет сознание, хоть я и не могу сказать, из-за чего именно – от ран или потому, что он столкнулся с последствиями своих поступков.

Скорее всего, последнее.

– Просто… убей меня уже, – скулит он. – Я буду умолять тебя, если хочешь.

– Ты хочешь, чтобы я проявила к тебе милосердие? Разве ты проявлял его, когда меня резал? Ты был милосерден ко мне, когда насиловал меня? Когда платил деньги и пытался купить меня, словно я гребаный товар, чтобы ты мог мучить меня до конца моей жалкой гребаной жизни?

Он задыхается, по его лицу течет пот, и его отчаяние и паника возрастают. Тем более, что Сибби начинает отрезать конечности Франчески, а Зейд – выкалывать Рокко глаза.

– Мне так жаль…

– Мне не нужны твои извинения, Ксавьер. Мне нужны твои страдания.

Прежде чем он успевает открыть рот и пролепетать еще одну никчемную мольбу, я выхватываю из ремня на своем бедре два запасных ножа и по очереди, разворачивая каждую его руку, с силой погружаю в них лезвия, пригвождая к земле.

Его крики смешиваются с криками Рокко, и теперь этот звук… становится прекрасным.

Я не утруждаю себя тем, чтобы снять с него штаны. Я просто заношу нож и вонзаю его в его таз. Его испачканные хаки мгновенно окрашивает багровый цвет. Я продолжаю наносить удары до тех пор, пока вся его паховая область не оказывается искореженной, а я не задыхаюсь.

И теперь он действительно находится в нескольких секундах от потери сознания, поэтому я хватаю его за волосы, заставляю посмотреть мне в глаза и вонзаю нож прямо ему в горло.

Его глаза недоверчиво расширяются, он начинает задыхаться, а из его раны вытекает багровая кровь, которая заливает рубашку.

Я наклоняюсь как можно ближе к его лицу, чтобы быть последним, что он видит.

4 июня 2022

В первый раз, когда Ксавьер заставил меня кончить, я простонала вслух имя Зейда. Он ударил меня так сильно, что на секунду мне показалось, что я ослепла. Я плакала, когда кончала, потому что мне казалось, что я предаю Зейда, даже если я и представляю его между своих ног. Это все равно был не он. И поэтому я плакала. А потом плакала еще больше из-за удара Ксавьера.

Я чувствовала себя такой слабой в тот момент.

Такой. Чертовски. Слабой.

Я больше никогда не хочу чувствовать что-то подобное.

Должно ли мне быть стыдно, что я наслаждалась, убивая его? Ведь это так жутко звучит.

Должно быть, ведь так? Но мне не стыдно. Зейд в самом деле развратил меня, и я ни капли не сожалею об этом. Теперь я чувствую себя сильной. Могущественной.

Сейчас я могу признать, что самый большой его грех – это то, что он заставил меня ощутить всемогущество. Словно мне больше не нужно оглядываться через плечо.

Потому что, если я увижу там кого-нибудь, то убью его. И осознание этого… доставляет мне удовольствие.

Чертовски большое удовольствие.

Глава 35. Охотник

Обычно, когда я заканчиваю убивать кого-нибудь, я чувствую, как напряжение покидает мое тело. Иногда это может работать и как афродизиак. Я так редко бываю не напряжен, что, когда мои мышцы расслабленны и вялы, это доставляет чертовски приятные ощущения. Вот еще одна причина, почему я так зависим от Адди и всех ее приемчиков, благодаря которым я таю под кончиками ее пальцев.

Но на этот раз я чувствую лишь чертовское раздражение. Сибби сделала то же, что и всегда: зашла слишком далеко. Она решила, что будет весело поиграть в долбаный фрисби с отрезанными частями тела и прочим дерьмом, и мы провели целый час в лесу, пытаясь отыскать все кусочки Франчески, чтобы закопать их.

К тому времени, когда я собрал все десять ее пальцев, я был зол как черт. Подливает масла в огонь и то, что Сибби решила устроить воображаемую оргию сразу после расправы над этими ублюдками, вынудив нас с Адди уйти в дом, пока она не кончит. Буквально.

И конечно, в течение тех двух часов, которые потребовались нам, чтобы собрать тела и закопать их, она не преминула пересказать мне все гнусные подробности того, что с ней вытворяли ее сообщники. Вернее, того, что вытворяла она сама с собой.

Я дал ей выговориться и пропустил мимо ушей все части, которые мне не хотелось слушать. У Сибби еще не было настоящих друзей, и несмотря на то, что мне очень не нравится слушать, как ее отымели, я не хочу подавать пример плохой дружбы, затыкая ей рот.

Вздохнув, я устало поднимаюсь по ступенькам; мои движения тяжелы и вялы. Я весь в грязи, крови и наверняка чем-то еще, о чем мне даже не хочется думать.

Когда я вхожу в спальню Адди, то обнаруживаю, что из глубин ее ванной валит пар. Я вскидываю голову, и меня тут же одолевают картины, как она стоит под душем и по ее обнаженным изгибам стекает вода. Мой член мгновенно твердеет, а мышцы от напряжения становятся каменными.

Осторожно приоткрыв дверь, я с удивлением обнаруживаю, что она стоит перед зеркалом и внимательно изучает свою обнаженную кожу. Она кривит губы и смотрит на свое отражение со смесью отвращения и любопытства.

Адди напрягается, заметив мое вторжение, но не отрывает от себя взгляда. Она полностью обнажена, и от этого зрелища я едва не падаю на колени.

И в поклонении, и в печали.

Ее спину пересекают два длинных зазубренных шрама. Вид этих рубцов вызывает во мне яростный гнев и нестерпимое желание убить того, кто оставил их. Я отчетливо помню, как доктор Гаррисон зашивал эти раны на записях с видеокамер.

Свои собственные шрамы я учился принимать в одиночку. Но Адди никогда больше не придется переживать что-либо одной. Очень скоро я проведу языком по каждому из них и покажу ей, что она по-прежнему прекрасна – с ними или без них.

Шрамы напоминают нам о том, что мы выжили, а не о том, что нас когда-то убивало.

Ее бледную кожу покрывают кровь и грязь, которые сползают с ее тела на нагретый каменный пол. Она проводит рукой по своему плоскому животу, привлекая мой взгляд к ее пальцам. Я медленно подхожу ближе, пока то, что она делает, не становится мне понятным. Словно перебирая струны на гитаре, ее ногти царапают крошечный белый шрам.

– Я надеялась, что они исчезнут, – бормочет она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Они куда трагичнее, когда горестные воспоминания на твоей коже вырезает другой человек.

Она переводит взгляд на меня.

– Ненавижу их.

Я стискиваю зубы, ярость в моей груди нарастает. Я бы с удовольствием убил Ксавьера сам. Не спеша, как Макса. Но эта месть принадлежала не мне. Хотя удовлетворение от того, что она разделалась с ним сама, я буду лелеять.

– Каждый раз, когда я смотрю на них, я думаю о нем, – продолжает она тихим тоном. – Я не хочу смотреть на свое тело и видеть кого-то, кроме меня и тебя.

Я молчу и одним движением стягиваю через голову толстовку вместе с футболкой. Но она даже не смотрит в мою сторону, погрузившись в воспоминания, от которых у нее остались эти шрамы.

– Они все еще болят, детка? – спрашиваю я, расстегивая ремень и джинсы, а затем снимая и их.

К тому времени, когда она отвечает, я уже полностью раздет.

– Иногда, – шепчет она. – Иногда они горят. Как будто его лезвие и не переставало резать мою кожу.

Я хмыкаю в ответ, гнев по-прежнему продолжает подниматься в моей груди. Подобно воде, кипящей в кастрюле, он будет переливаться через край, пока все, к чему я прикоснусь, не загорится вместе со мной.

– Иногда, – снова начинает она, и ее голос становится хриплым, – я удивляюсь, как ты все еще можешь хотеть меня.

Я подхожу к ней сзади и встречаю ее взгляд в зеркале. Она закусывает пухлую нижнюю губу, а в ее карамельных глазах мелькает страх.

Это напоминает мне о тех временах, когда я был незнакомцем, а она – наваждением, с которым я был знаком лишь издалека. Столько раз в ее глазах появлялось это самое выражение. Когда она видела мои розы или когда я стоял у ее окна. А еще чаще – когда она извивалась под моими руками, выгибаясь в такт моим прикосновениям, и умоляла меня уйти.

Эта картина удовлетворяла ту темную часть меня, которая предназначена исключительно для женщины, стоящей перед этим зеркалом и размышляющей о том, насколько она сильна на самом деле.

Я жаждал ее больше, чем добрых намерений, морали и правильных поступков. Я хотел ее так сильно, что отбросил все эти вещи, чтобы сделать ее своей.

И если она думает, что темный разум и шрамы на ее плоти отпугнут меня, то она до сих пор не понимает, насколько глубоко я жажду ее.

Я прижимаюсь к ее спине, и тепло наших тел перетекает друг в друга. Она кажется мне кусочком рая, который я никогда не удостоюсь чести увидеть, но я всегда отдавал предпочтение раю, сокрытому в глубинах тела Адди.

Моя рука скользит по ее горлу, побуждая ее откинуть голову назад, к моему плечу; ее губы приоткрываются.

– Я преследовал тебя на протяжении многих жизней, Аделин. Моя душа так сильно нуждается в тебе, что я стал тенью, обреченной вечно охотиться за тобой.

Ее глаза трепещут, и на свободу вырывается слабый стон – дрожащий от моего обещания преследовать ее душу.

Она, черт побери, была просто создана для меня.

– Если ты думаешь, что шрамы отпугнут меня, значит, ты еще не знаешь, каким жестоким я могу быть, – хрипло произношу я.

Ее дыхание сбивается, а карамельные глаза округляются, вспыхивая трепетом, когда она смотрит на меня. Ее пульс бешено бьется под моей рукой, и я хочу впиться в него зубами, чтобы ощутить, насколько сильно я пугаю ее.

Рычу, позволяя тьме из моей души выплеснуться на ее кожу и запятнать ту невинность, которая у нее еще осталась. Эти люди забрали ее у меня, и будь я проклят, если позволю им забрать хотя бы что-то еще.

Свободной рукой я убираю ее руку и провожу по шраму, который она терзала, заставляя ее чуть слышно вздохнуть.

– Они тоже станут моими. Я приложу лезвие к каждому из них и заявлю о них как о своих собственных. Единственное, что ты будешь видеть, глядя на них, – это меня, – рычу я, сжимая руку на ее горле.

– Ты этого не сделаешь, – с вызовом в глазах выдыхает она.

Я злобно усмехаюсь, наслаждаясь ее крепнущим страхом. И тем, как напрягаются ее соски и ее возбуждение проникает в жаркий пар ванной.

– Вот и все, – шепчу я, прежде чем окончательно сжать ее горло, перекрывая доступ кислорода. – Бойся меня, маленькая мышка. А не больных ублюдков, которые не имеют права распоряжаться ни одной твоей частью.

Мой второй кулак летит вперед, разбивая зеркало. Она вздрагивает в моих руках, и ее ногти впиваются в мою плоть, когда я выковыриваю осколок стекла, который подношу к ней.

Я ослабляю хватку, и она жадно вдыхает кислород, не сводя глаз с осколка. Она дрожит, я упираюсь бедрами в ее упругую попку и стону, когда она вздрагивает только сильнее.

– Направь меня к первому, – приказываю я.

Я даю ей возможность выбора. Может быть, я и пугаю ее до одури, но она умеет вырываться из моего захвата. Она знает, как обратить оружие против меня.

Она может сопротивляться мне.

Сделав неровный вдох, она указывает пальцем на свой живот.

Я подношу руку к этому месту, внимательно наблюдая за ней через разбитое зеркало. Она смотрит на осколок и резко вдыхает, когда я прижимаю его к коже прямо над шрамом.

Замираю, давая ей последний шанс отступить, но она приникает губами к моей шее, и ее горячее дыхание веером пробегает по моей коже.

Поэтому я вдавливаю обломок зеркала в ее шрам и рычу, когда она открывает рот и впивается зубами в мое горло, не сдерживаясь.

Все заканчивается так же быстро, как и началось, и она сразу же отпускает меня, тяжело дыша. Порез не глубокий – всего лишь для того, чтобы пустить кровь.

Глаза мне застилает чернота, и я поддаюсь зверю внутри себя.

– Дальше.

Я едва узнаю свой собственный голос, но она ему доверяет, потому что бросает взгляд в зеркало и указывает на другой – на своем бедре.

И снова я режу ее, пока она кусает меня. Раз за разом, пока передняя часть ее тела не покрывается ранами, а сама она не начинает дрожать. Тогда я поворачиваю ее и усаживаю на раковину, прижимая к груди, а сам кромсаю шрамы на ее спине, пока она полностью не окрашивается кровью, а на моей шее и плечах не остаются следы укусов.

Мы оба тяжело дышим, переполненные похотью, агонией и беспокойством, которое заставляет нас обоих находиться на грани.

Она дрожит в моих руках, и ее глаза под воздействием эндорфинов, стремительно бурлящих в ней, похожи на покрытые карамелью яблоки. Я опускаю стекло и провожу большим пальцем по ранке, опьяненный ее резким шипением.

– Что-нибудь в том, как я люблю тебя, кажется тебе трагичным? – спрашиваю я, скользнув губами по ее челюсти.

– Да, – стонет она. – Но только потому, что однажды это закончится.

Из моего горла вырывается рык, и я сжимаю в кулаке ее волосы, откидывая голову назад и заставляя ее осознать правду.

– Это никогда не закончится, маленькая мышка. Даже когда мы окажемся под землей, а наши кости превратятся в пыль, я продолжу преследовать твою душу, пока она не возжелает освободиться от меня. И тогда я сожму тебя еще крепче.

Ее губы дрожат, она борется с моей хваткой, чтобы прижаться ко мне ближе, ее затвердевшие соски задевают мою грудь.

– Я никогда не захочу освободиться от тебя, Зейд. Ни в этой жизни, ни во всех последующих.

Она прижимается губами к моему лицу, и ее ногти скребут по щетине на моих щеках.

Адди держится за меня так, будто падает в бездну, но мне неинтересно ее ловить. Я буду падать вместе с ней, даже после жизни.

Ее ноги обхватывают мои бедра, и я поднимаю ее на руки, мои ладони скользят по ее гладкой коже, и я несу ее к ванне. Она отстраняется от меня – всего на мгновение, ее зубы клацают, и это заставляет меня улыбнуться. Она бьется своей киской о мой член и скользит по нему, потому что чертовски намокла.

Я осторожно переступаю через бортик ванны и опускаю нас в нее. Фарфор сразу же окрашивается пунцовым от размазанных отпечатков и свежей крови.

Оскалив зубы, я стону, ощущая, как она извивается на моем члене, угрожая вырвать рассудок из моей головы, как это делают монстры в дешевых фильмах ужасов.

Прежде чем окончательно сойти с ума, я протягиваю руку и хватаю душевую лейку, находящуюся рядом с краном. Потом включаю горячую воду на полную мощность, регулируя температуру, пока она не становится комфортной.

– Зейд, – умоляет Адди, впадая в полное исступление.

В прошлом нож причинял Адди только боль, и теперь она на собственном опыте убедилась, насколько катастрофическими могут быть последствия при правильном его применении.

Отныне единственным ножом, которым ее можно будет сразить, будет мой, и она, мать ее, еще будет умолять меня сделать это.

Я переключаю подачу воды на лейку для душа и, откинувшись назад, поливаю ее тело. Она шипит, откидывая голову, но не перестает медленно вращать бедрами на мне.

Ее хриплые стоны пронизывают пространство, отражаясь от камня и фарфора и прилипая ко мне, словно раскаленный воск. По ее изгибам струится красноватая жидкость, которая затем стекает в слив.

Я направляю воду и на себя, смывая кровь и грязь сегодняшнего дня. Когда я заканчиваю, она смотрит на меня сверху вниз, в ее глазах пылает жар, от которого у меня перехватывает дыхание.

– Взгляни на свои новые шрамы, – жестко требую я.

Минует несколько ударов сердца, прежде чем она переводит взгляд с меня на свое тело. Порезы все еще кровоточат, горячая вода не дает крови свернуться.

– Что ты видишь?

Она проводит рукой по тому самому рубцу на животе и с трепетом выдыхает.

– Тебя.

Я поддеваю пальцем ее подбородок и поднимаю ее глаза к своим.

– Когда-нибудь, мышонок, ты больше ничего уже не сможешь увидеть. Я буду единственным злодеем в твоей жизни и единственным, кто будет способен заставить тебя кричать.

Как только последнее слово слетает с моего языка, я поворачиваю лейку душа к ее киске, и мощная струя бьет прямо по ее клитору.

Она дергается, и ее вздох быстро превращается в крик. Ее руки вцепляются в обе стороны ванны, и голова снова запрокидывается назад. Она кричит, как я и обещал.

– Вот так, детка. Ты так чертовски красива, когда кричишь для меня, – рычу я, стискивая зубы, пока она неудержимо бьется.

Я приподнимаюсь к ней и обхватываю ее за талию; удовольствие слишком быстро накапливается в основании моего позвоночника. Я перемещаю ее всего на пару сантиметров, но она почти не замечает этого.

– О боже, Зейд, – стонет она.

Я беру ее сосок в рот, провожу языком по его вершине, а затем прикусываю. Ее стоны становятся резче, и ногти впиваются уже в мои плечи.

Из ее порезов до сих пор продолжает струиться кровь, окрашивая ее тело в красный цвет. Ангел смерти – вот кто она, стоящая на коленях надо мной, с кровью на руках, которую уже никогда не смыть.

Она – абсолютное совершенство, и я никогда не устану демонстрировать ей, как сильно я, черт побери, ее боготворю.

– Я почти…

Я отодвигаю лейку душа, и на этот раз ее крик становится разочарованным. Ее ногти впиваются в мою кожу, рисуя сердитые полумесяцы. Я стискиваю зубы, боль плавно переходит в острое наслаждение.

– Как ты обычно добиваешься того, чего хочешь, Аделин? – бросаю я. – Молись своему Богу, и только тогда я позволю тебе кончить на моем члене.

– Пожалуйста, Зейд, прошу тебя, – отчаянно умоляет она, задыхаясь.

Я качаю головой, отказывая ей.

– Пожалуйста – что, детка? Я не могу ответить на твои молитвы, если не знаю, о чем они.

– Позволь мне кончить, – выдыхает она. – Пожалуйста, дай мне кончить.

– Такая хорошая девочка, – шепчу я, возвращая струю.

Ее глаза закатываются, и через несколько мгновений она обрушивается на меня, трется о мой член и бурно кончает, пока я продолжаю водить струей по ее клитору. Она выкрикивает мое имя так, словно это «Аве Мария» и единственный способ получить прощение.

Когда ей становится невмоготу, она отталкивает мою руку и с облегчением переводит дух. Я наклоняюсь вперед и нажимаю на рычажок, чтобы вода снова полилась из крана. Убрав лейку, я опять опускаюсь, не потрудившись заткнуть слив.

Она все еще тяжело дышит, а спазмы, сотрясающие ее тело, заставляют ее дергаться на мне, словно неисправного робота.

Ее киска висит буквально в нескольких сантиметрах от моего члена, и я почти слепну от желания погрузиться в нее так глубоко, что конец моего члена покажется с другой ее стороны. Я чертовски легко мог бы это сделать, особенно пока она не пришла в себя.

Меня охватывает желание причинить ей боль. Нанести ущерб и причинить страдания, согнуть и ранить – и это стремление всегда будет во мне. Я всегда буду хотеть разорвать Адди в клочья ради собственного извращенного удовольствия, но это не отменяет моей потребности еще и защищать ее. Лелеять и беречь, как пластмассовую розу, которую подарила мне мама.

Я так чертовски люблю ее, и хотя моя любовь жестока и безжалостна, в ней есть и забота. И выбор, когда быть милосердным к ней, а когда позволить зверю во мне вырваться на свободу, всегда будет нелегкой, черт побери, битвой.

Но сейчас один из тех моментов, когда мне нужно угомонить свое чудовище. Как бы мой член ни отваливался от боли.

Адди обращает ко мне взгляд, почти застенчиво рассматривая меня из-под густых ресниц. Концы ее влажных волос прилипли к мокрому телу, облепив круглые сиськи и ребра. Капельки воды медленно стекают по всем ее поверхностям, и я не могу решить, какую из них лизнуть первой.

Черт. Я очень, очень не хочу быть добреньким сейчас. Я хочу заставить дьявола устыдиться тому, насколько плохим я могу быть.

– Повернись, – напряженно и хрипло велю я ей.

Она медленно качает головой, а затем опускается на мой член, заставляя его плотно прижаться к моему животу. Потом она начинает скользить по нему вверх и вниз, обволакивая меня своим влажным жаром.

Из моего горла вырывается рык, и мои бедра вздергиваются в знак угрозы.

– Не испытывай меня, Аделин.

– Ты не станешь меня трахать, – мурлычет она, и ее розовые губы кривятся в улыбке.

– Не будь так уверена в этом. Я многое могу, но сопротивляться твоей сладкой киске – вряд ли.

– Ты ведь знаешь, что я тебе этого не прощу? – произносит она с лукавым блеском в глазах.

Зарычав, я хватаю ее за горло и прижимаю к себе.

– Твоя ненависть всегда была на вкус как рай, мышонок. И если мне придется провести остаток жизни на коленях, то я буду пользоваться своим ртом не только для того, чтобы вымаливать у тебя прощение. – Я зловеще усмехаюсь, и у нее перехватывает дыхание. – К тому времени, когда я закончу, ты будешь стоять на коленях рядом со мной.

Она качает головой, не желая отступать. Эта маленькая шлюшка крутит бедрами, скользя своей киской по головке моего члена, а затем снова к его основанию, крепко прижимаясь к моим яйцам. Ее глаза трепещут, и она трется об меня своим клитором, нисколько не заботясь о том, насколько шатко ее положение.

– Просто не двигайся, – шепчет она, продолжая снова и снова, пока я не оказываюсь близок к тому, чтобы переломить ее шею, словно чертову зубочистку.

Мои нервные окончания воспламеняются, и все тело немеет от удовольствия. Я уже не осознаю, насколько сильно я сжимаю ее шею, как и не осознаю жизни вне этой девушки, трущейся об меня. Я умру, если она остановится, но есть все шансы, что она умрет раньше, прежде чем я успею кончить.

Все мои силы уходят на то, чтобы удерживать бедра в неподвижном состоянии. Ее маленькая рука обхватывает мое запястье, и тогда я замечаю, что каждая вена на моем теле проступает из-под кожи.

Она с силой отталкивает мои плечи назад, отрывая мою руку от своего горла, и я врезаюсь в бортик фарфоровой ванны. Она глубоко вдыхает, но не перестает извиваться на мне.

Мои руки переходят на ее округлые бедра, и я не могу удержаться от того, чтобы не прижать ее к себе еще сильнее, перехватив контроль над ее движениями и задавая свой собственный темп.

В основании моего позвоночника зарождается наслаждение, и я чувствую, как напрягается каждая мышца моего тела, приближаясь к разрядке.

Именно тогда, когда я теряю голову от удовольствия, меня легче всего одолеть. Она приподнимается, отстраняясь от моего пульсирующего члена, как раз в тот момент, когда я уже готов был взорваться.

Меня сразу же охватывает разочарование, какого я не испытывал ни разу в своей жизни.

– Клянусь Богом, Аделин, если ты сейчас же не вернешься на место…

Она закрывает мне рот рукой, и с таким же успехом она могла бы засунуть громоотвод мне в задницу – настолько я, черт возьми, потрясен.

– Тише, детка, – шепчет она, слегка усмехаясь.

Черт. Черт ее побери.

Она побеждает.

И она уже знает это, потому что обхватывает рукой основание моего члена и направляет его вверх. Все слова замирают на моем языке, полностью позабытые, когда она плавно опускается – до тех пор, пока головка моего члена не касается ее щели.

Ее голос дрожит, когда она произносит:

– Я владею ситуацией, Зейд. Не ты. А я.

Она опускает руку, и ее глаза приковываются ко мне. В них бушует такой жаркий огонь, что они похожи на настоящие озерца виски.

Такого, какое я, черт возьми, обожаю.

Я сжимаю зубы, и хрупкие кости в моих деснах грозят рассыпаться. Она опускается еще ниже, пока ее тугой жар не поглощает самую вершину моего члена. Мой кулак врезается в ванну, и я едва не теряю сознание от того, насколько невероятно она ощущается.

– Черт, Адди…

Наклонившись вперед, она опускает обе мои руки на свои бедра, крепко сжав их. Ее ладони сдвигают ее груди вместе, и если бы я не был так близок к извержению, то вцепился бы в них зубами.

– Не двигайся, – стонет она, задыхаясь и хрипя от желания.

Я чувствую, как из моих глаз почти вырывается пламя, пока я смотрю на нее. Я закаленная сталь и могу разбивать хоть бриллианты о свой член, но с ней я всегда переставал контролировать себя.

И это самая страшная пытка, какую только может вынести мужчина, но я с радостью перенесу ее, если это будет означать, что она опустится хотя бы еще на сантиметр.

– Не позволяй контролю ускользнуть из твоих пальцев, потому что если это произойдет, то я возьму все в свои руки. Я трахну тебя так основательно, что ты будешь плакать, прося меня остановиться, но этого не произойдет, Аделин. Тебе скорее придется убить меня на хрен, прежде чем это произойдет, и я умру без малейших угрызений совести.

Говорят, что глаза – это окна в душу, и, черт возьми, это неправда, потому что я вижу, как в нее проникает страх через ее тело. И она все еще получает от него наслаждение, как и раньше, когда я был для нее всего лишь тенью в ночи.

Ее киска сжимается, и я чувствую, как ее возбуждение стекает по моему члену, вырывая из моей груди глубокий гортанный рык.

Горячая вода, скопившаяся на уровне моих бедер, хлюпает, когда она меняет положение, чтобы сесть поудобнее.

Она крутит бедрами, впиваясь ногтями в мои бока, и я шиплю.

– Сильнее, – рявкаю я.

Мне нужна боль, чтобы заземлиться. Она нужна мне, чтобы сохранить рассудок. Если я не буду чувствовать ничего, кроме нее, то я потеряю его окончательно.

– Вонзи свои ногти сильнее.

Она слушается, и я вздрагиваю от резких уколов. Однако их хватает, чтобы не дать мне излиться в нее.

Она слегка покачивает попкой, ее движения сдержанны и едва ли позволяют ее киске заглотить меня больше чем на пару сантиметров. Тем не менее это уже заставляет меня закатывать глаза от блаженства.

Одна из ее рук пытается обхватить основание моего члена, но я останавливаю ее. Если она дотронется до меня, то это будет конец.

Я обхватываю свой член у основания двумя пальцами, чтобы успокоить его, а затем другой рукой принимаюсь гладить ее клитор тугими кругами. Ей недостаточно той длины, на которую она насаживается. Но даже в этом случае она нуждается в стимуляции.

По моей груди скользит протяжный приглушенный стон.

– Черт, мне просто необходимо ощутить эту киску. Мне нужно почувствовать, как она обхватывает всего меня. Каждая часть тебя – моя, мышонок, и ты никогда не почувствуешь себя целой без меня внутри себя.

– Это… это все, на что я сейчас готова, Зейд. Я не могу дать больше, – отвечает она, почти умоляя меня понять.

– Прими столько, сколько сможешь вынести, детка. Подари мне свою боль.

Вернув руку мне на бедро, она снова впивается в него ногтями. Я стону сквозь стиснутые зубы, и блаженство затуманивает мой взор. Во мне еще так много всего, но я не буду заставлять ее брать больше.

– Ты так хорошо справляешься, детка. И ты такая чертовски красивая. Я не могу дождаться того момента, когда ты примешь меня всего целиком.

Ее зубы снова стучат, и сквозь них прорывается стон.

– Я так чертовски горжусь тобой, – бессвязно шепчу я, опьяненный видом ее сладкой киски, висящей надо мной, даже если она позволяет мне так немного.

– Зейд, – умоляет она меня хриплым голосом.

– Я скучал по тому, как ты смачиваешь мой член, – хрипло шепчу я, закусывая губу, чтобы сдержать очередной стон.

Она дрожит от моих слов, и струйки ее возбуждения стекают по моим пальцам, держащим член. Обвожу ее клитор быстрее, снова заставляя ее содрогаться.

– Я так скучал по тому, как крепко твоя киска сжимается вокруг меня. Как легко ты обхватываешь его.

Она кивает, теряясь в наслаждении, как и я. Ее глаза закрываются, а ритм становится прерывистым, поскольку она сосредотачивается на трении о мою руку.

– Тебе ведь мало, правда? – выдыхаю я, наблюдая, как ее брови сходятся вместе.

Она прикусывает губу, и, даже пока ее глаза закрыты, я понимаю, что она борется с собой. Борется с инстинктом полностью опуститься на меня.

Она хочет. Черт, я вижу, насколько сильно она этого хочет. Но сопротивляется.

– Тебе нужно больше меня, но ты не позволяешь себе взять это. Поэтому тебе придется довольствоваться тем, что я заполню тебя своей спермой.

Ее губы приоткрываются, с языка срывается хриплый стон, который проносится по всему моему позвоночнику. Я чувствую, что она уже на грани, отчаянно желает кончить.

– У тебя пять секунд, Аделин, или я в конце концов тебя трахну.

И этой искры страха оказывается достаточно, чтобы она наконец прыгнула с обрыва. Она разбивается о скалы, ее бедра содрогаются, а глаза плотно зажмуриваются. По ванной хриплым эхом разносится крик, но я не могу сказать, кому именно он принадлежит.

Я стремительно бросаюсь за ней в пропасть, и мой позвоночник пронзает молния, которая лишает меня всякого рассудка. Она обхватывает меня так крепко, что это почти мешает потокам спермы, изливающимся из моего члена.

И если это и есть рай, то мне остается только сожалеть, что я ничего не сделал, чтобы заслужить его.

Проходит немыслимое количество времени, прежде чем мы оба, задыхаясь, одурманенные электрическими разрядами, падаем в ванну.

Ее щека прижимается к моей груди, мокрые пряди волос струятся по моей коже, словно растаявший шоколад, и я знаю, что она чувствует, как мое бешеное сердцебиение отдается рикошетом в ее челюсти.

Мои пальцы погружаются в ее спутанные локоны, и я крепко обхватываю ее второй рукой. Несколько минут мы просто лежим так, переводя дыхание и теряя сознание от каждого прикосновения друг к другу.

В конце концов я уговариваю ее повернуться. Она обнимает колени, а я выдавливаю шампунь на ладони и тщательно намыливаю ее волосы, прогоняя оставшееся напряжение в ее мышцах.

Я рассказываю ей о первом убитом мной человеке, а она – о своем. Девушке по имени Фиби, которая спасла жизнь Адди, а она была вынуждена взамен забрать ее. Она плачет, рассказывая об этой девушке с огненно-оранжевыми волосами, и о страхе, который та носила в себе, за исключением случая, когда поборола его. Ведь в конце концов она воплотила в себе то пламя, которое развевалось вокруг ее плеч.

Я смываю шампунь, и ее слезы убегают в слив вместе с пеной, пока она оплакивает себя, опустив голову от горя.

Затем я выношу ее из ванны и сажаю на тумбу. Она держит рот открытым все то время, пока я чищу ей зубы. Я целую каждую слезинку и напоминаю ей, что она всегда будет носить Фиби в себе и что теперь это пламя принадлежит ей.

Глава 36. Алмаз

– Исчезновение Ксавьера попало в национальные новости, – сообщает мне Дайя по телефону.

– У них есть какие-нибудь предположения по поводу похитителей? – спрашиваю я, массируя мышцы на плече.

После тренировки с Сибби у меня болит все тело, и я почти готова рухнуть на пол и остаться там навсегда. Из меня получилось бы хорошее удобрение, а из моей грудной клетки могли бы прорасти розовые кусты, и тогда я бы стала единым целым с землей.

Зейд за эти мысли, наверное, назвал бы меня излишне драматичной.

– Все, на что они опираются, – это происшествие в «Уступке». К счастью, ваши лица были скрыты.

– На мне был еще и парик, – добавляю я.

– Они не смогут вас опознать. По крайней мере, люди не смогут, но я уверена, что Клэр сразу поймет, что это были вы.

– Но ведь ничего не доказать.

– А ей и не нужно. Она контролирует правительство и всех рабочих пчелок, которые его возглавляют. Включая полицию, федералов – всех.

Я жую губу, сильнее разминая больное место на плече.

– Думаешь, лицо Зейда попадет в вечерние новости?

Она на мгновение замолкает.

– Или твое.

Мое сердце обрывается и ухает прямо в желудок. Если Клэр повесит на меня убийство, это будет действительно удачный для нее ход. Она полностью разрушит мою писательскую репутацию, но это даже не самое страшное. Против меня могут выдвинуть обвинение, сфабриковать улики и вынести приговор. И потом я попаду не в тюрьму, а прямо в руки Клэр.

Черт. Меня. Побери.

– Зейд не позволит, чтобы с тобой что-нибудь случилось, Адди, – заверяет Дайя. – Не паникуй. Мы со всем разберемся. Я уверена, он предусмотрел и это.

Я киваю, хоть она меня и не видит. Ее слова мало помогают успокоить мое бешено колотящееся сердце.

– Может быть, мне не следовало…

– Адди, не будь одной из тех, кто сожалеет только о том, что попался. Сожалей, потому что это тебе не по душе, если ты действительно так считаешь. Если честно, я вообще никаких угрызений совести не испытываю по поводу убийства Люка, так что, наверное, мы обе в дерьмовом списке Бога или что-то в этом роде. В любом случае, а как же то, что мы сделаем с Клэр? Это огромный поступок. Больше, чем ты или я. И он спасет много жизней.

Снова киваю, крепко зажмуриваясь.

– Я знаю, ты права. Мне не жаль, что я сделала это. – Тяжело вздыхаю. – Просто не знаю, что будет дальше, и мне страшно.

– Все будет хорошо. Помни, кто на твоей стороне.

И тут я ощущаю прикосновение к своему плечу: он убирает мою руку и заменяет ее своей, вдавливая большой палец в этот неподатливый узел.

Моя рука опускается, и там, где его умелые пальцы воздействуют на мои мышцы, вспыхивает смесь боли и наслаждения.

– Я помню, – бормочу я, сдерживая стон, рвущийся из горла, когда он нажимает на особенно болезненную точку. – Спасибо, Дайя. Я перезвоню тебе позже, хорошо?

И как только кладу трубку, наконец перестаю сдерживать этот стон. Я решила, что если Дайя услышит его, то может встревожиться. Его вторая рука присоединяется к процессу, извлекая из меня еще больше звуков удовольствия. Чертовски приятно.

– Дайя сообщила новости? – тихо спрашивает он.

– Да, – отвечаю я надтреснутым голосом.

– Ничего…

– Со мной ничего не случится, я знаю, – перебиваю я. – Но иногда все идет не по плану.

Он разворачивает меня к себе, и я устало вздыхаю. Его шрам сморщивается от веселой ухмылки, когда он замечает мое дерзкое выражение лица.

– Тогда тебе обязательно стоит посмотреть выпуск новостей в восемь часов.

Мои брови сходятся, и я недовольно сжимаю губы.

– Что ты сделал?

– Еще ничего, но скоро сделаю.

Он щелкает меня по носу, и я шиплю в ответ, отпихивая его руку. Его улыбка становится шире, охватывая все покрытое шрамами лицо и озаряя его глаза цвета инь-ян.

Господи, его улыбка чертовски опасна. От нее у меня легко может остановиться сердце.

– В восемь часов, мышонок. Я обижусь, если ты пропустишь их.

* * *

– Ты не можешь там сесть, Адди! Ты же сядешь прямо на колени к Бэйну. А он ужасно костлявый, ему будет неудобно.

Она останавливает меня, когда моя задница уже висит в воздухе над кожаным диваном.

– Э-э, ладно, – вздыхаю я, немного устав от необходимости сторониться своей чертовой мебели, потому что воображаемые друзья Сибби все время устраиваются на ней.

Неужели они не могут постоять? Сложно представить, что их невидимые ноги устают.

Выпрямляюсь, и Сибби громко ахает, заставляя меня подпрыгнуть и едва не выронить бокал с вином.

– Что такое? – спрашиваю я, с тревогой высматривая паука на диване. Меня они не пугают, но Сибби, как правило, превращается в еще более маленького ребенка, когда появляются какие-нибудь насекомые.

– Мне очень жаль, Адди, но Бэйн схватил тебя за задницу. Бэйн, нельзя так делать! Зейд же прикончит тебя, понимаешь? У него яйца в узел завязываются, когда до нее кто-то дотрагивается.

– Яйца в узел? – бормочу я, одновременно смущенная и совершенно охреневшая.

Неловко чешу большим пальцем плечо, пока она продолжает ругать Бэйна.

– Сяду-ка я сюда, – бормочу я, слегка опешив.

