Яир Лапид

Двойная ловушка

Йоаву, с любовью

Yair Lapid

THE DOUBLE HEAD

Ha-Rosh Ha-Kaful

Copyright © Yair Lapid

Published by arrangement with The Institute for the Translation of Hebrew Literature

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2023

1

Около двух часов ночи я выключил телевизор посреди какого-то идиотского боевика и решил заглянуть в холодильник, проверить, не осталось ли там чего пожевать. В такие минуты я себя ненавижу. Несколько лишних килограммов уже пару лет украшают мою талию и уходить категорически отказываются. Где-то я прочел, что если не избавишься от них до сорока лет, то не избавишься уже никогда. А я ведь довольно близко подошел к этому возрасту. Продолжая стоять у открытой дверцы холодильника, уплел два толстых ломтя белого хлеба с колбасой и соленым огурчиком, а потом уставился в окно. Значительную его часть занимало мое собственное отражение, в белой футболке и черных тренировочных штанах. За спиной у отражения шел дождь, а по лицу словно струились мелкие ручейки. Зима 1987 года выдалась холодная и унылая. Почти всю ее я провел в одиночестве. Иногда в моем доме появлялась какая-нибудь женщина и спустя неделю-другую исчезала. Я достал из холодильника пиво, раздумывая, досмотреть кино или пойти спать. Так я и стоял, прихлебывая из банки и решая эту не бог весть какую сложную дилемму, когда зазвонил телефон. Не слишком торопясь, я направился в спальню и взял трубку.

– Алло!

– Господин Ширман?

Голос был женский, вроде бы знакомый, но смутно. Будь иначе, она обратилась бы ко мне «Джош». Так зовет меня мама. И сестра. Вообще-то все знакомые зовут меня Джош. Я даже не помню, когда это началось, но теперь это так.

– Слушаю.

– Здравствуйте. Это госпожа Таль. Я была у вас вчера.

– Я помню.

– Вы сказали, чтобы я позвонила, как только он уйдет.

– Да.

– Он ушел. То есть он еще здесь, но уже одевается. Я не могу долго говорить, он услышит. Вы помните адрес?

– У меня записано.

– Спасибо. До свидания.

Она повесила трубку, не дожидаясь ответа.

Моя квартира служит мне офисом. Может, это и не очень удобно, зато очень выгодно. Она объявилась здесь накануне в три часа дня. Без предупреждения. Совершенно случайно я был в то время не занят. Впрочем, как и в течение всего дня. И нескольких дней до этого. Я открыл ей дверь, одновременно натягивая свитер. При виде безголовой фигуры, глухо бормочущей: «Здравствуйте, одну минуточку», она громко фыркнула. Я не люблю женщин, которые при виде меня фыркают. Они меня раздражают. Но эта не раздражала ничуточки. Ее возраст я оценил в тридцать два – тридцать четыре года, а рост примерно в метр шестьдесят пять. Кто-то немало потрудился над ее волосами, чтобы придать им медовый оттенок. Маленький нос. Шея длинная и стройная. Чуть ниже располагалась грудь, размеры и форму которой нельзя было объяснить ничем кроме дивной щедрости матери-природы. Она опустила в кресло попку, которая обещала лет через пять-шесть стать чуть более пышной, чем нужно, но в данный момент была безукоризненна, и окинула меня долгим внимательным взглядом. Ее карие с зеленоватым оттенком глаза как-то не вписывались в общую картину. Я два года проработал в отделе нравов. Там быстро учишься узнавать эту усталую безнадежность. Как раз такую, с которой она смотрела на меня сейчас. Передо мной сидела крайне несчастная женщина. Понятия не имею, что она подумала о том, кто сидит перед ней, но она отвела глаза и окинула критическим взором мою квартиру. Я живу в Тель-Авиве, на улице Мапу. Это маленькая улочка со старыми трехэтажными домами, которая тянется от улицы Дов Хоз до самого моря. Летом я иногда сижу на ограде возле своего дома с полотенцем на плече и улыбаюсь девушкам, шагающим с пляжа. За шесть лет, которые прошли с тех пор, как я здесь поселился, со мной жили, по очереди разумеется, две подруги и одна законная жена. Каждой из них почему-то хотелось обставить гостиную на свой вкус, а у меня никогда не хватало сил свести нанесенный ими ущерб к минимуму. За последние месяцы, в течение которых я жил здесь один, к интерьеру добавились разбросанные по полу книги и валяющиеся на полках пустые пачки из-под сигарет «Нельсон».

– Вы здесь живете?

Это был не вопрос, а упрек. Я откинулся назад и достал из коробки чистый лист бумаги.

– Да. Чем могу служить?

– Мой муж мне изменяет.

Слегка сбитый с толку, я моргнул. Те, кому изменяют, обычно начинают не так. Что-то вроде: «Возможно, я ошибаюсь, но…» или «Это, конечно, полная чушь, но мама посоветовала обратиться к вам… на всякий случай…» Она в упор смотрела на меня, проверяя мою реакцию. Я нарисовал на белом листе бумаги большой круглый нос и густые усы.

– Давно?

– Не знаю. Думаю, несколько месяцев.

– Вы знаете с кем?

– Нет. Откуда мне знать?

– А почему вы решили, что он вам изменяет?

– Он уходит по ночам. В два или три часа. Когда думает, что я сплю.

Я пририсовал под усами большие мясистые губы, скривившиеся в издевательской усмешке.

– Вы пытались поговорить с ним об этом?

– За последние две недели несколько раз. Ничего, кроме ссор, из этого не вышло.

– Но хоть что-то он ответил?

– Да. Велел мне заткнуться. Или что-то в этом роде.

– Он пытался вас толкнуть? Или ударить? Угрожал насилием?

– Нет. Ничего такого не было. Да и зачем ему? Вы бы его видели. Он здоровый, как…

– Как я?

– Ну, вас я еще не успела разглядеть.

Я удивленно взглянул на нее. Она с трудом сдерживала улыбку, и я расхохотался. Эта женщина была совсем не проста. Теперь мы смеялись оба.

– Прошу прощения. Просто вы сидели с таким надутым видом, что из вас просто необходимо было выпустить немножко воздуха.

– Вам это удалось. Как вас зовут?

– Рина. Рина Таль.

– Я – Егошуа Ширман. Но все зовут меня Джош.

– Очень приятно… – Она на миг заколебалась. – Господин Ширман.

Я понял намек. С флиртом покончено.

– Чем я могу вам помочь?