Включаю восьмой канал. Там снова говорят о Ксавьере, и я тут же покрываюсь испариной, ожидая, что на экране появится моя фотография в качестве подозреваемого.

Думаю, если бы это было так, то полиция уже стучалась бы в нашу дверь, но беспокойство все равно не покидает меня.

Сделав большой глоток вина, я бросаю взгляд на время на своем телефоне и отмечаю, что уже 19:59. Зная Зейда, он сделает всё точно в назначенный срок, что бы он ни затеял. Ровно в восемь, с точностью до секунды.

Я делаю еще один глоток и закатываю глаза, когда рука Сибби скользит по ее бедру, задирая черное платье в горошек, а затем она начинает шлепать себя по руке и кричит на Мортиса за то, что он пытается приставать к ней в моем присутствии. Ей все лучше и лучше удается держать свою сексуальную активность при себе.

Мое сердце замирает, когда изображение репортера на экране начинает прыгать, затем превращается в помехи, а потом и вовсе пропадает. Я изумленно ахаю, увидев, что вместо него в телевизоре появляется мужчина с надвинутым на голову черным капюшоном и знакомой черной маской с драматичной хмурой складкой между бровей и прорезями для глаз.

Быть того не может.

Медленно встаю и с открытым ртом приближаюсь к телеэкрану.

– Приветствую вас, собратья-американцы, – начинает Зейд, и мои брови вскидываются вверх, когда я слышу, насколько аномально глубоко звучит его голос. Он изменил его. – В связи с исчезновением нефтяного магната Ксавьера Делано я хочу обратиться к полиции, всем правительственным служащим и, как всегда, к народу этой страны.

Зейд скрещивает руки в черных перчатках, кажется устраиваясь поудобнее.

– Ксавьер Делано покупал женщин в качестве секс-рабынь у торговцев людьми, а потом убивал их, когда они ему надоедали. Я опубликовал все доказательства в Сети. На фото выше изображены несколько женщин, которых он купил, пытал, насиловал и умертвил. Запомните их имена. Я запомнил. В честь всех погибших от деяний этого человека я взял дело в свои руки. Ксавьер Делано не пропал без вести. Он мертв.

Зейд наклоняется вперед и качает головой. В радиоволнах, излучаемых экраном, сквозит жуть. И пока я смотрю в бездонные дыры, в которых скрываются его глаза, мои кости пронизывает чувство реальной опасности. И я дрожу, наслаждаясь им.

– Он не первый, кто пострадал от последствий своих действий, и он будет не последним. Я – Зейд, и я наблюдаю. Никто не в безопасности. Особенно те, кто предал меня.

Его изображение исчезает, переключаясь на бледное, испуганное лицо репортера.

Из гипнотического состояния, в которое я впадаю, меня выводит громкий хруст. Я поворачиваю голову в сторону Сибби и успеваю заметить, как она запихивает в рот горсть попкорна. Должно быть, она почувствовала мой взгляд, потому что замирает с набитым ртом и смотрит на меня широко раскрытыми невинными глазами.

– Что?

– Он взял на себя ответственность за все случившееся, – ошеломленно произношу я.

Сибби моргает, выглядя растерянной.

– Конечно взял. То есть он же не полностью соврал, но Зейд сделает все, что угодно, чтобы защитить тебя. – Она качает головой. – А ты что, сомневалась в нем?

Мой рот открывается.

– Наверное, я просто не ожидала… такого.

Сибби пожимает плечами, с трудом проглатывая попкорн, и набивает рот снова.

– Это было умно с его стороны.

Да. Вряд ли кто-нибудь поверит, что Ксавьера Делано убила обычная девушка, которая к тому же является известным и признанным писателем, а вовсе не Зейд. Полиция будет выглядеть глупо, даже если просто попытается обвинить меня. К тому же всем известно, что я стала жертвой секс-торговли. Можно, конечно, попытаться обставить все так, что я решила отомстить Ксавьеру, но тогда им придется столкнуться с дополнительным конфликтом, когда Зейд поднимет самый настоящий бунт из-за несправедливого отношения к выжившей жертве. Не говоря уже о том, что Зейд в буквальном смысле ни за что не позволит увезти меня в тюрьму. Он спрячет меня в подполье и возьмет всю вину на себя. А народ в очередной раз поддержит Зейда, а не правительство, чего Клэр хочет меньше всего.

Черт. Зейд действительно разрушил все планы Клэр, и все ради того, чтобы защитить меня.

– О! – восклицает Сибби, заставляя меня снова подпрыгнуть. – Ты должна написать об этом книгу. Твои читатели просто в обморок упадут от того, как большой и страшный парень приходит к тебе на помощь, а потом убивает твоего обидчика.

И она не ошибается. Даже я падаю в обморок от этого сюжета.

Но я слишком эмоционально вымотана, чтобы писать сейчас. Я нахожу в себе силы, только время от времени публиковать небольшие новости, а потом снова отключаюсь, слишком обессилев, чтобы читать даже комментарии. До тех пор пока я не буду готова вернуться к своей карьере, на все сообщения и вопросы отвечает моя личная помощница. Честно говоря, не думаю, что смогу по-настоящему сосредоточиться на писательстве, пока Клэр жива.

– Тебя смутило, что он присвоил себе все лавры? – спрашивает Сибби, неправильно истолковав мое молчание.

Я смеюсь.

– Меня не волнует слава.

– Тогда почему ты так напряжена?

Потому что моя кровь превратилась в жидкую лаву. Боже, помоги мне, если Сибби окажется поблизости, когда я увижу Зейда, потому что я не уверена, что смогу удержаться от того, чтобы не наброситься на него, а ты знаешь, Господи, что эта странная маленькая кукла не захочет покидать комнату.

В моем теле бушует множество эмоций, и на первом месте среди них – потребность отблагодарить его. И я хочу отблагодарить его очень многими, черт побери, способами.

Когда я увидела его на экране, с этим его глубоким голосом и черной маской, подставляющего себя под огонь, чтобы защитить меня, я только и могла думать о том, насколько сильно я его люблю. И как сильно мне нужно продемонстрировать ему свою любовь. Как сильно мне нужно рассказать ему о ней.

Убийство Ксавьера не будет иметь для Зейда практически никаких последствий – по крайней мере, со стороны общественности. Ему не нужна поддержка людей, чтобы продолжать делать то, что он уже делает. Независимо от их мнения, Зейд занимался этим всегда. И неважно, решат ли люди перейти на другую сторону из-за того, что он убрал этого хищника с улиц.

На фоне всех жертв, которые Зейд принес ради меня, это не так уж и много. Но для меня имеет огромное значение.

То, что мы делаем, гораздо важнее, чем написание книг, но я все равно буду опустошена, если потеряю свою карьеру, которую так люблю. Это было бы равносильно потере еще одной моей частички, а у меня и так мало что осталось.

– О… – тихо произносит Сибби, поскольку ее осеняет. – Я поняла. Ты хочешь его трахнуть.

Мои щеки вспыхивают, но я не пытаюсь спорить. Потому что она права. Я крепко сжимаю бедра, и в глубине моего живота возникает знакомое пьянящее чувство.

Не стану лгать и говорить, что его вид не возбудил меня. Моя кровь горит, и я почти вибрирую от желания. Его поступок был… он был чертовски сексуальным. Что еще тут сказать?

Сибби стонет и надувает губы.

– Почему вам, ребята, можно заниматься громким сексом, а мне нельзя?

Я поворачиваюсь к ней, широко распахнув глаза, с выразительным взглядом, который так и говорит: «Ты совсем охренела?»

– Потому что ты пытаешься делать это на глазах у всех, Сибби.

Она опускается на диван и скорбно запихивает в рот горсть попкорна.

– Не моя вина, что вы, ребята, такие скучные.

Я закатываю глаза. Про нас с Зейдом много что можно сказать, но «скучные» – это точно не про нас.

5 июня 2022

Я еще никогда не говорила мужчине, что люблю его. Никогда. Потому что ненавижу делать это. И не важно, что до Зейда я ни разу по-настоящему ни в кого не влюблялась. Но я не говорила этого даже своим юношеским влюбленностям в старшей школе. Ну знаете, когда ты думаешь, что любишь кого-то, но даже не знаешь, что такое любовь? Что-то всегда меня удерживало от этих слов.

Я все еще не хочу говорить их. Но только потому, что мне страшно.

Не знаю, может, это взросление? Не знаю почему. Я ведь знаю, что Зейд испытывает ко мне. Знаю с самого первого его сообщения.

И все равно я потею, словно загнанная крыса.

Может, это потому, что я не знаю, КАК признаваться в любви? Проклятье, я ведь правда не знаю. Мне нужно просто выпалить это, когда он войдет в дверь? Или вначале поцеловать его, а потом сказать? Мне нужно подготовить речь?

Черт.

Черт побери все это.

Я просто скажу ему, когда он будет ожидать меньше всего.

А потом свалю на хрен.

Глава 37. Алмаз

Когда Зейд переступает порог моей спальни, я уже нахожусь в состоянии нервного возбуждения. Из-за шагов, раздающихся в коридоре, и предвкушения встречи с Зейдом я так и не смогла уснуть.

Уже далеко за полночь, и я лежу в постели в одной лишь черной сорочке, тщательно подготовившись к его приходу.

Перевернувшись, я наблюдаю, как он осторожно прикрывает за собой дверь и шаркает в сторону ванной; в воздухе витает запах серы, крови и дыма. Через настежь распахнутые двери моего балкона в комнату проникают прохладный ветерок и лунный свет.

Я сажусь и включаю бра над кроватью, ощущая себя одной из тех женщин, которые ждут в темноте, когда их муж-изменник прокрадется в спальню, чтобы наконец зажечь лампу.

Мысль о том, что Зейд изменяет мне, вызывает смех. Наверное, это единственное, о чем мне никогда не придется беспокоиться.

Он останавливается и поднимает подбородок.

– Это момент, когда мы ведем себя словно супружеская пара и я спрашиваю, где ты пропадал и почему вернулся домой так поздно? – слегка дразню его я.

Мягкий желтый свет лампы создает мрачноватый эффект; он поднимает руку и стягивает толстовку вместе с белой футболкой через свою голову.

Я закусываю губу, впиваясь глазами в его мускулистую, покрытую татуировками спину и массивные руки.

– Конечно, детка, – тихо отвечает он. – Но мы оба знаем, что мой член принадлежит только тебе.

– Хорошо, тогда ты знаешь, что я могу отделить его от твоего тела, если захочу. Раз уж он мой и все такое.

Он поворачивается ко мне с ухмылкой, ничуть не обеспокоенный моей угрозой.

Скрещиваю руки на груди. Это просто оскорбительно. Теперь я вполне способна на нечто подобное.

– Я задержался, потому что парень, за которым я охотился, находился прямо посреди аэропорта, пытаясь сесть на самолет.

– И как же ты его вытащил, чтобы никто не заметил?

– Устроил засаду в туалете. Потом мне пришлось вытряхнуть содержимое из его чемодана, и запихнуть в него его самого.

Я пораженно моргаю. Звучит… интересно.

Раньше я бы назвала Зейда помешанным. Больным. Психопатом. То есть он все еще такой. Но это уже не отталкивает меня так, как раньше. А может, и никогда не отталкивало и я обманывала сама себя.

Я часто так делаю.

– Кто это был? – интересуюсь я.

– Один парень, которого меня попросила убить Джиллиан. Он был ее отчимом и издевался над ней в детстве, – поясняет он, снимая ботинки и аккуратно ставя их в углу.

Я не удивилась, узнав, что в быту Зейд весьма педантичен. Он не похож на человека, который оставляет грязное белье валяться посреди комнаты на целую неделю, а посуду – стоять немытой в раковине.

– Хорошо, – бормочу я, радуясь, что он смог помочь ей. – Он единственный, кого ты убил сегодня?

– Да, – коротко отвечает он, изогнув бровь.

Я киваю и облизываю пересохшие губы, нервничая из-за того, что вообще говорю на эту тему.

– Значит, Рио все еще скрывается?

Зейд бросает на меня взгляд.

– Я знаю, где он, Адди, – отвечает он и подходит ко мне в одних черных джинсах.

У меня замирает сердце, но я пытаюсь сохранить невозмутимое выражение лица.

– Ты же не хочешь, чтобы он умирал, – открыто заявляет он, присаживаясь на краешек стула рядом с кроватью.

И я абсолютно уверена, что потом нам придется его выбросить – Зейд покрыт кровью с головы до ног.

– С чего ты…

– Не лги мне, – сурово отрезает он, глядя прямо перед собой. Его белесый глаз устремляется на меня, а затем снова возвращается на черную стену. – Я вижу выражение твоего лица каждый раз, когда речь заходит о его предстоящей смерти, но ты упорно молчишь. Я давно знаю, где он, но решил не убивать его, пока ты не откроешь свой красивый ротик и не скажешь, чего ты на самом деле хочешь.

Я жутко нервничаю. Словно он поймал меня на измене и теперь я должна признаться ему в содеянном. Ничего подобного, конечно, не было, но я все равно чувствую, что поступила плохо.

– Я не знаю, что чувствую, – признаюсь я, вжимаясь спиной в прохладный камень. – Он делал мне больно. И часто. Но не так, как ты думаешь.

– Он не насиловал тебя, – уточняет Зейд.

– Нет… не насиловал. Но он смотрел, как это делали другие, и не останавливал их. Но тогда… тогда он не мог мне помочь.

– Разумеется мог, – возражает Зейд. – Неужели ты думаешь, я стал бы стоять в стороне и смотреть?

– Даже если…

– Нет. Ответ – нет, независимо от ситуации. Даже если бы я был без оружия и на меня наставили пять стволов, я бы все равно не стал смотреть, как ты – или любая другая девушка – переживает то, что пережила ты. И я прекрасно знаю, что его сестру держали в заложницах, но он мог обратиться ко мне.

Я хмурю брови. Об этом я не думала. Рио с самого начала знал, с чем ему предстоит столкнуться. Так почему же он не предал тех, кто держал в заложницах его сестру, и не попросил Зейда ему помочь?

– Ты прав, – тихонько соглашаюсь я. – Но, независимо от его выбора, мне все равно трудно забыть, как сильно он мне помог. Когда Сидни пыталась подставить меня, бывало, что он брал вину на себя, и тогда Рокко выбивал из него все дерьмо. Может быть, он не всегда мог вступиться за меня, но он делал все, что мог, в ситуации, в которой чувствовал себя загнанным в ловушку.

Зейд молчит, поэтому я продолжаю:

– Франческа заставила его заботиться о травмах, которые я получила в автокатастрофе, поскольку это была его вина. Но потом травмы стали появляться из-за мужчин, а затем и из-за Ксавьера, и он лечил и их. Я… я не знаю, как это объяснить. Но он вроде как стал моим другом. Вначале он был немного жесток из-за доктора Гаррисона, но никогда не смотрел на меня как… Он был единственным мужчиной в том доме, который не воспринимал меня как сексуальный объект, и думаю, что в конце концов он стал моим убежищем. Он причинял мне боль, Зейд, но он и защищал меня.

Мышцы на его челюсти напрягаются, но я не могу сказать, что именно у него на уме. Проходит несколько секунд, но в конце концов он поворачивает ко мне голову с абсолютно ничего не выражающим лицом.

– Ты хочешь, чтобы я пощадил его? – спрашивает он ровным тоном.

Я открываю рот, но слов не находится.

– Я не знаю, – честно отвечаю я. – Действительно не знаю.

– О чем мы с тобой говорили? Реши, с чем ты готова жить, а с чем нет. Сможешь ли ты жить со знанием, что я убил Рио, или не сможешь?

Я хмурю брови и опускаю взгляд на свои руки, размышляя над его словами. Я ковыряла заусеницу, не осознавая этого, и теперь на большом пальце появилась кровавая точка.

– Ты бы сделал это? – спрашиваю я, поднимая на него глаза. – Если бы я попросила, ты бы сохранил ему жизнь?

– Да, – отвечает он. – Я готов убить ради тебя – и уже делал это, – но я сложу оружие и больше никогда не возьму его в руки, если ты попросишь меня об этом. То, на что я готов пойти ради тебя, приводит меня в ужас, мышонок. Так легко ты можешь уничтожить меня. И я лягу и приму это. Мне плевать, буду ли я жить или умру, – только ради тебя.

– Не говори так, – шепчу я.

– Я никогда не лгу, Аделин, и не намерен делать это сейчас. Так скажи мне. Ты хочешь, чтобы я пощадил его жизнь?

– Да, – отвечаю я спустя несколько мгновений. – Я хочу, чтобы Рио жил. Жалеет ли он о принятых решениях или нет, я хочу, чтобы он жил с ними. И не хочу, чтобы кто-то из нас был ответственен за то, что Катерина лишится брата.

Зейд опускает голову, но кивает. И любовь, которая едва не сорвалась с моего языка, когда я увидела его по телевизору, снова возвращается, хотя на самом деле она никуда и не уходила.

Я сползаю с кровати и опускаюсь на колени между его раздвинутыми бедрами, беру его лицо в свои ладони и нежно целую в губы.

– Спасибо тебе, – произношу я. – Не только за это, но и за то, что ты сделал ранее. За то, что взял на себя вину за смерть Ксавьера.

– Разве я не говорил, что сделаю для тебя все? – спрашивает он, поворачивая голову, чтобы поцеловать мою ладонь, а потом выскальзывает из моих пальцев и встает.

– Мне нужно принять душ. Ложись спать, детка.

Я открываю рот, но он закрывает за собой дверь ванной прежде, чем я успеваю осмыслить его уход, оставляя меня стоять на коленях на полу и чувствовать себя немного удрученной.

Мое сердце замирает, меня гложет чувство вины за то, что я попросила его пощадить Рио. Наверное, мне стоит отказаться от этого решения. Хотя, если быть честной с собой, думаю, я бы оплакивала его смерть. И больше никогда не смогла бы взглянуть в глаза Катерине, невзирая на все те события, через которые мне пришлось пройти из-за ее брата.

Я все еще сижу в постели и ломаю голову над тем, что делать, когда из глубин ванной появляется Зейд, а за его спиной клубится пар. На нем лишь одно черное полотенце, небрежно обмотанное вокруг талии и готовое вот-вот соскользнуть.

Мой рот наполняется слюной при виде этого зрелища, и кровь сразу же закипает – до тех пор, пока от нее не остается ничего, кроме пара.

Никогда в мире не будет никого похожего на него. И какая-то часть меня страшится дня, когда Зейд умрет. Хотя я много чего могу ему сказать, если он умрет до того, как ему исполнится девяносто лет.

Этот засранец из кожи вон лез, чтобы заполучить меня, так что теперь ему придется мучиться со мной всю жизнь.

Я никогда не пойму, почему люди боятся смерти, ведь время гораздо страшнее нее. В конечном итоге оно и приводит нас к гибели, потому что время – единственное, что делает нас по-настоящему смертными. Мы заперты в иллюзии, из которой нет выхода.

Но, черт, я так хочу выбраться из нее.

Заметив меня, он на мгновение замирает, а затем вздыхает.

– Ты все еще не спишь.

– А ты от меня прячешься, – отвечаю я.

Он невесело усмехается.

– Я маньяк, детка. Я всегда от тебя прячусь.

– Перестань, – огрызаюсь я.

– Чего ты хочешь, Аделин? – резко спрашивает он, и его раздражение усиливается.

– Черт возьми, Зейд, я хочу тебя. Мне жаль, что Рио останется в живых, ясно? Господи, это одна из немногих вещей, над которыми ты позволил мне иметь власть, но заставляешь меня чувствовать себя виноватой из-за моего выбора…

Мой голос срывается, когда он бросается ко мне, потому что страх тут же забивает мне горло. В считаные мгновения он оказывается передо мной, сжимает мою челюсть в своей руке и поднимает меня так, что мои колени едва касаются кровати.

Я визжу, хватаюсь за его руку, но он не успокаивается.

– Тебе нравится притворяться, что ты такая чертовски беспомощная, словно маленькая мышка, попавшая в ловушку. Если ты хочешь быть такой, то я могу показать тебе, что значит быть беспомощным на самом деле. Показать, что значит быть мной.

Мои глаза расширяются в недоумении, а ногти впиваются в его кожу глубже.

– Тобой?! – повторяю я, потрясенная его заявлением.

– Да, мной! – кричит он. – Я не могу себя контролировать, когда дело касается тебя. Я потерял власть в тот самый момент, когда увидел тебя в том книжном магазине, и так и не смог ее вернуть. Думаешь, мои действия были чем-то контролируемым? Пить из твоего тела, несмотря на все твои слезы? Думаешь, она есть у меня? – рычит он, тряся мою голову, чтобы акцентировать свои слова.

Его глаза пылают, полные ярости и чего-то еще, такого сильного, что это сжигает меня заживо.

– Ты сама сказала, что я могу пользоваться твоим телом для своего удовольствия, но чего я никогда не смогу отобрать у тебя? Чего я больше всего хочу от тебя, Аделин?

– Моей любви, – шепчу я, и на мои глаза наворачиваются слезы, которые проливаются.

– Именно так. Твоей любви. Это единственное, что мне когда-либо было нужно от тебя. Так что это ты обладаешь властью, просто ты никогда не знала, что, черт возьми, с ней делать.

Проходит несколько мгновений, но постепенно меня осеняет. Его слова наконец-то пробиваются сквозь толстый череп, которым проклял меня Бог.

Зейд поддавался каждому из своих темных инстинктов, потому что никогда не контролировал себя, не в силах остановиться. Он брал, брал и брал, потому что это было единственным, что он мог делать. Но это никогда не делало его сильным – это делало его беспомощным.

До сегодняшнего дня я все никак не могла понять, почему он всегда делал то, что хотел. Преследовал меня, ласкал, трахал когда вздумается. Не важно, сколько протестов срывалось с моих губ или сколько раз я сопротивлялась ему.

Он преследовал меня, когда я убегала, прижимал к себе, когда я отталкивала его, и все же он готов был поклоняться мне, если бы я попросила его об этом.

И наконец я понимаю почему. Нельзя обладать силой, если не можешь контролировать ее.

– Рад, что ты заняла свой трон, – бормочет он, разочарованно глядя на меня своими немигающими глазами.

Я качаю головой, убираю ногти с его руки и осторожно отстраняю его пальцы от своей челюсти. Он отпускает меня, кипя от едва сдерживаемого гнева.

– Я не занимаю трон, Зейд. Мой трон – это ты. Ты всегда был моей опорой, и мне жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы это понять.

Его взгляд отчаянно ищет в моих глазах любой намек на ложь. Для него это все равно что найти заложенную бомбу. Как только он обнаружит ее, она разорвет его на куски.

Я медленно поднимаюсь с кровати, отодвигаясь от него, пока не встаю на обе ноги. Он не оставляет мне места, но оно мне и не нужно.

Мое сердце колотится, и я опускаю глаза, наблюдая, как моя рука поднимается навстречу его разгоряченной плоти. Она почти обжигает меня, и никогда в жизни мне так не хотелось быть охваченной огнем.

Я провожу кончиками пальцев по его рельефным мышцам, красивым татуировкам и белым шрамам, пересекающим разные части его торса. Мои колени слабеют, и я сосредоточиваюсь на драконе, извивающемся по его груди.

Боже, если это существо не олицетворяет стоящего передо мной мужчину, то я не знаю, что еще оно может олицетворять. Огнедышащий дракон, способный заставить меня воспарить ввысь.

Положив ладонь ему на живот, я отталкиваю его, почти очарованная тем, как он без сопротивления уступает мне.

– Сними, – приказываю я, бросая взгляд на полотенце, и мой голос трепещет от желания.

Он смотрит на меня, и его молчание – громкое и хаотичное, но он выполняет мой приказ.

Я пытаюсь сглотнуть, пока он медленно и методично распутывает полотенце, дразня меня и не сводя с меня своих глаз цвета инь-ян.

Мне кажется, что в моем желудке вращается целая галактика. Черная дыра, поглощающая все чувства и разум. Солнце, посылающее яркие вспышки по всему моему телу и согревающее меня изнутри, которое опускается все ниже и ниже, к самой вершине моих бедер. И сверхновая, которая вот-вот взорвется.

Он распускает узел, и полотенце с тихим шелестом падает на пол.

Черт меня побери.

Его член уже тверд, головка покраснела, а вены заметно проступают под кожей, и я едва не падаю на колени с молитвой на устах. Он чертовски великолепен, и мое сердце разрывается от осознания того, что этот мужчина – нет, этот Бог – мой.

Он выпрямляется, и я пытаюсь заставить себя упиваться им медленно.

Маленькими глотками, Адди. Смакуй его.

Но я не могу сдержать своего жадного взгляда, который пожирает его тело, особенно задерживаясь ниже талии.

Я не забыла, как грозен член Зейда. И все же каждый раз, когда я вижу его и понимаю, что он обязательно окажется во мне, меня словно пронзает током.

Мой рот наполняется слюной, когда я вспоминаю боль от того, как он растягивает меня, и то, с каким трудом он входит в мою киску. Черт, это чем-то похоже на зависимость от боли при нанесении татуировки. При каждом укусе иглы хочется убежать, но ты остаешься, потому что результат обещает чистое, мать его, блаженство.

Бросив на меня испытующий взгляд, он подходит к комоду и достает что-то из ящика. Господи, его задница почти такая же аппетитная, как и передняя часть. Мои легкие смыкаются, и я перестаю дышать.

От его тела меня отвлекает лязг металла. Он приближается ко мне, держа в руках черные наручники, и от этого зрелища мое сердце подскакивает, как камушек на поверхности озера.

Я делаю большой шаг назад. Большинство мужчин, увидев нерешительность, остановились бы, но Зейд не колеблется и идет ко мне.

– Что ты собираешься с ними делать? – спрашиваю я, и тревога в моей груди нарастает.

– Не волнуйся, детка, они для меня.

Я встречаю его взгляд и мгновенно успокаиваюсь. В его черно-белых глазах плещется целый мир эмоций. Желание, любовь, коварный умысел. Но он чертовски спокоен, и именно это и заставляет меня расслабиться.

Нахмурив брови, я смотрю, как он протягивает мне наручники и ключ, но не беру их.

– Что ты задумал? – спрашиваю я, поднимая на него глаза.

– Разве я не говорил, что тебе не нужен полицейский, чтобы надеть на меня наручники? Я сказал, что позволю тебе сделать со мной все, что ты захочешь, и именно это я и делаю.

Не знаю, почему я так удивляюсь этим словам. Он ясно дал понять, что власть в моих руках, но видеть, как он буквально передает мне ее, все равно неожиданно.

Облизав губы, нерешительно беру их и кладу ключ на тумбочку. Он снова поворачивается, демонстрируя мне огромного осьминога, вытатуированного у него на спине, щупальца которого забираются на плечи и шею.

Иногда, когда Зейд спит, я прослеживаю пальцем каждую его линию, знакомясь с ощущением его тела, когда он не требует этого от меня.

Как и в те ночные часы, я провожу пальцами по мелким элементам рисунка, удивляясь таланту, который воплотил его.

Мышцы его спины вздрагивают от моих прикосновений, и я чувствую себя немного приободренной от того, какое воздействие я оказываю.

Наслаждаясь его реакцией, я принимаюсь дразнить его. Вожу подушечками пальцев по его спине, рукам и кистям. По его коже бегут мурашки, и я сдерживаю улыбку. Не думаю, что вообще когда-либо видела, чтобы у этого человека было что-то настолько банальное, как мурашки. Это нормальная человеческая реакция, но разве Зейд вел себя когда-нибудь не как божество?

Я застегиваю наручники на его запястьях и резко вдыхаю, когда он снова разворачивается ко мне. Персефона, заключившая Аида в темницу, – и это слишком сладко, чтобы не вызвать повышенное слюноотделение.

– Ты позволишь мне сделать с тобой все, что я захочу? – переспрашиваю я, не веря.

Видеть его таким… беззащитным – мой мозг просто не может этого переварить.

Его глаза темнеют, и ухмылка сползает с его лица.

– Ты всегда была атеисткой, насколько я понял. Ты не способна верить в то, чего не видишь, и тебе не хватает самой веры потому, что ты слепа к тому, что находится перед твоими глазами. Я в твоем распоряжении – всегда был. Тебе просто нужно увидеть это, чтобы окончательно поверить.

Прочистив горло, я шепчу:

– Садись на кровать.

Он не колеблясь делает шаг и медленно садится, его колени раздвигаются. Мой взгляд снова устремляется туда, и мое сердце трепещет, подобно крыльям колибри, одновременно завороженное и напуганное.

Заставляя себя сосредоточиться, я хватаюсь за подол ночной сорочки и стягиваю ее через голову, сохраняя медленный и мучительный темп. Зейд одобрительно хмыкает, и я смелею. Достаточно, чтобы я спустила трусики с бедер и освободилась от них.

Сексуального способа сделать это не существует, но, глаза Зейда жадно пожирают мое тело, мне кажется, будто я справляюсь с этим не хуже умелой стриптизерши. Но на самом деле я бы наверняка свернула себе шею, если бы попыталась осуществить что-нибудь такое.

– На кровать и на колени, – велю я ему, вскидывая подбородок, чтобы указать направление.

Он усмехается, но делает то, что я говорю, и забирается на кровать с грацией пантеры. Он садится на пятки и раздвигает колени, и больше всего на свете я хочу сфотографировать его, чтобы потом, когда мы станем старыми и седыми и ни один из нас уже не будет способен на секс, смотреть на этот снимок.

Полосы лунного света и мягкое сияние бра подчеркивают все твердые выпуклости на его груди и прессе, выделяют каждую мышцу, напрягающуюся под его кожей.

Лишь дьявол может так божественно управлять тенями на своем теле. Дьявол и Бог – две противоположные силы, составляющие одно противоречивое существо.

Облизывая губы в предвкушении, я переползаю на кровать, а затем – к нему на колени, удерживая свою киску над верхушкой его члена.

Его губы пробегаются по моей шее, и я кладу руки ему на плечи, не только чтобы сохранить равновесие, но и чтобы удерживать его под контролем.

Мое тело пульсирует, и вибрация в руках усиливается, когда я намеренно провожу своими затвердевшими сосками по его лицу. В тот момент, когда он уже собирается прикусить, я отстраняюсь, усиливая дрожь, сотрясающую его тело.

Его голова откидывается назад, и наши глаза встречаются. Я вздрагиваю от безудержного вожделения в его взгляде. Он смотрит на меня так, словно просто выжидает. Выполняет мои приказы до той секунды, пока я не расстегну наручники.

И тогда он в мгновение ока сорвется с места и нападет на меня, словно гадюка. Мое горло в его руках, а сердце – между его зубами.

Я чувствую, как страх отдается пульсацией в моем клиторе, учащая сердцебиение до опасного уровня.

– Думаешь, ты сломлена, Аделин? Подожди, пока не освободишь меня из этих оков, – грозит он, и в его глубоком голосе звучит битое стекло. – Я буду трахать тебя до тех пор, пока не сломаю все твои кости. Беспомощная маленькая мышка, которую я вылеплю своими руками и буду ею управлять.

Он намеренно пытается запугать меня, зная, как сильно мое тело поет от ужаса, который он в меня вселяет.

Инстинкт уговаривает меня броситься бежать от его страшных обещаний и ползучего трепета, что именно так он и поступит. Но в то же время я хочу бросить ему вызов, чтобы поскорее именно это он и сделал.

Сердце колотится, но я не свожу с него пристального взгляда. Закусив губу, протягиваю руку и обхватываю его член, наслаждаясь тем, как его верхняя губа кривится в оскале.

А затем очень медленно провожу его головкой по своей щели, смачивая его, и опускаюсь ниже. Постепенно, пока не перестаю различать, мою или его дрожь я чувствую.

Я наклоняюсь вперед и обхватываю его шею руками, подстраивая свои мягкие изгибы под его стальные формы, и медленно ввожу его в себя. Ощущения точно такие же, как я и помнила: боль, пока он растягивает меня вширь, но вместе с этим и неутолимое блаженство.

Мои демоны начинают щекотать затылок, умоляя впустить их, чтобы они могли разрушить мой разум. Отвлечь меня от этого драгоценного момента, в котором я возвращаю себе то, что у меня украли. Поэтому я сосредотачиваю все свое внимание на мужчине, сидящем подо мной.

На его сбившемся дыхании, на сотрясающемся теле, на венах, пульсирующих на его шее, пока он старается не шевелиться.

Я прижимаюсь губами к его уху, и пьянящее ощущение силы поднимается по моему горлу и срывается с языка.

– Хочешь узнать, как легко я могу сломать тебя? – вкрадчиво шепчу я.

Он хрипит, когда я снова опускаюсь ниже, и уже больше половины его члена оказывается внутри меня. Мне кажется, что этого уже слишком много – и так мало одновременно. Его никогда не будет достаточно. Даже когда я буду полна до краев, мне будет хотеться еще.

Я не жду его ответа; моя тревога сжирает меня заживо, даже несмотря на то, что момент кажется мне подходящим. Таким, черт побери, правильным.

– Я люблю тебя, Зейд. И порой мне просто невыносимо это, – произношу я хриплым и срывающимся голосом. – Но ты – единственное, что помогло мне выжить. Ты спас меня. Даже когда мы были в разлуке, ты всегда спасал меня. И я надеюсь, что ты никогда не перестанешь охотиться за мной.

Его голова запрокидывается назад, глаза устремляются в потолок, и он замирает подо мной, такой же твердый, как каменные стены в поместье Парсонс.

– Отпусти меня, Аделин, – произносит он сдавленно. Я с трудом узнаю его голос.

Опускаюсь до самого конца, полностью насаживаясь на него. Камень трескается, и его грудь вздымается от резкого вдоха.

– Отпусти меня, мать твою, – снова вырывается у него.

Качаю головой, пусть он и не смотрит на меня. Его адамово яблоко дергается, когда он сглатывает.

Я знаю, о чем он просит. Он просит снять наручники. Он может освободиться от них и сам, если захочет. И тот факт, что он ждет, пока это сделаю я, о многом мне говорит.

У меня есть сильное подозрение, что несмотря на то, что говорит Зейд, он контролирует себя гораздо лучше, чем считает. Но как только металл упадет с его запястий, это развеется. Теперь, когда я отдала ему всю себя, я могу ощутить Зейда по-настоящему, в самом его неистовом состоянии.

И у меня нет ни тени сомнения, что он набросится на меня, едва наручники окажутся растегнутыми, но сейчас он словно изголодавшийся зверь, которого дразнят свежим мясом, стоя за пределами его клетки.

– Я не стану этого делать.

К черту, я должна воспользоваться преимуществом, пока еще цела.

Мой рот приоткрывается, пока я раскачиваюсь на нем, позволяя своим глазам закрыться, а голове откинуться назад, поскольку в месте нашего соединения неуклонно нарастает эйфория.

Комнату наполняют низкие рваные стоны, и я настолько погружаюсь в процесс насаживания на его член и ощущение того, насколько мне нравится использовать его тело только для собственного ублажения, что, когда его горячее дыхание веером проносится по моей шее, это похоже на пробуждение от лихорадочного сна. Я перестаю понимать, где нахожусь.

– Надеюсь, тебе это нравится, детка, – урчит он мне в ухо. – И ты наслаждаешься тем, что твоя красивая щель цела, а кожа нетронута.

У меня перехватывает дыхание от того, насколько зловеще звучит его голос. Он темнее, чем черная дыра, поглощающая звезды на небе. И ничто не способно ускользнуть от этой темноты – ни они, ни сам Зейд.

Я прижимаюсь к нему сильнее, стискивая зубы; его язвительные слова подтачивают мою решимость. Оба наших тела покрываются потом, но по совершенно разным причинам. Его – потому что он сдерживает своего зверя, в то время как мое тело свободно и неподвластно ему.

– Я тебя не боюсь, – лгу я дрожа и поворачиваю бедра так, чтобы конец его члена попал в то самое, заветное место.

– Какая жалость, – рокочет он, покусывая чувствительную плоть на стыке моих ключиц, заставляя мое тело дрожать в очередной раз. – Мне нравится, когда ты, словно маленькая испуганная мышка, трепыхаешься под моей хваткой и отчаянно пытаешься вырваться.

– Ты чувствуешь себя сильным? – спрашиваю я сквозь стиснутые зубы, повторяя вопрос, который он задавал мне совсем недавно.

В глубине моего живота нарастает оргазм, разрушая мой самоконтроль, и мои движения становятся хаотичными.

– Конечно чувствую, – шепчет он, и его глубокий голос кажется еще более темным и порочным. Наши стоны переплетаются, когда я дергаю бедрами. – Когда ты в моих руках, только тогда я чувствую, что этот мир достоин спасения.

Задыхаясь, я ускоряюсь, догоняя оргазм, он уже совсем близко.

– Тебе нравится кончать от моего члена, да, детка? Помни об этом всякий раз, когда тебе вдруг вздумается решить, что я тебе не нужен. Ничто не заставит твою маленькую киску чувствовать себя лучше, чем я. И смотри, мне даже не нужно ничего делать.

Мое зрение затуманивается, клитор трепещет. Я опускаюсь, насаживаясь на его член до тех пор, пока наконец не достигаю этой вершины.

Мою душу будто разорвали в клочья за считаные секунды. Из моего горла вырывается крик, хоть я и не слышу его. Не сейчас, когда каждая частичка моего сознания разбросана в сотнях тысяч различных измерений.

Больше нет ощущения времени и пространства, только цвета и чувство какой-то полноты. Словно раньше я была неправильно собрана, а теперь, когда я разбилась, эти кусочки наконец-то сошлись верно.

Это так чертовски затягивает, что к тому моменту, когда я прихожу в себя и снова оказываюсь в поместье Парсонс, я хочу вернуться туда опять. Куда бы я ни отправлялась, я хочу вернуться в это место.

Зейд опускает подбородок, выглядя в какой-то мере побежденным. Это так настораживает меня, что я отклоняюсь в сторону и достаю ключ, лежащий на тумбочке. В тот момент, когда я уже собираюсь с него слезть, он поднимает голову буквально на сантиметр.

– Не надо, – предупреждает он.

Не имея четкого представления о том, где именно сейчас находится его голова, я слушаю его голос и тянусь к нему, судорожно пытаясь нащупать замочную скважину. И вот – ключ наконец вставляется, но я не решаюсь его повернуть.

Меня охватывает предвкушение. Я знаю, что он готовит наступление, но… не знаю, что именно он сделает, и это меня страшит.

– Зейд…

– Что такое, Аделин? – мрачно спрашивает он, по-прежнему не поднимая глаз. – Поверни же ключ, – шепчет он.

Боже, это так чертовски пугает.

– Не уверена, что хочу, – честно сознаюсь я.

– Может, ты предпочитаешь, чтобы я освободился сам? Сделай это, или я приму решение за тебя.

Значит, у меня только иллюзия выбора. Ну и джентльмен, мать его.

С трудом сглотнув, я задерживаю дыхание и поворачиваю ключ. Металл щелкает, и в следующую же секунду его рука обхватывает нижнюю часть моей челюсти, поднимая меня в воздух, прямо с его члена.

Я вскрикиваю, когда он швыряет меня на кровать. Его жесткие пальцы впиваются в мою шею, и он устраивается между моих ног, высоко задирая одну из них на свое бедро. Он без лишних слов вгоняет себя в меня до упора.

– Скажи это еще раз, – требует он. – Я хочу, чтобы ты посмотрела в мои чертовы глаза и повторила это.

Он вбивается в меня с новой силой, вырывая из меня всхлип.

В горле пересыхает, и слова подступают к нему, словно черствый хлеб. Но я смотрю в его безумные глаза, обнаруживая в них целую вселенную, и произношу:

– Я люблю тебя. Ты забрал у меня все, что было.

Он низко опускает голову и скользит взглядом по моему телу, которое растягивает сейчас, обдумывая мои слова. А потом поднимает глаза под своими густыми бровями, и в его взгляде появляется лукавый блеск. Как будто забрать у меня все – это именно то, чего он хотел.

Он выглядит… Боже, он выглядит чертовски устрашающе. Как человек, который отчаянно жаждал мести и наконец ее получил.

Из моего горла вырывается судорожный вздох, когда он снова погружается в меня, угрожая уничтожить все, что от меня осталось.

– Ты забрал у меня сердце, душу, способность любить других мужчин. И иногда я ненавижу тебя за это, – дрожащим голосом продолжаю я.

Он опускается к моему лицу, и на его собственном появляется ухмылка, от которой шрам на его щеке морщится.

Мое сердце колотится, а он прижимается ко мне, наслаждаясь мучениями, с какими мне даются эти слова.

– Иногда я жалею, что вообще встретила тебя. Потому что теперь, когда я люблю тебя, я уже никогда не смогу вырезать тебя из своего сердца. Ты сказал, что я истеку кровью прежде, чем это произойдет, и ты прав. И я ненавижу тебя за это.

Зейд хмыкает и облизывает губы, словно съел что-то необычайно вкусное. Его рука скользит по моей щеке и проводит большим пальцем по нижней губе.

– Я никогда не устану слушать, как ты признаешься мне в любви, и если ты когда-нибудь перестанешь, то я вставлю ниточки в твои чертовы губы и заставлю тебя, словно марионетку, повторять эти слова.

Затем он снова наклоняется к моему лицу; его дыхание обдает мои щеки, и он шепчет:

– Но я тебе не верю.

У меня пересыхает во рту, я хмурюсь.

– Ты, мать твою…

Он затыкает меня, снова погружая в меня свой член одним мощным толчком бедер.

– Я потерял твою веру из виду. Мне нужно увидеть ее.

Опускаю глаза, соображая, чего еще он хочет от меня.

Он трет мои губы сильнее.

– Ты говоришь так много того, о чем не думаешь, детка. Истина кроется в кончиках твоих пальцев и мягких изгибах твоего тела. В слезах, которые ты так красиво льешь по мне, и в том, как сильно ты кончаешь для меня. Так покажи мне правду.

В течение нескольких ударов сердца я не знаю, как поступить. Но потом меня осеняет, и, должно быть, он видит озарение в моих глазах, потому что снова ухмыляется, глядя на меня с интересом.

Этот взгляд злит меня, словно он ожидает, что я встану перед ним на колени и начну декламировать стихи или еще какую-нибудь чушь. В моей груди вспыхивает протест, и я перевожу взгляд на тумбочку.

Проследив за моим взглядом, он вскидывает бровь и снова обращает на меня свой взор, безо всяких слов подхватывая мою мысль.

Я истекла кровью для Зейда, но только для того, чтобы избавиться от меток другого мужчины на своем теле.

Когда меня похитили, он вырезал на своем сердце розу. И теперь… я хочу, чтобы он сделал то же самое со мной.

Он тянется к тумбочке и поднимает нож.

– Это ты хочешь? – спрашивает он, вертя лезвие в руках, чтобы на нем заиграли отблески света.

– Да, – произношу я, однако в моем голосе нет ни капли уверенности.

– И что же ты хочешь, чтобы я сделал? Снова порезал тебя?

Я качаю головой и провожу подушечками пальцев по рваной розе на его груди.

– Я хочу ее, – отвечаю я.

Схватив его за запястье, я направляю его руку прямо на свою грудь. Прежнее веселье исчезает из его глаз, сменяясь чем-то темным и зловещим.

– Я хочу такую же, как у тебя, – заявляю я, покачивая бедрами, чтобы напомнить ему, что все происходит по-настоящему.

Он напрягается, вены на его руках и шее начинают пульсировать. Он внимательно изучает меня, и у меня начинают сдавать нервы.

– Пожалуйста, Зейд, – тихо умоляю я.

Закрыв глаза, он делает глубокий вдох, и к тому времени, когда он открывает их, его зверь берет верх.

– Тереби свой клитор, детка, – приказывает он.

Я делаю как он велит: протягиваю руку между нами, нащупываю маленький чувствительный бутончик и начинаю легонько его обводить. Мои веки дрожат, острое наслаждение поднимается во мне и перехватывает дыхание. Я чувствую, как моя киска сжимается вокруг него, пульсируя от желания, и мои прикосновения становятся более интенсивными.

Он рычит, двигая бедрами, чтобы я могла ощутить, насколько сильно я заполнена им.

Одна из его рук проскальзывает под меня и крепко обхватывает мою шею, а сам он наклоняется ближе, нацеливая кончик ножа на кожу над моим сердцем.

Он смотрит на меня из-под ресниц, ожидая ответной реакции. Я издаю лишь хриплый стон и прижимаюсь к нему крепче. Я уже оказывалась во власти боли Зейда, и это было одно из самых эйфорических состояний в моей жизни.

– Я не намерен останавливаться, – предупреждает он.

– Я тебя не боюсь, – рычу я, снова застонав от нарастающего оргазма.

– Как много лжи, – шепчет он перед тем, как вдавить в меня лезвие и начать резать.

Я резко вдыхаю, в груди вспыхивает жгучая боль. Он медленно и методично начинает проникать в меня и выходить, сохраняя плавность движений, чтобы сделать надрез как можно более аккуратным.

И это не маленькие короткие порезы, как в прошлый раз, а один длинный, непрерывный штрих. Меня почти ослепляет боль, и я тру свой клитор сильнее, плача от наслаждения и агонии, терзающих мое тело.

В мою кожу словно въедается пропитанная бензином роза, и она неуклонно воспламеняется от его прикосновений.

– Я вырежу на твоей плоти целый сад шрамов, мышонок. И только моя боль оживит их.

Я откидываю голову назад, задыхаясь от острого укуса его ножа.

– Они будут расти только под моими пальцами.

Я зажмуриваю глаза, и его голос резко обрывается.

– Смотри на меня, Аделин. Я хочу, чтобы ты видела, как я клеймлю тебя своей.

С трудом, но я заставляю себя открыть глаза, переводя взгляд со зловещей розы, выгравированной на моей коже, на его сверкающие, непохожие друг на друга глаза.

– Ты так хорошо справляешься, детка, – шепчет он, не сводя с меня пристального взгляда.

Вдоль линии моих волос струится пот: два совершенно разных ощущения сражаются в моих нервных окончаниях.

– Ты так охренительно хорошо держишься, – стонет он, прикусывая губу, пока кровь сочится из моей раны, скапливаясь в ложбинке у моего горла и пропитывая простыни подо мной.

Мое дыхание сбивается, когда его член упирается в ту самую точку внутри меня, и мои глаза закатываются. Я выгибаюсь дугой и кручу пальцами быстрее, уже не заботясь о том, насколько гротескно будет выглядеть моя роза.

В нашей любви нет ничего красивого. Она полна неровных линий, сколов и острых граней. Она причиняет чертовски сильную боль. Но какой это шедевр, если ты не истекаешь кровью?

Он бранится, лезвие все быстрее рассекает мою кожу.

– Не смей кончать, Аделин, пока я тебе не позволю.

Я не слушаю его, продолжая преследовать свой оргазм, невзирая на его запрет. Все остальное сейчас не имеет никакого значения. Я так хочу кончить на его члене, когда его нож в моей груди.

Он рычит, рука, обвивающая заднюю часть моей шеи, скользит вверх и сжимает мои волосы так сильно, что я вскрикиваю. Проходит еще несколько мгновений, и он отводит нож, но агония все еще пульсирует в окровавленной розе.

Я близко. Прямо на краю пропасти.

Но тут он резко откидывает мою голову назад, заставляя меня выгнуться. Острие ножа упирается мне в яремную вену, и в моем ухе раздается опасно мягкий голос Зейда.

– Я так легко могу перерезать тебе горло. И чем сильнее ты будешь кончать, тем быстрее будет вытекать кровь из твоего тела, – тянет он.

Мои пальцы замирают, и дыхание перехватывает новый вид агонии, пока я сдерживаю свой оргазм.

– Ты не кончишь, пока я тебе не скажу, – повторяет он, его голос становится жестким и грубым, словно наждачная бумага.

Но, несмотря на угрозу, он трахает меня все сильнее, вжимаясь грудью в мою грудь и заставляя меня болезненно вскрикивать в ответ.

Его дыхание учащается, острый край больно вгрызается в чувствительную плоть на моей шее. С каждым толчком он раскачивает мое тело все интенсивнее, заставляя мою кожу скрестись о его.

– Зейд, пожалуйста, – рыдаю я. – Ты так охренительно хорош. Мне так это нужно.

Он резко вдыхает, а затем отшвыривает нож через всю комнату, и звук удара о зеркало заглушается моими громкими криками.

Его рука обхватывает мое горло, а губы по-прежнему прижимаются к моему уху.

– Скажи это еще раз, – требует он, ускоряя темп.

Я прикусываю губу до привкуса меди, пытаясь сдержаться и не взорваться прямо в его руках. Я проигрываю эту битву, и я – чертова лгунья. Я в ужасе от того, что сделает Зейд, – настолько, что продолжаю цепляться за сознание. И все же я знаю, что если отпущу его, то приму наказание с таким же наслаждением, как и острие его ножа.

– Я люблю тебя, – выдыхаю я, и едва эти слова слетают с моего языка, как его рука сжимается, перекрывая доступ кислорода в мои легкие.

– Такая хорошая девочка. Я хочу, чтобы ты пропитала эти простыни своими соками так же глубоко, как своей кровью, ты меня поняла?

Мой рот открывается, но из него не вырывается ни звука. Он слишком крепко сжимает мое горло, чтобы пропустить сквозь него хоть один децибел.

Чернота лижет края моего зрения, дразня меня и медленно вползая внутрь. Давление в голове усиливается, и я чувствую, как мое лицо начинает ярко краснеть. В моем животе нарастает паника, переходящая в водоворот блаженства и агонии. Я борюсь с желанием того, чтобы он остановился, и одновременно хочу, чтобы он свернул мне шею, если он в самом деле хочет это сделать.

Впиваюсь ногтями в его руку, и, когда мои глаза уже начинают закатываться, он отпускает мое горло, как раз в тот момент, когда по мне прокатывается мощная приливная волна.

Сочетание головокружения и сокрушительного оргазма повергает меня в исступление. Моя киска сжимается вокруг него так туго, что я чувствую, с каким трудом ему приходится протискиваться внутрь меня.

– Зейд! – кричу я охрипшим голосом, обхватывая его шею.

Я отчаянно пытаюсь ухватиться хоть за что-нибудь, заземлиться, пока не разлетелась на куски.

У меня звенит в ушах, когда мое тело полностью выгибается на кровати, и эйфория, когтями впивающаяся в мои внутренности, становится слишком сильна, чтобы я могла ее пережить.

Он отказывается останавливаться, трахая меня все сильнее, даже несмотря на то, что я бьюсь в его руках. Его руки с силой сжимают мои бедра, и если бы я могла увидеть образ Бога, который смотрит мне в глаза, спрашивая, готова ли я вернуться назад, то обнаружила бы перед собой обезумевшего мужчину, стоящего на коленях и спрашивающего, может ли он тоже отправиться со мной.

На мои глаза наворачиваются слезы, а лицо искажается в беспомощном крике, пока мое тело разрушается. Все эти ощущения слишком сильны для меня.

– О боже, пожалуйста, я больше не выдержу!

Я чувствую, как его кулак врезается в матрас рядом с моей головой, и из его горла вырывается гортанный рык. Его язык скользит по моей скуле, слизывая капли слез.

– Смотри на меня, когда молишься мне, – рокочет он. Я качаю головой; слезы льются из моих глаз рекой. – Черт, ты так прекрасна, когда плачешь для меня. Думаешь, теперь я когда-нибудь остановлюсь? Я хочу пить твои гребаные слезы, словно кровь Христа.

Я снова качаю головой, безмолвно умоляя его остановиться. Но он отказывается, и я задаюсь вопросом, сколько еще я смогу выдержать эту муку, прежде чем потеряю сознание.

– Я тоже твое спасение? – выдыхаю я, прежде чем из моего горла вырываются рыдания.

– Ты всегда была единственной, кто спасет меня, мышонок.

Он содрогается, и я чувствую, как напрягается его тело, приближаясь к финалу. Он настигает меня, и я боюсь того, что случится, когда он это сделает.

Он трахает меня все быстрее, просовывая руку между нашими телами и нащупывая пальцами мой клитор, и на этот раз я совершенно перестаю что-либо видеть. Мой рот раскрывается в почти беззвучном крике, и он рычит, создавая звук, от которого мы оба распадаемся на части, дрейфуя в своей собственной погибели.

Зейд замирает, но мои бедра уже движутся сами по себе, ударяясь о него, пока мы превращаемся в пепел.

Мы – прах, и в прах мы и вернемся.

Время перестает существовать, и к тому моменту, когда мы вновь приходим в себя, мы задыхаемся и дрожим от пережитого. Мои щеки мокры от слез, которые все еще текут из глаз, пока я пытаюсь перевести дыхание. Но я не могу. Из-за рыданий, раздирающих мое израненное горло.

Зейд обхватывает меня за шею и крепко прижимает к себе, и мы пытаемся восстановиться после… что бы это ни было.

– Я тоже тебя люблю, – шепчет он.

С каждым днем мы становимся все ближе и ближе к смерти – наши тела разрушаются все больше и больше. И если это то, на что похожа смерть, то я больше не хочу ощущать ничего другого.

Глава 38. Охотник

Затишье затянулось.

Слишком затянулось.

На заднем фоне тикают часы, а надо мной раздается скрип методичных шагов. Туда-сюда.

Тик-так, тик-так, тик-так.

Но это все равно не то. От Клэр ничего не слышно.

После моего появления на телевидении четыре дня назад она предприняла меры предосторожности и в тот же вечер вывела из строя все свои устройства.

Я знал, что, вероятнее всего, Клэр воспримет мою угрозу всерьез. Эту переменную было бы глупо не учитывать. Но на этот риск я был готов пойти, чтобы уберечь Адди от обвинений в убийстве. Они вполне могли бы привести к еще одной попытке ее похищения – уже в полицейском участке. Конечно, я мог бы увезти ее куда-нибудь, где ее никто не найдет, но это означало бы лишить ее всякого подобия нормальной жизни. Не то чтобы у нее сейчас была нормальная жизнь, но, по крайней мере, у нас есть шанс вернуть ее, когда мы позаботимся о Клэр.

Я надеялся, что красноволосая стерва окажется слишком гордой, чтобы избавляться от своих девайсов, но, полагаю, Клэр не оказалась бы там, где она сейчас, будь она идиоткой.

Поместье Парсонс охраняется так, чтобы ни одна чертова птица не пересекла его периметр без моего ведома. Еще мы работаем над восстановлением сигнала от Клэр. Теперь, когда мы точно знаем, где она находится, я могу попросить одного из своих людей подобраться как можно ближе к ее острову. Мы забросим туда беспилотник, который передаст вирусное ЭМ[16]. Оно распространит вирус на всю технику в зоне его действия, и тогда мы сможем определить, какие из устройств представляют для нас интерес. Чтобы доставить кого-нибудь туда, в пределы досягаемости, потребуется пара дней, а за то время, пока она будет находиться в автономном режиме, она многое успеет натворить.

Тик-так, тик-так, тик-так.

Я разминаю шею, мышцы хрустят и стонут.

Она не сделала еще ни одного хода. Но это, черт побери, невозможно. Эта сука умеет реагировать. Ее мозг размером с этот особняк – и настолько же темен, как его содержимое.

Шаги затихают, словно услышав мои мысли и обидевшись на них. Я делаю глоток виски, испытывая этого засранца. Я достаточно на взводе, чтобы вступить в противостояние даже с воздухом, и победитем, черт побери, выйду я.

Через несколько мгновений шаги возобновляются, и я разражаюсь беззлобным смехом.

Кем бы ни был этот призрак, он так же неугомонен, как и кости в моем теле. Быть может, это прямое отражение того, что я чувствую. Воплощение или что-нибудь в этом роде. Поместье Парсонс полно энергии, и я не удивлюсь, если ею можно легко манипулировать.

Залпом допиваю остатки из своего стакана, шипя от обжигающего вкуса. Часы продолжают тикать, приближаясь к трем часам ночи.

Я вернулся домой несколько часов назад после уничтожения очередной преступной группировки. В этом узле пострадавшие были совсем маленькими, почти новорожденными, и теперь не могу уснуть. Я до краев переполнен яростью и осознанием того, что Клэр что-то задумала.

Призрачные пальцы ужаса пробираются по моему позвоночнику, словно паук, с каждым прикосновением все сильнее сжимая мои плечи. Что бы это ни было, скоро оно выведет меня из себя. Назовите меня экстрасенсом.

Тик-так, тик-так, тик-так.

Вытащив телефон, я набираю номер Джея и, пока дозваниваюсь, притопываю ногой.

– Да ты меня ненавидишь, – устало сокрушается он.

– Что-то не так, – произношу я, роясь в кармане и доставая сигареты.

– Что случилось? – спрашивает он уже более собранно.

Качаю головой, пытаясь выразить это словами.

– Пока не знаю. В окрестностях Парсонса тихо. Никого не видно. Но это слишком просто, чтобы быть правдой.

Джей мгновение молчит.

– Полагаю, что речь идет о Клэр. Что, по-твоему, она могла сделать?

– Кто, мать ее, знает… – ворчу я, раздражаясь на самого себя и сердито засовывая сигарету между губ. – Эта дрянь обязательно придумает что-нибудь креативное, уверен.

Он зевает.

– Ты говорил об этом с Адди? Ты ведь наверняка разбудил ее, чтобы поговорить о своих чувствах, а потом, когда понял, что что-то действительно не так, позвонил мне, да?

Вот говнюк.

– Она спит.

– Я тоже спал.

– А еще она легла спать злой, потому что поссорилась с матерью по поводу приема лекарств или еще какой-то там ерунды. Не хотел ее расстраивать.

Совершенно уверен, что ее мать пыталась убедить Адди посадить на лекарства меня. Точнее, на нейролептики. Я посмеялся, и Адди тут же согласилась с мнением своей матери.

В ответ я перевернул ее и лизал ее киску так долго, пока она не кончила на моем языке в беспамятстве. Эта маленькая лгунья любит меня таким, какой я есть.

Он вздыхает.

– Тебе повезло, что я знаю, что такое гнев обиженной женщины. – Он делает паузу. – И мужчины, если уж быть совсем откровенным.

Закатываю глаза. Идиот. Он так хорошо все понимает потому, что постоянно общается с подкаблучниками. И это ему не мешает. – Уверен, они обе это переживут, – успокаивает Джей. – Насколько я слышал, они любят друг друга. Просто у них странный способ демонстрировать это. Или признавать.

Щелкаю зажигалкой, собираясь прикурить свою чертову сигарету, и как только пламя загорается, в моей голове так же включается пресловутая лампочка. Сердце замирает.

– Черт, Джей, проверь дом родителей Адди, – бросаю я, наконец раскуривая сигарету и глубоко затягиваясь.

Он делает паузу.

– Ты же не думаешь, что Клэр могла попытаться провернуть что-нибудь с ними?

– А к кому еще она могла пойти? У меня нет семьи, а у Адди она есть, и ей не составит труда выяснить, что ее мать часто навещает нас.

Слышу шорох постельного белья, а затем жужжание включенного компьютера. Меня сковывает ужас, и я всеми фибрами своего существа понимаю, что что-то случилось.

Куда запропастился мой гребаный ноутбук?

В пределах видимости его нет.

– Джей? – спрашиваю я с нарастающим нетерпением, делая очередную затяжку, мое колено беспокойно подпрыгивает.

– Уже смотрю, – бормочет он. Через несколько секунд он матерится: – Черт, у них камера Nest. Кто-то вломился туда минут тридцать назад.

Проклятье. Слетаю с табуретки, едва не опрокинув ее на клетчатый пол.

– В доме камер нет, не могу узнать, что происходит внутри, – с напряжением в голосе сообщает он.

Но я уже потушил сигарету в раковине и спешу к лестнице.

– Отправь беспилотник, чтобы он следил за домом снаружи, – распоряжаюсь на ходу. – Я уже в пути.

Огибаю поручень и перемахиваю через две ступеньки.

– Посылаю прямо сейчас.

– Спасибо, – отзываюсь я и жму кнопку отбоя, летя по коридору.

Заглядываю в спальню Адди. Она лежит лицом в противоположную от меня сторону, свернувшись клубочком, и крепко спит. Балконные двери распахнуты настежь, и из них дует прохладный ветерок. Из-за кошмаров она часто перегревается, поэтому двери всегда открыты.

Я бросаюсь к ней, не утруждая себя сохранением тишины.

– Адди, – зову я, тихонько толкая ее.

Мне не хотелось бы будить ее, когда она, кажется, наконец нашла минутку покоя во сне, но она убьет меня, если узнает, что с ее родителями что-то случилось, а я ушел, чтобы разобраться с этим, не сказав ей ни слова.

Ее глаза распахиваются, брови сходятся, и она приходит в себя.

– Что? – хрипит она, уже собираясь набросить простыни на голову.

Я хватаю ее за запястье и крепко сжимаю, чтобы она поняла всю серьезность ситуации.

Она замирает, ее глаза теперь широко открыты и смотрят на меня.

– Что случилось? – спрашивает она, в панике приподнимаясь.

Черт. Она совершенно голая, и то, что это почти не отвлекает меня, говорит о том, насколько сильно бьют тревогу мои внутренние колокола.

– Одевайся. Мы едем к твоим родителям, – говорю я, отстраняясь от нее и направляясь к комоду.

– Что? Почему? Что происходит?

Я качаю головой.

– У меня было предчувствие, что Клэр что-то замышляет, поэтому я попросил Джея проверить их дом. К ним кто-то вломился примерно полчаса назад.

Она сползает с кровати и оказывается рядом со мной в считаные секунды, отталкивая мои руки и хватая одежду.

– Зачем ей понадобились мои родители? – спрашивает она, судорожно одеваясь.

– Потому что, кроме меня и Дайи, это единственный способ добраться до тебя. На связь с нами еще не выходили, а значит, они не предприняли пока ничего радикального.

Она качает головой, и паника стягивает ее брови в тугой узел.

– Не понимаю. Просто не понимаю, почему она так упорно преследует меня.

Я достаю один из своих пистолетов из ее комода, проверяю обойму и засовываю за пояс джинсов. Нож, который я подарил ей на день рождения, остался внизу, но я захвачу пару дополнительных пистолетов и для нее.

– На данный момент это личное, детка. Я – самая большая угроза для ее организации, а ты – самый большой куш, который она когда-либо увидит в своей жизни. Ты можешь сделать ее богаче, чем имеет право быть любой человек, и одновременно с этим поставишь на колени меня.

– Ксавьер уже заплатил за меня, а теперь он мертв. Так что она заработает на мне вдвое больше, – язвит она.

Она бросается к своим кроссовкам, валяющимся у ножек кровати.

– Не может быть, чтобы она решила, что это сработает. Неужели она считает, что я настолько глупа, чтобы дважды попасть в одну и ту же ловушку?

– Дело не в том, насколько ты умна, а в том, насколько ты в отчаянии. И если она доберется до твоих родителей и использует их в качестве заложников, ты впадешь в достаточное отчаяние, чтобы согласиться на все.

Адди надувается и топает ногой, чтобы кросовки сели как надо.

– Будь я проклята, если стану такой же, как Рио, – бормочет она себе под нос.

Скорее уж я попаду в рай, чем это произойдет.

– Какого черта она вообще собирается делать? – спрашивает Адди вслух, хотя вопрос звучит риторически. Она поворачивается ко мне, и ее светло-карие глаза резко вспыхивают. – Эта глупая сука попытается заставить меня обменять свою жизнь на их, да?

– Скорее всего, – соглашаюсь я и выхожу вслед за ней из спальни.

В этот момент стены словно открывают свои глаза, наблюдая за тем, как мы мчимся по темному коридору. Адди несется, не обращая на ползущие тени никакого внимания.

– Может, стоит разбудить Сибби?

Я открываю рот, но тут, словно вынырнув из фильмов Роба Зомби[17], она сама появляется из двери своей спальни возле лестницы и прикрывает рот, зевая. Косички растрепаны, а фиолетовая ночная рубашка свисает с одного плеча.

Она щурится и растерянно смотрит на нас. Адди останавливается, бросает взгляд на Сибби, а затем командует:

– Скорее одевайся. Возможно, сегодня тебе удастся повеселиться.

Сонливость, с которой она боролась, исчезает в считаные секунды. Ее глаза расширяются от возбуждения.

– А мои сообщники тоже могут пойти?

Вздыхаю.

– Только двое и только если они не будут мешать.

Они воображаемые, но эти засранцы каким-то образом все время умудряются создавать проблемы. Сибби с визгом уносится обратно в комнату.

– Дайте нам две секунды! – кричит она из ее глубин.

Но Адди уже стучит своими маленькими ножками по лестнице, словно дорожный бегун по расселине.

– Не забудь свои ножи и пушки, мышонок, – окликаю я. – Сибби… ограничь количество своих ножей и пушек.

Из комнаты раздается драматический вздох, но я игнорирую его, вставляя в ухо блютуз-чип.

Через две минуты мы все сидим в моей машине и едем в сторону дома родителей Адди. До него час пути, но я твердо намерен добраться туда за половину этого срока.

* * *

Через десять минут после того, как мы выехали, родителей Адди уже выволакивали из дома. Джей принял решение в доли секунды и расстрелял грузовик захватчиков. Беспилотник, который он использует, специального класса, оснащен боевыми патронами и абсолютно вне закона.

Неизвестные увели родителей обратно в дом и теперь ожидают нашего прибытия. Существует, правда, небольшой риск, что они убьют их до нашего приезда, но это было бы совершенно неразумно.

Если родители Адди окажутся мертвы, то у них не останется никаких рычагов воздействия на нас. А если они попытаются сбежать, Джей их пристрелит. Так что в любом случае они в проигрыше.

– Они знают, что мы здесь, – напоминаю я Адди, подъезжая к дому.

Несмотря на то что Серена не одобряет поместье Парсонс, жизнь в изолированных домах у них в крови. Она живет не в пригороде, как я себе представлял, а в красивом доме за чащей деревьев и – вдали от дороги. Он не настолько удален от цивилизации, как поместье, но найти его тоже нелегко.

– Ты же не думаешь, что их уже убили?

– Нет, детка, – честно отвечаю я. – Если они сделают это, то если их не убью я, это сделает Клэр, и они знают это. Она потеряет свой козырь.

Когда машина останавливается, Адди закусывает нижнюю губу. В доме темно, деревья вокруг качаются на ветру, и их ветви отбрасывают кривые тени на стены, создавая зловещее настроение. Дом большой, белый и трехэтажный, с массивным окном в центральной части, в котором виднеется силуэт огромной люстры.

Звоню Джею, и он сразу же отвечает.

– Следи за домом и смотри, чтобы никто больше не появился, – отдаю я распоряжение.

– Уже, босс, – отвечает он, и в подтверждение его слов раздается стук клавиатуры.

Я поворачиваюсь к Адди:

– Ты готова?

Она бросает на меня краткий взгляд, открывает дверь и выходит, тем самым отвечая на мой вопрос. Сибби выскакивает следом, и я, закрыв машину, иду за ними.

Адди полубегом, сердито покачивая бедрами, устремляется к входной двери.

Я преодолеваю расстояние между нами в несколько длинных шагов, хватаю ее за руку и оттаскиваю назад. Ее шея едва не ломается от того, насколько резко она поворачивает ко мне голову.

– Не действуй бездумно.

Вырвав руку, она насмешливо смотрит на меня.

– Я не идиотка, – огрызается она.

Ухмыляюсь и поднимаю руки в знак капитуляции. Если бы ее мать сейчас не находилась в опасности, то я бы перегнул ее и трахал до тех пор, пока она не одуреет.

– Извини, детка. Продолжай.

Оставив меня позади, она подбегает к крыльцу, а затем, словно в замедленной съемке, ее движения становятся плавными и медленными. Адди протягивает руку к двери.

Повернув ручку, она тихо открывает ее, и из глубин фойе разливается темнота. Ее вторая рука обхватывает нож, пристегнутый к бедру, готовая к тому, что кто-нибудь вот-вот выскочит и нападет. Но никто не нападает, и тишина просто оглушительная. Сделав еще один шаг вглубь дома, она прочесывает взглядом все направления. После этой разведки она кивает нам с Сибби, и мы входим следом за ней.

Прикусываю губу, чертовски наслаждаясь тем, что она здесь главная. Моя девочка сильная и умелая, и я с радостью следую ее примеру.

Я беззвучно закрываю за собой дверь, и чернота поглощает нас с головой. Здесь так тихо, что можно услышать мышиный писк. Адди исчезает в темноте, продвигаясь все глубже в дом. Я мало что вижу, но все ощущаю.

Холод, заставляющий покрываться мурашками мою плоть, тепло, перемещающееся по трубам, и глаза, следящие за каждым моим движением. Они как будто со всех сторон и ниоткуда сразу. Но они так же реальны, как и призрачные пальцы, которые я чувствую на своей коже в поместье Парсонс.

К счастью, Сибби прекрасно понимает ситуацию и сдерживает свои восторги. Она привыкла ползать по темным домам, но раньше она всегда была скрыта внутри стен. В «Сатанинских связях» крадущимся ужасом была она.

Но теперь, возможно, она поймет это интуитивное чувство, когда ты знаешь, что за тобой кто-то наблюдает – кто-то, кто хочет причинить тебе вред, – но ты не можешь понять, где он, пока он не окажется прямо перед тобой.

Мы идем по длинному коридору мимо портретов Адди, на которых она постепенно взрослеет – от ребенка до подростка. В обычной ситуации я бы обязательно остановился и взглянул на ее детские фото, фантазируя, как влюбился бы в нее, будучи подростком. Что-то подсказывает мне, что я был бы очарован ею, независимо от того, какого мы возраста.

Но сейчас здесь так жутко, что эти улыбающиеся глаза на фотографиях кажутся зловещими. Как будто эти разные версии Адди смеются над нами, потому что знают о подстерегающей нас опасности. И мне хочется рассмеяться в ответ, потому что я и есть та опасность, которая подстерегает ее.

Мы выходим на кухню и видим, что просторное помещение пусто. Адди поворачивает налево, но тут справа от нас раздается легкий шаркающий звук. Она замирает и оглядывается на меня. Я киваю в сторону шума. Как бы она ни хотела отыскать свою мать, мы не можем оставлять опасность за спиной.

Кивнув, она разворачивается и устремляется в сторону шума.

– Смотрите под ноги, – шепчет Адди мгновение спустя.

Следя за ногами Сибби, я замечаю, как она опускается, и ее ботинки погружаются в мягкий ковер.

Мы оказываемся в большой гостиной, где справа от нас на стене висит огромный телевизор, а вокруг него полукругом расставлены плюшевые диваны и кресла. Я предполагаю, что именно здесь и сидит ее отец, когда кричит на футбольную команду на экране.

Его изображение исчезает, и на смену появляется другое – фигура, возникающая из темноты, словно демон, вызванный своим хозяином.

Адди и Сибби замечают его в то же мгновение, и их тела на мгновение вздрагивают от испуга. А потом мы все бросаемся в бой. Адди устремляется к этому парню, и тут я чувствую, что за моей спиной еще один человек. Успеваю заметить металл, и хватаю Сибби за одну из ее косичек, дергая ее и уводя с пути летящего ножа, который был в считаных сантиметрах от того, чтобы вонзиться ей в голову.

Мою шею обдает дуновение горячего воздуха – за секунду до того, как я разворачиваюсь. Я выхватываю пистолет из-за пояса джинсов и прицеливаюсь в человека, бросившего нож. А потом стреляю, целясь ему в горло, и едва успеваю увернуться от еще одного ножа, метившего мне в лицо, поймав обидчика за запястье за мгновение до удара. Мои шрамы страшно заводят Адди, так что я не стал бы возражать, если бы ему это удалось.

Глушитель пропускает совсем ничтожный звук – более тихий, чем тот, что сейчас раздается с пола, где бьется в конвульсиях человек, захлебывающийся собственной кровью. Обернувшись, я обнаруживаю, что Адди до сих пор сражается с первым парнем. Как раз в тот момент, когда я уже делаю шаг, чтобы устремиться ей на помощь, она наносит ему удар и ее нож вонзается ему в рот – и в мозг.

Она выдергивает нож из его головы, и он падает на пол, умерев еще до того, как ударяется об испорченный ковер.

Черт, вот моя умница.

Сибби оглядывается по сторонам, и насколько я могу судить, она дуется. Ее губы сжимаются, она разочарована тем, что ей не удалось поучаствовать в этой потасовке.

– Их еще много, – тихо заверяю я.

Мое сердце бешено стучит от адреналина в крови. По венам словно разливается морфий, дарящий такой кайф, какой наркотики никогда не смогут повторить.

Адди смотрит на меня округлившимися глазами, и с ее руки капает кровь. Ее грудь глубоко вздымается, и даже отсюда я чувствую запах ее возбуждения.

Животное желание во мне начинает брать верх. Мне хочется повалить ее на пол и трахнуть прямо в луже крови. Но ее мать где-то в этом доме, скорее всего, раненная и взятая в заложники.

Отступив назад, я опускаю подбородок в знак одобрения, чувствуя, насколько диким стал мой взгляд. Она пытается сглотнуть, оборачивается и обшаривает комнату взглядом, чтобы отвлечься от нарастающей между нами страсти.

Оторвавшись от своей маленькой мышки-убийцы, я прохожу вперед и тоже проверяю каждый угол помещения, обнаруживая в самом дальнем небольшую лестницу. Я заглядываю на ступеньки, но не вижу ничего, кроме бесконечной черноты.

– Это моя комната, – шепчет она позади меня.

Повернув голову, я оглядываюсь через плечо.

– Думаю, пока я не стану туда лезть, – хриплым голосом отвечаю я. – Сходи проверь, удостоверься, что там никого. Только быстро.

– Но нам нужно найти…

– Адди, – рычу я. – Если мы не очистим дом, они могут подождать, пока ты отвлечешься, и прикончить тебя. Поэтому, пожалуйста, просто проверь эту чертову комнату, детка.