Теперь она выглядела смущенной. Я вернулся к своему рисунку и добавил к улыбке энергичную челюсть.

– Сама не знаю. Выясните, кто это.

Я вздохнул:

– Послушайте. Есть несколько видов слежки. Если вы хотите получить развод так, чтобы квартира и дети достались вам…

– У нас нет детей.

– Хорошо. Тогда чтобы вам достались квартира и телевизор. Для меня это одно и то же.

– Заметно.

Я оставил эту шпильку без внимания.

– Нам понадобятся фотографии, адреса, номера телефонов. Я должен буду заплатить специально нанятому свидетелю, который согласится поехать со мной и подглядывать в окно. Нужно будет найти соседку, которая видела его в подъезде.

– Ого, сколько работы!

– Да и денег немало.

– А какие еще есть варианты?

– Если вы просто хотите выяснить, что происходит, то я по вашему сигналу установлю за ним наблюдение, а когда у меня появится информация, передам ее вам.

– Сколько это будет стоить?

Я задумался на секунду:

– Двести пятьдесят долларов. И сорок сверху за работу по ночам.

Она вытащила большой кошелек из темно-коричневой кожи и протянула мне пятнадцать двадцатидолларовых купюр. Потом встала, взяла мою визитную карточку и пообещала, что позвонит.

– А кто вас ко мне направил?

– Ну, скажем, у нас есть общий приятель в полиции.

Больше вопросов я не задавал. С тех пор как меня выставили из отдела, большинство знакомых полицейских старательно делали вид, что со мной не знакомы. Но парочке моих друзей удалось пропустить мимо ушей слова капитана о том, что того, кто хоть глянет в мою сторону, он вышвырнет из полиции к чертям собачьим, и они изредка отправляли ко мне клиентов.

Мы расстались, обменявшись улыбками, и, шагая к двери, она слегка вильнула бедрами. Персонально для меня. Я улыбнулся, скомкал лист бумаги и выбросил его в корзину для мусора.

Через несколько минут я уже был на улице. Лило по-прежнему, и весь город был размазан по асфальту огромной иссиня-черной кляксой. Фонарь напротив моего дома светил тускло, явно на последнем издыхании. Его мерцание только усиливало сюрреалистическое ощущение, что все это происходит в каком-то фильме сороковых годов. В подвальном этаже дома номер 19 ссорилась супружеская пара, и их голоса доносились до меня приглушенным шелестом. Я остановился, прислушиваясь. Иногда «частный детектив» – это не более чем вежливое обозначение любопытной Варвары. Что-то со звоном разбилось. Голоса мгновенно умолкли. Это меня почему-то рассмешило. В воздухе стоял влажный запах пыли. Я вытащил ключи и побежал к машине.

Пока прогревался двигатель, я достал термос, который успел прихватить с собой, и плеснул кофе в пластиковую кружку. Пить кофе из пластика – отвратительно, но хоть согревает. С годами учишься доставлять себе маленькие удовольствия, которые превращают слежку из невыносимого ожидания, изматывающего нервы, в нечто более-менее терпимое.

Я езжу на «Форде-Капри» 1971 года выпуска. Внешне он выглядит полной развалюхой, но на деньги, которые я вложил в его двигатель за те пять лет, что им владею, несколько механиков уже купили себе по новой квартире. Иногда я говорю сам себе, что эти траты оправданны, поскольку человеку моей профессии позарез необходим быстрый автомобиль. Но даже я понимаю, что это чушь. Просто я люблю машины. Особенно свои. Каждая женщина, которую мне довелось повстречать на жизненном пути, считала своим долгом, увидев в этом лишнее доказательство моей инфантильности, довести это до моего сведения. С одной стороны, они, конечно, были правы. Но с другой, моя «Капри» может за какие-нибудь двенадцать секунд разогнаться до ста километров в час. А это не шутка.

Через восемь минут я уже припарковался возле дома семейства Таль – уродливого сооружения из желтоватого бетона, расположенного в квартале Рамат-Авив Гимель, – и ждал. Меньше чем через пять минут из подъезда выбежал крупный мужчина в джинсах и серой летной куртке и запрыгнул в «Рено-9» с теми же номерами, что были аккуратным женским почерком записаны на бумажке, которую я держал в руке. Я дал ему фору метров в двести и двинулся следом. Еще пять минут спустя я вычеркнул любовницу из списка потенциальных действующих лиц предстоящей ночи. «Рено» въехал в промзону Рамат-Гана, миновал «Алмазную биржу» и запетлял по улицам. Я катил за ним с выключенными фарами. Когда он остановился, я проехал чуть дальше и встал за углом. В правом зеркале заднего вида появился человек. Он вышел из двухэтажного здания и принялся размахивать руками, явно подавая знак. Судя по всему, мужчина. Женщины двигаются иначе.

Я проехал в узенький переулок, под «кирпич». Развернулся и выждал пару минут. В здание вошли две фигуры. Я увидел, как на втором этаже зажегся свет, решил рискнуть и на секунду включил дальний свет. На вывеске было написано: «Нудкевич и сыновья. Огранка алмазов». Я закурил сигарету. По «Голосу Мира» Отис Реддинг пел (Sittin’ On) The Dock of the Вау, и я стал тихонько ему подпевать. Минут через пятнадцать они вышли. Каждый нес в руке по небольшому мешочку. О содержимом можно было не гадать: я почти слышал, как позвякивают бриллианты. Мужчины сели в машину, и она медленно тронулась с места. Я быстро сдал назад, проехал по боковой улице и успел выскочить как раз перед ними. Напротив здания, к которому они направлялись, переливалась неоном реклама апельсинового сока (загорелая девчонка в ярком бикини улыбалась, сжимая в руке банку сока, а на заднем плане к ней бежали два парня в шортах, но может, это были плавки неведомого мне фасона). Света со щита как раз хватало, чтобы разглядеть надпись «Шай Таль Лимитед. Огранка алмазов». На этот раз им понадобилось чуть больше времени. Я выкурил еще одну сигарету, потом еще одну, потом выпил кофе. Снова пошел дождь. Буквально через минуту он превратился в ливень. Струи льющейся с неба воды бешено стучали по капоту. «Хорошо, – подумал я. – Таль решил сам себя ограбить. Его жена утверждает, что уже несколько месяцев он где-то разгуливает по ночам. Если каждую ночь он сам себя грабит, то брать там, должно быть, уже нечего. Наверное, мне просто не повезло и сегодня нетипичная ночь». Самым правильным в моем положении было бы развернуться, быстренько добраться до дома, укрыться теплым одеялом и плюнуть на всю эту историю. Но я не развернулся, а продолжил сидеть в машине и смотреть на полуосвещенное здание.