Захлопнув рот, она делает то, что я говорю, и идет мимо меня, держась на небольшом расстоянии. Проходит всего минута, и она спускается вниз.

– Чисто, – выдыхает она. – А теперь давай проверим их спальню. Пожалуйста. Она по ту сторону кухни.

– После тебя, – отвечаю я.

Она проносится мимо меня, ведет нас обратно через окровавленную гостиную, а затем к лестнице с противоположной стороны кухни, располагающуюся прямо перед столовой.

Легко ступая, она стремительно поднимается по ступенькам, и мы с Сибби следуем за ней. Они знают о нашем присутствии, но топают как слоны, и это поможет нам обнаружить, где они скрываются.

Верхний этаж представляет собой большую круглую площадку вокруг лестницы, прямо над которой и висит та чудовищная люстра. Бриллианты, свисающие с аляповатой конструкции, переливаются в лунном свете, проникающем через огромное окно.

Воздух здесь более густой и тяжело давящий на плечи, словно сам Господь Бог пытается заставить меня остановиться.

Здесь кто-то есть, но его не видно. По крайней мере, пока не видно. Зловещее предчувствие пробирает меня до костей, и я делаю шаг вперед и толкаю Адди себе за спину. Пусть она только попытается спорить, я заклею ей рот скотчем. Мне все равно, насколько она талантлива, я все равно всегда буду ее защищать.

Но она не спорит, и это говорит о том, что она тоже это ощущает. Мою грудь сдавливает, и я оглядываюсь по сторонам, ожидая, что вот-вот с потолка спустится ботинок.

Проходит еще несколько секунд. Сквозь окно пробивается ярко-красная точка лазера, которая останавливается прямо на моей груди.

– Зейд, на пол! – кричит Джей в моем наушнике.

Я чертыхаюсь и ныряю прямо на Адди и Сибби, сбивая обеих с ног и едва не спуская нас с лестницы. Окно разбивается, и я слышу, как пуля проносится вдоль моей руки, отрывая кусок от бицепса.

На нас сыплется острое стекло, и мелкие осколки жалят мои щеки и руки. Адди и Сибби прикрывают головы, пытаясь укрыться от шквала крошечных лезвий.

– Черт, все в порядке? – спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.

– Мы в норме, – стонет Адди, а Сибби раздраженно подтверждает.

– Этот ублюдок чем-то прикрывал свое тело, и поэтому инфракрасные датчики дрона не смогли засечь его, пока он не сменил позицию, – торопливо объясняет Джей, а затем бурчит себе под нос: – Гребаный пенопласт, наверное.

Не успеваю я ответить, как небо озаряет огненная вспышка, которая мгновенно исчезает.

Снайпера только что сняли.

– Он мертв, – рапортует Джей, вздыхает, но тут же начинает паниковать снова: – Пожалуйста, скажи мне, что все целы. Вы ведь живы, да? – повторяет он.

– Мы живы. Но их может оказаться там больше одного, – произношу я. – Мы постараемся держаться подальше от окон, насколько это возможно. Но держи меня в курсе событий.

Раздается еще один вздох облегчения.

– Обязательно.

Сибби рычит, ерзая под Адди, которая обхватывает мою раненую руку и внимательно изучает ее. Ее пальцы в моей крови. Быстро осматриваю рану. Повреждение поверхностное.

– Ты в порядке, малыш? – тихо спрашивает Адди дрожащим голосом.

Растопить меня может, пожалуй, только печь для сжигания мусора, за исключением тех случаев, когда речь идет об Адди. Тогда я превращаюсь в чертову жижу.

Я целую ее в лоб.

– Я в порядке, мышонок. Пошли, – отвечаю я.

– Мне сейчас очень хочется кого-нибудь зарезать, – фыркает Сибби, наконец-то выскальзывая из-под Адди.

Должно быть, стекло ранит ее, но она не замечает этого, так как слишком занята тем, что кричит сама на себя:

– Мортис, двигай! Хватит цепляться за меня, как пиявка, я в порядке. Это Зейд поймал пулю, дурачина.

Пытаясь отделаться от своего воображаемого друга, она в итоге бьет по голове меня.

Ну что я говорил? Эти засранцы все время создают проблемы.

– Сибби, – шиплю я сквозь стиснутые зубы.

– Что? Я не виновата, – нахально заявляет она, ничуть не сожалея.

Застонав, я скатываюсь с Адди и сажусь.

– Вставайте. Нам нужно убраться подальше от окон.

Поднимаюсь и помогаю девушкам встать, причем одна из них сейчас находится в очень плохом настроении. Ее вспыльчивость будет только расти до тех пор, пока она не пырнет кого-нибудь ножом, а пока этого не произойдет, моя головная боль тоже будет только усиливаться.

Они осторожно смахивают осколки со своих тел, и в лунном свете, льющемся через окно, я замечаю крошечные порезы на их лицах.

– Которая из них – спальня твоей матери? – спрашиваю я, не повышая голоса, и сметаю несколько осколков со спины Адди, которые она пропустила.

Сибби выпячивает задницу и стряхивает с нее стекляшки, но, думаю, скорее всего, это делает один из ее сообщников.

– Первая дверь налево, – отвечает Адди.

– Сибби, я хочу, чтобы ты пошла и проверила остальные комнаты, – говорю я.

Удивительно, но она не выражает недовольства и уходит, вероятно молясь, чтобы там кто-нибудь на нее напал. И я молюсь, чтобы там действительно кто-нибудь оказался.

Стекло под моими ботинками хрустит, когда я прижимаюсь к стене и передвигаюсь вдоль нее, пока не добираюсь до указанной двери. Адди следует за мной.

Распахиваю дверь, прячась за угол на случай, если полетят пули.

– Побудь пока здесь, – приказываю я, не давая ей времени на возражения.

Держа оружие наготове, сразу же проскальзываю в комнату. Здесь кромешная тьма, и я жалею, что не захватил очки ночного видения.

Вслушиваюсь в малейший шум, но не слышу ничего. Даже дыхания.

По мере того как мои глаза адаптируются, кровать обретает четкие очертания. Пустая, если не считать смятого постельного белья и раскиданных подушек. Рядом с прикроватной тумбочкой валяется лампа, шнур вырван из розетки. Должно быть, они сопротивлялись, пока их вытаскивали из постели.

Я медленно выдыхаю, продолжая обшаривать глазами каждый сантиметр помещения, пытаясь отыскать любую фигуру, стоящую в тени или лежащую на полу.

– Их здесь нет, – тихо окликаю я.

Адди пробирается в комнату следом за мной. Ее шаги бесшумны, а тело напряжено и готово к нападению. Она очень далеко ушла от той девушки, которая с головой бросалась в ситуацию, не обдумав ее как следует. Теперь она опытная убийца, и, черт меня побери, это не заставляет мою грудь сжиматься от гордости.

Я никогда не пытался изменить Адди. Несмотря на то что ее импульсивность и глупая храбрость представляли опасность, именно это и делало ее такой очаровательной. Но обстоятельства вышли из-под контроля, и, хотя я по-прежнему нуждаюсь в своей смелой девочке, в ней уже не осталось места для необдуманных поступков.

Теперь в движениях Адди нет ничего безрассудного, и мое очарование ею только возросло. Все эти ее пустые угрозы убить меня или причинить мне боль – теперь она сможет воплотить их в жизнь.

О да, еще как сможет.

– Как думаешь, где они могут быть? – шепчет она, возвращая меня к реальности.

Я бы обругал себя за то, что отвлекся, если бы знал, что это что-нибудь изменит, но это не так. Умереть с мыслями об Адди – это единственный способ, которым я хочу покинуть мир живых.

Я качаю головой.

– Не знаю. Но если здесь есть люди, значит, скорее всего, они все еще в доме.

Адди подходит к кровати и прижимает руку к простыням.

– Холодные, а значит, их нет уже давно. – Повернувшись ко мне, она с отстранением и ужасом заключает: – Думаю, нам нужно проверить подвал.

Ее тело напряжено, плечи судорожно сжаты.

– А что не так с подвалом?

Она пожимает плечами.

– Там жутко? – отвечает она, хотя по интонации это больше похоже на вопрос.

– Тебе же нравится жуть.

Она словно запинается на этой мысли, а затем расслабляется и кивает:

– Да, ты прав. Я люблю жуть. Пошли.

Сибби выходит из одной из дверей как раз в тот момент, когда мы выходим из спальни родителей Адди, и выглядит еще более расстроенной, чем раньше.

– Здесь никого. Я облазила все комнаты, – разочарованно сообщает она.

– Подвал, – подсказываю я. – Они могут быть там.

Адди ведет нас обратно по ступенькам к двери в подвал, которая располагается в столовой.

– Если они там, то наверняка услышат наши шаги и поймут, что мы идем, – шепчу я, снова оттесняя Адди за спину. Пусть лучше стреляют в меня, а она разберется со своими родителями.

Дверь со скрипом открывается, и я словно заглядываю в огромную черную дыру.

– Насколько он большой?

– Весьма большой. И еще не закончен, – отвечает она шепотом. – Там тоже жилые комнаты.

Я медленно спускаюсь по лестнице и понимаю, что абсолютно ничего не вижу. Здесь, внизу, царит леденящий холод и на плечи опускается еще одна печать ужаса, словно злая богиня манит меня в свое логово. Какой теплый, блин, прием.

В дальнем углу подвала, из самых недр, похоже, коридора, пробивается крохотный лучик света.

В моем желудке разверзается яма ужаса, поглощая все мои внутренности до тех пор, пока я не начинаю ощущать одну лишь обреченность.

Адди и Сибби стоят по обе стороны от меня, и я хоть я и не вижу их лиц, хорошо чувствую их беспокойство.

– Мы в гостиной, а дальше по коридору – недостроенная часть, – еле слышно шепчет Адди.

В тот момент, когда я делаю шаг, огонек гаснет, словно кто-то выключил свет. Замираю, мои глаза начинают привыкать к темноте.

Свет не выключили. У входа в коридор кто-то появился. Он не двигается, но я чувствую, как его глаза буравят место, где мы стоим. Моя рука сжимает пистолет, и я медленно поднимаю его, готовясь к атаке. Но затем он медленно отступает назад и снова исчезает в коридоре, а на его месте вновь возникает свет.

Сердце в моей груди бешено колотится. Черт, это действительно жуткое место. Даже я не могу этого отрицать.

Сибби усмехается:

– Я слишком много времени провела в домах с привидениями – нет ничего более жуткого, чем я. Давайте я пойду первой.

Пожимаю плечами, решив, что Сибби не помешает поиздеваться над ними.

– Развлекайся, – бормочу я, немного опуская оружие, но не желая расслабляться полностью. Здесь, внизу, могут скрываться и другие.

Она громко хихикает, звук получается зловещим, а затем тихонько начинает напевать колыбельную, пробираясь по коридору. Я не могу видеть наверняка, но если я знаю Сибби, то уверен, она направилась прямиком к захватчикам.

Беру Адди за руку и веду к тому месту, где остановилась маленькая кукла; ее крошечное тело освещено одиноким лучом света.

В ее руке появляется розовый нож. Она вонзает острие в стену рядом с собой, а потом, напевая колыбельную громче, медленно двигается дальше, скребя стену на ходу.

Адди вздрагивает, но я не могу сказать, от чего именно: потому, что Серена будет злиться из-за испорченной стены, или потому, что Сибби стала неимоверно жуткой, как она и обещала.

И то и другое внушает страх.

Из комнаты, где находятся неизвестные, доносятся голоса – нервные и немного сердитые.

– Не подходи, – рявкает глубокий голос.

Сибби делает паузу, резко обрывая колыбельную, и качает головой.

– Это не очень вежливо, – шепчет она, и от ее детского тона у меня по позвоночнику пробегают мурашки. – Я просто хочу поиграть.

– Я снесу тебе башку, сука, – шипит он.

Дверной проем в конце коридора заполняет крупный мужчина, и я быстро убираю Адди с глаз долой, пока он не заметил нас. Прижимаюсь к стене и заглядываю за угол.

Если он попытается что-то сделать, то я сам снесу ему башку.

Он крупный и высокий, с лысой головой, бледная кожа покрыта черными татуировками, а окладистая борода начинается сразу от тонких губ. В руке зажат пистолет, направленный прямо на Сибби. Но она, похоже, ничуть не пугается.

Из комнаты доносится приглушенное хныканье, мужское и женское, и эти звуки немного успокаивают меня. Они могут быть ранены и, безусловно, напуганы, но они живы. А это сейчас самое главное.

– Мои сообщники этого не допустят, – заявляет Сибби.

Я понятия не имею, где именно она представляет себе свой гарем, но единственная, кто сейчас пугает этого вооруженного человека, – это она сама.

Что достойно восхищения при ее росте в полтора метра.

– Брось нож, – приказывает он ей.

Вздохнув, Сибби слушается, и нож со звоном ударяется о пол.

– С таким же успехом ты можешь попросить меня раздеться, если уж так хочешь лишить меня моих вещей, – надувается она.

Она хватается за низ рубашки и начинает стягивать ее.

Глаза мужчины расширяются, и он опускает пистолет, наблюдая за тем, как Сибби раздевается. Слава богу, на ней есть лифчик.

Качаю головой. Ее методы действительно чертовски странные, зато эффективные. Она бросает рубашку в этого парня, заставляя его вздрогнуть. И выхватывает второй нож, пристегнутый к бедру, который с размаху бросает в голову мужика; кончик ножа вонзается прямо ему в глаз.

Скулеж перерастает в полноценный крик ужаса. Мужчина падает лицом вперед, словно мешок с песком. Его вес обрушивается на нож, который пробивает ему череп уже насквозь.

Быстро подхватив с пола нож и рубашку, Сибби натягивает ее и проскакивает в комнату, перешагивая через бьющуюся в конвульсиях жертву.

– Пошли, – хватаю я Адди за руку и бросаюсь в комнату вслед за Сибби, желая избежать неприятностей.

Серена и ее муж Уильям привязаны к двум стульям в центре комнаты, их рты заклеены скотчем. Над ними висит одинокая лампочка, освещающая также и двух мужчин по обе стороны от них, каждый из которых держит пистолет у головы своего заложника.

Преступники напряжены – они на взводе после того, как Сибби всадила нож в глаз их теперь очень даже мертвого напарника.

– Мам… Пап… – выдыхает Адди, и я чувствую, как ее тело подрагивает от желания броситься к ним.

Серена в слезах, глаза красные, вокруг них размазана черная тушь. Светлые волосы всклокочены, а шелковая пижама порвана у воротника. Рядом с ней корчится Уильям. Его седеющие волосы прилипли к голове, белая футболка пропитана потом. На скуле красуется порез, а вокруг глаза уже начал наливаться синяк.

– После того как твой дружок разгромил наш грузовик, ты оказался здесь быстрее, чем я ожидал, – произносит тот, что слева, уперев пистолет в висок Серены.

У него черные волосы, закрывающие уши, спутанные и сальные, и массивный крючковатый нос со шрамом. Второй – невысокий блондинчик с детским лицом, который, похоже, находится не в своей тарелке.

– Мне хотелось подольше позабавиться с ними. Может быть, проверить, такая же ли у мамочки золотая киска.

Его палец закручивается вокруг пряди волос Серены, и она отдергивается с приглушенным вскриком.

– Не трогай ее, мать твою, – огрызается Адди.

Мужчина усмехается.

– Я хотел сделать из них красивую экспозицию и для тебя, – продолжает он, не обращая на нее внимания. Он пожимает плечами, пытаясь казаться бесстрастным. – Полагаю, более удачным экспонатом стал бы ты сам. Зейд, свисающий из большого окна перед домом, как ты провернул это с тем доктором. Вот поэтично бы получилось.

– С удовольствием поиграю с тобой в поделки, – бормочу я, доставая из толстовки нож и открывая его; металлический лязг заглушает сдавленный крик Серены.

В ответ мужчина вскидывает пистолет выше, его угроза очевидна.

– Убьешь ее – и ты лишишься единственного, что удерживает мою пулю от проникновения в твой мозг, – предупреждаю я.

– О, значит, мамочка – любимица. Ну, тогда, может быть, мы можем обойтись без отца, а?

Его пистолет переводится на отца Адди, к голове которого теперь прижаты два ствола. Намерения этого типа понятны: убийство одного из родителей только убедит Адди в необходимости обменять себя на заложника, чтобы спасти единственного оставшегося в живых.

– Если ты это сделаешь, то Алмаза вообще не будет.

Я перевожу взгляд на Адди, и мое сердце замирает, когда я вижу, что она приставила нож к своему горлу.

О, черт возьми, только не это.

Глава 39. Алмаз

Я впиваюсь лезвием в кожу и чувствую жгучий укол; кровь медленно начинает сочиться из раны. Глаза Зейда прослеживают ее траекторию, и в них загорается ярость.

Темноволосый возвращает пистолет к голове моей матери, и на его лице появляется наглая ухмылка.

– Туше, Алмаз. – Он вскидывает подбородок к своему напарнику, который все еще держит оружие у головы отца. – Приведи ее.

Потом он обращается к Зейду и Сибби:

– А вы – бросаете оружие и отпихиваете его подальше.

Парень с детским лицом подходит ко мне, и я делаю большой шаг назад.

– Ты не прикоснешься ко мне, пока я не буду уверена, что вы не причините вреда никому из них.

Его глаза сужаются, но потом перебегают за мое плечо, и в эту же секунду я ощущаю опасность за своей спиной.

– Черт, Адди, в сторону! – кричит Зейд, но слишком поздно.

В затылок мне упирается пистолет, и я отвлекаюсь на мгновение, достаточное, чтобы чья-то рука успела выхватить у меня нож и отбросить в сторону.

Мои кости наливаются бетоном, а тело обращается в камень. Кто-то обхватывает меня за шею и притягивает к себе, приставляя пистолет уже к моему виску.

– Ты забыла проверить чердак, – шепчет мне на ухо незваный гость.

Он убирает руку с моего горла и скользит ладонью по копчику и бедрам, проверяя наличие оружия, а затем находит и бросает его на пол. Для пущей убедительности он сжимает мою задницу, и я не могу подавить рвущееся наружу рычание.

О да. Этот точно умрет.

От Зейда исходит зловещее напряжение, и его убийственный взгляд неотрывно следит за блуждающей рукой пришельца. Наверняка он сейчас представляет себе все способы, какими мог бы отделить ее от тела, точно так же, как он сделал это с Арчи. Сибби не шевелится, ее глаза скачут во все стороны, вероятно прикидывая, насколько быстро она сможет прикончить одного из них, прежде чем прогремит выстрел.

– Будь поосторожнее, – бормочет Зейд, сверля глазами человека, держащего меня. – У этого Алмаза очень острые края.

Детское личико направляет пистолет на Зейда:

– Заткнись, черт возьми. Вы оба, к стене.

Зейд ухмыляется, поднимая руки в знак капитуляции, но взгляд его смертоносен.

Сибби отказывается двигаться, и тогда парень бросается к ней и хватает ее за руку, пытаясь оттащить к стене. Она вырывается, царапает его и устраивает потасовку.

В моем рукаве спрятана ручка-пистолет – крошечное удобное оружие, которое подарил мне Зейд. Я специально поместила ее туда, чтобы использовать в ситуации вроде этой, умышленно выбрав место, где обычное оружие спрятать невозможно. В нем всего одна пуля, но ее будет достаточно.

Вызванный Сибби хаос отвлекает внимание всех настолько, что мне удается незаметно вытащить ее из рукава.

По шее струится пот и безудержно бурлит адреналин, но мной овладевает спокойствие.

Наспех прицелившись в темноволосого, я нажимаю на кнопку ручки, и пуля, выпущенная из крошечного оружия, пробивает ему мозг, мгновенно убивая.

Воспользовавшись неожиданностью, я успеваю отбить пистолет от своей головы, и мой захватчик рефлекторно стреляет мне в ноги, едва не задев пальцы. Пуля рикошетит, и мне кажется, будто я слышу чей-то вздох, однако я разворачиваюсь и запускаю кулак ему в лицо.

Отец кричит с заклеенным ртом, но я не могу сейчас обернуться. Противник достает из кармана нож и замахивается им мне в лицо.

Успеваю отпрянуть, и лезвие пронзает воздух буквально в сантиметре от моего носа. Я хватаю руку, держащую рукоять, и резко дергаю назад – от усилия его запястье ломается.

Он вскрикивает, роняя нож. Прежде чем я успеваю нанести еще один удар – уже в горло, его голова откидывается назад, и в центре лба появляется дыра.

Я оборачиваюсь с широко раскрытыми глазами и вижу, что Зейд прячет свой пистолет.

– Извини, детка. Он дотронулся до твоей задницы, поэтому убить его должен был я.

Меня отвлекает пронзительный крик, и я замечаю, что Сибби с заметным удовольствием полосует парня, лежащего под ней, а мой отец корчится, словно червяк на крючке. Его взгляд мечется туда-сюда от психованной девушки у его ног к жене.

Я перевожу взгляд на маму, и мои глаза увеличиваются. Ее голова опущена, подбородок упирается в грудь, а рубашка пропитывается кровью.

– О боже! – кричу я, бросаясь к ней.

Зейд добирается до нее первым и прижимает пальцы к ее горлу, чтобы нащупать пульс.

– Жива, – выдыхает он. – Но пульс слабый. Ей срочно требуется врач.

На мои глаза моментально наворачиваются слезы, а мозг превращается в кашу от паники. Я открываю рот, мои конечности застывают, а широко раскрытые глаза неотрывно смотрят на умирающую мать.

– Аделин! – окликает Зейд, и я перевожу взгляд на него. – Сосредоточься, детка. Мне нужно, чтобы ты подошла сюда и зажала рану.

Разжав наконец свои сведенные мышцы, я делаю, как он говорит, и прижимаю обе руки к ее груди. Багровые пузырьки пробиваются сквозь мои пальцы, и через несколько секунд они полностью окрашивают мои ладони.

Я отчетливо вижу, как Зейд развязывает ее путы, а затем и путы моего отца. Раздается резкий окрик, велящий Сибби прекратить терзать лежащего под ней мертвеца, а потом Зейд обращается к Джею через наушник, но после все звуки пропадают.

Кровь в моих ушах шумит слишком громко. Слишком много тревоги разъедает меня изнутри.

– Мама, – произношу я дрожащим голосом.

Отец обнимает ее, осторожно приподнимает голову к себе и зовет по имени. По его красным щекам текут слезы, и тут я понимаю, что мое лицо тоже мокрое.

– Серена, дорогая, посмотри на меня, – уговаривает он, но ее глаза по-прежнему остаются закрытыми.

– Мне нужно ее поднять, – говорит Зейд.

– Не трогай ее! – кричит отец, собираясь оттолкнуть Зейда. – Нам нужно вызвать «скорую помощь».

– Папа! – восклицаю я, убирая его руки. – Остановись, он же пытается помочь.

– Я буду побыстрее, чем «скорая», обещаю, – заверяет Зейд, решительно глядя в глаза моему отцу.

Отец – приверженец правил. Он всегда поступает согласно инструкции. Но даже в своей мании он понимает, что Зейд не вызывает «скорую» не только потому, что он быстрее, но и потому, что мы все только что совершили преступление и он не хочет, чтобы об этом кто-то узнал.

А значит, и в настоящую больницу мы не попадем.

Стиснув зубы, папа отпускает Зейда и позволяет ему подхватить маму, ее голова опускается ему на грудь.

– Все в машину. Поехали сейчас же, Сибби.

Мы поднимаемся по ступенькам, проносимся через весь дом и садимся в машину Зейда – все как в тумане. Я позволяю папе сесть на пассажирское сиденье спереди, а маму мы укладываем на колени мне и Сибби. Я продолжаю зажимать рану на ее груди, тихонько шепча, чтобы она не умирала.

Должно быть, Зейд все еще держит Джея на линии, потому что произносит:

– Позвони Тедди и сообщи ему, что мы уже в пути. Огнестрельное ранение в грудь.

– Дай угадаю, ты уже сочинил какую-то небылицу, да? – бросает мой отец, в то время как Зейд вылетает с подъездной дорожки на дорогу.

Он легко управляется с машиной, несмотря на то что мы несемся на ужасающей скорости.

– Нет, не совсем, – отвечает Зейд, ничуть не обеспокоенный гневом отца. – Мы едем не в больницу. Мы едем к хирургу с реальным опытом…

– Мы едем не в больницу?! – кричит отец, и его голос становится просто оглушительным.

Я вздрагиваю, мое сердце начинает колотиться еще сильнее. Я уже говорила Зейду, что отец никогда не являлся неотъемлемой частью моей жизни. Он всегда оставался на заднем плане, был где-то рядом, но не присутствовал в ней, совсем как призрак Джиджи в поместье Парсонс.

Но в моем детстве случалось пару раз, когда он повышал голос, и каждый раз это заставляло птиц срываться с веток деревьев, а мою спину горбиться в попытке стать меньше.

Он хоть и обычный человек, но тоже бывает страшным.

– Нет, сэр, – непринужденно отвечает Зейд.

Его ничто не пугает, и если бы я не знала точно, то подумала бы, что яйца у него между ног стальные.

– Мне все равно, кто ты, мать твою, такой, но лучше бы ты развернул эту машину и отвез нас в чертову больницу! – вопит он, и его лицо становится все более красным даже в темноте машины.

– Еще раз, мать твою, повысишь на меня голос, – угрожает Зейд, и его собственный голос становится глуше, – и я гарантирую, что смогу вырубить твою задницу, даже не вильнув машиной.

Мой отец отшатывается от него, и в его глазах мелькает потрясение.

– Пап, – вклиниваюсь я, прежде чем мой второй родитель схватит пулю, мой голос мягкий, но строгий. – Я бы ни за что не позволила ей умереть, и ты это знаешь. Пожалуйста, просто доверься нам.

Его взгляд пронзает меня насквозь, но я не отворачиваюсь; мое тело начинает трясти от смеси адреналина, шока и паники.

Он с насмешкой отворачивается, бормоча себе под нос:

– Поверить не могу в это дерьмо. Аделин, во что ты ввязалась?

Я нахмуриваю брови.

– Я же ничего не сделала, пап.

Он недоверчиво оборачивается ко мне.

– Думаешь, я не видел, как вы втроем хладнокровно убивали тех людей? Эта маленькая сумасшедшая…

– Не называй меня сумасшедшей! – визжит Сибби рядом со мной, заставляя меня вздрогнуть.

От ее крика у меня закладывает уши. Я выдерживаю паузу, тем самым показывая, насколько маниакальной она сейчас выглядит. Ее грудь глубоко вздымается, а карие глаза дикие, словно она тигр, запертый в слишком тесной клетке.

Отец, видимо, тоже это отмечает, потому что переводит взгляд на меня.

– Не сиди и не делай вид, что ты дочь, которую я вырастил, – рявкает он. – Ты только что убила человека.

– Он собирался убить маму, – защищаюсь я, не веря, что он в самом деле читает мне нотации.

Он в шоке, злится и вымещает злость на мне.

Он сжимает зубы, оскаливает их и выплевывает:

– Если она умрет, это будет твоя вина. Эта пуля попала в нее из-за тебя!

Его слова ощущаются как его собственная пуля, ударяющая меня в грудь и выбивающая весь воздух из моих легких.

– Что? – задыхаясь, переспрашиваю я.

– Когда ты дралась с тем парнем, пистолет выстрелил, – рычит он, его лицо краснеет. Он смотрит на меня как… как на чудовище. – Пуля отрикошетила и попала в твою мать.

У меня открывается рот, и я теряю дар речи. Я помню, что пуля срикошетила, но я не видела, куда она попала, поскольку была занята с тем мужиком.

Волна за волной на меня накатывает чувство вины, и, черт возьми… это действительно моя вина. Я моргаю, мое зрение затуманивается от новой пелены слез. Мне кажется, что моя грудь разрывается на части и сердце выплескивается наружу вместе с сердцем моей матери.

– Это не она спустила курок, – рычит Зейд, защищая меня.

Раздраженно вздохнув, отец поворачивается к окну, вибрируя от ярости.

– Это и твоя вина тоже, – язвительно обвиняет он, обращаясь к Зейду. – Вас обоих. Ничего бы этого не случилось, если бы не твой уголовник, Аделин.

Зейд поворачивает голову к моему отцу, и руль, обтянутый кожей, стонет под его стиснутыми пальцами. На мгновение мне кажется, что он вот-вот переломит его пополам.

– Думаю, тебе лучше заткнуть свой поганый рот с этого момента, иначе я сделаю это за тебя. Как ты уже понял, я нехороший человек, и мне крайне небезразлично, как ты разговариваешь с Адди. Тот тип держал чертов пистолет у головы твоей дочери. Так что никто не виноват в случившемся, кроме тех, кто вломился в ваш дом.

Отец встречает его взгляд, и слова замирают у него на кончике языка. В конце концов он качает головой и снова отворачивается, чтобы глядеть в окно и довольствоваться наблюдением за надписями на указателях.

В машине воцаряется тягостное молчание, мы все оказываемся вовлеченными в конфликт, пусть и по разным причинам.

Я смотрю на маму. И когда вижу, насколько она бледна, к моему горлу подкатывает всхлип. Мои слезы капают на ее щеки, но я не решаюсь отнять рук от раны, чтобы вытереть их.

– Мне так жаль, мам. Я не хочу остаться без тебя, так что останься со мной, ладно?

* * *

Как я ни старалась держать себя в руках, мой посттравматический синдром дает о себе знать уже через двадцать минут после того, как Зейд выруливает на проезжую часть. Мы подъезжаем к деревянному домику, из окон которого льется теплый желтый свет. Я узнаю этот домик – едва-едва.

Зейд привез меня сюда сразу после того, как нашел, и я почти ничего не помню ни об этом месте, ни о Тедди. Только то, что и дом, и доктор были теплыми и гостеприимными. В противоположность воспоминаниям о другом докторе, от которых у меня сейчас подскакивает давление.

– Это дом Тедди? – спрашиваю я, и мои руки немеют.

Я вспоминаю, как очнулась в импровизированной больнице, как надо мной склонился старик с бледно-голубыми глазами и безумной улыбкой под пышными усами и попросил меня пойти с ним. Мое сердце бешено колотится, и кажется, что оно вот-вот расколет грудную клетку.

Как только машина останавливается, Сибби выскакивает из нее, будто все это время она задерживала дыхание под водой. Она устремляется куда-то, бормоча что-то про оставленных сообщников. Ни у кого из нас не хватает душевных сил переживать за нее сейчас.

– Да. Я знаю, ты, возможно, мало что помнишь, но его зовут Тедди Англер, а его сына – Таннер. И они мои хорошие друзья, – отвечает Зейд.

Он глушит двигатель и спешит к задней двери.

– Продолжай давить на ее грудь, – инструктирует он.

Быстро и аккуратно он снимает маму с моих коленей, прижимает к своей груди, а я в это время крепко держу руки на ране. Вместе мы подбегаем к входной двери, как раз в тот момент, когда она открывается.

Нас впускают двое мужчин, а папа идет следом. Тепло и уют этого дома мне знакомы, но все же они повергают меня в шок.

Я узнаю обоих хозяев. Старшего зовут Тедди, а младшего – хотя ему никак не меньше сорока – Таннер.

Они ведут нас по коридору в комнату с больничной койкой, капельницей и еще несколькими аппаратами.

На меня вновь накатывает паника, и я оказываюсь уже не в больничной палате Тедди Англера, а в палате доктора Гаррисона. Он стоит передо мной, умоляя пойти с ним, и в его молочно-голубых глазах – безумие. Половины его головы нет, ее снесла пуля Рио, и взору предстают его размозженные мозги.

Нет, нет, нет. Я не хочу идти. Я не хочу…

– Аделин, – громко зовет Зейд, тряся меня до тех пор, пока доктор Гаррисон не исчезает, сменяясь обеспокоенными глазами цвета инь-ян. – Ты здесь, со мной, мышонок. И никто тебя у меня не отнимет.

Я растерянно моргаю, перед глазами туман, а в груди все сжалось от паники.

– Прости, – шепчу я, и недовольство собой начинает заполнять меня вместе с миллионами других чертовых эмоций, которые я с трудом сдерживаю.

– Не надо, детка. Присядь и позволь им сделать свою работу. Твоя мама выживет, хорошо?

– Тедди так сказал? – спрашиваю я, заглядывая через плечо Зейда, но ничего не могу разглядеть за крупной фигурой Тедди и Таннером, стоящим по другую сторону.

Папа сидит в углу комнаты и смотрит на маму с затравленным выражением лица.

– Он ничего не сказал, и это хорошо. Если он оперирует, значит, у нас есть все шансы.

Согласно кивнув, я позволяю ему вывести меня в небольшую гостиную, обставленную зелеными и темно-синими клетчатыми диванами, с ковром из медвежьей шкуры и головой оленя, подвешенной над коричневым камином, в котором полыхает огонь. Пол, стены и мебель сделаны из обожженного дерева, и это придает этому домику уютную и спокойную атмосферу.

Сажусь на диван и уже было начинаю опускать голову на руки, но резко отдергиваю их, вспомнив, что они покрыты запекшейся кровью. Оглядываюсь в надежде, что не испортила мебель Тедди, и пересаживаюсь на пол.

Потом я вспоминаю, что Сибби все еще не вернулась, и верчу головой по сторонам.

– Куда делась Сибби? – спрашиваю я, вытирая нос.

Честно говоря, смущение стоит на весьма невысоком месте в списке тех вещей, которые я должна испытывать. К тому же что-то подсказывает мне, что Зейд видел меня в гораздо более нелепых ситуациях, пока следил за мной, так что сопливые пузыри сейчас меня волнуют меньше всего.

Зейд садится рядом со мной, притягивает к своей груди и заключает в объятия. Но, как бы приятно это ни было, расслабиться я не могу. Тысячи жуков заползают под поверхность моей кожи, наполняя череп гулом своих крыльев.

– Я скоро проверю, как она там. В машине не было места для ее сообщников, так что их пришлось оставить. Думаю, это ее напугало. Они исчезали, когда она была в психиатрической клинике, поэтому сейчас, наверное, у нее что-то вроде страха разлуки с ними.

Я киваю. Сообщники так же реальны для Сибби, как и Зейд, сидящий рядом со мной. И заставить их исчезать или появляться перед ней, когда она того хочет, не так-то просто. Она воспринимает их как реальных людей, поэтому ей приходится придумывать обстоятельства, как именно они появляются.

В конце концов они обязательно вернутся к ней, и, вероятно, тогда она увидит двух парней, одетых в костюмы чудовищ, идущих к ней по подъездной дорожке.

– Он прав, – шепчу я. – Это я виновата в ее ранении.

– Не ты стреляла из этого пистолета, и не ты направила эту пулю в свою мать. Так что это не твоя вина.

Отстраняюсь от его рук, чувствуя себя неуютно в собственной коже. Неважно, что не я спускала курок, этот выстрел спровоцировала именно я, когда оттолкнула руку того парня.

Чувствуя мое смятение, Зейд выгибает шею, разминая мышцы. Он упирается локтями в раздвинутые колени и соединяет руки вместе.

Я всматриваюсь в вены, пролегающие через них. Эти руки убили многих, но многих и защитили. Как он отделяет свои грехи от добрых дел?

– Если бы ты был на моем месте, ты бы чувствовал себя виноватым? – спрашиваю я хриплым от слез голосом.

Он опускает взгляд, размышляя над моим вопросом.

– Ты видела, как я беру на себя ответственность за смерть, виновником которой не был. Когда я ликвидировал преступную ячейку, ту маленькую девочку застрелили прямо перед моим появлением. Или когда похитили тебя, потому что я должен был тебя защитить… Не принимать это на свой счет – трудно. Ощущение этой тяжести и есть то, что делает тебя человеком. Но между тем, чтобы чувствовать чужую боль и винить себя за то, что ее причинил кто-то другой, есть разница.

Он поднимает взгляд, и сила, с которой горят его глаза, обжигает меня изнутри.

– Роза, вырезанная на моей груди, – доказательство того, что не все так просто. Иногда я цепляюсь за чувство вины, чтобы не чувствовать себя настолько далеко глубоко падшим. Но это не значит, что я не стану каждый день тебе напоминать, что вина, которую ты взваливаешь на свои плечи, того не стоит.

Я закрываю глаза в слабой попытке сдержать очередную волну слез. Из моего горла вырывается всхлип, и я зажимаю рот, чтобы сдержать его, но это не приносит никакого результата.

– Она пыталась наладить со мной отношения, – лепечу я. – А я… я не шла ей навстречу.

Зейд хватает меня за руку и притягивает к себе, и хотя я не чувствую себя достойной утешения, я все равно принимаю его, позволяю ему впитаться в мои кости, пока я плачу у него на груди.

Я уже находила удовольствие в убийстве, но ведь это не значит, что я совсем бессердечная. И все, о чем я могу сейчас думать, – это о том, как спокойно должно быть на душе, когда она пуста.

* * *

– Адди, просыпайся.

Чья-то рука мягко дергает мою, вытаскивая меня из беспокойного сна. Я открываю глаза, сухие и опухшие от слез.

– С ней все в порядке? – сразу же спрашиваю я, даже не до конца проснувшись, и оглядываюсь по сторонам, чтобы увидеть усталого отца, сидящего на другом диване с хмурым лицом.

Передо мной стоят Зейд, Тедди и Таннер, и судя по тому, как они смотрят на меня, мне кажется, будто они оценивают очередного пациента.

Тедди и его сын выглядят почти одинаково. У обоих мягкие зеленые глаза, мимические морщинки и квадратные челюсти. Единственная разница в том, что у Тедди значительно больше седины и морщины глубже. В отличие от доктора Гаррисона, его присутствие действует успокаивающе, несмотря на слова, звучащие из его уст.

– Она еще не пришла в себя, – осторожно отвечает Тедди. – Пуля едва не задела сердце, но, к счастью, прошла насквозь и не повредила жизненно важные органы. Она потеряла много крови, и ей все еще угрожает инфекция. Она будет находиться без сознания какое-то время, но я хочу, чтобы вы знали, что вы все можете остаться здесь, – поясняет он, бросая взгляд на отца.

Киваю, хотя облегчения не чувствую. Она жива, однако это легко может измениться.

– Может, нужно перелить ей кровь или что-то еще? Я могу дать свою, – хрипло выдавливаю я; в горле так же сухо, как и в глазах.

– Все в порядке, милая. Группа твоего отца вполне подошла, и он любезно поделился своей кровью. К тому же у меня еще есть в запасе несколько пакетов с первой отрицательной, если это понадобится.

Кивнув еще раз, я встаю.

– Могу я ее увидеть?

– Конечно, – мягко соглашается он, поднимая руку, чтобы указать мне направление.

– Я пойду проверю Сибби, – произносит Зейд, указывая себе за плечо.

Нахмуриваюсь и уточняю:

– Как долго я спала?

Не помню, сколько я плакала, но в конце концов уснула в объятиях Зейда.

– Всего лишь около трех часов. Она сидит на крыльце и все еще ждет своих сообщников.

Кивнув, я поворачиваюсь и направляюсь в комнату, с сердцем, застрявшим в моем горле. И когда открываю дверь и вижу, как она лежит там, такая неподвижная и бледная, я едва не задыхаюсь.

Аппарат рядом с ней пищит, пульс пока стабилен. Рядом с ней уже стоит стул, на котором, предположительно, сидел мой отец. Он все время находился с ней в палате, и я чувствую себя немного виноватой. Я должна была остаться с ними.

Но даже сейчас пребывание в этой комнате грозит вернуть меня в то место с доктором Гаррисоном. Провожу руками по волосам, крепко стискивая их в попытке заземлиться. Я должна сохранить присутствие духа.

Я в безопасности. Зейд рядом. Нет никакого злого доктора, пытающегося меня похитить.

Выдохнув, я сажусь на стул и беру мамину руку. На ощупь она прохладная, но ощущается… живой. Не холодная и жесткая, как у трупа, и это меня немного успокаивает.

– Хочешь узнать, что на самом деле хреново? – тихо начинаю я. – Когда я вернулась домой, ты несколько раз предлагала мне рассказать о том, что я пережила, но я так и не смогла найти слов, чтобы описать тот ужас, когда ты просыпаешься от того, что тебя держат в заложниках люди, которые грозятся тебя убить. Эту неизвестность, будешь ты жить или умрешь. Я сказала, что ты не поймешь. Но, полагаю, теперь ты знаешь, каково это, да? А потом ты пыталась объяснить мне, какой ужас испытывала ты, когда я пропала и ты не знала, жива я или уже умерла. Ты сказала, что мне тоже этого не понять… Но ведь это тоже уже не так, правда?

Мои глаза снова начинают гореть, и я отпускаю ее руку, чтобы вытереть их ладонями, беззвучно приказывая себе держаться. Я устала плакать. Это чертовски утомительно.

Как только я чувствую, что немного успокоилась, опускаю их и снова беру ее за руку.

– Я держу тебя за руку, но тебя все еще нет. И я не знаю, очнешься ли ты когда-нибудь. Поэтому я чувствую это сейчас. И это… это действительно чертовски хреново.

Я фыркаю, поглаживая ее руку подушечкой большого пальца, не зная, кого в этот момент утешаю – ее или себя.

– Теперь папа тоже меня ненавидит, – шепчу я. – Потому что я живу с преступником.

Слабо усмехаюсь.

– Я сама преступница. И полагаю, это единственное, за что Зейд несет ответственность. Он превратил меня в натасканную убийцу. Но знаешь что? Мне это нравится. Мне нравится, что теперь я в состоянии защитить себя. И мне нравится, что я больше не чувствую себя такой слабой. Разве это делает меня плохим человеком?

Я замолкаю, нахмурившись.

– Не отвечай. Ты попросишь меня одуматься. И скажешь, что хочешь вернуть прежнюю Адди. Но ее больше нет, мам. И я знаю, что папа тоже не одобряет новую версию меня, но надеюсь, что однажды вы оба научитесь любить ту, кем я стала.

Из моего глаза вырывается слезинка, и я проклинаю эту каплю за предательство. Поспешно вытираю ее и снова фыркаю.

– Я пойму, если ты не сможешь. Иногда мне тоже трудно полюбить себя. Но знаешь, кто сможет? Кто всегда будет любить меня несмотря ни на что? Это мой парень-преступник. Тебе не кажется, что это просто чертовски восхитительно?

Я невесело улыбаюсь.

– Думаю, будет справедливо, если мы попытаемся. Когда я вернулась домой, ты решила, что меня нужно любить как разбитую оболочку человека. Мне кажется, ты сможешь научиться любить ту меня, какой я стала теперь – жесткую и сильную, верно? Так что теперь я хочу, чтобы ты тоже вернулась домой, и какой бы версией себя ты ни стала – я тоже буду любить тебя.

28 июня 2022

Я всегда была довольно равнодушна к своему отцу. Он не играл со мной в детстве, мы даже особо не общались. Все решения, касающиеся меня, принимала мама. Я никогда не раздражала его, впрочем, как и не интересовала.

Думаю, я перестала переживать по этому поводу годам к пяти или около того.

Последней моей эмоцией было равнодушие. Если честно, то, наверное, я в какой-то степени ненавижу его. Зейд как-то дразнил меня, что у меня есть проблемы с папочкой, но я никогда не ощущала, что это про меня. Но теперь это так. Потому что теперь я, черт побери, ненавижу его.

Он не дает мне навестить маму.

Ему не было НИКАКОГО дела до моей жизни, сколько я себя помню, а теперь он внезапно озаботился ею. Теперь его волнует, что я свернула на скользкую дорожку, и он психует, что я веду себя не так, как «он» меня воспитывал. Да он не воспитывал меня ВООБЩЕ.

Он не отвечал на звонки, так что я приехала к ним сама сегодня – и была быстро выдворена прочь.

Это был первый раз, когда я села за руль со времен моей автомобильной аварии, и я рыдала всю дорогу туда. Удивительно, что я вообще не попала в новую. Получилось бы хреново, учитывая, что я взяла машину Зейда.

Я еще не готова сесть в свою и увидеть, что на обшивке нет пятна от кетчупа.

Глава 40. Алмаз

– Дай мне поговорить с ней, – требую я в трубку, запустив дрожащую руку в волосы.

– Адди, я устал от этого разговора. Будет лучше, если ты пока оставишь маму в покое, – устало отвечает отец.

– Так давай прекратим этот разговор! – кричу я.

Мы разговариваем всего одну чертову минуту, и он сам виноват, что не дает маме телефон. Я звоню каждый день с тех пор, как ее привезли домой, и он еще ни разу не дал мне поговорить с ней. Я даже ездила к ним сама на машине, но он меня не впустил.

Тедди продержал маму у себя больше недели, наблюдая за ее состоянием и медленно выхаживая ее.

Почти все это время она была без сознания. А те несколько раз, когда приходила в себя, не думаю, что она запомнила. По большей части она была растеряна, дезориентирована и испытывала сильную боль.

Отец, Зейд и я оставались с ней всю неделю, а Сибби отправилась домой вместе со своими сообщниками. На то, чтобы снова появиться, у них ушло четыре часа, но как только они вернулись, Сибби снова стала прежней. Уверена, они устроили множество оргий, пока нас не было.

Как только Тедди решил, что состояние мамы стабилизировалось и она может восстанавливаться дома, Зейд отвез нас обратно. Его команда уже позаботилась о телах и даже привела дом в прежнее состояние. Думаю, отец был ошарашен, когда переступил порог и обнаружил, что все выглядит так, будто ничего и не происходило.

Он позволил нам с Зейдом устроить маму в их постели, а потом незамедлительно выгнал. Это было пять дней тому назад, и с тех пор он не разрешает мне ни увидеться, ни поговорить с ней.

Единственная моя надежда – что он впустит Дайю, полагая, что она никак не связана с моей преступной жизнью и все в этом роде. Но теперь я вообще не уверена, что он на что-либо согласится.

– Почему? Она сама так сказала или это твое решение?

– Я сам знаю, что лучше для моей чертовой жены! – огрызается он, и его гнев возрастает.

Но я не сжимаюсь, как это случилось бы в прошлом. Я сказала маме, что старой версии меня больше нет, и это чистая правда.

– Значит, ты хочешь сказать, что я плохо на нее влияю, – заключаю я дрожащим от гнева голосом.

Мой кулак сжимается, и мной почти овладевает желание направить его в стену.

– Ты и твой парень, – поправляет папа. – Я согласился не обращаться в полицию по поводу всей этой ситуации. Но это не значит, что я позволю вам обоим присутствовать в ее жизни, если ничего не изменится. Если ты хочешь убраться восвояси и стать преступницей, отлично, но не впутывай в это нас.

Через секунду звонок прерывается, и я взрываюсь. Издав разочарованный вопль, я швыряю телефон через всю комнату – как раз в тот момент, когда в дверь входит Зейд.

Он замирает, следя за траекторией телефона, который врезается в каменную стену и разбивается вдребезги.

– Хочешь, я поеду и выкраду ее? – предлагает он.

Я поворачиваю к нему голову, и моя ярость становится еще сильнее.

– Он не позволяет мне видеться с ней, потому что мы преступники. И твой выход – это… совершить еще одно преступление?

– Ну, когда ты так говоришь…

Зарычав, я уворачиваюсь от его рук и устремляюсь к балкону, нуждаясь в том, чтобы оказаться подальше от него.

Я выхожу, теплый ветер развевает мои волосы, разметав пряди по лицу. И это лишь олицетворяет то, что я ощущаю, словно я – Медуза с венцом из разъяренных змей.

Это несправедливо, но мне все труднее и труднее смотреть на Зейда и не винить его в происходящем. Я начинаю вспоминать ту озлобленную, полную ненависти версию себя, которая была убеждена, что моя жизнь не превратилась бы в такое поганое дерьмо, если бы в ней не появился он.

И подобно Медузе, за то, что меня так несправедливо наказали, в отместку я хочу наказать всех остальных.

Я чувствую Зейда за своей спиной раньше, чем слышу его. Он всегда так тихо подкрадывается ко мне.

– Твой отец ведет себя как сволочь, Адди, но она поправится, и тогда он не сможет продолжать прятать ее от тебя, – тихо успокаивает меня Зейд.

А что, если к тому времени он уже вдолбит ей в голову свои взгляды? Убедит, что я недостойна ее, и мама решит, что меня нельзя любить?

И они будут чувствовать это до тех пор, пока я буду с Зейдом. Они всегда будут считать его плохим выбором, и покуда я с ним, они не впустят меня в свою жизнь.

Как только у меня появляется настоящий шанс наладить отношения с мамой, у меня его отнимают. Словно все мое детство уместилось в один день и теперь меня заставляют переживать его заново.

– Может, тебе лучше оставить меня в покое, – бурчу я.

Проходит несколько мгновений, и он произносит:

– Не хочешь повторить это, мышонок?

Стиснув зубы, я рявкаю:

– Ты должен уйти.

Я сказала маме, что Зейд всегда будет любить меня несмотря ни на что, но именно из-за этой любви она чуть и не погибла. Он сам признал, что Клэр хочет заполучить меня так чертовски сильно из-за него. Из-за того, как много я для него значу.

Принять его любовь было трудно, но я научилась мириться с нею, пока опасности подвергалась только я. Но теперь я уже не знаю, так ли это. Может быть, мои родители и засранцы, но стоит ли их жизнь того, чтобы жертвовать ею ради всего этого дерьма?

Я не свожу глаз с воды, искрящейся в полуденном свете, но его молчание настолько властное, что воздействует на все пять моих чувств. Шесть, если быть откровенной до конца. Потому что я чувствую, насколько он разгневан.

– Считаешь, что это решит все твои проблемы, да? – усмехается он.

Я разворачиваюсь.

– Может, и решит. Ты можешь прикончить Клэр и всех ее приспешников, а я наконец смогу жить спокойно.

Он вскидывает бровь, и до этого момента его глаза еще никогда не подходили ему так, как сейчас. Один – такой холодный, а второй – настолько полный тьмы. И обе эти опасные части отражают меня.

– Это уже начинает надоедать мне, Аделин.

Я отшатываюсь назад.

– Почему? Ты злишься, что не можешь заставить меня быть одержимой тобой до такой степени, чтобы я нуждалась в тебе каждую гребаную секунду своего существования? Или потому, что ты не можешь…

– Чего, детка? Я не могу чего? Заставить тебя полюбить меня? Заботиться обо мне? Или дело в том, что я заставляю тебя чувствовать все эти вещи вопреки твоему желанию?

Он впивается взглядом в мое лицо, и гнев стягивает его шрамы и усиливает ледяную тьму в этих глазах цвета инь-ян.

Вы когда-нибудь сталкивались лицом к лицу с разъяренным медведем? Смотрели в глаза зверя, когда он в ярости? Большинство людей не доживают до возможности рассказать об этой встрече.

– Думаешь, я поверю в твою маленькую ложь? Будто у меня есть хоть какие-то основания для неуверенности в себе.

Последнее высказывание он заканчивает смешком, и это раздражает меня. Чувствую, как мое лицо вспыхивает, а глаза темнеют.

Он смеется надо мной, и мне хочется сделать ему больно. Не кулаками – нет, словами. Я хочу, чтобы он возненавидел меня. Чтобы понял, каково это – ненавидеть кого-то настолько сильно, но в то же время безумно жаждать его.

Хоть раз я хочу, чтобы он почувствовал то, что чувствовала я, когда он силой ворвался в мою жизнь.

– Нет, но когда ты поймешь, что все твои усилия пропали даром, тебе будет не до смеха.

Его улыбка исчезает, и я чувствую свою первую победу. Я делаю шаг к нему, наслаждаясь тем, насколько он напрягся.

– Все то время, которое ты потратил, пользуясь моим телом во имя любви, ушло впустую, потому что я так и не полюбила тебя.

На этот раз в его улыбке нет ни капли веселья. Она свирепая и напоминает улыбку человека с петлей на шее, стоящего перед выбором: повеситься самому и спасти любимую от той же участи или обречь на виселицу ее.

Сделает ли он больно мне в ответ, чтобы защититься? Или так и будет стоять и просто терпеть?

– О? – оспаривает он. – Значит признание в любви и мольба вырезать розу на твоей груди были для тебя лишь забавой? – Он обнажает зубы, и мои легкие сжимаются. – Неужели ты настолько увлеклась сочинением книг, что перестала отличать реальность от своего воображения?

Я прищуриваюсь.

– Стокгольмский синдром существует. Это естественная реакция человека на постоянную угрозу. Вполне резонно обманывать свой мозг, заставляя его верить, что ты любишь своего мучителя. Если это единственное, что помогает терпеть его.

Он поднимает бровь, не впечатленный. И это по-прежнему вызывает у меня душевный трепет, такой же, как и всегда.

– И как, тебе нравится? Нравится наказывать меня за то, что делает твой отец? – спрашивает он, и его глубокий голос стихает до шепота.

Капля победы превращается в бассейн, а затем в целый потоп, поскольку в его глазах вспыхивает боль.

Неужели он уже ненавидит меня? Понимает ли он, что такое настоящая любовь?

Невозможно любить кого-то по-настоящему, если ты никогда его не ненавидел. Это две стороны обоюдоострого меча, и обе режут чертовски глубоко.

– Мне кажется, я наконец-то освободилась, – выплевываю я.

Он медленно кивает, его пронзительный взгляд оценивающе изучает меня.

– А говорила, что у тебя нет проблем с отцом, – задумчиво произносит он, отходя от меня.

Когда он удаляется, у меня замирает сердце.

Победный поток стремительно пронесся по моему телу, но теперь отлив тянет его назад, и я начинаю ощущать последствия.

Зейд делает еще один шаг от меня и поворачивается к дверям. И между нами образуется кратер, заполняющийся океаном, и разделяет нас. Удивительно, но я не чувствовала себя так далеко от него, даже когда нас разделяли сотни километров.

Во мне прорастает зерно паники, но возможно, это просто адреналин. Потому что судя по тому, как Зейд смотрит на меня, похоже, он собирается сделать выбор сам. Он собирается вырваться из этого круга, а я так и останусь в подвешенном состоянии.

– Тогда, пожалуйста, детка, беги на свободу. Покажи мне, как далеко ты зайдешь, прежде чем поймешь, что бежишь сама от себя. Как долго ты продержишься, если все, что поддерживает в тебе жизнь, это я?

Моя грудь сжимается, но я смеюсь, потешаясь над тем, как он потешается надо мной.

– Ты поддерживаешь только демона в своем теле.

Он игнорирует мои слова.

– Твое сердце, душу и дыхание. Беги, мышонок. На этот раз за тобой никто не будет гнаться.

От его последних слов я начинаю задыхаться, но он выходит в коридор и тихонько закрывает за собой дверь спальни.

Черт. Я судорожно втягиваю воздух, но получается только хрип. Мои легкие отказываются работать. Черт, черт, черт.

Я отворачиваюсь и продолжаю попытки дышать. Но мне кажется, будто мои легкие превращаются в крошечные металлические прутья, которые пронзают мои внутренности с каждым новым вдохом.

Прекрати, Адди. Это правильное решение.

Но так ли это?

Ты защищаешь свою семью.

Тогда почему мне кажется, что я вырвала свою душу из тела? Вытолкнула ее наружу, словно ей там не место.

Он не нужен тебе, чтобы остаться в живых, Адди.

Да, не нужен. Я доказала это за те долгие месяцы, когда была вынуждена заботиться об одном лишь выживании. Я могу прожить без Зейда.

Но это вовсе не означает, что мне не будет чертовски больно. Что я не буду жить без значительной части себя. Я буду чувствовать его, словно потерянную конечность, даже когда он перестанет быть частью моей жизни. Делает ли это меня слабой? Зависимой?

Или просто безумно влюбленной?

Черт.

Я мечусь по балкону, и от паники не могу контролировать свое тело. Туда-сюда. Я кричу себе, что мне нужно бежать за ним, но страх вновь разворачивает мое тело обратно.

Он может отвергнуть меня. Я повела себя так бессердечно, так жестоко, в то время как он разорвал на части весь этот мир, чтобы вернуть меня к себе. И что сделала я? Я оттолкнула его.

Черт. От самобичевания я перешла к обвинениям того единственного человека, который делал для меня все.

Я замираю на мгновение, а затем падаю на пол, чувствуя, будто по мне только что проехал бульдозер.

– Адди, ты такая идиотка, – рычу я на себя.

Если бы не он, моих родителей похитили бы и, возможно, пытали. Он догадался, что Клэр что-то предпримет, проверил их, чтобы удостовериться, что они в безопасности, и отвез нас туда, прежде чем их успели забрать. Кто знает, что Клэр сделала бы с ними? Я не поверю ни на секунду, что их не тронули бы.

Черт, он спас их, как спас меня и сотни других людей.

Гребаная идиотка.

Наконец, мое управление переходит на автопилот, и я мчусь к двери. Все обязательно будет как в тех пошлых романтических фильмах, уверяю я себя. Я распахну дверь, а он будет стоять по ту сторону и ждать меня, потому что он прекрасно понимает, что я блефовала.

Но когда я открываю дверь с распахнутым сердцем и извинениями на языке, он не ждет меня. Он ушел.

Я сдуваюсь, и моя надежда улетучивается, словно гелий из уставшего воздушного шарика.

Нет, к черту. Последнее, на что мы с Зейдом будем похожи, – это романтические комедии.

Я выбегаю из спальни и мчусь по коридору к ступенькам. Ноги несут меня слишком быстро, и в спешке я едва не падаю лицом на клетчатую плитку, схватившись за поручни в самый последний момент. Я была в двух секундах от того, чтобы догнать Зейда с выбитыми передними зубами. Получилось бы неловко.

Мгновенное кармическое дерьмо, которым меня мог покарать только Бог.

Входная дверь противно стучит о косяк, и прежде, чем меня успевает прищемить куском дерева, которое весит, вероятно, гораздо больше, чем я сама, я вылетаю на крыльцо.

Я замечаю лишь намек на спину Зейда, а потом он полностью исчезает среди деревьев.

– Зейд! – кричу я, спеша за ним.

Я оказываюсь достаточно близко, чтобы увидеть, как он вскидывает подбородок к плечу и через мгновение переходит на бег.

Вскрикиваю, пораженная наглостью этого типа.

– Вот засранец!

Ты это заслужила.

– Заткнись, – ругаю я сама себя.

Бросаюсь за ним вслед и понимаю, что ему доставляет удовольствие тот факт, что мы поменялись ролями и теперь я преследую его.

Он угощает меня ложкой моего собственного лекарства, и на вкус оно как задница.

За последние несколько месяцев я стала заметно выносливее. Но с Зейдом мне все равно не сравниться. Его длинные ноги преодолевают расстояние намного быстрее, чем мои, и я все больше разочаровываюсь от того, что дистанция между нами увеличивается.

Вскоре он совсем исчезает из виду, и я останавливаюсь, задыхаясь и едва не плача.

Я кручусь на месте, но быстро прекращаю это, поскольку у меня начинает кружиться голова. Еще несколько минут я барахтаюсь в своих страданиях и пробую отдышаться. Слезы застилают мне глаза, и единственный человек, которого я могу винить в случившемся, – это я сама.

Возможно, я действительно немного разбита, но это не оправдывает моего поведения по отношению к Зейду.

Как раз в тот момент, когда я поворачиваюсь, чтобы вернуться обратно в поместье Парсонс, сзади меня трещит ветка.

От зловещего предчувствия волосы на моем затылке встают дыбом, а желудок падает. Я резко оборачиваюсь, и из моего горла вырывается испуганный вопль, поскольку рядом со мной внезапно оказывается Зейд.

Меня парализует ужас, и прежде, чем я успеваю вымолвить хоть слово, он хватает меня за горло, поднимает и впечатывает в ближайшее дерево.

Я вскрикиваю, дезориентированная и задыхающаяся – уже от того, что он выбивает кислород из моих легких, сжимая горло до тех пор, пока я не убеждаюсь, что на этот раз он точно свернет мне шею. Несмотря на то что я впиваюсь ногтями в его руку, он не отступает. Вместо этого он поднимает меня все выше, и от отчаяния я поднимаю ноги и обвиваю их вокруг его талии, выгибая спину, чтобы хоть немного ослабить давление на шею.

Мое тело почти начинает движение, чтобы оторвать его руку от моего горла, но я останавливаю себя. Что бы он ни хотел сказать, что бы он ни собирался сделать – все это я заслужила.

Честно говоря, я не хочу вырываться из его хватки.

Он тяжело дышит, и, даже паникуя, я понимаю, что причиной тому исключительно возбуждение. Его рот находится всего в сантиметре от моего; запах мятной зубной пасты смешивается с кожей, специями и нотками дыма, и эти пьянящие ароматы дурманят мои чувства. Его рука медленно сжимается, и мои инстинкты все же начинают брать верх. Я дергаюсь, но он прижимается ко мне только сильнее.

– Что случилось, детка? Тебе не хватило первого раза и ты вернулась за добавкой?

Я луплю его, и в глазах у меня начинает чернеть. Мне не требуется зеркало, чтобы сказать, что сейчас мое лицо стало красным как помидор, а еще через несколько секунд оно станет пурпурным. Наконец его хватка ослабевает, и я жадно втягиваю воздух, несмотря на то что руки он не убирает.

– Чертов мудак, – задыхаюсь я.

И да, я вижу свое лицемерие, но все равно пошел бы он.

Он едва дает мне возможность отдышаться, а затем снова лишает меня воздуха. Его хватка уже не такая жесткая, в горле остается немного пространства, чтобы я могла дышать – совсем чуть-чуть.

– Ну же, мышонок, ты же знаешь, что я откликаюсь только на два имени, – дразнится он. – Дай мне услышать, как ты произносишь их. Мое имя звучит гораздо слаще, когда ты задыхаешься.

– Зейд, – рычу я, но он качает головой.

– Не-а, – усмехается он, и его голос наполняется сладким ядом. – Я хочу, чтобы ты назвала меня другим именем, Аделин.

На моих глазах появляются слезы досады. Одна из них срывается и проскальзывает сквозь ресницы. Он следит за капелькой, и на его губах появляется дикая ухмылка, а затем он высовывает кончик языка и слизывает соленую влагу с моего лица.

Я стискиваю зубы, во мне поднимается гордость, подпитываемая злостью на этого невыносимого человека. Когда мы с Зейдом счастливы, так легко забыть, как ему нравится наблюдать за моими страданиями. И я задаюсь вопросом, не потому ли я так опрометчиво выхожу из себя. Может быть, какая-то часть меня тоже любит, когда он заставляет меня страдать.

Он скользит кончиком языка по моей щеке и к уху, оставляя за собой влажную дорожку, прежде чем его мрачный шепот согревает мою кожу.

– Если ты заставишь меня повторить еще раз, я привяжу тебя к этому дереву, пока птицы не примутся за угощение.

– Боже, – выдыхаю я хриплым от напряжения голосом. – Теперь счастлив?

Он обнажает зубы, и я понимаю, что страх, который он в меня вселяет, сожрет меня заживо раньше, чем это сделают птицы.

– Даже близко нет, – шипит он. – Думаю, мне нравится идея привязать тебя к этому дереву – чтобы птицы полакомились маленькой беспомощной мышкой.

По моему сдавленному горлу прокатывается ужас, который опускается в желудок. Он превращается в пьянящее чувство, которое жжет и обжигает, до тех пор, пока мои глаза не опускаются в полузакрытое состояние.

– Тогда накажи меня. Я заслужила, – шепчу я.

И я действительно хочу, чтобы он это сделал.

Он здесь, он прикасается ко мне, причиняет мне боль – это гораздо лучше, чем если бы он стал еще одним призраком, населяющим поместье Парсонс.

– Или котеночек слишком боится мышки?

Он откидывает голову назад, из его горла вырывается смех, от которого у меня по позвоночнику бегут мурашки. Этот смех был злым, и мое возбуждение нарастает.

Он внезапно отпускает меня и отходит в сторону, едва давая мне время опомниться. Как только я выпрямляюсь, он поднимает подбородок.

– Пришла просить прощения?

– Да, – шепчу я. – Я…

– Раздевайся, – приказывает он, обрывая мои извинения.

С трудом удержавшись от ответа, я послушно срываю с себя одежду и остаюсь обнаженной. На улице жарко, но я дрожу под его испепеляющим взглядом.

Мои соски твердеют под его блуждающими глазами, заставляя его плотоядно раздувать ноздри. Подавив желание прикрыться, я прислоняюсь спиной к дереву, и по моему телу пробегает еще одна дрожь от шершавой коры.

Облизывая губы, он смотрит на меня, как ястреб на мышь. Хищный и полный желания. Его длинные пальцы медленно расстегивают пряжку на ремне, а затем выдергивают его из петель черных джинсов.

У меня в горле встает ком, но я даже не пытаюсь его сглотнуть, потому что знаю, что он тут же поднимется обратно. Особенно когда он направляется ко мне, а потом обходит дерево. Его ствол отнюдь не отличается большими размерами, поэтому, как только я собираюсь повернуть голову, его рука появляется у меня из-за спины и сжимает мою челюсть, принуждая остаться недвижимой.

– Смотри вперед, Аделин, – приказывает он, и его глубокий голос полон предупреждения.

Его рука исчезает, и мое сердце начинает беспорядочно колотиться, дыхание учащается. Тяжесть предвкушения душит меня, и когда я наконец вижу его ремень, то не могу не вздрогнуть.

Он перекидывается через мое горло и огибает ствол, прежде чем затянуться; кожа жалобно стонет от натяжения. Мои глаза увеличиваются, и драгоценный запас воздуха перекрывается уже в третий раз, когда он застегивает пряжку. Этот ублюдок пристегнул меня к дереву.

Он выходит из-за моей спины и снова оказывается передо мной, дьявольским взором осматривая свой шедевр.

– Да ты совсем охренел, – заявляю я и закашливаюсь, поскольку ремень впивается мне в горло.

Он хмыкает.

– Ты мечешь в меня слова, словно острые ножи, и мне кажется, что ты пристрастилась к тому, чтобы наносить мне шрамы. От них твоя киска становится влажной, детка?

Я поднимаю подбородок, решив в кои-то веки пойти иным путем и сказать правду.

– Да, – признаю я так твердо, как только могу.

Он смотрит на меня, и его несочетаемые глаза резки, как холодный ветер, пронизывающий мое тело. Бледный шрам, рассекающий его белый глаз, горделиво вырисовывается на фоне гладкой кожи.

На него больно даже смотреть.

Его взгляд сужается, и он приближается ко мне до тех пор, пока я не ощущаю блаженное тепло, исходящее от его тела.

– Я не хотела этого говорить, – шепчу я, прежде чем он успевает произнести все слова, которые вертятся у него на языке. – Прости меня.

Он выдерживает паузу, и мой страх усиливается, когда его взгляд становится более пристальным.

– Я всегда был честен с тобой, но ты продолжаешь лгать. Это еще одна попытка вернуть меня, чтобы потом снова выгнать?

Сглатываю, мое горло суше, чем кора, впивающаяся мне спину.

– Нет, – хрипло произношу я, и мои губы мои дрожат от стыда, жгущего глаза. – Ты прав. Я… Моим словам нет никакого оправдания. Я не хочу, чтобы ты уходил. И я действительно люблю тебя.

– Так ты сказала, да, – бормочет он. Он качает головой и размышляет вслух: – И все же ты попыталась взять свои слова обратно. Ты дала мне нечто ценное, а потом попыталась отнять это.

Я качаю головой, в горле клокочет отчаяние.

– Я больше никогда так не поступлю, – клянусь я, и очередная слеза прожигает дорожку на моей холодной щеке.

Она привлекает его внимание, и я наблюдаю, как его глаза сосредотачиваются на ней и прослеживают ее до тех пор, пока она не стекает с моего подбородка.

Когда он снова смотрит на меня, до меня доходит, что это не просто наказание. Это испытание, чтобы доказать ему свою любовь. Доказать, что я говорю правду.

– Ты ранила меня, потому что знаешь, что я с радостью пролью ради тебя кровь. Так что теперь я хочу увидеть, как ты будешь истекать кровью ради меня.

Я открываю рот, готовясь сказать ему то, что уже говорила, но прежде, чем успеваю это сделать, он наклоняется и подхватывает с земли длинный корявый прут, который сжимает в руке. Все, что я собиралась сказать, застревает у меня в горле, и мое сердце замирает в груди.

– Что ты собираешься делать? – нерешительно спрашиваю я, глядя на ветку так, будто у него в руках пистолет.

Хотя подумаешь, пистолет… Это я уже пережила.

В ответ на мой вопрос он отводит руку назад и хлещет меня по бедру. В течение блаженной секунды я нахожусь в состоянии шока и ничего не чувствую, но затем меня настигает острая, пронзительная боль, и все, что я могу сделать, – это издать приглушенный крик. Я в недоумении смотрю на свое бедро: на коже уже проступает красная полоса.

Моя грудь вздымается, и я вижу, как на ранке появляется кровавая линия, а затем капли крови стекают по бедру.

Я поднимаю на него глаза, открыв рот, с выражением полного неверия.

– Ты, черт возьми, выпорешь меня, – выдыхаю я, не в силах произнести ничего, кроме констатации этого факта.

Он приседает, внимательно рассматривая крошечные струйки крови на моем бедре. Подняв руку, он проводит пальцами по ране, и я шиплю от боли.

Он смотрит на меня сквозь густые черные ресницы, и если бы я не была пристегнута к дереву, то рухнула бы от напряжения, написанного на его лице.

– Ты не хочешь проливать для меня кровь?

Закусываю дрожащую губу. Я ранила его слишком глубоко, нанеся эту невидимую рану, и она останется на его теле таким же шрамом, как и все остальные следы. Иногда, заблудившись в собственных мыслях, я забываю, насколько сильна любовь Зейда ко мне.

– Отдать свое сердце тебе – я молилась о том, чтобы этого никогда не произошло, – шепчу я. – Но Богом всегда был ты, и я не понимала, что мои мольбы попадают прямо в твои уши. И все же я никогда не получала на них ответа.

Видя сейчас его, стоящего передо мной на коленях, я понимаю почему. В тот день, когда я подарила ему свою любовь, Бог впервые упал на колени, склонил голову и начал молиться сам. Он молился, потому что я дала ему ту единственную вещь, которую он никогда не мог подчинить себе, и он ни за что не желал ее терять.

Мое зрение затуманивается, и я с трудом сдерживаю слезы.

– Я пролью для тебя кровь, Зейд. Я всегда буду проливать за тебя кровь.

Его глаза закрываются, а потом он опускает взгляд, прежде чем я успеваю разгадать его эмоции.

Он медленно встает, и когда поднимает веки, я не вижу ничего, кроме своего собственного отражения. Я напрягаюсь, но это мало чем помогает приготовиться к удару молнии, пронзающему мою плоть, когда прут опускается на мой живот.

Задыхаясь от боли, я прошу:

– Я хочу видеть твои шрамы.

К моему удивлению, он оказывает мне эту милость и снимает толстовку через голову.

Я впиваюсь взглядом в его обнаженный торс и с дрожью выдыхаю. Место, куда он меня ударил, почти в точности совпадает со шрамом на его животе. Сквозь затуманенное зрение я вижу, как он вытягивает руку и наносит еще один удар, зеркально отражая рану на своей груди, заставляя незажившую розу над моим сердцем вновь открыться.

Я попросила его вырезать эту розу на моей коже потому, что хотела ощутить боль, которую мы оба пережили. Когда он наносит мне очередную метку, я понимаю, что он делится со мной болью, принадлежащей только ему.

Жжение в каждой окровавленной полосе неуклонно перерастает в агонию, и я ощущаю каждый его удар в вершине своих бедер. Кровь покрывает мое тело, расписывая плоть мозаикой боли и наслаждения. С каждым замахом мой клитор пульсирует все сильнее, и я становлюсь все более влажной и горячей. Когда он опускает прут, я задыхаюсь, а мои ноги дрожат и грозят подкоситься.

Его грудь вздымается, а облегающие джинсы только подчеркивают, насколько он возбужден.

Из его горла раздается глубокий рык, и его взгляд впивается в произведение искусства, которое он создал на моем теле. Моя кожа – это холст, на который он выплеснул всю свою боль, и я с радостью приняла каждый его гневный росчерк.

– Я всегда хотел только любить тебя. Но кажется, ненавидеть тебя не менее сладостно.

– Пожалуйста, – шепчу я, не в силах произнести что-либо еще.

Через мгновение я оказываюсь в его объятиях, и ремень на моем горле перекрывает мне доступ к кислороду. Но мне все равно – я почти ничего не замечаю, потому что чувствую только скольжение его кожи по моей. Он поднимает меня на руках, перемещая кожаный ремень вместе со мной, чтобы придать моему телу новое положение. Мои ноги плотно обхватывают его талию, и я трусь бедрами об него, содрогаясь от ощущения его твердого члена, скользящего вдоль моей киски, а шершавость его джинсов лишь усиливает мое удовольствие.

Его руки скользят по отметинам на моем теле, заставляя меня шипеть. Но его губы быстро пресекают это. Я выгибаю спину, и вверх по моему позвоночнику поднимается блаженство, пока он пожирает меня; его язык обводит стык моих губ, а затем проникает внутрь, исследуя мой рот так же, как его руки исследуют мое тело.

Каждое его прикосновение причиняет боль, но подпитывает растущий огонь, бушующий под моей кожей. Я в отчаянии дергаю его джинсы, и, едва молния расстегивается, его член вырывается наружу.

Моя рука сразу же обхватывает его, вызывая у него дрожь, которая не имеет ничего общего с ветром, все еще бушующим в Сиэтле. На ощупь он горячий и такой чертовски твердый, что я даже ощущаю легкое беспокойство.

Но темному богу все равно, что я дрожу. Он обхватывает мои ноги и разводит их в стороны, высвобождаясь из моей хватки. Опустившись передо мной на колени, он закидывает каждую мою ногу себе на плечи и приникает ртом к внутренней стороне моего бедра.