Без шести минут четыре они появились снова, опять с маленькими мешочками, и сели в «Рено». Я потихоньку, задним ходом, начал от них отползать, но тут же резко ударил по тормозам. Позади меня, на дороге, лежал большой мешок, которого несколько минут назад там не было. Мимо на скорости промчался «Рено», и после секундного колебания я решил дать ему уйти, а сам вышел из машины. Вдруг раздался дикий вой – в алмазной мастерской включилась сигнализация. Или Таль установил на нее таймер, или у этих сукиных детей имелся третий сообщник, оставшийся в здании. Вылезая из машины, я прикидывал, сколько минут пройдет до того, как первый прибывший по тревоге полицейский поинтересуется у меня, а что я здесь, собственно, делаю.

Меньше чем в двадцати сантиметрах от моего заднего бампера лежала живая бандероль. Девушка была без сознания, но дышала. Навскидку ей было лет двадцать пять, может, меньше. Одной рукой с выставленным вперед локтем она прикрывала лицо, как будто защищаясь от удара. Кончики пальцев касались рассыпавшихся по плечам черных волос. На ней была белая блузка с длинными рукавами и кружевными манжетами, заправленная в длинную темно-синюю юбку.

Юбка задралась почти до пояса, открыв красивые стройные ноги в белых мужских носках и лодочках – без каблуков, но все равно очень элегантных. Во второй половине XX века существует только одна группа молодых девушек, которые одеваются подобным образом, – это члены ультраортодоксальных общин из Бней-Брака и Иерусалима. На какое-то мгновенье мне даже показалось, что она мертва. Я наклонился ниже и заметил у нее между ног темное пятно. Кровь частично свернулась, но кровотечение продолжалось, и по асфальту расплылись причудливые геометрические узоры. На шее девушки виднелась глубокая ссадина, а когда я приподнял ей голову, то нащупал чуть повыше затылка чудовищных размеров шишку. За всю карьеру в полиции мне только дважды пришлось столкнуться со случаями изнасилования, потому что ими занимался другой отдел. Но даже без этого я бы все равно понял, что произошло. Издалека послышался надрывный гул двигателя. Кто-то явно пытался выжать максимум из второй передачи. Я замер в напряжении, но гул утих. И только сигнализация продолжала завывать.

Я поднял девушку, осторожно уложил на заднее сиденье своего автомобиля и поехал в направлении полицейского участка Рамат-Гана, чтобы сообщить об ограблении и попросить вызвать скорую для потерпевшей. Я уже вырулил на улицу Жаботински, когда задумался и притормозил. Физически она не очень пострадала. Крови, конечно, было много, и выглядело это пугающе, но угрозы для жизни, скорее всего, не представляло. Окажись на ее месте любая другая девушка, я бы сдал ее на руки первой женщине-полицейскому, а назавтра, возможно, позвонил, чтобы узнать, как себя чувствует пострадавшая. Этой же девушке я бы тем самым полностью поломал жизнь. В полиции завели бы дело об изнасиловании, а потом, действуя строго по инструкциям, стали бы устанавливать алиби всех ее знакомых. Вопреки расхожему мнению, в девяноста случаях из ста жертва знала насильника до случившегося. Я попытался вообразить, как эти религиозные ребята отреагируют на известие о том, что изнасилована женщина из их общины. Довольно скоро я пришел к заключению, что не имею об этом ни малейшего представления.

Мимо меня в направлении алмазной биржи пронеслись две патрульные машины. Голубые отблески мигалок на секунду осветили белоснежную голень, под неестественным углом застрявшую между передними сиденьями. Я крутанул руль и поехал домой.

Припарковаться на Мапу, как всегда, было невозможно, и мне пришлось довольно далеко нести девушку к дому на руках в надежде, что никому из соседей не взбредет в голову выйти прогуляться с собачкой. И, как всегда, когда тащишь что-то тяжелое, не сразу разберешься с ключами, но в конце концов мне все-таки удалось открыть дверь. Я опустил девушку в кресло, и она тут же свернулась в позе эмбриона. Разложив диван, я перенес ее туда. Она не выказывала ни малейшего намерения очнуться.

Я направился в ванную смыть с себя кровь. С моих волос в раковину стекала розоватая вода, и я рассматривал ее, пока слабый, но отчетливый стон не заставил меня вернуться в гостиную. Нет, она не пришла в сознание. По-видимому, в забытьи она попыталась съежиться еще сильнее и задела открытую рану. Я укрыл девушку и отодвинул волосы у нее с глаз. Осторожно приподнял пальцем веко. Зрачка я не увидел. Только белок с тоненькими красными прожилками. Значит, она не придет в себя еще часа три, а то и четыре.

Я сел в большое кресло и подтянул к себе телефон. После краткого раздумья набрал номер, который давно выучил наизусть. Трубку сняли почти сразу.

– Кравиц слушает.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Джош?

– Я.

– Псих ненормальный. Сейчас пять утра.

– Я в курсе.

– Все настолько серьезно?

– Не знаю.

На заднем плане внезапно послышался заспанный голос. Женский. Кравиц ненадолго прикрыл трубку ладонью, а потом снова заговорил:

– Буду у тебя через двадцать минут.

– Не у меня. В другом месте.

– Что случилось?

– Я же тебе сказал. Пока не знаю.

– Джош, ты вытаскиваешь меня из постели в пять утра, и все что ты имеешь мне сообщить, это то, что ты не знаешь, насколько это серьезно?

– Да.

На минуту воцарилось молчание.

– Ладно. Приходи в «Баба».

– Хорошо.

– Через двадцать минут.

Я положил трубку. Накинул на футболку куртку, а через десять минут, припарковав машину на стоянке у кинотеатра «Пеэр», уже входил в «Баба». Подхватил со стойки бутылку пива и устроился за одним из деревянных столиков. Кроме меня в баре сидели два толстых рыбака, которые, окинув меня взглядом, снова вернулись к беседе о том, что Муса использует для рыбалки динамит и в конце концов портовая инспекция его накроет. Я вытащил из квадратной подставки салфетку и изобразил огромный нос с хищными ноздрями и широкой переносицей, а потом пририсовал к нему один закрытый глаз.

– У тебя получается все лучше и лучше.