Я резко вдыхаю, когда его губы приближаются к рубцу; боль ярко вспыхивает в этом месте, когда его зубы впиваются в мою плоть. Между его зубами выступает кровь, и я вскрикиваю, когда меня переполняет агония.

Наконец он отпускает меня, и рядом со шрамом остается безупречный отпечаток его укуса, покрытый слюной.

– Думаю, я мог бы съесть тебя заживо, Аделин. Поглотить каждую частичку тебя, пока ты будешь кричать подо мной. И даже после смерти ты бы продолжила мучить меня. Я бы умер от голода, потому что ничто другое не может сравниться с тобой.

– Ты не сможешь жить без меня, Зейд, – выдыхаю я. – Если ты – моя смерть, то я – твой гребаный спасательный круг.

Он насмешливо ухмыляется, опасно наклоняя голову, и проводит губами по моему бедру – к моей изнывающей от желания киске. Я вся мокрая, и малейшее прикосновение его языка заставит меня воспарить.

– Да, – соглашается он. – Ты – единственное, что мне нужно, чтобы выжить. Я последую за тобой в загробный мир, маленькая мышка. И как ты собираешься убежать от меня там? Если тебя затащили в ад, бежать дальше некуда.

Его рот накрывает мой клитор прежде, чем я успеваю что-либо ответить. Моя голова откидывается от взрыва наслаждения, которое вспыхивает под его умелым языком.

Я вскрикиваю, закатывая глаза, пока он так тщательно трудится надо мной; словно я не более чем скрипка, поющая для него, когда он ласкает меня вот так.

То, как я кричу для него, можно назвать искусством.

Как он и обещал, он пожирает меня. Кусает и сосет до тех пор, пока я не начинаю молить о пощаде, а затем лижет меня – до тех пор, пока на моем языке не остается никаких слов, кроме его имени.

Мои бедра сжимаются у его головы, и я бездумно извиваюсь на нем. Я взбираюсь на гору, и чем выше поднимаюсь, тем труднее мне становится дышать. Какой грязный это был трюк – обмануть меня, чтобы я подумала, что оказалась в опасности. Когда я достигну вершины, воздуха уже не останется, и это восхождение продолжится до небес.

Его руки касаются моих избитых бедер, размазывая по коже пунцовые пятна и вновь пробуждая острую боль.

Он врезается в меня, отправляя мое тело вниз с этой горы, а душу – прямиком в рай. Из моего сдавленного горла вырывается крик, хриплый и напряженный, и я прижимаюсь к нему, зажимая его между своих бедер и лишая кислорода и его.

Раздвинув мои ноги, он обхватывает меня под коленями и приподнимает немного выше, снимая давление ремня на горло. Я опускаю руки на его широкие плечи, чтобы удержать равновесие.

Мое возбуждение блестит на его полных губах, подбородке и шее. Он медленно проводит языком, собирая его, как бедняк, впервые пробующий деликатес.

И удовлетворенно хмыкает, наслаждаясь моим вкусом. Мой живот сжимается в ответ на его почти безумный взгляд.

Прижимаясь к его теплому телу, я вздрагиваю от ощущения его кожи, вдавливаемой в мою. Я никогда не смогу отрицать, насколько Зейд хорош. Даже если я в отчаянии.

– Обхвати меня ногами, – грубо приказывает он, но его голос звучит глухо.

Он убирает руки из-под моих бедер, и я крепко обхватываю его талию.

Одна его ладонь скользит по внешней стороне моего бедра, а другой он опирается на дерево рядом с моей головой, удерживая наш вес. Его голова наклонена вниз, он скользит носом по подъему моей шеи.

– Я слишком зависим от тебя, чтобы когда-нибудь тебя отпустить, – шепчет он.

Мои глаза закрываются, и очередная доза облегчения поражает меня прямо в сердце.

– Но я не знаю, как заставить тебя остаться, – продолжает он, и его интонация становится мрачной.

Я свожу брови, чувствуя на горизонте надвигающуюся опасность.

– Я буду…

Он поднимает подбородок, и его губы оказываются рядом с моим ухом.

– Я тебе не верю, – шепчет он, перебивая меня.

То же самое он сказал мне всего пару недель назад, и тогда я попросила его вырезать розу на моей груди, чтобы доказать свою любовь. Но потом я попыталась отнять ее, и теперь не знаю, как мне снова продемонстрировать свою любовь ему.

Мое сердце колотится, и я судорожно ищу способ убедить его. У меня не самый лучший послужной список – я это знаю. Оттолкнуть Зейда и убежать от него всегда было для меня самым простым решением.

Слишком простым, если уж начистоту. Но позволить ему уйти от меня – это то, чего я не могу допустить.

– Я знал, что ты так поступишь со мной, мышонок. Я всегда знал, что это произойдет, – мягко произносит он.

Я прихожу в замешательство, и мое сердце замирает от ужаса.

– Что ты…

Прежде чем я успеваю закончить вопрос, он приподнимает мои бедра настолько, чтобы насадить меня на свой член, и в тот же момент рывком входит в меня. Несмотря на то, как я возбуждена, я еще не была готова к его размерам.

Моя спина выгибается, и кожаный ремень сразу же сдавливает мне горло. Я испускаю приглушенный вопль, который тут же уносит ветром.

Зейд откидывает голову назад, и в его груди нарастает глубокий рык. Он прижимает меня к дереву, обхватывает за бедра и неуклонно погружает свой член все глубже и глубже, пока у меня не остается сил.

Я издаю еще один придушенный крик. От места нашего соединения по всему телу расходятся волны наслаждения. Шершавая кора впивается мне в кожу, но я почти не замечаю этого, пока он так глубоко проникает в мое тело.

Рука, придерживающая мое бедро, скользит вверх по животу, и его пальцы вонзаются в мою кожу.

– А если здесь окажется мой ребенок, тогда ты останешься? – мрачно спрашивает он, а затем стонет, словно испытывая блаженство от одной этой мысли.

Мой рот приоткрывается, мое внимание разделяется между его почти угрожающими словами и тем, как он двигается внутри меня.

– М-м-м… – издаю я что-то вроде ответа, но это больше напоминает стон. – Может быть, когда-нибудь? – взвизгиваю я, едва не закашлявшись, когда ремень пережимает мне дыхательные пути.

Он отстраняется до предела, а затем снова погружается в меня, с силой врезаясь тазом в мой. Я задыхаюсь. Мои глаза практически закатываются от того, насколько я полна им.

Мое ухо обдает его жаркое дыхание, и теперь его слова похожи на предупреждение.

– Я не спрашивал согласия, детка. Ты останешься или ты сбежишь с моим ребенком?

Я так поражена его вопросом, что не сразу понимаю, о чем идет речь. Мое сердце замирает, и я резко вдыхаю, как от его намека, так и от того, что он снова толкается в меня; его лобок стимулирует мой клитор именно так, как мне и нужно.

– Ты… У меня стоит внутриматочная спираль, – отвечаю я.

Сложновато будет забеременеть, пока она там. Разве что он физически извлечет ее из моего тела.

– Да неужели? – рокочет он, и в его глубоком голосе звучит вызов. Он произносит этот вопрос так, будто знает ответ на него получше, чем я.

Мои ногти впиваются в его плечи, и, когда осознание происходящего начинает доходить до меня, я отталкиваю его. Он, разумеется, сопротивляется, словно стальная крепость, которую не сможет сдвинуть даже ядерная бомба.

– Ты не мог, – резко бросаю я.

– Ты иногда так крепко спишь, – отвечает он, еще глубже вонзаясь в меня, пока я пытаюсь его оттолкнуть.

Он снова выскальзывает из меня, а затем вновь погружается внутрь, вызывая у меня нечто среднее между стоном и яростным вздохом.

– Зейд, – предостерегаю я дрожащим голосом.

Он стонет, прижимаясь ко мне, и теперь трахает меня уже не прерываясь.

– Это заставит тебя остаться? – снова спрашивает он.

Я поворачиваю к нему голову и устремляю на него тяжелый взгляд, несмотря на все вихри удовольствия, бурлящие в глубине моего живота. Уловив выражение моего лица, этот ублюдок нагло ухмыляется.

– Ты не спрашиваешь, заставит ли ребенок меня остаться. Ты спрашиваешь, останусь ли я, если ты навяжешь мне беременность, – выпаливаю я.

Рука, поддерживающая наш вес у дерева, скользит дальше, пока не оказывается на ремне, заставляя его натянуться и перекрыть мне доступ кислорода.

Я начинаю задыхаться, но Зейд не останавливается. Его глаза становятся дикими, и только сейчас я задумываюсь, почему мои слова так сильно его ранили.

Иногда он совершает абсолютно чудовищные поступки, и все же я здесь, в его объятиях, даже несмотря на то, что он угрожает мне.

– Я все еще достоин любви, мышонок? – цедит он сквозь стиснутые зубы.

Я пытаюсь сглотнуть, но слова застревают у меня в горле.

Черт, этот засранец и впрямь воплощает в себе все самое худшее. И он делает это безо всяких угрызений совести, вываливая свои темные стороны на серебряном блюдечке, бросая мне вызов, смирюсь я с ними или нет.

Темнота лижет края моего зрения, но я решаю ответить ему честно. Я киваю головой, отвечая на оба его вопроса. Он достоин любви. И я останусь.

Он ослабляет ремень, и я закашливаюсь, отчаянно втягивая воздух, хотя это совершенно бессмысленно. Весь кислород, который я успела вобрать в легкие, вырывается из меня, как только он увеличивает темп; рука на моем животе скользит вниз, и его большой палец достигает моего клитора, обводя бутон до тех пор, пока мои глаза не закатываются.

Я еще не готова иметь детей. Как никогда не была готова к тому, что Зейд может мне предложить. И все же это не мешает мне двигаться навстречу его напору, пока в глубине моего живота зарождается оргазм.

– Тебе никогда не сбежать от меня, маленькая мышка. Как думаешь, кто-нибудь еще способен заставить твою киску плакать так, как делаю это я?

Он наклоняет бедра, попадая в ту самую точку внутри меня, которая заставляет меня крепко обхватывать его. Не в силах ответить, я лишь качаю головой. Единственное, что я могу, – это царапать ногтями его спину и вгрызаться в его кожу глубокими красными отметинами, как те, которые он оставил на моей коже.

Из глубин его груди вылетает рык, он скрежещет зубами.

– Я осмелюсь, Аделин. Попробуй только сказать, что мое имя не вырезано на каждой звезде, которую ты видишь, когда я заставляю тебя кончать, и я покажу тебе, что Бог может уничтожить их так же легко, как и создать.

Узел в животе затягивается до предела, и мои стоны перерастают в хриплые вскрики, пока он безжалостно трахает меня, прижимая к дереву, и продолжает теребить мой клитор большим пальцем. Ремень на моей шее впивается в кожу, сдавливая горло настолько, что кровь приливает к моей голове.

– Только твое, – шепчу я, и мои слова теряются в звуках наслаждения, срывающихся с моих губ.

– Вот так, Аделин. А теперь собери мою сперму, как и полагается хорошей девочке.

Моя спина выгибается, и я кончаю, крича от силы охватившего меня оргазма. Я чувствую, как сжимаюсь вокруг него и как его член вонзается в мою сокращающуюся киску с силой, не уступающей наслаждению, снедающему меня.

Мое зрение пропадает, подобно солнце за луной во время солнечного затмения. Его тьма поглощает мой свет, и я решаю, что мне вполне достаточно существования в тенях.

Его ладонь опускается рядом с моей головой, и, в последний раз всадившись в меня, он с глухим рычанием кончает тоже. Вжимаясь бедрами в мои, он с проклятиями извергается в меня, пока не выталкивает из себя все до последней капли.

Проходит несколько минут, прежде чем мы оба медленно возвращаемся обратно и переводим дыхание. Точнее, он переводит дыхание. А я все еще борюсь за кислород из-за ремня на своем горле.

Он усмехается, заметив, насколько сильно покраснело мое лицо – я так и чувствую, как оно горит под его взглядом. Протянув руку, он расстегивает пряжку, и через секунду ремень падает на землю.

От того, как я глубоко вдыхаю, моя грудная клетка вздымается так, словно я делаю первый вдох после длительного пребывания под водой.

Именно так я однажды описала ощущения от любви Зейда, и никогда прежде эти слова не звучали так правдиво.

Я все еще глотаю драгоценный кислород, когда он сжимает мою челюсть пальцами и заставляет посмотреть на него.

– Больше никогда, Аделин. Я могу стерпеть, что ты отталкивала меня, когда еще только начинала открывать в себе чувства ко мне. Но больше никогда. Это было в последний раз. Поняла?

Я киваю, во мне снова поднимается стыд.

– Больше никогда. Прости меня, – шепчу я, крепко обхватывая его шею руками. – Но я надеюсь, ты понимаешь, что я все равно буду убегать от тебя. Мне слишком нравится, как ты преследуешь меня.

Он прикусывает губу, и в его глазах вспыхивает пламя. Наклонившись вперед, нежно целую его, молясь, чтобы он почувствовал, насколько сильно я его люблю.

Его рука ныряет в мои волосы, усиливая сладость и превращая ее в нечто более неистовое. Но отстраняется слишком быстро. Я торопливо тянусь, чтобы украсть еще один поцелуй, прежде чем он опускает меня, поддерживая, пока мои ноги не начинают снова меня держать. Они яростно трясутся, и я понимаю, что эго этого придурка восстанавливается.

– Нужна инвалидная коляска, детка?

Фыркаю и бормочу: «Нет», обижаясь на этого тупицу.

– Я просто устала бежать за тобой.

Он усмехается, прекрасно зная, насколько это неправда. Но я улыбаюсь в ответ и понимаю, что мне нравится, как смеется Зейд, так же, как и то, как он меня наказывает.

– А что будет, когда ты будешь на девятом месяце беременности, а я буду бежать за тобой?

Я поджимаю губы, но потом победно улыбаюсь, когда понимаю, что у меня нет даже овуляции. Когда я говорю ему об этом, он ухмыляется.

– Я не извлекал твою внутриматочную спираль, – отвечает он, наклоняясь, чтобы собрать нашу одежду.

У меня отпадает челюсть.

– Тогда какого хрена все это было?

Он пожимает плечами, все еще усмехаясь, натягивает джинсы и бросает взгляд на свой телефон, после чего снова убирает его в карман.

– Не пойми меня неправильно, я чертовски рада. Но что за дерьмо, Зейд?

– Мне нужно было убедиться, что ты на сто процентов согласна со мной. Ребенок – это единственное, что навсегда свяжет твою жизнь с моей. По крайней мере, юридически. С этической же точки зрения… ну, я всегда буду присутствовать в твоей жизни, независимо от того, знаешь ты об этом или нет.

Покачав головой, я натягиваю джинсы, и грубая ткань больно трется о рубцы на ногах. Рубашка ощущается не намного лучше.

– Как скажешь, – бормочу я. – Козел.

Он снова смеется, принимая это оскорбление без малейшего проявления сожаления. Он уже было поворачивается, чтобы направиться обратно в поместье Парсонс, но я хватаю его за руку и разворачиваю к себе.

– Больше никакой лжи, – прошу я. – Ни от кого из нас.

– Детка, я и не лгал тебе. Я никогда не говорил, что удалил твою внутриматочную спираль.

– Но ты заставил меня поверить, что это так, – возражаю я.

Он злобно усмехается, приподнимая уголок губ.

– Когда я захочу, чтобы ты забеременела, ты обязательно об этом узнаешь, – обещает он, хотя это и звучит как очередная угроза. – Ты увидишь, как я вытаскиваю внутриматочную спираль из твоего тела, собственными глазами.

Это… заставляет меня почувствовать себя немного лучше, как ни странно.

Наверное, мне нужен психиатр.

Я вздыхаю:

– Ты всегда будешь таким жутким, да?

– От того, что я такой жуткий, твоя киска становится мокрой. А теперь давай вернемся. Джей пытался до меня дозвониться, а это может быть как-то связано с Клэр.

Глава 41. Охотник

Я с удивлением обнаруживаю, что Джей сидит на диване рядом с Дайей и оба они увлеченно копаются в своих компьютерах. Когда мы вошли, он подскочил метра на три, все еще явно пребывая в ужасе от поместья.

– Какой из призраков так тебя напугал? – спрашиваю я с ухмылкой.

– Чувак, клянусь Богом, пока я мочился, что-то дышало мне в затылок. А я просто стоял и ждал, когда оно попытается схватить меня.

Дайя бросает на меня веселый взгляд.

– Это он еще на чердак не поднимался. Я до сих пор злюсь на Адди за тот раз.

Глаза Адди распахиваются.

– Это было всего однажды! – защищается она. – И с тобой тогда ничего не случилось, – заканчивает она, опускаясь на диван напротив.

Сажусь рядом с Адди, а Сибби в это время о чем-то бубнит на кухне и, злясь, хлопает ящиками. В очередной раз.

– Я потеряла душевное спокойствие. Вот что со мной случилось, – возражает Дайя. – Этот демон мог привязаться ко мне, и тогда я привела бы его домой и промучилась бы всю оставшуюся жизнь.

– Разве можно его в этом винить? Ты же просто неотразима, – усмехается Адди, заметив сузившиеся глаза Дайи.

– Лесть мне помогает только иногда.

– А сейчас?

– Совсем чуть-чуть.

– Ребята, вы не видели мой розовый нож? – кричит Сибби из кухни, лихорадочно открывая дверцы и хлопая шкафами.

Сибби стала мне ужасно симпатична, как раздражающая психованная младшая сестренка. Но, черт возьми, мне обязательно нужно найти ей дом и работу. Дать цель в жизни, которая не будет ограничиваться раздражением меня до чертиков.

– Ты поинтересовалась у Шакала? – спрашиваю я, вскидывая бровь, когда она смотрит на меня, прищурившись.

Она прекрасно знает, что я имею в виду тот случай, когда она сочла нужным поделиться с аудиторией тем, что Шакал трахнул ее в задницу ее же ножиком. Будто кому-то это может быть интересно.

– Он воспользовался им только один раз, и, думаю, я бы вспомнила, если бы мне засунули нож в задницу…

– Может быть, ты уронила его где-то в своей комнате, – срочно вклинивается Адди.

Сибби хмыкает.

– Я уже смотрела, но проверю еще раз, – бурчит она и, нахмурившись, идет к лестнице.

Единственное, что может вывести ее из равновесия кроме пропажи сообщников, – это потеря ножа.

Джей прочищает горло; его щеки краснеют, а взгляд переходит на Сибби, отчасти заинтригованный, отчасти встревоженный.

– Думаю, я знаю, кто сообщники Клэр, – объявляет Джей, уводя тему от призраков и секса с воображаемыми людьми, орудующими ножами.

Мои брови удивленно вскидываются.

– Правда?

Мы пришли к выводу, что если нам удастся добраться до подельников Клэр, то выманить ее с уютного островка будет гораздо проще.

Я уже готов был послать все к черту и взорвать его. Я даже мог бы раздобыть все необходимое для этого, но это заняло бы слишком много времени. И как бы мне ни хотелось собрать как можно больше людей из «Зейда» и взять ее остров штурмом, у нее там тоже имеется своя небольшая армия, а я не хочу жертвовать многими человеческими жизнями ради этой суки.

Но я могу разыграть жизни ее партнеров.

– Насколько нам известно, она общалась только с двумя пользователями. IP-адреса не удалось отследить, а их личности были скрыты. Однако запуск дрона прошел успешно, и я только что получил сведения о том, что она заказала рейс для этих двоих, чтобы они ее навестили. Их имена есть в регистрационных записях, – рассказывает он, открывая данные и разворачивая свой ноутбук ко мне.

Гэри Лоусон и Джеффри Шелтон.

– Оба лоббисты, – добавляет Дайя.

– Вполне подходит, – бормочу я, разглядывая фотографии этих людей на экране.

Типичные жутковатые старики, которых заводят маленькие дети и которые делают жизнь американцев как можно более несчастной, живя при этом в достатке.

– Когда вылет?

Джей ухмыляется, его ореховые глаза так и пылают от азарта.

– Завтра. Из частного аэропорта в Лос-Анджелесе.

Я поворачиваюсь к Адди и замечаю крошечную веточку, торчащую из ее волос, а также кусочки коры, грязь и маленький листик. Кроме того, на голубой футболке уже проступили следы крови, которые она изо всех сил пытается спрятать. Что еще хуже, вокруг ее горла появился внушительный кровоподтек, и я буду чертовским лжецом, если скажу, что от этого мой член не становится твердым снова.

Я с трудом сдерживаю улыбку. Она выглядит весьма потрепанной, но старается не подавать виду.

Взглянув на меня, она бросает взгляд, который означает: «Заткнись, иначе…» На моем лице проскальзывает ухмылка.

Какая страшная маленькая мышка.

Но на этот раз я ее послушаю.

Правда, это довольно непросто, поскольку Дайя тоже смотрит на нее, подняв брови. Адди чуть поджимает губы, и я предчувствую, что очень скоро они во всех подробностях обсудят, как близко она соприкоснулась с природой.

– У нас достаточно времени, чтобы перехватить самолет.

Адди с любопытством наклоняет голову.

– Что именно ты собираешься делать?

И теперь я оскаливаюсь вовсю, в моей ухмылке проскальзывает уже настоящая свирепость.

– Я знаю, как именно мы заставим ее прийти к нам.

Она с любопытством вскидывает брови.

– И как же?

Я перевожу взгляд на Джея, и, хотя он выглядит не менее заинтригованным, он насторожен. Этот говнюк никогда не одобряет мои планы. Это просто глупо. Они же потрясающие.

– Гэри Лоусон и Джеффри Шелтон вступят в противостояние с Зейдом. И угадайте, кто проиграет?

– Они, – уверенно предполагает Адди.

– Нет, детка. Я.

* * *

Адди качается на носочках, от нее волнами исходит нервное возбуждение. Она вела себя беспокойно с тех самых пор, как мы приехали в аэропорт несколько часов назад. Мы прилетели в Лос-Анджелес максимально быстро, чтобы у нас осталось время на планирование и подготовку. А сейчас мы сидим и ждем в частном самолете на взлетной полосе, и она начала превращаться в тасманского дьявола из «Луни Тюнз».

– Почему бы тебе не присесть? Здесь чертовски удобно, – предлагаю я.

Для подтверждения своей точки зрения я закидываю ноги на маленький коричневый деревянный столик перед собой и откидываюсь назад.

– Как ты можешь быть таким расслабленным? – спрашивает она, но смотрит на кресло так, словно ей действительно не повредит, если ее задница хоть на секунду опустится на него.

– Это наименее волнующая вещь, которую я когда-либо делал во время работы.

Она вскидывает бровь, и если бы я не знал наверняка, то подумал бы, что она обиделась.

– Это чертовски грубо, – сухо произносит она.

Да, определенно обиделась. Я ухмыляюсь.

– Не хочешь забраться на переднее сиденье и трахнуться рядом с мертвым пилотом? – спрашиваю я, крайне интересуясь ее ответом.

Она всегда меня удивляет.

В тот момент, когда она открывает рот, в отдалении раздаются чьи-то голоса, которые отвлекают ее, словно собаку, заметившую кошку.

Проклятье. Придется вытягивать этот ответ из нее позже.

Голоса приближаются, и она моментально вскакивает, расправляя напряженные плечи. Она еще не привыкла к полевым заданиям и, несмотря на все свои способности, все еще нервничает. Бывают дни, когда она пробивает даже мою защиту и опрокидывает меня на спину. Но сейчас она выглядит так, будто вот-вот предстанет перед судьей и ее приговорят к пожизненному заключению или еще какому-нибудь дерьму.

– Ты себя недооцениваешь, Аделин, – лениво потягиваюсь я.

Мои движения расслабленны и медлительны. Так обычно бывает, когда мои руки вот-вот обагрятся кровью.

– Я не недооцениваю, – защищается она. – Это старые, обрюзгшие мужики. А вот их охранники…

– Это мои люди, – заканчиваю я.

Рот Адди складывается в букву «О».

– Ах ты, хитрый пес, – шепчет она, и на ее пухлых губах появляется улыбка.

Карамельные глаза смотрят на меня теперь с веселым блеском.

Когда двое мужчин и их охранники подходят к ступеням, мы замолкаем. Они начинают подниматься, и металл под их весом стонет.

– В конце концов ей придется вернуться в Штаты, – раздраженно бурчит один из них.

Первым в самолет заходит Майкл, и я почти смеюсь, когда он выхватывает из кобуры пистолет и направляет на меня.

Джефф и Гэри следуют за ним, а еще один из моих людей, Барон, идет позади.

– Что здесь происходит? – восклицает Гэри, заметив нас, и оба старика замирают, а потом отступают назад.

Поднимаю руку в приветственном жесте.

– Я пришел, чтобы сдаться, Гэри. Иначе зачем бы еще я здесь был?

– Сдаться? О чем ты вообще говоришь? Кто ты такой?

– Ах, прошу прощения, – произношу я, ухмыляясь. Дотягиваюсь до сиденья рядом с собой, поднимаю маску и прикладываю ее к лицу. – Может быть, сейчас?

Смешно, как быстро они бледнеют; их глаза округляются, узнавая мою маску из телевизионного выступления.

Отбросив ее в сторону, я шучу:

– Вам понравилась моя речь? А то я слишком нервничал.

Гэри фыркает, не зная, что ответить. Я поднимаюсь, и они тут же отступают назад. Два неуклюжих идиота натыкаются на Барона, пытаясь увеличить дистанцию между нами, но наемник стоит как кирпичная стена.

Джефф разворачивается к Майклу, и его лицо краснеет.

– Почему ты не стреляешь в него? Стреляй же!

Майкл молчит, и лицо Джеффа становится уже багровым. Майкл опускает пистолет и улыбается.

– Вижу, вы удобно устроились за кулисами, – замечаю я. – Можете громко выкрикивать требования, уверены в том, что никто никогда не узнает, кто вы на самом деле.

– Предаетесь праздности, – добавляет Адди.

Теперь ее тело расслаблено, а вместо беспокойной фигуры – обходительная кошка, поигрывающая коготками и готовая вскрыть пару глоток.

Добыча становится хищником.

И она – самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел.

Гэри смотрит на нее, и из его глаз едва не вырываются лазеры, но если он рассчитывает, что это может ее запугать, то он жестоко ошибается.

– А ты, черт возьми, кто такая?

Она поворачивается ко мне, и на ее лице появляется глупая улыбка.

– Мне очень хотелось бы сказать что-нибудь пошленькое. Твой худший кошмар, – глумится она, комично расширив глаза, когда снова встречается взглядом с Гэри.

Он зло зыркает на нее, ему явно не до смеха. Я же, напротив, улыбаюсь как идиот.

Она небрежно машет рукой.

– Нет, правда, я и есть тот Алмаз, с которым вы все так носитесь. Мне даже обидно, что меня не узнали. Особенно учитывая, какая огромная вы, ребята, заноза в моей заднице.

Джефф бледнеет; на его лице появляется озарение, когда он понимает, кто она такая.

– Очевидно, отправиться к моим родителям – это была блестящая идея Клэр, да? Но может быть, кто-нибудь из вас тоже имеет к этому отношение? – спрашивает Адди, и в ее глазах проскальзывает тьма. Легкомысленный смех исчезает.

Гэри даже не пытается скрыть гримасу нездорового триумфа на своем лице. Адди сразу же перехватывает этот взгляд и, ничего не говоря, с безразличным выражением поднимает пистолет и стреляет ему прямо в коленную чашечку.

Глаза старика округляются, и он моментально падает на пол – с криками и истекая кровью. Джефф снова натыкается на Барона. Под его редеющими волосами блестит пот, и он смотрит на своего напарника с пепельным лицом.

– Ах ты, сука! – восклицает Гэри.

Меня охватывает злость, и я простреливаю ему второе колено, вырывая из его горла еще один болезненный вскрик. Майкл и Барон качают головами, глядя на эту парочку, как на самых тупых людей на свете.

И я вынужден с ними согласиться.

– Теперь нам придется нести тебя на руках, Гэри. Посмотри, сколько неудобств ты доставляешь. Значит, вот как мы поступим. Ты поедешь вместе с нами. Мы вернемся в Сиэтл, в хорошее уединенное местечко, где меня свяжут и заткнут рот кляпом. Может быть, я даже позволю своей девушке нанести мне несколько ударов. Адди тоже свяжут, но трогать ее не будут.

Даже в его состоянии Гэри смотрит на меня с недоумением.

– Затем ты позвонишь Клэр и сообщишь, что поймал Зейда и Алмаз. Скажешь, чтобы она прилетела сама, раз уж мы у тебя.

– С какой стати нам это делать? – спрашивает Джефф с перекошенным лицом.

– Думаю, Клэр пора появиться на сцене. Она слишком долго пряталась.

Джефф и Гэри переглядываются, и у последнего по красному от испытываемых мучений лицу струятся реки пота.

– Я не собираюсь участвовать в вашей авантюре, – начинает Джефф, но я поднимаю руку, обрывая все то бесполезное дерьмо, которое уже собиралось вылиться из его рта.

– Джеффри. У тебя нет гребаного выбора.

* * *

Джеффри все еще уверен, что у него есть возможность выбирать.

Весь полет и дорогу до места назначения в Сиэтле он отстаивает свою точку зрения. Это все была идея Клэр. Они просто поддерживают ее деловые начинания и помогают ей с логистикой и средствами.

Бла-бла-бла.

И только когда Адди переползает с пассажирского сиденья и упирает свой пистолет ему в колено, он наконец замолкает, щелкая вставными челюстями так сильно, что они вполне рискуют превратиться в постоянные.

Майкл везет нас к заброшенной винодельне, ржавой от времени. Это место чем-то напоминает мне поместье Парсонс. Виноградные лозы, вьющиеся по серым каменным стенам. И одинокое здание среди виноградников и высокой зеленой травы.

Машина трясется на неровной грунтовой дороге, почти целиком скрываясь из виду в окружающей растительности. Гэри лежит на полу, обхватив свои окровавленные колени, бледнея с каждой кочкой все больше. Барон перевязал его, чтобы остановить кровотечение, но, похоже, он вот-вот потеряет сознание. Если это произойдет, долго он не протянет.

Что ж, умрет так умрет. В любом случае нам хватит и одного из них.

Майкл припарковывает внедорожник у винодельни и выпрыгивает из него, опережая нас, чтобы выломать заколоченные двери, а Барон помогает мне вынести из машины тело бесполезного Гэри.

Внутри здание выглядит таким же заброшенным, как и снаружи. Лозы винограда уже заняли и внутреннюю поверхность стен. Сквозь трещины в фундаменте пробиваются сорняки, их стебли расползаются по всему полу.

На оставшейся в просторном помещении аппаратуре видна ржавчина и выбоины. Под потолком проходят трубы, некоторые из них лопнули и провисли.

Оттаскиваю Гэри в сторону – прямо под свисающую трубу, предоставляя Иисусу самому решить, хочет ли он, чтобы тяжеленный кусок металла рухнул ему на голову. Если он меня разозлит, то, возможно, я и сам собью его. Небрежно бросаю его, не обращая внимания на извергаемые проклятия, а Барон провожает Джеффа, заставляя встать рядом с покалеченным партнером.

Адди несет три складных металлических стула, намотав на руки несколько веревок. Я бы предложил помочь ей, но за такое она мне яйца оттяпает. Хотя я с радостью бы их отдал.

Она так окрепла и стала такой самостоятельной со времен своего похищения, что иногда у меня физически болит грудь и от гордости, и от желания трахнуть ее.

Она смотрит на меня с развратной улыбкой на лице, расставляя стулья. Я подхожу к ней, наслаждаясь тем, как напрягается ее маленькое тельце. На ее горле красуется черно-синее кольцо, и каждый раз, когда я вижу его, зверь, запертый в моей грудной клетке, трепещет.

– Если бы я не знал, то подумал бы, что тебе хочется сделать мне больно, – бормочу я, с вожделением наблюдая за покачиванием ее округлых бедер.

– Ты будешь таким беспомощным слабым котеночком, – воркует она и ухмыляется еще шире, когда я бросаю на нее грозный взгляд.

– Ты по-прежнему будешь так думать, когда окажешься в моих зубах?

Беру ее за горло, притягиваю к себе, и карамельные глаза расширяются от похоти. Я провожу губами по краю ее рта, вырывая дрожащий вздох.

– Я был беспомощен, только когда влюбился в тебя. И пусть ты обладаешь полной властью надо мной, мышонок, но я никогда не был беззащитен. Не принимай мое безволие за слабость. Все способы, которыми я причинял тебе боль, всегда были преднамеренными.

Она сдерживает улыбку, а затем ее кулак влетает мне в щеку. На короткое мгновение у меня темнеет в глазах, а потом она разворачивает меня и резко толкает на металлический стул.

Мой вес почти заставляет его опрокинуться, но ее ступня припечатывает стул между моих ног, не давая мне упасть – и находясь в опасной близости от моего члена.

Мне кажется, мои кости трещат из-за пытающегося вырваться наружу чудовища внутри меня, и с моих губ срывается рычание. В тот момент, когда я уже собираюсь броситься на нее, она хватает меня за горло и забирается на меня сверху, прижимаясь своими тугими бедрами.

Мои руки ложатся на ее ягодицы и сжимают их, а она наклоняется вперед.

– Не принимай мою покорность за слабость, детка, – выдыхает она мне в ухо хриплым от желания голосом. – Все способы, которыми я собираюсь причинить тебе боль, будут преднамеренными.

Прежде чем я успеваю озвучить угрозы, поднимающиеся по моему горлу, ее губы впиваются в мои, не только заглушая мои мрачные обещания, но и полностью разрывая их на части.

Ее рот неистово приникает к моему, и я теряюсь от того, насколько легко она повелевает мной. Я мог бы легко сбросить ее, но мне чертовски нравится подчиняться этой маленькой темной богине.

Схватив мои руки, она заводит их за спинку стула, стискивая вместе.

Мою нижнюю губу пронзает резкая боль; ее зубы впиваются в нежную плоть и требуют крови. Прежде чем я успеваю отпрянуть, она отстраняется сама и с гордостью оглядывает мое лицо.

И только тогда я замечаю, что веревка вокруг моих запястий туго затянута. Если бы я не был в нескольких секундах от того, чтобы перегрызть ей горло и трахнуть ее, я был бы впечатлен.

– Синяк под глазом и окровавленная губа. Думаю, на сегодня с тебя хватит.

Она легонько шлепает меня по щеке в манере «молодец, парень», после чего слезает с меня и усаживается на стул рядом.

Все, что мне остается, – смотреть на нее и фантазировать, как я покараю ее позже. Но просто для справки: мой член сейчас тверже гранита, потому что это была, наверное, одна из самых горячих сцен, которые я когда-либо переживал в своей жизни. Каждый раз, когда я решаю, что тверже уже некуда, она доказывает мне, что я ошибаюсь.

Почувствовав мои коварные мысли, она передергивает плечами, изображая скуку.

Адди всегда любила убегать – особенно от правды.

– Если с прелюдией все, то давайте заканчивать, ладно? – произносит Майкл рядом с покрасневшим Джеффом.

Его руки скрещены, а на лице скучающее выражение. В придачу ко всем своим достоинствам этот парень умелый актер, и, судя по всему, пока я был занят, он настраивался.

Гэри все еще стонет на полу, а Джефф неловко переминается рядом с ним, его глаза мечутся по сторонам, убегая от моего взгляда.

Сделав глубокий вдох, я пытаюсь сосредоточиться на ситуации.

– Не похоже, что мы попали в бедренные артерии, так что его ждет очень медленная смерть. Пусть мучается в углу.

Майкл кивает, хватает Джеффа за руку и тащит к нам.

– Барон, ты не свяжешь меня? – обращается Адди к наемнику, прислонившемуся к стене справа.

Она ухмыляется, прекрасно понимая, насколько заманчиво звучит это предложение.

– Хочешь, чтобы меня прикончили? – спрашивает Барон, и его глубокий баритон звучит выше обычного.

Адди закатывает глаза.

– Я не дам ему убить тебя.

Не стоит ей быть настолько уверенной в этом. Но я держу рот на замке и пристально смотрю на Барона, когда он сдается, понимая, что он и Майкл – единственные кандидатуры для ее связывания, учитывая мои связанные руки.

Барон быстро управляется с веревкой и отходит в сторону, прежде чем я успеваю придумать причину отрубить ему руки. Но кого я обманываю? Мне не нужна причина.

Майкл поворачивается к Джеффу.

– Дай мне свой телефон, – требует он, а затем грубо вырывает мобильник из рук старика, как только он достает его из кармана.

– Ну что, детишки, выглядите так, будто ваши задницы только что надрали два старика, которые достают свои крошечные члены лишь для того, чтобы поссать.

С тем же эффектом он мог бы просто произнести «скажите “сыр”».

Я бросаю на него злой взгляд, а Адди отворачивается, зажмурив глаза, как будто ей слишком стыдно, что ее фотографируют.

– Немного потрясем, возьмем дерьмовый ракурс, и вуаля – типичная фотка, сделанная дегенератом, – торжествующе улыбаясь, произносит Майкл и делает снимок.

Затем он поворачивает телефон к Джеффу.

– Что бы ты сказал, сделав такую фотографию?

Джефф смотрит на изображение.

– Что мы зря потратили деньги на всех этих тупиц и нужно было с самого начала делать все самим, – выплевывает он.

Когда он осознает, что помог написать достоверное сообщение Майклу, буквально вырвавшему слова из его уст, его глаза темнеют от ярости.

Пальцы Майкла порхают по клавиатуре, и он проговаривает слова вслух, пока пишет, просто чтобы разозлить Джеффа. Затем останавливается и смотрит на старика с ехидной ухмылкой.

– Слушай, а как пишется «тупица»?

На лбу Джеффа вздувается вена, и он бросает на Майкла взгляд «ты что, издеваешься?». Майкл продолжает смотреть на него, желая заставить его продиктовать это слово. Зарычав, Джефф выплевывает каждую букву сквозь стиснутые зубы.

Закончив печатать, Майкл грубо хлопает его по плечу и произносит:

– Спасибо, чувак. Без тебя бы я пропал.

Адди хмыкает, и теперь мне придется укокошить еще и Майкла только за то, что он рассмешил мою девочку.

– Зейд официально был пойман, – объявляет он, с триумфом отправляя сообщение. – А теперь… ждем.

– Надеюсь, ты был не настолько глуп, чтобы сказать Клэр, что они надрали нам задницы, – говорю я, кивая в сторону Джеффа.

Он машет рукой.

– Не волнуйтесь, принцесса, она подумает, что для того, чтобы одолеть большого серого волка, потребовались все вооруженные силы. Ваша репутация не будет опорочена.

– Я беспокоюсь не о своей репутации. Просто это будет слишком неправдоподобно.

Глава 42. Алмаз

Мои ноги болтаются над обрывом, и я стараюсь сохранить равновесие. Я сижу на самом краю и жду, что земля вот-вот разверзнется подо мной и я рухну вниз – на скалы.

Я балансирую на грани между жизнью и смертью, и это не может не будоражить. Мое сердце бьется прямо в животе, и, хотя для того, чтобы упасть за край, нужно нырнуть вниз, мне кажется, что еще один сантиметр – и моя жизнь будет кончена.

И мне это нравится.

Солнце уже начало опускаться в сахарную вату облаков, и передо мной расстилается невыразимо прекрасная цветовая палитра. Я не могу сказать, что именно заставляет меня чувствовать себя такой живой – красота мира или моя опасная игра со смертью.

Хотя почувствовать себя незначительной меня способно заставить и то, и другое.

– Я вижу, сегодня день, когда мы оба умрем, – объявляет Зейд из-за моей спины, заставляя меня вздрогнуть.

– Почему оба?

Глупый вопрос. Я знаю, что он скажет, еще даже не закончив своего предложения.

– Потому что, если ты упадешь, я прыгну за тобой.

– Клэр была бы рада, – отвечаю я, стуча ногами по камню. – Твоя смерть стала бы для нее лучшим событием в жизни.

Никто не удивился, когда она, прежде чем поверить, что Джефф и Гэри действительно схватили нас, задала миллион вопросов. Джеффу пришлось долго рассказывать, как он вышел на Зейда. Якобы, по дороге в Лос-Анджелес ему сообщили, что Зейд собирается устроить облаву на аукционный дом в Вашингтоне, поэтому он быстро устроил западню и того пленили. Разумеется, когда я узнала, что его держат в заложниках, тут же прибежала к ним в руки сама, и вуаля – Зейд и Алмаз оказались в ловушке.

Когда она решила позвонить по видеосвязи, мы за версту заметили в глазах Джеффа скрытый умысел. Он разоблачил бы нас в ту же секунду, когда она появилась бы на экране. Но Зейд предвидел и это. Предположить, что этот старый пердун попытается нас обмануть, было совсем нетрудно. Он настолько же предсказуем, насколько и глуп.

У каждого есть слабое место. Мягкое, словно родничок на голове младенца. Достаточно хорошенько стукнуть по нему, и все – конец.

Из всех его близких – жены, детей, любовницы – слабым местом стала мать. Забавно, что он оказался маменькиным сынком, учитывая, что женщин он уважает в этом мире меньше всего.

Бернадетт Шелтон и так уже фактически находится на смертном одре, но после того, как один из парней Зейда сделал душераздирающую фотографию, где она лежит в постели с кислородным баллоном, а его пистолет направлен на баллон, Джефф решил поступить правильно. Мы не стали ему рассказывать, что Зейд чуть не надрал задницу своему подчиненному и заставил отправить ей корзинку с фруктами в качестве извинения, но, как бы то ни было, угроза сработала.

Зейд проинструктировал Джеффа, тот ответил на вопросы Клэр, и она сочла ситуацию вполне подходящей, чтобы покинуть свой уютный островок.

Миссия выполнена.

Ее полет займет шестнадцать часов, поэтому мы вернулись в поместье Парсонс, чтобы поспать, пока ребята Зейда присмотрят за Джеффом на винодельне. Гэри… ну, его нет. Со своими простреленными коленями он был бесполезен, и Майкл в конце концов избавил его от страданий.

– Детка, если ты хочешь, чтобы я умер, я дам тебе нож, и ты воткнешь его мне в грудь. А вот отправить нас обоих в пропасть – это уже перебор.

– А я думала, что это моя мама склонна к драме, – бормочу я.

Я все еще сижу к нему спиной, но, клянусь, слышу, как этот ублюдок ухмыляется.

– Ты права, самая разумная здесь ты.

Дурачок.

– Не хочешь рассказать, почему ты здесь?

– Не спалось. Снова слышала шаги Франчески, – признаюсь я.

– Похоже, это воплощение твоих страхов, – замечает он.

Он приближается ко мне, и я чувствую, как он присаживается рядом. И если раньше земля подо мной не проседала, то под его весом – однозначно.

– О чем напоминают тебе эти шаги? – нежно спрашивает он, шепчет мне прямо в ухо.

– О несвободе, – отвечаю я, глядя на залив. – Они напоминают мне о том, в какой ловушке я была. Каждый раз, когда я слышала, что стук ее каблуков приближается к моей комнате, за этим всегда следовало что-то ужасное, и этого никак нельзя было избежать. Однажды, когда я услышала их, я попыталась выковырять гвозди из окна, чтобы выброситься из него. Мне было все равно, что это убьет меня. Но единственное, чего я добилась, – сломала себе ногти.

Его руки ложатся мне на бедра, и он притягивает меня, вжимая в свою твердую грудь.

– Значит, сидя на краю этого обрыва, ты чувствуешь себя свободной?

– Да, – отвечаю я, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него.

Его глаза блестят в солнечном свете, и я не могу сказать, что опаснее: край этого обрыва или то, как Зейд смотрит на меня.

– И это заставляет меня чувствовать себя живой.

Его рука обхватывает мое горло, откидывая мой подбородок назад. Его полные губы касаются моих, вызывая внезапные мурашки по всему телу.

– Обещание смерти заставляет тебя чувствовать себя живой, мышонок?

– Да, – шепчу я, и между нашими губами начинает танцевать электричество.

– Тогда мы вместе вкусим рая, – рокочет он.

Он целует меня нежно и медленно, и я ощущаю каждую секунду этого поцелуя своей душой.

Отстранившись, он предлагает:

– Повернись ко мне, детка.

Закусив губу, я поворачиваюсь и опираюсь на руки, подогнув под себя колени.

Его глаза опускаются вниз, путешествуя по изгибам моего тела, и по моему позвоночнику продолжают бегать мурашки. Он смотрит на меня так, словно хочет разорвать на части зубами, и я не думаю, что смогла бы остановить его, если бы он в самом деле попытался это сделать.

У меня перехватывает дыхание, когда его рука проникает мне под футболку, и я вздрагиваю от ощущения его кожи на своей. Он медленно приподнимает ткань, пока мне не приходится наклониться вперед, чтобы он смог снять ее совсем.

Я снова содрогаюсь, ветерок ласкает мою разгоряченную плоть.

– Ты мне доверяешь? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я без колебаний.

Он кладет руку мне на грудь и резко толкает. Вскрикиваю, убежденная, что сейчас упаду с обрыва, но он ловит меня. Я оказываюсь на спине, и над краем болтается только моя голова, но это не успокаивает тотальную панику, бурлящую в моем сознании.

Поднимаю голову и смотрю на него широко раскрытыми глазами, мое сердце заходится в бешеном темпе.

– Господи, – выдыхаю я.

Он ухмыляется, тянется ко мне и расстегивает лифчик, и мои соски сразу же твердеют под прохладным ветерком.

После этого он нависает надо мной, и его тепло согревает мою плоть, когда он проводит губами по моей челюсти и шее.

– Не ему ты должна молиться, – мрачно шепчет он, отчего у меня по позвоночнику прокатывает дрожь. – Лишь я стану твоим спасением.

Его пальцы цепляются за пояс моих штанов и стягивают их вниз, снимая вместе с ними и трусики. На улице тепло и душно, но из-за дождя, который шел целую неделю, в воздухе висит прохладный туман, от которого по коже снова бегут мурашки.

– Откинь голову, – приказывает он.

Нервно сглатывая, я делаю то, что он говорит, и меня одолевают головокружение и страх. Адреналин вырабатывается все сильнее, и сердце беспокойно колотится.

Его губы бегают по моей груди, по ее изгибам и соскам. Его язык выныривает, чтобы провести по одной из затвердевших вершин, после чего теплый рот смыкается и с силой всасывает.

Я стону и выгибаюсь в его руках, моя голова запрокидывается еще сильнее, и я едва не выпрыгиваю из кожи. Он мрачно усмехается, отпуская мой сосок, и опускается вниз по моему телу.

Мое сердце едва не вырывается из горла, но я чувствую, как бедра становятся скользкими от возбуждения. Особенно когда он медленно раздвигает их, покусывая чувствительную кожу, спускаясь к самому моему центру.

К тому времени, когда его горячее дыхание обдает мою киску, мои ноги дрожат и ноют от укусов его острых зубов.

Он нежно целует клитор, и я снова вскидываюсь, когда его пальцы проводят по моей щели, собирая мое возбуждение.

– Иди сюда, – велит он.

Я поднимаю голову, голова кружится от того, что мир снова перевернулся. Он открывает мне рот и кладет свои пальцы на язык. Инстинктивно я начинаю сосать, и ноздри Зейда раздуваются.

– Вот какова свобода на вкус. Я хочу, чтобы ты ощутила ее на своем языке, пока смотришь, как опускается ночь, а я показываю тебе, насколько совершенна твоя жизнь.

Его пальцы исчезают, и он дотрагивается до моего подбородка, чтобы я снова откинулась назад. Я так и делаю, и глаза застилает туман.

Горло перекрывают эмоции, заставляя вкус задержаться во рту, в то время как он возвращается к моей киске. Я вздрагиваю, ощущая, как его язык медленно скользит по моей щели, тщательно вылизывая ее, и стону в ответ.

– Гребаная нирвана, – рокочет он, погружая язык внутрь меня, а затем поднимается им к моему клитору.

Я задыхаюсь; он начинает энергично сосать. Закат перед моими глазами расплывается, а веки трепещут. Он принимается поглаживать мой чувствительный бутон. Моя спина снова выгибается, но на этот раз я готова к этой маленькой катастрофе и тому, что мое дыхание перехватит.

Мои руки сжимаются, цепляясь за траву, и грубо тянут, когда он задевает то самое место. Из моего горла вырывается резкий стон.

– Зейд, – умоляю я.

К его рту присоединяются его пальцы, два из них погружаются в меня и загибаются, и я так резко вжимаюсь в его лицо бедрами, что чувствую, как мое тело съезжает по краю обрыва все дальше и дальше. Из моего горла вырывается еще один крик, полный острого восторга, от которого сердце вот-вот сгорит.

Его свободная рука ложится на мое бедро, удерживая меня, пока он опустошает мою киску, поглощая все, что я могу ему дать, словно он узник в камере смертников и это его последняя возможность обрести свободу.

В уголках моих губ появляется улыбка. В глазах стоят слезы. А стоны сами срываются с кончика языка, пока я смотрю на закат, находя то, что я так долго искала. Оргазм замирает в моем животе, обостряясь от ощущения того, что мое бренное существование висит сейчас на волоске.

Его язык умело играет с моим клитором, и мне не требуется особых усилий, чтобы сорваться вниз. Я закатываю глаза, и мой крик рикошетом отскакивает от зазубренных скал и падает в воду. Мне чудится, что я лечу вслед за ним, кувыркаясь и скатываясь по их выступам в глубины океана, в котором с удовольствием утону.

Прежде чем мое тело приходит в себя, проходят, кажется, целые часы. Зейд подтаскивает меня к себе и переворачивает на живот. Дезориентированная, я не в силах сопротивляться. Он поднимает меня за бедра и ставит на колени; моя голова все еще опущена и смотрит за обрыв.

Задыхаясь, я крепко цепляюсь за край, пальцы впиваются в грязь и камни. Он наваливается на меня, толкая мой корпус вперед, и мои бедра напрягаются от усилий, прилагаемых, чтобы не соскользнуть.

Между моими ягодицами проскальзывает его обнаженный член, но ощущения такие, будто он дразнит меня пулей в леденцовой глазури. Под этой восхитительной иллюзией кроется угрожающая клятва, способная уничтожить меня.

Он накручивает мои волосы себе на кулак и слегка откидывает мою голову, давая возможность любоваться видом.

– Ты уже нашла освобождение, детка? Или нужен мой член, чтобы подарить его тебе?

От его темных слов по позвоночнику у меня пробегает холодок, и я вздрагиваю от этого восхитительного ощущения.

– Без тебя моя жизнь никогда не будет полной, – стону я.

Моих ушей достигает глубокий, грохочущий рык, а потом он отводит бедра назад и погружается в меня, проникая внутрь всего на несколько сантиметров, прежде чем становится слишком большим для меня. Я вскрикиваю, и ожег от его габаритов заставляет меня зажмуриться.

Черт возьми, ему просто необходима операция по уменьшению члена.

Я чувствую его ответную ухмылку, словно он слышит мои мысли, и нахожусь в считаных секундах от того, чтобы опрокинуть нас обоих в пропасть лишь ради того, чтобы ему насолить.

– Ты так чертовски хорошо принимаешь его, Аделин, – мурлычет он мне в ухо своим дьявольским шепотом. – Я никогда не устану от ощущения того, как твоя киска отдается мне и как охренительно красиво ты плачешь, когда это происходит.

В этот момент он вводит свой член глубже, из моего горла вырывается стон, и мое тело отдается ему, как он и сказал.

– Не закрывай глаз, – зловеще произносит он.

Заставив себя разжать веки, я наблюдаю за тем, как солнце опускается к воде, заливая мир насыщенным красным светом.

Он медленно продвигается, постепенно погружая и вынимая свой член, пока тот не входит в меня до самого основания, подтверждая мои собственные слова.

Я полна им и еще никогда в жизни не чувствовала себя такой полной.

– Ты ищешь жизнь в этом закате, а я ищу погибель между твоих бедер, – хрипло произносит он.

Вытащив его до самой головки, он с силой вонзается в меня, и я вскрикиваю от блаженства и ужаса, что меня толкают за край.

Но Зейд не останавливается и продолжает трахать меня, с каждым ударом все больше проверяя прочность почвы под нами. Он крепко сжимает мои волосы, возвращая меня всякий раз, когда его бедра толкают меня вперед.

Я смотрю то на воду, то на неумолимые скалы, которые, кажется, подступают все ближе и ближе.

От острого наслаждения, разливающегося между моих ног, у меня темнеет в глазах, а звуки, вырывающиеся из моего горла, становятся неконтролируемыми.

– Боже мой, – всхлипываю я, и он вгоняет в меня член с такой силой, что у меня клацают зубы от напряжения.

– Ты не найдешь Бога в солнце, он уже внутри тебя, – рычит он, протягивая руку, чтобы найти мой клитор и умело погладить его, попадая в ту самую идеальную точку внутри меня.

Он безжалостно терзает ее, пока я не извергаюсь, а мое тело не замирает от того, насколько мощно я кончаю для него.

– Зейд! – кричу я, и мне уже все равно, буду я жить или нет, лишь бы это чувство никогда не угасало.

Он скрежещет зубами, яростно трахая меня до тех пор, пока его не настигает та погибель, к которой он так стремился. Из его горла вырывается рев, и он входит в меня так глубоко, что мы оба едва не встречаем свой конец у подножия скал.

Мы бы бродили призраками по поместью Парсонс вместе, и мне, безо всяких сомнений, нравится, как это звучит.

* * *

– У тебя впечатляющий лоб, мой друг, – замечает Зейд, выпуская облачко сигаретного дыма.

Джефф привязан к металлическому стулу, а Зейд сидит напротив него, держа в одной руке сигарету, а другой запуская ему в лоб маленький пружинящий мячик.

– Откуда, черт возьми, ты вообще взял этот мяч? – спрашиваю я, качая головой, когда он снова отскакивает от покрасневшего лица Джеффа и возвращается в поджидающую руку Зейда.

Наш пленник не очень-то счастлив. Он кипит от ярости, его тело трясется от гнева.

Зейд безразлично пожимает плечами.

– Нашел.

Ладно. Неважно.

Меня отвлекает шорох шин по грязи и траве, и сердце замирает от выброса адреналина и предвкушения.

– Клэр приехала, – объявляю я.

Но Зейд опять бросает мячик. Его поза расслабленна, как и всегда.

Вокруг нас не менее пятидесяти человек, и все они невидимы. Если что-то пойдет не так, появится подкрепление.

– Джей, ее батальон с ней? – спрашивает Зейд; блютуз-чип, как обычно, вставлен в его ухо. Наверное, он так и умрет с ним. – …Три? Какая-то очень нервная, – бормочет он.

– Три машины? – уточняю я, моя тревога возрастает.

На моем лбу выступают капельки пота, и я не могу понять, нервничаю я из-за того, что сейчас начнется перестрелка, или из-за того, что мне не терпится встретиться с Клэр.

Подготовка к противостоянию всегда вводит меня в ступор. Ожидание того, что произойдет. Невозможность предугадать, кто пострадает и кто погибнет. И все же среди этого хаоса я нахожу покой, словно стою в эпицентре смерча.

Ненавижу затишье перед бурей.

– Ты думала, она придет одна? – огрызается Джефф, глядя на меня как на идиотку.

Я сужаю глаза, испытывая искушение вырвать мяч из руки Зейда и собственноручно запустить его в лоб Джеффа. Кто тогда будет выглядеть глупо?

Почувствовав ход моих мыслей, Зейд, не отворачиваясь от меня, бросает мяч в лицо Джеффа, и тот возвращается точно в его руку. Ухмылка Зейда становится шире.

– Спасибо. – Я смотрю на Джеффа. – В следующий раз это будет пуля.

Он благоразумно держит рот на замке. А я так надеялась, что он что-нибудь скажет.

Когда двери машин захлопываются, мы с Зейдом уже на ногах; зеленый мячик выпадает из его руки и укатывается вдаль. Вместо него в руке пистолет. Я держу в руке свое собственное оружие, и сердце напряженно колотится. Мы ждем, когда Клэр войдет в здание.

Спустя несколько тревожных секунд огромные двери распахиваются, и первой появляется ее свита с оружием на изготовку. Разумеется, заметив нас, они замирают, ожидая приказа красноволосой дьяволицы, медленно пробирающейся сквозь свою охрану.

– Как и ожидалось, Джеффри. Ты действительно думал, что был убедителен? – раздается мелодичный голос Клэр, которая наконец-то показывается.

Охранники толпятся вокруг нее, чувствуя себя неловко из-за того, что она в каком-то смысле находится под огнем.

Очевидно, она не настолько глупа, чтобы поверить, что мы не окружили это место своими людьми, как не поверила и россказням Джеффа.

Это будет соревнование, чья пуля долетит быстрее. Или чья цель окажется вернее.

Мои плечи напряжены. Я смотрю на злобную суку, ответственную за столько потерянных и разбитых душ. Ее ярко-красные локоны идеально завиты вокруг головы, на веках черная подводка, помада в тон волосам. Она одета в абсолютно белый брючный костюм, что само по себе является неким посланием. Она рассчитывает выйти из этого здания в такой же чистой одежде, как и вошла. Никакой крови – по крайней мере, ее.

Как бы не так.

Во мне поднимается убийственная ярость – не потому, что она похитила меня и продала злобному человеку, а потому, что она вторглась в дом моей матери.

Наверное, мне стоит поблагодарить ее за бесплатную помощь в преодолении проблем с мамой. Не знаю, в каком положении наши отношения сейчас, но теперь я точно знаю, что у меня есть желание их восстановить, которого до того, как Клэр перевернула мой мир с ног на голову, не было.

– Рада видеть вас обоих снова, – приветствует она, ее тон учтив, словно мы собираемся на прогулку в сад, держа в руках крошечные чашки с чаем и бисквиты.

Пафосная сучка. В ней нет ничего элегантного, как и в том, как она ведет свои дела.

– Зачем ты явилась, если поняла, что это ловушка? – интересуюсь я.

– Никакого кровопролития не будет, дорогая. Думаю, пора нам все уладить. Зейд доказал, что он находчив, как и я. Вместо того чтобы… воевать друг с другом, полагаю, мы можем прийти к соглашению.

Я перевожу взгляд на Зейда, который вскидывает бровь, но в остальном выражение его лица остается безучастным.

Снова смотрю на Клэр и гадаю, не пытается ли она таким образом сбросить с себя прицел одного из самых опасных людей в мире. Она права – она находчива. В распоряжении этой ведьмы целое правительство. Но она так же слаба, как и щит, за которым прячется. Она вынуждена прибегать к помощи других, потому что не способна защитить себя сама.

У нее есть мозги, но не сила. В то время как Зейд… Зейд обладает и мускулами, и смекалкой.

Клэр понимает, что не сможет вечно прятаться на острове, как не сможет и скрываться от гнева Зейда. Она загнана в угол и знает, что убить Зейда будет нелегко. Она встретила достойного соперника, и единственный выход для нее – сделка.

– Присядем, вы не против?

– Присядем, – бурчит Зейд, поворачиваясь спиной, чтобы ухватиться за спинку стула, на котором сидит Джефф.

Он буквально стряхивает его на пол и предлагает сесть мне, словно выдвигает кресло в ресторане высокой кухни. Клэр занимает место напротив меня, а между нами оказывается связанный Джеффри.

Его лицо приобретает багровый оттенок от гнева и смущения. Клэр почти не смотрит в его сторону; она бросает взгляд на одного из своих людей и приказывает:

– Уберите его.

Через несколько секунд в мозг Джеффа вонзается пуля, которая вылетает с другой стороны черепа. Он умирает еще до того, как его голова опускается на землю.

Мы с Зейдом переглядываемся, в его несовместимых глазах появляется веселье. Он хватает третий стул, переворачивает его и садится задом наперед, устремив тяжелый взгляд на Клэр.

На ее шее бьется жилка, она пытается сглотнуть. Я негромко фыркаю. Если бы я ничего не знала, то мне показалось бы, что ее женская натура не так уж и невосприимчива к чарам Зейда, впрочем, как и любая другая живая женщина. Думаю, если бы у нее была возможность, то она с удовольствием трахнула бы его, прежде чем всадить нож в его горло.

– Прежде чем мы начнем, как насчет того, чтобы установить атмосферу взаимного доверия? Все мои люди не на виду, ни один ствол не упирается тебе в глотку, так что, может быть, ты попросишь своих дружков убраться подальше? Если хочешь, они могут остаться и у них будет прекрасная возможность держать меня на мушке, но они должны, черт возьми, отступить, ясно?

Сузив взгляд, она некоторое время обдумывает просьбу Зейда, а затем соглашается. Ее охранники нехотя отходят вглубь здания, обеспечивая себе прекрасную позицию.

– Выкладывай, Клэр. Что ты предлагаешь? – спрашивает Зейд, но тут же поднимает руку, прерывая ее, как только она открывает рот. – Только убедись, что это хорошее предложение. Из-за тебя мою девушку похитили, насиловали и пытали, а ее мать едва не убили.

Ее накрашенные губы сжимаются в жесткую линию; похоже, ей не очень приятно напоминание обо всех ее злодеяниях. Удивляюсь, как она вообще спит по ночам. А может, на самом деле она рептилия и ей вовсе это не требуется? Честно говоря, звучит весьма правдоподобно.

– Я помогу тебе искоренить торговлю людьми, – заявляет Клэр.

Мы с Зейдом храним молчание, переваривая ее предложение, так что она продолжает:

– Несмотря на то что работорговля приносит огромную прибыль, есть кое-что, чего я хочу больше.

– И что же это? – спрашивает Зейд, негромко и глухо.

– Абсолютный контроль над человеческой популяцией, конечно же. Сейчас люди слишком хорошо осознают свою никчемность. Я хочу получить полную власть – мы оба должны иметь полную власть.

Я сдвигаю брови, на моем лице появляется злобное выражение.

– Для чего? – спрашивает он. – Что именно ты собираешься делать с этой властью?

– Начать новую эру, конечно. Мы сможем делать все, что захотим. Мы можем сделать их жизнь полезной, дать им настоящую цель.

– И что же это будет за цель? – вклиниваюсь я. – Стать безвольными роботами, которые будут служить тебе?

– Все страдания прекратились бы, – бросает она, переводя взгляд своих ослепительно-зеленых глаз на меня. И в них действительно нет души. – Эта планета процветала бы. Если бы у людей был истинный закон и порядок, мы могли бы сделать очень многое. Покончить с голодом, устранить пропасть между бедными и богатыми, справиться с нищетой и бездомностью.

Я качаю головой.

– Ты пытаешься выставить все так, будто лишение людей свободы воли – это добродетель.

– Так и есть, – возражает она.

Я недоуменно моргаю, совершенно обескураженная.

– Мы попали в какое-то кино? Не верю, чтобы ты говорила это серьезно. – Повернувшись к Зейду, я обнаруживаю, что он смотрит на Клэр, рассеянно потирая пальцы, а в его голове происходит бурный мыслительный процесс. – Она ведь это не серьезно, да?

Он поднимает бровь.

– Да похоже, что серьезно.

Больше всего на свете мне хотелось бы понять, о чем он сейчас думает. Ведь такое можно встретить только в кинолентах или книгах. Какое-то дерьмо про новый мировой порядок, которое кажется настолько далеким от реальности, что люди превратили его в сказки для развлечения. Я и сама буквально писала такие книги.

– Ты хочешь поменять одну форму рабства на другую, – произносит он наконец.

– Я меняю человеческие страдания на новый, лучший мир, – возражает она. – Технология, которую ты можешь создать, продвинет нас в совершенно новую эпоху.

Клэр переводит свой взор на меня, и я понимаю, что она точно чертова рептилия. Гребаная змея.

– Никто больше никогда не будет страдать от того, что пришлось пережить тебе. Больше не будет детей, принесенных в жертву. Не будет проданных женщин. Я все это ликвидирую.

– Что мешает тебе сделать это сейчас? – спрашиваю я. – Что мешает тебе захватить власть?

– Зейд мешает, – просто отвечает она, разворачиваясь к нему. – С тех пор как ты создал свою организацию, ты стал занозой в моей заднице и стремишься разрушить все, что я так долго и с такими усилиями строила. И, признаю, у тебя неплохо получается, поэтому я хочу заключить с тобой союз, в котором мы будем работать вместе, а не друг против друга. Я дам тебе то, чего ты так сильно хочешь, а взамен ты поможешь мне с тем, чего хочу я.

– Говоришь со мной, как с идиотом, Клэр, – сухо произносит Зейд. – Ты хочешь, чтобы я прекратил разоблачать правительство? Нет, ты ведь желаешь чего-то большего. Ты хочешь, чтобы я создал какую-нибудь технологию, которую можно было бы вживлять в мозг людям и превращать их в роботов? Сделать так, чтобы они перестали сопротивляться?

Она поднимает брови, и на ее лице появляется улыбка.

– А вот это уже интересная идея. Я могу создать новый мир с законами и наказаниями за их нарушение. А твоя технология продвинет нас и даст возможность обеспечить неукоснительное соблюдение этих законов. Мы могли бы заставить людей ходить по прямой линии, где бы ее ни нарисовали. Но лишить их способности мыслить самостоятельно?.. Боже мой, да это было бы просто замечательно.

Ее глаза загораются от волнения.

– Ты можешь сделать и такое?

И я могу лишь смотреть на нее, совершенно потеряв дар речи. Покончить с торговлей людьми – не это ли мечта? Безусловно. Но она предлагает взамен какую-то фантастическую историю о том, как лишить людей свободы воли и превратить их в зомби.

Я даже не знаю, что именно она будет с ними делать, но мне это и не интересно. Я хочу того же, чего всегда хотел Зейд. Искоренить работорговлю. Но это желание никогда не сопровождалось нереалистичными ожиданиями.

– Технологии могут все. Единственное ограничение – это их создатель, – заявляет Зейд.

Она улыбается, и я вижу, как в ее глазах мелькает то, что она украла у многих людей. Украла у меня.

Надежду.

Но она принадлежит не ей – она принадлежит душам, в уничтожении которых она повинна.

– Видишь? Значит, все в наших силах, – выдыхает она. – Я верю, что для тебя нет никаких пределов.

Взгляд Зейда темнеет, и в моей груди становится тесно.

– Ты права, Клэр. У меня нет пределов.

Она совершенно неправильно понимает его ответ, потому что ее улыбка расцветает; она слишком ослеплена открывающимися возможностями, чтобы понять, что именно ее ожидает.

– У тебя же и так есть власть, – напоминаю я ей. – Ты теневое правительство, которое контролирует всю страну. Тем более что теперь твои компаньоны мертвы. Неужели тебе этого мало? Теперь ты хочешь мирового господства?

Она наклоняется вперед, обнажает зубы и шипит:

– Может быть, твой ничтожный мозг…

– Знаешь, в чем твоя проблема? – перебивает Зейд. – Ты ни черта не смыслишь в создании союзов. Неужели ты думаешь, что, оскорбляя ее, ты чего-то сможешь добиться?

Он встает, и хотя я вижу, что Клэр борется с собой, она заставляет себя выпрямиться. Ее телохранители берут Зейда на прицел, но он действует так, словно закован в пуленепробиваемую броню.

Мое сердце ускоряет ритм, в кровь выбрасывается адреналин, потому что на самом деле на этом недоумке нет никакой пуленепробиваемой брони, и если хоть одна пуля пролетит рядом с ним, я просто охренею.

– Оскорблять тех, кто тебя поддерживает, не очень умно. Ты что, не читала учебников истории? Уважение, основанное на страхе, – хрупкая конструкция. Она недолговечна, потому что никто не может тебе доверять, и при первой же возможности тебя все предадут. «Зейд» построен не на страхе, Клэр. Он построен на взаимном желании истреблять таких, как ты. И знаешь что? Моя организация доверяет мне.

Ее глаза расширяются, она чувствует грядущую гибель до ее наступления. Вдоль фасада винного завода, прямо под тем местом, где сейчас расположились люди Клэр, заложена целая линия бомб. В течение нескольких ближайших секунд взрывчатка детонирует, производя серию оглушительных взрывов.

Нас отбрасывает взрывной волной на шаг или два, и я закрываю лицо, поскольку на нас все еще летят осколки. Мы позаботились, чтобы взрыв оказался не настолько силен, чтобы разрушить здание, но его мощности должно было хватить, чтобы разнести кого-нибудь на куски.

Несколько ее охранников, лишившихся конечностей, корчатся на полу, но они все еще живы и твердо намерены отправиться в мир иной в лучах славы. Люди Зейда пристреливают их из своих укрытий прежде, чем они успевают поднять оружие и направить на нас.

Зейд хватает Клэр за горло и поднимает в воздух, на его лице появляется оскал. Глаза женщины выпучиваются; за ее спиной бушует огонь, озаряя ее сиянием, в котором навсегда сгинет ее душа.

– Ты заставила мой мир рухнуть точно так же, помнишь? Взорвала бомбу, а потом забрала у меня Адди. Каково это, Клэр? Что ты чувствуешь, когда так близко подошла к своей цели, но вместо этого у тебя вырвали душу?

Она отчаянно брыкается ногами, безуспешно пытаясь найти опору и освободиться от удушающего захвата Зейда. Клэр царапает его кожу, оставляя следы, такие же красные, как и лак на ее ногтях.

– Не окажешь мне честь, детка? – спрашивает он, оглядываясь на меня через плечо.

Его глаза горят так же ярко, как и огонь, бушующий перед нами. В моем животе замирает что-то низменное и плотское, и я не могу отрицать того факта, что в моей крови пульсирует возбуждение, такое же, какое испытывает и Зейд.

– Конечно, – улыбаюсь я, подходя к ним.

Он перехватывает Клэр и теперь удерживает ее на весу за шкирку, несмотря на ее отчаянные попытки вырваться. Я крепко сжимаю свой черно-фиолетовый нож, подношу его к ее горлу и давлю до тех пор, пока под лезвием не появляется кровь.

Эта женщина ответственна за каждого из моих демонов. До того, как на меня положило глаз Сообщество, я была вполне нормальной. И хотя страх и адреналин всегда делали со мной что-то необъяснимое, мысль о том, чтобы убить кого-то, была мне отвратительна. Когда в моей жизни появился Зейд, я противилась этому, и даже когда полюбила его, я так и не смогла полностью принять эту его часть.

А сейчас перед ней стоит ее собственное творение – ангел смерти с ножом у ее горла, опьяненный видом ее крови.

– Пожалуйста! – пронзительно умоляет она. – Мы можем что-нибудь придумать!

– Что посеешь, то и пожнешь, Клэр, – отвечаю я и медленно веду ножом по ее горлу, рассекая сухожилия и мышцы.

На лицо мне брызжет кровь, но я наслаждаюсь ее ощущением. Я останавливаюсь прямо перед яремной ямкой, желая, чтобы ее смерть оказалась медленнее и мучительнее.

Промелькнет ли перед ее глазами ее собственная жизнь или это будут жизни всех тех, у кого она их украла?

Надеюсь, что они спустятся из рая и собственноручно отправят ее в гребаный ад.

Зейд тащит ее, медленно захлебывающуюся кровью, к бушующему огню, где разбросаны тела ее людей.

Клэр бьется все сильнее, и даже перед лицом смерти она чувствует, что дальше будет только хуже. Остановившись перед пламенем, Зейд обхватывает ее окровавленное горло и приподнимает, глядя в ее широко открытые, полные отчаяния глаза.

– Сгори на хрен, сука, – рычит он и бросает ее в огонь.

Ее тело сразу же охватывает пламя.

Раздается сдавленный крик, но из ее перерезанного горла звуки прорываются с трудом. Ее тело бьется в конвульсиях, и я морщусь от прогорклого зловония, которое повисает в воздухе.

Она пришла сюда с твердой уверенностью, что сможет завоевать мир, если даст Зейду то, ради чего он так старался.

Но неужели она не знала?

Зейд же Бог.

И единственный, кто покорит мир, – это он.

Глава 43. Алмаз

Сибби кружит по гостиной, ее платье в горошек развевается над шахматной плиткой, пока она танцует, ликуя по поводу нашей долгожданной победы, а в это время на экране телевизора появляется Зейд, прерывая какую-то очередную передачу.

Он разоблачает теневое правительство и его причастность к торговле людьми, похищению детей и женщин и продаже их больным ублюдкам. За те десять минут, что он говорит, он вселяет в сердца людей надежду, что скоро работорговля исчезнет окончательно.

– Клэр Сайнбург – не первая, кто внес вклад в болезнь, поразившую наш мир, и она далеко не последняя. Я буду уничтожать всех вредителей, одного за другим, и тогда мы обретем мир. Я – Зейд, и я наблюдаю.

Он отключается, и на смену ему снова приходит журналистка с широко распахнутыми глазами, из горла которой вырывается нервный смешок.

– Кто теперь займет место Клэр? – спрашивает Дайя, запихивая в рот горсть попкорна.

Я вскидываю бровь.

– Думаешь, теневое правительство продолжит существовать? – с любопытством спрашиваю я, тоже отправляя в рот попкорн.

Дайя пожимает плечами, проглатывая, прежде чем ответить.

– Безусловно. Думаю, правительство должно контролироваться кем-либо, но точно не тем, кто заинтересован в наведении порядка только ради собственной выгоды. Нам нужен кто-то, кто будет заботиться об окружающей среде, развитии науки и медицины без проведения жестоких экспериментов и буквальной эксплуатации нас в качестве рабов. Полагаю, в истории человечества было уже достаточно подобного дерьма. Эта планета нуждается в серьезной чистке. А те, кто сейчас у руля? Они определенно не собираются этого делать.

Поджимаю губы.

– Думаю, ты права. Просто я не могу представить никого, кто мог бы с этим справиться.

– Думаешь, Зейд не подошел бы?

Качая головой, я разжевываю несколько наполовину раскрытых зерен. Их я люблю в попкорне больше всего.