Я поднял голову. Даже в этот ранний час Кравиц в своей застегнутой на все пуговицы синей куртке офицера полиции сиял, как до глянца начищенное зеркало в туалете «Хилтона». Все теории о честолюбии людей маленького роста писаны с Кравица. Метр шестьдесят восемь, прямая как палка спина – инспектор, один из самых молодых в полиции, отличался острым, как стрелки на форменных брюках, и блестящим, как носки выглядывавших из-под них итальянских туфель, умом. В последние годы у него появилась слегка кошачья походка, которая, по его мнению, выглядела угрожающе. Он сел рядом со мной и сделал знак официанту Гассану, чтобы принес ему кофе – не пиво и не сок, ошибиться было невозможно. Он сложил вместе два пальца, как будто осторожно держал маленькую чашечку: голова чуть откинута назад, губы вытянуты вперед, готовые отпрянуть от обжигающе горячего напитка. Гладкая кожа отливает – даже зимой – загаром, скрывающим усталые морщинки.

– С тобой все в порядке?

– Да.

– Это плохо. Значит, зря я посреди ночи вскочил с постели.

– Не уверен.

– Джош, никакой информации из полицейского компьютера ты от меня не получишь.

– Я и не прошу.

Гассан осторожно поставил на столик чашку кофе. Мы с Кравицем на минуту замолчали.

– С пивом можешь не торопиться. Спать я все равно больше не лягу.

– В Рамат-Гане ограблены две мастерские по огранке алмазов. По соседству с биржей. Приблизительно час назад. Не без помощи изнутри.

– Откуда ты знаешь?

– Так я тебе и сказал.

– Они ограбили себя сами или работали по наводке?

– Сами.

– Патрульные машины уже там?

– Да.

– Ты с кем-нибудь об этом говорил?

– Нет.

– И свидетельских показаний не дашь, потому что в деле замешан клиент.

Он не спрашивал. Потому и отвечать нужды не было. Кравиц немного подумал:

– Ничего не выйдет, Джош. Никто не поручит мне это дело.

– Почему нет? Это же компетенция отдела по особо тяжким.

– И что с того? Я неизвестно почему прекращаю расследовать убийство и начинаю разыскивать какие-то пропавшие бриллианты. И тут возникаешь ты. Так не бывает.

– Мне возникать не обязательно.

– Джош, я ведь тебя знаю. Ты не бросишь раскапывать это дело. В конце концов твое имя всплывет, и тогда Красавчик сделает себе кошелек из моей мошонки.

Он был прав. Совершенно прав. Я не должен был его просить. Почти всю свою жизнь я был полицейским. Все начинается с того, что ты насмотришься фильмов и начитаешься книг или поймешь, что у тебя нет никаких особых талантов, а для человека, с трудом окончившего среднюю школу, это неплохая работа. А попав на нее, вдруг обнаруживаешь, что, вместо того чтобы бегать по крышам домов, сжимая в руке верный «смит-вессон», ты стоишь на перекрестке улиц Гордон и Дизенгоф и орешь на старушек с лиловыми волосами, чтобы не смели переходить улицу на красный свет. Но ты потихоньку продвигаешься по службе, и каким-то непостижимым образом тебе удается не только попасть в следственный отдел, но и нечаянно распутать довольно сложное дело – просто потому, что ты в правильный момент случайно задал правильный вопрос. И все. Ты попал в точку. В каждом деле есть мгновение, когда все ниточки сходятся воедино и все становится абсолютно ясным. Вот ради этих мгновений ты и работаешь. Иногда их приходится поторапливать. Я работал тогда по делу о партии героина, отправленной из Амстердама – через Германию – в Ашдод. Ключом ко всему был дилер, которого тысячи исколотых рук перенесли из Яффского района Аджми прямо в Кфар-Шмарьяху – фешенебельный квартал Тель-Авива. Этот прилизанный ублюдок точно знал, куда будет доставлена дурь. Он сидел передо мной, лениво разглядывал ногти на руках и время от времени интересовался, когда уже появится его адвокат. Кравиц, мой напарник в том деле, улыбнулся и сказал, что пойдет принесет нам кофе. Когда дверь закрылась, я легонько вмазал ему в нос. Несильно, только чтобы немного сбить с него спесь. Он только-только успел снова устроиться на стуле, когда дверь распахнулась и в комнату вошел начальник управления с генеральным инспектором полиции, как раз приехавшим проверить, как идут дела в низовых подразделениях.

Их сопровождали два репортера уголовной хроники. Вся компания с пристальным вниманием уставилась на дилера и его элегантный костюмчик, на который из носа капала кровь. На следующее утро я подписал все необходимые бумаги и меня выставили за дверь. Генеральный инспектор вызвал меня для личной беседы и с утомительной сердечностью долго объяснял, что меня сделали козлом отпущения на фоне очередной волны общественного гнева против полицейского насилия. Начальник управления, Красавчик, меня на дух не переносил и пальцем о палец не ударил, чтобы меня защитить. Когда меня выгнали, он издал приказ, запрещающий любые контакты со мной, включая личные.

– Ты, конечно, не расскажешь, в чем твой интерес во всей этой истории?

– Пока нет. В принципе, это дело о разводе.

– Высоко летаешь.

– Ты пока тоже не самый большой начальник.

– По крайней мере, я не поднимаю друзей с постели посреди ночи.

– Это потому, что у тебя их нет.

– А мне и не надо. У меня есть семья.

Мы оба рассмеялись. Кравиц мог позволить себе сидеть со мной в «Баба» у всех на виду, потому что был женат на племяннице заместителя генерального инспектора, который в один прекрасный день должен был занять место своего шефа. Жена Кравица – невысокая, чуть пухленькая и на удивление приятная женщина – ничего не принимала близко к сердцу. Он женился на ней потому, что так ему было удобно. Но с годами они по-настоящему полюбили друг друга, что не мешало ему иногда заявляться ко мне с какой-нибудь девятнадцатилетней девчонкой и просить немножко посидеть в гостиной. Я очень боялся, что, если она его поймает, во всем обвинит меня. Боялся я до тех пор, пока однажды ночью она не позвонила мне и не проворковала своим безмятежным голоском: «Джош, милый, передай моему идиоту мужу, что, когда ему надоест корчить из себя Казанову, пусть перезвонит в управление. Там какую-то старушку убили на Арлозоров». Я смущенно ответил: «Хорошо, Ирина». Мне показалось, что, перед тем как повесить трубку, она хихикнула.

– Джош, этого недостаточно.

– Чего?

– Мне нужно больше информации, чтобы я мог начать работать.

– Я думал, ты работаешь над делом об убийстве.

– Очень смешно. Можешь дать мне какое-нибудь имя?

Я на секунду задумался.

– Выясни завтра в Бней-Браке, не исчезла ли там какая-нибудь религиозная девушка.

– Насколько религиозная?

– Сильно религиозная.

– А как это связано с бриллиантами?

– Понятия не имею.

Кравиц наконец чуть расслабился. Откинулся назад, достал из кармана пачку «Мальборо», сдернул целлофановую обертку, закурил и привычно сдвинул языком сигарету в уголок рта.

– Предположим, что ты, как это ни странно, говоришь правду. Насколько я понимаю, ты следил за мужем, которого жена подозревает в измене, а он возьми и ограбь две алмазные мастерские в Бней-Браке. И теперь ты просишь помощи у своего старого приятеля Кравица, потому что по ходу пьесы ты подобрал какую-то пропавшую религиозную девушку. Свой объект ты потерял. Я прав?

– Ты очень умный.

– Я самый умный.

– Тебе бы в полиции работать.

– Все там будем.

– Если мама разрешит.

На этом запас глупостей, которые мы могли сказать друг другу, иссяк. Кравиц стоя допил свой кофе, но, прежде чем направиться к выходу, неожиданно положил руку мне на плечо:

– Ты ведь не собираешься ни во что впутываться, правда?

– Не знаю.

– Еще не привык?

– К чему?

– Что ты больше не полицейский.

– Я привык к этому в тот день, когда за мной захлопнулись двери управления.

– Как же как же.

Он убрал руку, прошел к своей белой «Кортине», включил двигатель и тихонько тронулся вслед за двумя девушками, которые, судя по виду, возвращались с ночного купания. Но тут он вдруг включил сирену. Девушек как ветром сдуло, а он залился смехом и умчался прочь.

Я неторопливо допил свое пиво и тоже ушел, оставив деньги на столике. Пожилой сутенер узнал меня и спрятался за дверями паба «Джи энд Джи». На миг меня охватило желание пойти за ним, вытащить его из этой липкой полутьмы и сказать, что теперь ему нечего меня бояться. Я не стал этого делать. Сел в машину и поехал домой.

Она по-прежнему лежала на диване. В той же позе. Я пошел на кухню и открыл морозильник. За пластиковой коробкой мороженого, стоявшей там еще с лета, нашел покрытую инеем бутылку греческого узо. Я плеснул в стакан узо и добавил немного воды. В ледяной жидкости начало расплываться беловатое облачко. Я пару раз взболтнул содержимое в стакане, и оно окрасилось в молочный цвет. Вернувшись в гостиную, я уселся напротив нее, не выпуская стакан из ладоней и время от времени делая глоток-другой.

Так я и сидел, глядя в окно и наблюдая, как мир сперва становится голубым, потом лиловым, потом красным. Я люблю красный цвет. Один раз за весь этот долгий рассвет она приподняла голову с подушки, как черная кобра, красивая и опасная. Я так и не понял, заметила она меня или нет. Пока я поднимался с кресла, она снова провалилась в беспамятство.

2

В половине седьмого утра тонкая рука принялась шарить по простыне, словно пытаясь что-то найти. Наконец она добралась до тяжелой бронзовой ножки моего торшера и судорожно за нее ухватилась. Я не двинулся с места. Только глядел как зачарованный на это вялое, как в замедленной съемке, движение. Она приподнялась и уставилась на меня сквозь упавшие ей на лицо пряди волос, слипшиеся от пота.

– Где я?

– В Тель-Авиве. На улице Мапу. Как тебя зовут?

– Рели. А тебя?

– Джош.

Почему-то будничность этого диалога ее успокоила. «Джош», – тихо повторила она, сама себе кивая. Потом ее голова снова упала на подушку, и в течение следующего часа оттуда не донеслось ни единого звука. По-видимому, я задремал, потому что меня заставил вздрогнуть шум падения. Она стояла возле дивана на четвереньках, но тут же начала заваливаться набок, как месячный щенок, который еще не умеет контролировать собственный центр тяжести. Я поднял ее с пола и жестом опытного пожарного закинул себе на плечо. Она была тяжелее, чем казалась, и, пристраивая ее, я слегка покачнулся. Прикосновение ее лица было холодным и влажным. В ванной я усадил ее на унитаз и, придерживая одной рукой, пустил в душе горячую воду. Потом я ее раздел. Нет ничего более утомительного и менее сексуального, чем снимать одежду с потерявшего сознание человека. Потом я затащил ее, голую, под струи воды. Ее формы были бы очень модными в тридцатые годы. Широкие плечи, высокая шея. Темные соски затвердели от холода. Стройные длинные ноги согнуты. С легким сожалением я отвел взгляд, подобрал с пола ее одежду и уложил в пластиковый пакет, который нашел в шкафчике с лекарствами. Потом достал большое полотенце с нарисованным на нем Микки Маусом и повесил на крючок. У меня за спиной раздался шум. Я обернулся и увидел, как она ползет к стенке душа и с упорством, достойным всяческой похвалы, пытается просочиться через стену куда-то в район спальни.

– Уйди, – произнесла она напряженным голосом, заглушаемым шумом льющейся воды и страхом.

Я ушел. Включил на максимальную мощность электрообогреватель, вытащил из шкафа старые порванные джинсы, которые были мне малы, и серую футболку. Не глядя, кинул одежду в ванную, поставил на огонь чайник. Между делом прикончил банку сметаны – ложками мне послужили два ломтя хлеба. Мне показалось, что тишина в ванной длится слишком долго, и я пошел взглянуть, что происходит. Она продолжала сидеть где сидела, не меняя позы.

– Ты что, весь день собралась тут провести?

Она вздрогнула, словно я залепил ей пощечину. Затем медленно повернула голову и кивнула на брошенную мной одежду:

– Я не могу в этом ходить.

– У меня больше ничего нет. Если ты не собираешься вечно принимать душ, придется надеть то, что есть.

Зазвонил телефон. Я вышел из ванной и снял трубку.

– Господин Ширман.

– Да.

– Это Рина Таль.

– Я узнал ваш голос.

– Вы знаете, что вчера ограбили мастерскую моего мужа?

– Знаю.

– Да? Откуда?

– Это не телефонный разговор.

– Вы вчера за ним следили?

– По крайней мере, пытался.

– Он от вас сбежал.

– Не совсем. Но на каком-то этапе я его потерял. Когда он вернулся домой?

– Я спала, точно сказать не могу. Кажется, около пяти. Когда мы можем встретиться?