– Сложно сказать наверняка. Думаю, Зейду слишком нравится то, чем он занимается сейчас. Независимо от того, кто находится у власти, потребуется очень много времени, чтобы торговля людьми действительно перестала существовать. Я не представляю его сидящим за письменным столом и копающимся в бумажках, когда он мог бы уничтожать злодеев в самой гуще сражения.

Дайя кивает, и ее шалфейные глаза возвращаются к экрану, на котором репортеры все еще пытаются прийти в себя после вмешательства Зейда. Средства массовой информации находятся под контролем правительства, а значит, все, что они сообщают общественности, санкционировано теми самыми людьми, которых Зейд и грозится уничтожить. Неудивительно, что они чувствуют себя неловко, ведь они в буквальном смысле кормят нас правительственным дерьмом, промывающим мозги.

– Я бы подошла, – щебечет Сибби, дополняя свое заявление балетным па.

Мы с Дайей переглядываемся.

– Ты хочешь управлять государством? Ты же психически нестабильна, Сибби, – напрямую отвечаю я.

Она перестает кружиться и сужает глаза. Но я тренировалась с ней слишком часто, чтобы бояться ее по-настоящему.

– Я забочусь о мире и его очищении от демонов. Ты только представь, – ее лицо озаряет широкая мечтательная улыбка, – мы будем жить в окружении цветов. Весь мир – один большой сад, каким и должна быть планета.

– Видишь? Нестабильна.

Она рычит на меня и топает ногой.

– Я вполне в состоянии с этим справиться, Адди. Я знаю: у меня вспыльчивый характер и мне понадобится помощь. Но я способна исправить мир, – решительно заявляет она.

Качаю головой и на самом деле задумываюсь над этим вариантом. Действия Сибби, разумеется, должны быть под контролем, но… по правде говоря, она самый фанатичный человек из всех, кого я встречала, когда речь заходит об истреблении зла. Быть может, это и правда неплохая кандидатура? Да нет, конечно. Но иметь у власти кого-то, кто верит в добро, не так уж и плохо. А с ее талантом улавливать запах гнили у плохих людей ей бы помогла команда хороших людей.

– И что бы ты сделала? – спрашиваю я ее.

– Подожди, ты действительно думаешь, что она способна на такое? – недоверчиво спрашивает Дайя, переводя взгляд с меня на Сибби.

Ухмыляясь, я пожимаю плечами.

– Она была бы лучше Клэр, это точно. И она не будет править в одиночку, правда же? Цель ее жизни – улучшить мир.

Дайя поджимает губы, силясь возразить, но не может ничего придумать. И действительно, в таком положении оспорить можно ведь любую кандидатуру. Идеальных людей не бывает. Сибби, конечно, не без греха, но ее намерения чисты.

И как ни странно, из нас всех она меньше всего склонна к властолюбию или негативному влиянию.

Просто она… слишком вспыльчива.

* * *

От тренировки с Сибби меня отвлекает легкий стук в дверь. Естественно, через секунду ее кулак с силой врезается мне в щеку, едва не опрокидывая меня на пол.

В ушах звенит, я хватаюсь за лицо и смотрю на нее. Она одаривает меня безумной улыбкой, и ей даже не нужно открывать свой глупый рот, чтобы я догадалась, что она сейчас мне скажет:

«Никогда не отводи взгляд от своего противника».

Тыкаю в нее пальцем.

– Держи один глаз открытым, когда ляжешь спать, поняла?

Она хихикает и идет к лестнице, а я направляюсь к входной двери, вспотевшая и с раскалывающейся теперь головой. Это настолько злит меня, что я распахиваю дверь, не удосужившись посмотреть в глазок.

Мои глаза удивленно раскрываются, когда я вижу незнакомого мужчину, которого никогда раньше не видела, – рядом с моей матерью.

Я ошеломленно смотрю на них, не в силах сделать что-либо еще. Ее светлые волосы, как всегда, идеально уложены, а губы подкрашены светло-розовой помадой. Она смотрит на меня, ожидая, когда я заговорю, но я не в состоянии выдавить ни слова.

– Привет, милая, – произносит мама, слабо улыбаясь мне.

Я наконец выхожу из ступора, и мое тело действует словно на автопилоте.

Бросаюсь вперед и заключаю ее в самые нежные в мире объятия, опасаясь потревожить ее рану, но чертовски радуясь, что вижу ее. На мои глаза наворачиваются слезы, затуманивая зрение, а носовые пазухи горят от усилия сдержать их.

Она похлопывает меня по спине.

– Милая, ты воняешь.

– Извини, – отвечаю я, но мне ни капельки не жаль.

Смахнув слезы, отступаю назад.

Обычно она воротит от меня нос, но сейчас остается на месте. И это успокаивает меня, ведь я еще ни разу не видела ее и не разговаривала с ней с того дня, как мы привезли ее домой больше месяца назад. Я больше не звонила отцу, решив, что выслушивание его оскорблений не принесет пользы никому из нас.

– Почему ты здесь? Где папа? И кто вы такой? – спрашиваю я, адресуя последний вопрос незнакомцу.

Теперь, когда я смотрю на него, я еще больше запутываюсь. Светло-каштановые волосы, верхняя часть которых растрепана и не причесана, красивые голубые глаза и просто убийственная улыбка. Почти такая же убийственная, как и его тело. Он вряд ли старше меня, но держится с изысканной уверенностью, которой не обладают большинство мужчин моего возраста.

Меня охватывает странное чувство, хоть я и не могу определить, что же это такое.

Единственное, что я знаю, – он чертовски привлекателен. Какого черта моя мать делает рядом с ним?

– Крэйвен, – отвечает он с ухмылкой.

– Боже мой, мам, это твой парень? – спрашиваю я, широко раскрыв глаза.

– Аделин Рейли, не будь бестактной. Разумеется нет. Он помогает ухаживать за мной, пока я выздоравливаю. А теперь впусти меня, пока я не упала у твоего порога и больше никогда не поднялась.

Что ж, драматично, как всегда.

Крэйвен улыбается, и на его щеках появляются ямочки. Он берет мою мать под руку и помогает ей войти в дом, направляясь к красному кожаному дивану. А я просто глупо наблюдаю за ними, удивляясь, как, черт возьми, она уговорила отца позволить кому-то постороннему ухаживать за ней. Особенно тому, кто выглядит как… этот тип.

Может быть, он и не ее парень, но, судя по тому, как покраснели ее щеки, он определенно ей не безразличен. Честно говоря, если бы моя мама вышла замуж за мужчину помоложе… она была бы молодец.

Я бы гордилась ею.

Закрываю входную дверь и сажусь напротив нее. Сибби, скорее всего, принимает душ, а Зейд сейчас выслеживает некоего пользователя даркнета, который любит мучить детей в прямом эфире.

Когда я не тренируюсь с Сибби, я работаю над своей новой книгой. Я жутко соскучилась по писательству, и теперь, когда Клэр наконец-то умерла, оно стало для меня настоящим спасением. Совсем скоро я закончу свою первую историю, написанную после возвращения домой, и искренне верю, что на сегодняшний день это будет мое лучшее произведение.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я ее, бросая взгляд на Крэйвена.

– Раздражена, – хмыкает она. – Твой отец сводит меня с ума.

Я поджимаю губы, при упоминании о нем в груди появляется ноющая боль, но в то же время меня успокаивает, что она считает его таким же абсурдным, как и я.

– Он знает, что ты здесь? – интересуюсь я.

– А разве от этого что-то изменится? – возражает она.

И тут ее нос задирается вверх с чувством превосходства. И это вызывает улыбку на моем лице.

– Я пыталась тебя навестить, – бормочу я.

Она заметно смягчается.

– Я знаю, что ты пыталась, дорогая. Я была слишком слаба, чтобы что-то сделать, но я была не согласна с твоим отцом. Невзирая на твой ужасный вкус в отношении мужчин, ты все еще моя дочь и всегда будешь ею.

Я бросаю на нее насмешливый взгляд.

– Очевидно, ужасный вкус на мужчин здесь не только у меня, – замечаю я.

Она делает паузу, а затем удивляет меня тем, что хихикает. И теперь мне кажется, что огнестрельное ранение у меня. То есть я смешная, я знаю. Но моя мама никогда так не думала.

– Наверное, нет, – соглашается она. – Кстати, а где твой парень? Я хотела бы его поблагодарить.

Мои брови удивленно вскидываются, и теперь я задаюсь вопросом, не ударила ли меня Сибби так сильно, что отправила в альтернативную вселенную.

– Не смотри на меня так, – язвительно бросает она. – Может, он и оказывает дурное влияние на тебя, но он спас мне жизнь. Как и его славный доктор.

– Его сейчас нет, но я ему передам.

Она кивает и поднимает взгляд к потолку, услышав скрип половиц.

Это могла быть как Сибби, так и нет. Может быть, это даже Джиджи – я давненько ее не видела. Но в этом и заключается вся прелесть поместья Парсонс. Никогда не знаешь, кто там бродит на самом деле.

Открываю рот, готовясь к очередным извинениям, но она поднимает руку, заставляя меня замолчать.

– Я знаю, что ты собираешься сказать. И это еще одна вещь, в которой твой злобный отец был неправ. Ты не виновата, что в меня стреляли, Аделин. Я мало что помню о произошедшем, но я даже рада этому. В чем я уверена, так это в том, что тот человек держал пистолет у твоей головы. И если пуля в моей груди означает, что черепная коробка моей дочери осталась цела и она не закопана в землю на несколько метров… то это того стоило.

Мои губы начинают дрожать, а на глаза наворачиваются новые слезы. Я опускаю голову, пытаясь сохранить самообладание, пока не превращаюсь в рыдающую девчонку.

– Спасибо, – шепчу я сдавленно и хрипло.

Когда я встречаю ее взгляд, он мягкий и почти печальный. И от этого моя грудь болит только сильнее.

Прочистив горло, я вытираю слезы, намереваясь сменить тему.

– Итак, Крэйвен, почему твои родители назвали тебя именно так?

Мама вздыхает, качая головой от моей бестактности. Хотя какая разница?

Это вполне обоснованный вопрос.

Он усмехается.

– Это имя моего отца, – коротко отвечает он. И туманно.

– Ладно, Крэйвен-младший, а в какой организации ты работаешь?

– Адди, – одергивает мама, но я ее игнорирую. Это тоже резонный вопрос.

– Моя мама – медсестра по уходу за больными на дому, и с разрешения пациентов я иногда помогаю ей. – Он пожимает плечами и смотрит на мою мать. – Мы прекрасно ладим, поэтому, когда Серене нужна помощь с передвижением, я выручаю ее.

Мама тепло улыбается.

– Его мать – просто ангел, а Крэйвен – настоящий подарок. Твой папа опять много работает, так что лишний помощник пришелся очень кстати.

Расслабившись, киваю, радуясь, что о ней хорошо заботятся.

Как правило, я не отличаюсь подозрительностью, но мои боевые навыки не единственное, что я совершенствовала в эти месяцы. Моя интуиция довольно развита, и, хотя я не ощущаю в лице Крэйвена опасности, мне кажется, что он вовсе не так прост, как пытается казаться.

Не успеваю я вымолвить и слова, как вниз стремительно сбегает Сибби, с мокрыми после душа волосами, посвежевшим лицом и одетая в огромное голубое платье-футболку, с пушистыми розовыми тапочками-кроликами.

Она собирается что-то сказать, но тут же замирает. Ее глаза, словно в замедленной съемке, перемещаются на Крэйвена и расширяются, когда их взгляды встречаются.

– Какого черта ты здесь делаешь? – кричит она.

Проклятье. Я так и знала, что с ним что-то не так.

Нахмурив брови, я поворачиваюсь к маминой сиделке и вижу, что он удивлен не меньше самой Сибби.

– Я мог бы спросить тебя о том же, Сибель.

Эпилог. Охотник

Три месяца спустя

– Ее все еще не нашли? – спрашиваю я Дайю, бросая на нее взгляд, пока ковыряюсь в салате.

Вонзаю вилку в гренку и наблюдаю, как она падает с тарелки.

Она кривит губы, в ее зеленых глазах мелькает чувство вины.

– Нет, – сознается она. – Неудивительно, что ей так долго сходили с рук убийства. Она знает, как исчезнуть.

Киваю, стараясь сдержать разочарование. Ни Дайя, ни Джей, ни даже я не виноваты в том, что ее не удается найти. Маленькая истребительница демонов умеет прятаться – она делала это слишком долго, чтобы совершить ошибку и попасться во второй раз.

Сибби исчезла три месяца назад. Мы не знаем, где она, но точно уверены, что Крэйвен вместе с ней.

Адди говорит, что, когда Крэйвен пришел с Сереной в гости, она сразу почувствовала, что с ним что-то не так. А когда Сибби увидела его, то повела себя так, будто повстречала призрака.

Они почти не говорили друг с другом, скорее всего, потому, что рядом были Адди и Серена, но, видимо, они сказали все, что требовалось, без слов.

Она ушла той же ночью, пока мы с Адди спали. И с тех пор мы их не видели. Крэйвен тоже исчез, не сказав ни слова. И его мать, и мать Адди очень переживали по этому поводу.

– Я из-за нее поседею, – бормочу я, вонзая вилку в лист салата.

Дайя теребит золотое кольцо в носу; уголки ее глаз сужаются, и они с Адди обмениваются взглядами.

Сибби умеет прятаться – моя программа распознавания лиц не засекла ее ни на одной гребаной камере во всем городе. Проклятье. Девочки считают, что она уже мертва.

Но я отказываюсь в это верить. К черту это дерьмо.

Уверен, что она где-то здесь; просто мне очень хотелось бы знать, что, черт возьми, она задумала.

– Рано или поздно она объявится, – вставляет Адди, хотя в ее голосе нет ни капли уверенности. Она сосредоточенно ковыряется в своем салате и бормочет: – Она всегда умела нас удивить.

Я поджимаю губы; ее слова напоминают мне о другом маленьком секрете, который хранится в кармане моих джинсов. Если я продолжу скрывать его и дальше, то не только не смогу с ним жить, но еще и обижу Адди, если она когда-нибудь о нем узнает. И как бы мне ни нравилось причинять ей боль, это приятно только тогда, когда она кончает мне на лицо или на моем члене.

Внутренне застонав, я решаюсь и произношу:

– Кстати, о сюрпризах.

Карамельные глаза Адди поднимаются в замешательстве. Я лезу в карман, достаю записку и передаю ей. Нахмурив брови, она берет бумагу и быстро разворачивает ее. И по мере того, как она читает письмо, ее глаза расширяются все больше и больше.

Потом ее округлившиеся глаза медленно переходят на меня, и я вскидываю бровь.

– Пришло по почте. Но, думаю, меня все еще нужно убеждать, что я поступил правильно, – заявляю я, кивая на записку.

Она криво усмехается, и ее удивление постепенно сменяется облегчением.

Думаю, я могу смириться с тем, что она счастлива, даже если причиной ее счастья является тот гребаный мудак.

* * *

Адди неистово мечется. Ее рука проносится в нескольких сантиметрах от моего лица, и с ее языка срывается мучительный крик, за которым следует имя Ксавьера. Мой взгляд темнеет, и я в ярости от того, что чудовище в ее кошмарах – не я.

Я – тот единственный монстр, которому позволено являться в ее гребаные сны.

Стиснув зубы, я хватаю ее за руку и переворачиваю на бок, лицом к себе. Убрав ее руку, я крепко прижимаю ее к своему телу.

Ее обнаженная кожа скользит по моей, вызывая в глубине моей груди сладострастное желание. Это не просто стремление взять ее. Я хочу обладать ею. Заклеймить ее. Проникнуть так глубоко, чтобы вне меня Аделин Рейли больше не существовало.

Приподнимаюсь на локте и отпускаю ее руку, чтобы послюнявить пальцы и растереть влагу на своем члене. Глубоко вздохнув, я погружаюсь в нее, зажмурив глаза и от жжения, и от того, как чертовски приятна она на ощупь.

Она просыпается с испуганным вскриком, на ее шее бьется жилка, а киска сжимается вокруг моего члена. Я сдерживаю стон, слишком захваченный паническим взглядом в ее глазах и ее заметной дрожью.

– Зейд? – хрипло шепчет она.

Я делаю один толчок бедрами, вырывая резкий вздох из ее пухлых губ. Она напрягается, но затем расслабляется, еще глубже вжимаясь в меня изгибом своей попки.

– Чувствуешь меня, детка? – шепчу я, скользя рукой по ее животу, по ложбинке между грудей и к нежному горлу.

Ее пульс бьется под кожей, и я чувствую каждый удар ее сердца в области шеи.

Все еще тяжело дыша, она вытирает губы, а затем выдыхает:

– Да. Чувствую.

Я хмыкаю.

– Кому принадлежит эта киска, Аделин? – мрачно спрашиваю я.

– Тебе, – шепчет она, ответ приходит незамедлительно.

– Хорошая девочка, – хвалю я. – Человек в твоей голове не монстр, маленькая мышка. Монстр – это я. Каждый раз, когда ты будешь выкрикивать чужое имя, я буду заменять его своим собственным. И мне плевать, насколько это, черт побери, будет больно.

Я вжимаюсь в нее бедрами, и она вздрагивает в такт мне, с ее губ срывается всхлип.

Сквозь балконные двери пробивается лунный свет, обволакивая наши тела таким мягким сиянием, какое могут создать только небеса. Я прослеживаю взглядом изгибы наших тел, мягкие линии, отделяющие ее душу от моей.

Два существа, оскверненные и покрытые шрамами, и все же мы выглядим как гребаное произведение искусства. Шедевр, который не смог бы создать даже да Винчи. Я хочу прижать ее к стене и показать, как выглядит настоящее мастерство, когда оно питается страстью.

– Когда тебе будет страшно и трудно дышать, я буду здесь. Глубоко внутри тебя. Неважно, где – в твоем теле или в сердце – я всегда буду рядом.

Она дрожит, и я отвожу бедра, прежде чем еще раз глубоко вогнать в нее свой член, вырывая из ее горла хриплый стон.

Мой самоконтроль ослабевает, и я позволяю себе на мгновение сломаться – откинуть голову назад, закатить глаза и застонать от ощущения ее идеальной вагины, обхватывающей меня.

Гребаная нирвана.

Опустив голову, я очерчиваю губами изгиб ее трепещущей шеи, а затем, словно одержимый, прикусываю кожу прямо над ее пульсом. Вкус ее страха намного приятнее, чем я мог нафантазировать.

Она резко хватает воздух, и я скольжу ртом к ее уху, завороженный тем, как она дрожит подо мной.

– Я прогоню твоих демонов, Аделин, и они разбегутся и спрячутся, потому что я намного страшнее их.

Я глубоко вонзаюсь в нее, чтобы подчеркнуть свои слова, и получаю резкий вздох в ответ. Ее рука шлепает по моему бедру и скользит дальше, пока ее ногти не впиваются в мою задницу.

– Зейд, – шепчет она, выгибая спину и вжимаясь в меня.

Сдерживая очередной стон, я приподнимаю ее ногу и просовываю руку под ее колено, начиная двигаться короткими и сильными толчками, попадая именно в ту сладкую точку внутри нее, которая и заставляет ее киску плакать. Глаза Адди закатываются, слабые со сна стоны заполняют комнату и проникают в мою грудь, заставляя меня трахать ее еще жестче и быстрее.

Поднимаю ее ногу выше, подношу руку к ее горлу и крепко сжимаю, и она стонет с новой силой. Я стискиваю зубы, меня охватывает шквал эмоций. Ярость. Любовь. Необходимость. Одержимость.

По мере того как они разрастаются и становятся ярче, моя рука взбирается вверх по ее шее и опускается на подбородок.

– Смотри на меня, пока я разрушаю тебя, Аделин.

Крепко сжав пальцы, я рывком приближаю ее лицо к своему, заставляя ее огромные карамельные глаза смотреть в мои.

– Ты всегда будешь моей, – рычу я. – Даже в твоих гребаных кошмарах.

С ее губ срывается вскрик, но она не отстраняется. Нет, она с готовностью отвечает на каждый мой толчок.

По моему позвоночнику пробегают волны наслаждения, собираясь у его основания и почти ослепляя меня экстазом.

– О боже, Зейд, пожалуйста, – задыхаясь, просит она.

Отпустив ее челюсть, я скольжу рукой вниз по ее животу – к намокшей киске, кончиками пальцев дразня ее клитор.

– Ты такая красивая, маленькая мышка, – шепчу я. – Но я хочу услышать, как ты станешь молить меня о пощаде.

Я выхожу из нее, и мой член яростно протестует; мне почти больно отстраняться от нее, чтобы пошарить в тумбочке.

– Что ты делаешь? – стонет она, и я знаю, что ее киска отчаянно сжимается сейчас, ища меня.

Подцепив то, что мне нужно, я снова заключаю ее в свои объятия. Ее подбородок упирается мне в плечо, она пытается понять, что я задумал. В лунном свете она выглядит чертовски божественно, и это почти отвлекает меня от цели.

Я открываю смазку и покрываю ею свой член, стискивая зубы, пока распределяю ее по всей длине. Все еще не оправившись от потери ее киски, я, словно несдержанный дикарь, непроизвольно содрогаюсь в собственной руке.

Я всегда говорил ей, что не могу себя контролировать.

– Зейд, – протягивает она, и в ее голосе звучит тревога.

Прежде чем бросить флакон за плечо, я выдавливаю щедрую порцию смазки на свои пальцы и провожу ими по щели ее задницы. Она резко вдыхает, поскольку я покрываю гелем ее зад, и скулит, когда я погружаю внутрь палец, а потом еще один, растягивая ее и подготавливая к тому, что произойдет дальше. Она дрожит и то ли от неожиданности, то ли от страха не способна ни на что другое, кроме как затаить дыхание.

Я не спеша разрабатываю ее попку, покусывая за плечи, оставляю засосы, вырывая из ее горла слабые стоны. Когда я отстраняюсь, она уже задыхается, а ее мышцы расслабляются. Я просовываю руку под ее бедро и снова приподнимаю его.

– Подожди, – задыхается она. – Ты слишком большой. Я не уверена, что справлюсь.

– Твое тело создано, черт побери, для меня. Так что ты будешь хорошей девочкой и, мать твою, как-нибудь справишься.

Я прямо чувствую, как страх разливается по ее кровеносной системе, а ее киска чертовски намокает. Она нервничает, но держит эти маленькие белые зубки сомкнутыми.

Умная девочка.

– Ты мне не доверяешь? – спрашиваю я, развлекаясь тем, что в глазах, устремленных на меня, сверкают острые ножи.

– Я доверяю тебе свою жизнь. Но доверяю ли я тебе в том, что ты не порвешь меня? Абсолютно нет.

Я ухмыляюсь, обнажая зубы в дикой улыбке.

– Ты ведь получаешь удовольствие от боли, причиняемой мной, не так ли, Адди?

Прежде чем она успевает запротестовать, я приставляю головку члена к ее тугому входу и осторожно проталкиваю ее внутрь. Ее глаза распахиваются, в них вспыхивает боль, и я медленно начинаю растягивать ее. Мои пальцы тут же начинают работать над ее клитором, компенсируя муку удовольствием.

– Зейд, – шепчет она, внутри нее разгорается самая настоящая война.

Ее ногти снова впиваются в мое бедро, пока я не спеша раздвигаю тугое кольцо ее попки, погружаясь внутрь.

Застонав, я кусаю ее за плечо, почти вибрируя от желания пустить ей кровь и трахать ее задницу до тех пор, пока она не зарыдает.

Но я воздерживаюсь и от того, и от другого. Как бы я ни любил причинять ей боль, у меня нет желания делать это, пока она не испытает наслаждения.

Я планомерно вгоняю себя в нее, пока не оказываюсь в ней полностью.

– Черт, детка, ты так охренительно сжимаешь его, – хвалю я. – Вот так, хорошая девочка, давай, откройся для меня еще немного.

Она судорожно сжимает простыни, и, словно цветок, распускающийся под лучами солнца, ее тело расслабляется, принимая меня в себя так, словно это единственное, что дарует ей жизнь.

Мы оба дрожим, находясь на грани срыва от того, насколько плотно мы прижаты друг к другу. Я даю ей тридцать секунд – совсем небольшой отрезок времени, чтобы привыкнуть. Но больше сдерживаться не могу.

В тот момент, когда я добираюсь до этой цифры в своей голове, я делаю глубокий вдох и выхожу из нее до самого конца, а затем погружаюсь в нее снова. Она вскрикивает, издавая сексуальный всхлип, который заставляет все мое тело напрячься, и я начинаю теребить ее клитор сильнее.

– Мне принадлежит каждая частичка тебя, Аделин. И я заставлю тебя ощущать меня еще в течение долгих дней, после того как закончу с тобой.

Я беру уверенный темп. Ее тело словно мягкая глина под моими настойчивыми руками, и я вдавливаю ее в себя, пока мы не становимся одним целым.

– Боже, – стонет она, и ее голос захлебывается от удовольствия.

– Вот так, продолжай стонать мое имя. Я вознесу нас домой, в рай, если ты продолжишь так усердно молиться, – подначиваю я, трахая ее все сильнее.

– О боже, вот так, – задыхается она, откидывая голову назад. – Вот так, Зейд.

Я рычу, в основании моего позвоночника зарождается наслаждение. Я слышу звуки ударов нашей плоти друг о друга.

– Только взгляни на себя, ты насаживаешься на мой член, как послушная маленькая шлюшка, – хрипло рычу я. – Ты так крепко обхватываешь меня, словно не можешь смириться с тем, что можешь потерять меня.

– Да, – лепечет она, сипло и сбивчиво.

– Да? Хочешь глубже?

Она тяжело дышит, жадно кивая головой, и я делаю все возможное, чтобы не кончить в нее прямо в эту секунду.

Я переворачиваю ее на живот и оказываюсь сверху. Поднимаю ее бедра, пока она не встает на колени. Ее вздох резко обрывается, когда я снова проникаю в ее тугую попку, и этот угол наклона позволяет мне войти глубже, чем раньше.

– О черт, – выдыхает она и переходит на громкий крик.

Она подается вперед, пытаясь отстраниться, но я крепко сжимаю ее бедра, не позволяя ей вырваться.

– Выдержишь это, маленькая мышка? – с вызовом спрашиваю я. – Я знаю, как сильно ты любишь убегать, но я хочу посмотреть, чем все закончится, если ты останешься.

Задыхаясь, она снова вжимается в меня, и моя голова откидывается назад от полнейшего блаженства. Несколько секунд уходит на то, чтобы собраться с мыслями; я на грани того, чтобы потерять их окончательно.

– Вот моя хорошая маленькая шлюшка, – шепчу я и начинаю двигаться, постепенно ускоряя темп, стараясь не причинить ей боль.

– Зейд… – протяжно и громко стонет она, и я трахаю ее все быстрее, подстегиваемый тем, как она выгибает спину, почти умоляя не останавливаться.

Вскоре она начинает отвечать на мои толчки, и удовольствие, поселившееся в основании моего позвоночника, разрастается. Я наваливаюсь на нее, накручиваю коричные пряди на одну руку и откидываю ее голову назад, пока наши рты не сталкиваются, а второй проникаю под нее и вновь нащупываю ее набухший клитор, с наслаждением ощущая, как она начинает всхлипывать.

Нашу кожу покрывает пот, а пошлые звуки, доносящиеся из того места, где я трахаю ее, смешиваются с громкими шлепками плоти о плоть. И все же над всем этим возвышаются ее крики, заполняющие комнату и сливающиеся с моими собственными стонами в крещендо наслаждения, эхом разносящееся по всему поместью Парсонс.

Я попеременно то целую и покусываю ее губы, то замираю над ними, глотая каждый гребаный вздох, сорвавшийся с ее губ.

Она выгибается, и ее тугая попка сжимается вокруг моего члена, когда она приближается к кульминации. Я тереблю ее клитор, отчаянно подталкивая к тому, чтобы мы оба смогли отправиться в полет одновременно.

Ее глаза закатываются, и она содрогается так, словно из ее тела изгоняют демона. И тут она разбивается. Из ее горла вырывается крик, и в этом мучительном звуке проступает мое имя.

– Черт, Адди!

Моя голова откидывается назад, и меня настигает мощный оргазм, лишая и дыхания, и зрения. Я почти слепну от того, насколько глубоко он врезается в меня. Потоки спермы заполняют ее так основательно, что она вытекает из ее отверстия и заливает простыни под нами.

Звуки, вырывающиеся из моего горла, безудержны, мой голос хрипнет от всепоглощающего экстаза.

Проходит несколько минут, прежде чем ко мне возвращается способность видеть, и когда это происходит, я обнаруживаю Адди, лежащую на животе, задыхающуюся и находящуюся, похоже, на грани потери сознания.

С трудом переводя дыхание, я осторожно выхожу из нее и падаю на спину, голова все еще идет кругом.

Но я не могу оставить ее в таком состоянии, поэтому заставляю себя подняться и иду в ванную, где беру салфетку, которую смачиваю теплой водой.

Вернувшись к ней, я аккуратно вытираю ее, убеждаясь в отсутствии крови. Мне все равно придется принести ей какую-нибудь мазь, поскольку ее задница еще долго будет саднить.

– В следующий раз, – бормочет она, уткнувшись в матрас, – я от тебя убегу.

Я усмехаюсь, достаю из тумбочки розу и сую ей за ухо, шепча:

– Ты же знаешь, как я люблю преследовать тебя, детка.

– Ты просто ужасен, – ворчит она, выдергивая розу из волос и принимаясь вертеть в пальцах гладкий стебель.

Она ахает, когда с него слетает кольцо, которое катится по постели.

Нерешительно, словно это какой-то паук, она поднимает его и разворачивает, чтобы хорошенько рассмотреть. Кольцо сделано из белого золота – в форме розы с крошечными белыми драгоценными камнями. А сама роза выполнена из ярко-красных рубинов.

– В нем нет бриллиантов, – комментирую я.

Она сглатывает и уточняет:

– Ты делаешь мне предложение, потому что влюблен или потому что я согласилась на анал?

Я откидываю голову назад, и из моего горла вырывается смех. А когда я снова опускаю голову, улыбка по-прежнему не сходит с моего лица, ведь Адди надевает кольцо на палец.

– Не отвечай. Если ты скажешь, что это потому, что ты меня любишь, я передумаю. Я хочу получить достойную награду за анальный секс.

Моя ухмылка становится шире, и я прижимаю ее к себе, целуя ее обнаженное плечо.

– Но я действительно люблю тебя, ты ведь это знаешь?

– Знаю, – шепчет она. – И я все равно выйду за тебя замуж, потому что тоже тебя люблю.

Я никогда не устану слушать, как она это говорит.

– Эй, Зейд?

– Да, детка?

– Спасибо, что подарил мне счастье.

Закусываю губу, ощущая, как в моей груди щемит от того, насколько я чертовски зависим от этой девушки.

Я ошибался.

Рай – это не место, куда ты попадаешь после смерти, он находится внутри человека, ради которого стоит умереть.

– Адди?

– Да?

Я приближаю свой рот к ее уху, наслаждаясь тем, как она вздрагивает. Я уже снова тверд, ведь моя одержимость ею безгранична.

– Беги, мышонок.

Не знаю, что ты сделала, чтобы убедить его отпустить меня, и на самом деле знать не хочу.

Спасибо, что спасла Катерину и нашла ей убежище. Но за то, что спасла мою жизнь, пошла ты на хрен. Особенно потому, что ты сделала это назло мне, и теперь я не могу на тебя даже злиться.

Береги себя, princesa.

Благодарности

У меня куча людей, которых я хочу поблагодарить, но я всегда начинаю с моих читателей. Вы все для меня – свет моей жизни, и я очень благодарна за каждого из вас. Спасибо, что продолжаете поддерживать меня, даже когда мне трудно понять, почему вы это делаете.

Мои альфа – Мэй, Аманда и Таша – вы трое, наверное, уже порядком устали от меня. Я много жалуюсь и вечно ною о том, какой я отстой и как ужасны мои книги, но вы все равно продолжаете меня терпеть. Но если серьезно, то я понятия не имею, что бы без вас делала. Наверное, писала бы еще более дерьмовые истории. Без вас, девчонки, я бы пропала, так что я никогда не найду в своем словарном запасе подходящих эпитетов, чтобы выразить, насколько сильно я вас люблю. Не бросайте меня никогда.

Отдельное спасибо Autumn за то, что заставила меня взяться за эту часть. Ты помогла мне с книгой намного больше, чем думаешь, и я всегда буду благодарна тебе за это. И спасибо остальным моим бета-ридерам за то, что терпели никудышные версии моих книг и помогали сделать их лучше.

Энджи, я абсолютно не понимаю, какого черта ты меня терпишь, но я очень жадная, и теперь тебе от меня никуда не деться. Спасибо за то, что поддерживала меня и всегда была чертовски надежной, теплой и просто замечательной подругой. Я тебя люблю.

Руми, тебе теперь тоже от меня не избавиться. Спасибо за твою столь кропотливую работу по наведению блеска и причесыванию этого уродца.

И разумеется, отдельное спасибо Кэт за восхитительные обложки, а Челси – за то, что она сделала их содержание таким красивым.

И последнее, но не по значению, спасибо – Виктору, который практически руководит моим мозгом и не дает всей этой авторской авантюре рухнуть в пропасть и разбиться на тысячу кусочков. Люблю тебя.

Об авторе

Х. Д. Карлтон выросла в маленьком городке в Огайо и много лет страдала от рук матушки-природы, проклявшей этот регион всеми четырьмя временами года, сменяющими друг друга в течение одной лишь недели. Днем она занимается скучными взрослыми делами, а ночью воплощает свое воображение в слова, пока на ней валяется ее кошка. В свое время она опубликовала несколько стихотворений, но теперь посвятила себя прозе. Историям, в которых в большинстве своем представлены злые миры и худшие злодеи, которые не говорят о себе в третьем лице.

Узнайте больше о Х. Д. Карлтон на сайте hdcarlton.com

Примечания

1

Американская сеть семейных ресторанов и развлекательных центров.

2

Американский анимационный мультсериал.

3

Фильтрующий респиратор-полумаска (FFR), который отфильтровывает не менее 95 % взвешенных в воздухе частиц.

4

Рекламный мультяшный антропоморфный тигр – талисман хлопьев для завтрака Kellogg’s Frosted Flakes.

5

Мультипликационный персонаж – канарейка из серии «Looney Tunes» и «Merrie Melodies».

6

В оригинале I Owe You – Я Ваш Должник.

7

Закон от 27 октября 1997 года, Dignity Act, который позволяет неизлечимо больным людям покончить с собой путем добровольного самостоятельного приема смертельных лекарств, специально назначенных врачом для этой цели.

8

Заживляющая мазь с антибиотиками.

9

Центральные персонажи одноименного сериала.

10

Фамилия героини Рейли созвучна со словом rail – «железная дорога».

11

Детская песенка «Incy Wincy Spider».

12

И ты, Брут? (лат.)

13

Фраза антагониста Баффало Билла из романа Томаса Харриса «Молчание ягнят» 1988 года.

14

«Мотель Бейтса» – американская телевизионная драма с элементами триллера. Шла в эфире A&E c 2013 до 2017 года. Сериал снят по мотивам фильма Альфреда Хичкока «Психо» и рассказывает о жизни Нормана Бейтса и его матери до событий, происходящих в фильме.

15

Медицинское устройство для введения отмеренной дозы.

16

Электромагнитное излучение.

17

Роберт Бартле Каммингс, американский рок-музыкант, кинорежиссер и сценарист. Вокалист группы White Zombie. Основная тематика музыки – ужасы.

Content

Х. Д. Карлтон
Охотясь на Аделин

Плейлист

Важно

Примечание автора

Часть первая

Глава 1. Алмаз

Глава 2. Охотник

Глава 3. Охотник

Глава 4. Алмаз

Глава 5. Алмаз

Глава 6. Охотник

Глава 7. Алмаз

Глава 8. Алмаз

Глава 9. Алмаз

Глава 10. Охотник

Глава 11. Охотник

Глава 12. Алмаз

Глава 13. Охотник

Глава 14. Алмаз

Глава 15. Алмаз

Глава 16. Охотник

Глава 17. Алмаз

Глава 18. Алмаз

Глава 19. Охотник

Глава 20. Алмаз

Глава 21. Охотник

Глава 22. Алмаз

Часть вторая

Глава 23. Охотник

Глава 24. Алмаз

Глава 25. Алмаз

Глава 26. Алмаз

Глава 27. Алмаз

Глава 28. Охотник

Глава 29. Охотник

Глава 30. Алмаз

Глава 31. Алмаз

Глава 32. Алмаз

Глава 33. Алмаз

Глава 34. Алмаз

Глава 35. Охотник

Глава 36. Алмаз

Глава 37. Алмаз

Глава 38. Охотник

Глава 39. Алмаз

Глава 40. Алмаз

Глава 41. Охотник

Глава 42. Алмаз

Глава 43. Алмаз

Эпилог. Охотник

Благодарности

Об авторе

Примечания