Я посмотрел на часы. Девять утра.

– В двенадцать у вас.

– Нет. Только не у меня. Он может быть дома. Вы знаете кафе «Капульски» в районе Неве-Авивим?

– Найду.

– Хорошо. Увидимся там в двенадцать.

Я положил трубку, но не двинулся с места. Если бы я послал кого-то следить за своей женой, предварительно выложив двести пятьдесят баксов, а этот человек ее упустил бы, я бы разозлился. Сильно разозлился. Рина Таль разговаривала так, словно ее это мало беспокоило.

Я услышал у себя за спиной шорох и обернулся. Она стояла, обхватив себя руками и прикрывая предплечья растопыренными пальцами, которые на фоне белоснежной кожи выглядели темными пятнами. Я попробовал улыбнуться ей ободряюще, но после бессонной ночи, вероятно, мало напоминал доброго дедушку. Увидев, как дернулось ее лицо, я стер улыбку и пошел готовить кофе.

– Сахар?

– Нет. Просто холодной воды.

– За те же деньги можешь присесть.

– Прошу прощения?

– Сядь. Тебе будет удобнее.

– Спасибо.

Вежливая девушка. К первым наблюдениям я добавил еще два: глаза – серо-голубые, немного раскосые, с густыми ресницами. Голос – глубокий, мягкий. Говорит с легким иностранным акцентом, придающим речи оттенок странной безучастности. Быстрыми движениями я сложил диван. Когда я сдергивал простыню, она заметила пятна крови.

– Это… от меня?

– Да.

– Так много?

– Могло быть и хуже.

– Только не для меня.

Я уселся напротив, пропустив ее последнее замечание мимо ушей. Она смотрела на меня тем же загнанным взглядом, каким до этого, в ванной. Мягко говоря, он мне не нравился.

– Я никогда не надевала брюки.

– А я – юбку.

Шутка получилась неудачной. А может, это у моей гостьи были проблемы с чувством юмора.

– Ты не религиозный?

– Нет. Я не религиозный.

– Значит, ты не поймешь. Я сижу в комнате одна с незнакомым мужчиной, на мне брюки и нескромная футболка. И это еще не самое ужасное – перед этим я была с тобой в душе. Да я даже не знаю, что за чашку держу в руке. Она кошерная?

– Я бы не очень на это рассчитывал.

– Мне кажется, ты уже говорил, как тебя зовут, но я не запомнила.

– Джош. А ты Рели.

– Так меня называют только подруги. Мое имя – Рахиль. Рахиль Штампфер.

Она произнесла это имя так торжественно, словно не сомневалась, что оно должно произвести на меня впечатление. Но мне оно не сказало ровным счетом ничего. Признаюсь, я всегда смотрел на ортодоксов как на китайцев – все на одно лицо.

– Ты помнишь, что произошло с тобой прошлой ночью?

И тут ее начала бить дрожь. Сначала слабая, чуть заметная. Потом озноб пополз вверх по позвоночнику, добрался до зубов и глаз и перекинулся на руки, отчего вода расплескалась на широкий подлокотник кресла. Я ждал, внушая себе, что это естественная реакция, поскольку понятия не имел, что делают в таких случаях. Кое-как Рели сумела с собой совладать. Она обхватила себя руками, бормоча что-то на идиш и на иврите. Если в ее словах и был смысл, я его не уловил.

– Я не помню, как здесь очутилась, – сказала она неожиданно громко.

– Я подобрал тебя и привез сюда. Ты лежала под колесами моей машины в Рамат-Гане.

– В Рамат-Гане? Я помню, как шла по улице в Бней-Браке. У меня была назначена встреча.

– Встреча?

– Я не очень хорошо помню. Их было двое. Или трое. Они подошли ко мне. А потом стало темно.

– Религиозные?

– Не знаю. Я их не видела. Я только ощущала их на себе. Как они меня трогали. Они были потные.

– Они что-то говорили?

– Да. Они сказали… А почему ты спрашиваешь? Я не хочу, чтобы ты меня спрашивал.

– Извини. Я думал, тебе станет легче, если ты поговоришь со мной об этом.

– Зачем ты привез меня сюда?

– Я когда-то был полицейским. Я знаком с процедурой. Они бы начали опрашивать всех твоих близких. Побеседовали бы с соседями. Спустя полчаса весь Бней-Брак был бы уже в курсе. Я подумал, что следует дать тебе возможность самой решить, чего ты хочешь.

– Ты не один из них.

– Нет.

– Тогда кто ты?

– Я частный детектив. Вчера я следил за одним человеком и нашел тебя.

– Я когда-то читала книгу про частного детектива… – Она замолкла на полуслове, как будто опасаясь удара, а потом неуверенно договорила: – На английском.

– У вас это не особенно распространенный вид литературы.

– Нет. Но я иногда хожу в библиотеку. В Гиватаим. Я там читаю.

– С кем ты должна была встретиться?

Она заколебалась:

– С… С подругой.

– В два часа ночи?

Она не ответила. Пожалуй, я надавил на нее слишком сильно. Я никак не мог понять, связана она с ночным происшествием или нет. Но у меня не было времени.

– Ты найдешь тех, кто сделал это со мной.

Ее голос снова изменился. Теперь он звучал жестко, и в нем слышались грозовые раскаты едва сдерживаемого гнева.

– Это вопрос или приказ?

– Ты найдешь их?

– Нет.

– У меня есть деньги.

– Это не мой профиль. Тебя изнасиловали. – От этого слова ее опять затрясло. – Это из разряда особо тяжких преступлений. Следует либо поручить расследование этого дела полиции, либо забыть о нем. Я заниматься этим не могу. Да и Бней-Брак слегка за пределами ареала моего обитания.

– Я все тебе там покажу.

– Нет. Ты останешься здесь, пока не успокоишься и не поймешь, что ты хочешь со всем этим делать. Мне надо уйти. Когда вернусь, поговорим.

– Решать, что делать, должен мой отец.

– Как скажешь. Мне ты кажешься достаточно взрослой, чтобы самой принимать решения.

– Ты не понимаешь.

– Ясное дело. Я не понимаю даже, чего именно я не понимаю.

Она сжимала в руках пустой стакан и внимательно его разглядывала, словно борясь с собой. Наконец она глубоко вздохнула и подняла на меня глаза. Когда она заговорила, у меня возникло впечатление, что она зачитывает давно заученный наизусть текст.

– Я уже сказала тебе, что меня зовут Рахиль Штампфер. – Снова тот же торжественный тон. – Я – дочь раввина Аарона Штампфера, главы объединения литских хасидов в Бней-Браке. Аарон Штампфер – племянник бывшего главы двора[1].

– И что это значит?

– Ты действительно не понимаешь. Это значит, что он очень важная персона, и сейчас меня ищет весь Бней-Брак.

– Ты хочешь, чтобы я отвез тебя туда?

– Нет.

Она произнесла это слово резко, как будто выплюнула. Но тут же опомнилась и молча уставилась на меня.

– Дай-ка попробую угадать. Ты хочешь, чтобы я поехал в Бней-Брак и побеседовал с ним.

– Да. Пожалуйста.

Я поднялся. Ничего другого мне в голову тоже не пришло.

– Ладно. Но ты останешься здесь. На звонки не отвечаешь. Дверь никому не открываешь. После того как я поговорю с твоим отцом, он может послать сюда за тобой целую роту религиозных ребят. А мне они здесь не нужны.

– Когда ты вернешься?

– Вечером.

До встречи с госпожой Таль у меня оставалось еще два часа. В сероватом утреннем свете город выглядел значительно более вменяемым. Два пожилых соседа со второго этажа, как всегда, возились в нашем палисаднике и между делом сплетничали.

– Ну, Джош, – дружески окликнул меня один из них. – Мы слышали у тебя в квартире женский голос. Нашел себе новую девушку?

– Ничего серьезного.

– Почему это? Сейчас несерьезно, а потом, глядишь, и серьезно. Будь как мы. Тридцать лет вместе, и ни одной ссоры.

Я поехал в забегаловку Мордехая и Рути на улице Шенкин, намереваясь перехватить тост с сыром и помидорами. Два старых репортера из газеты «Давар», которые пили у стойки кофе, узнали меня.

– Глянь-ка, никак это Ширман! Как дела?

– Все в порядке, – ответил я, доел свой тост, допил холодное какао и вышел.

Машину я оставил на улице Джордж Элиот, маленькой и ухоженной. На ней даже садики возле домов были чуть больше обычных и выглядели так, как будто их высаживали строго по плану, чтобы добиться гармоничной цветовой гаммы. Еще издалека я увидел, что над моей «Капри» кто-то поработал. Крышка капота была поднята и чуть покачивалась в воздухе. Кто-то выдернул провода из свечей зажигания и положил их на карбюратор. У меня ушло минут пятнадцать на то, чтобы все вернуть на свои места. За это время я успел прийти к довольно жалкому заключению: мне хотят что-то сказать, только я понятия не имею кто и что.

Я поехал к железнодорожной станции. С улицы Арлозоров я свернул налево, на Хайфское шоссе, на перекрестке развернулся и двинулся в сторону Рамат-Гана. Серебристый «Мерседес», который попытался повторить мой маневр, плавно въехал в «Фиат-124».

У меня еще оставалось немного времени, и я решил узнать, что успел накопать Кравиц. Припарковался на расстоянии двух улиц от мастерских и дальше пошел пешком. Кравиц орал благим матом на криминалистов, снимавших отпечатки пальцев; рядом с ним стоял Шай Таль. Он нервно переминался с ноги на ногу и прикладывал огромные усилия, чтобы выглядеть взволнованным и потрясенным. Я отвел в сторону полицейского, который помнил меня в дни моей славы. Это был старый служака, старшина, выходец из Марокко ростом выше меня на голову. Он называл себя Чик, а когда его спрашивали почему, всегда с серьезной миной отвечал, что это сокращение от Мизинчика. Я попросил его на секундочку привести Кравица. Чик сказал: «Не вопрос» – и так хлопнул меня по плечу, что я чуть не провалился под землю. Спустя пару минут подошел Кравиц. Он выглядел очень озабоченным.

– Мне нужны твои источники, Джош.

– Что случилось?

– Сегодня утром большая партия бриллиантов должна была отправиться в Антверпен. Ограбили как раз те две мастерские, в которых хранились эти камни. Речь идет о четырех с половиной миллионах долларов в ограненных алмазах. Но они не были помечены. Страховые компании съедят нас живьем, если мы быстренько не вернем все на место.

– Дай мне сорок восемь часов.

– Двадцать четыре. И ни минутой больше. Ты уверен, что пока не можешь мне ничего подкинуть?

– Установи слежку за Талем.

– Хозяином мастерской?

– Да.

Мы одновременно оглянулись. Таль стоял рядом с Чиком. Они были приблизительно одного роста, но, что удивительнее, приблизительно одинаковой толщины.

– Не арестовывать его?

– Не спеши с этим.

Кравиц слегка оттаял.

– Может, заодно и тебя арестовать?

– Делай что хочешь, только не бей.

– Да? А я как раз собрался.

– Ты особенно головой-то не верти, недомерок, не то заедешь мне по яйцам.

– С каких это пор ты отрастил себе яйца?

Мы коротко распрощались, но не успел я сделать и трех шагов, как он снова меня окликнул.

– Я порасспрашивал в Бней-Браке.

– И?

Ходят слухи, что пропала дочь главы Литской ешивы[2].

– Да.

– Что «да»?

– Я тоже об этом слыхал.

– Он очень серьезный человек, Джош.

– Я знаю.

– Нет, не знаешь. Он входит в самый ближний круг министра по делам религий. Почти все бюджетные средства, выделяемые религиозным учреждениям города, проходят через него. Ты понимаешь, что это значит?

– Деньги.

– Не просто деньги, а куча денег. Его дочь – та самая, что пропала, – вскоре должна была выйти замуж. Если они найдут ее у тебя, мало тебе не покажется.

– А кто сказал, что она у меня?

– Джош, ты должен хоть кому-нибудь доверять.

Он был прав. Нельзя просить о доверии и не доверять самому. Я взглянул на него, и откуда-то из глубин памяти в голове всплыла картинка: нам лет по десять, может, меньше, мы играем в царя горы в садике возле дома моих родителей на улице Фруг. Он был моим лучшим другом. Если не единственным. С тех пор в этом смысле ничего не изменилось.

– Ее изнасиловали. Несколько человек. Я следил кое за кем и случайно увидел, как грабили алмазные мастерские. Здесь я ее и нашел. Прямо на дороге.

– Ты думаешь, эти события как-то связаны?

– Не знаю.

– Тебе известно, кто ее изнасиловал?

– Она не рассмотрела, но я догадываюсь.

– Ну?

– Думаю, что это сделали люди из ее окружения.

Я приехал в «Капульски» с опозданием на четверть часа. Рина Таль уже ждала меня. Извиняться я не стал.

– Вы знаете, что у вас все лицо в машинном масле?

– У меня были проблемы с машиной.

Она протянула мне салфетку. Пока я вытирал лицо, у меня была возможность за ней понаблюдать. Она не выглядела напряженной. Скорее, ее что-то забавляло.

– Так что же вчера произошло?

– Ваш муж ограбил собственную алмазную мастерскую.

– Что?

Я повторил. Она откинулась на спинку стула и задумалась. Я ее не торопил.

– Вы пойдете с этим в полицию?

– Пошел бы, да не могу.

– Почему?

– Вы заплатили мне до конца недели. Значит, до конца недели вы – моя клиентка и я не имею права разглашать подробности своей работы на вас, за исключением дачи свидетельских показаний в суде. Если только вы не разрешите мне это сделать.

– Вы не спрашиваете, разрешаю я или нет?

– А должен?

– Честно говоря, нет.

Она на мгновение соизволила посмотреть мне прямо в глаза.

– А что будет, когда неделя истечет?

– Я пойду в полицию и сообщу о совершенном преступлении.

– Так положено по закону?

– Не совсем. Не существует специального закона о частных детективах. Мы действуем согласно уставу об этике коллегии адвокатов.

– То есть любой частный детектив поступил бы так же?

– Более или менее.

– За неделю многое может случиться.

– Готов поверить.

Она не спеша собрала свои вещи и встала из-за стола.

– Будем на связи?

– Это зависит от вас.

Она снова улыбнулась и не торопясь направилась к выходу. Я отметил для себя два факта. Во-первых, ее почему-то перестало интересовать, изменяет ли ей муж. Во-вторых, оплатить счет она предоставила мне.

Я поехал в Бней-Брак разыскать отца Рели. Перед тем как отправиться в ешиву, я немножко покрутился по городу. На улице Рабби Акива припарковал машину и заглянул к старине Элимелеху заморить червячка. Он протянул мне тарелочку селедки с луком, которую я выложил на толстые ломти свежеиспеченного тминного хлеба и употребил с рюмкой ледяной водки и стаканом пива. Вокруг меня сидело с десяток учеников ешивы, которые угощались такими же бутербродами и громко, с воодушевлением делились сплетнями. Элимелех стоял и внимательно слушал. Это был огромный небритый детина в черной кипе, которую носил исключительно из коммерческих соображений. Он все замечал и все помнил. Когда я направлялся к выходу, он крикнул мне вслед: «Ширман, что слышно в полиции?» Я ответил, что вышел на пенсию. Он ухмыльнулся и напоследок угостил меня огурцом собственного засола.

Я долго ездил туда-сюда, вдоль бесконечных облезлых многоквартирных домов, наблюдая за промокшей толпой, снующей по улицам самого перенаселенного в стране города. Диковинное, пестрое скопище народу. Женщины, грузные, в нарядных платьях и тяжелых париках, похожих на шлемы. Мужчины в лапсердаках – коротких, длинных, в три четверти, однотонных, в полоску, из шелка, из сатина, гладких и с рельефом. Мальчишки в меховых шапках, надвинутых на бледные лица. Чернобородые раввины за рулем роскошных американских машин. Грузчики, у которых из-под рубашек, покрытых угольной пылью и пятнами пота, выглядывали кисточки малого талита[3]. Девочки в длинных цветастых платьях и толстых эластичных старушечьих гольфах. Тридцатилетние женщины, словно сошедшие с обложки «Вог». То тут, то там виднелись кучки молодых парней, жарко о чем-то споривших. Юные девушки прогуливались по трое, приобняв друг дружку за талию, и смеялись. Старик в черном лапсердаке с толстой книгой в руке стоял, повернувшись лицом к стене, и что-то громко сам себе объяснял. На домах висели огромные объявления: «Общий сбор!!! Демонстрация против открытого нарушения законов субботы!» – и тут же: «Дщери Сиона! Не покупайте нескромных париков. Приходите в магазин праведной Пнины Раушенберг. 25 лет безупречной репутации». Я притормозил рядом с мужчиной средних лет, который озирался, будто кого-то искал, опустил стекло и спросил, как проехать к зданию Литской ешивы. Он тут же просунул в салон руку с болтающимся на ней потрепанным пластиковым пакетом с надписью причудливым шрифтом: «Пожертвуйте Паневежской ешиве».

Я пожертвовал. Он, ни слова не говоря, открыл дверцу, втиснулся на пассажирское сиденье и стал указывать мне дорогу. Пару минут спустя он попросил остановить машину, велел ехать до конца улицы и убрался прочь.

Здание ешивы не произвело на меня особого впечатления. Широкое приземистое строение больше всего напоминало среднюю школу. Никто даже не попытался остановить меня на входе. Я подошел к курчавому пареньку, который, привалившись к стене, читал книгу, и спросил, где я могу найти раввина Штампфера. Он посмотрел на меня с подозрением, но любезно проводил по коридору, распахнул тяжелую деревянную дверь и исчез. За обшарпанным письменным столом сидел молодой человек лет двадцати пяти. На его остроносом лице курчавилась реденькая рыжая бороденка, не способная скрыть безвольный подбородок. На переносице виднелись ямочки от только что снятых очков. Над всем этим красовалась шляпа, которую будто силой натянули ему на лоб.

– Шалом алейхем.

– Шалом. Я ищу раввина Штампфера.

– Кто его спрашивает?

– Ширман. Скажите, пожалуйста, как мне увидеть рабби.

– По какому делу?

– У меня есть для него сообщение.

– Может быть, я смогу ему передать?

– А вы кто?

– Я один из его секретарей. Рабби очень занят. Не думаю, что он сможет принять вас сейчас.

– Это сообщение от его дочери.

– От Рахили?

– Да.

– Где она?

– Рабби расскажет вам, если сочтет нужным.

– То есть вы знаете, где она?

Я вдруг вспомнил, что не спал почти сутки. Повернувшись к двери, я бросил через плечо:

– Завтра-послезавтра снова заскочу. Передайте рабби, что я приходил с сообщением от его дочери, но вы меня к нему не пустили.

Я неторопливо двинулся к лестнице.

– Погодите!

Он крикнул что-то на идиш, и тут же появился кучерявый. Не переставая мне улыбаться, секретарь наклонился к нему и что-то прошептал. Мальчишка кивнул и убежал.

– Как у нас говорят: «В тишине и уповании»[4].

Мы стояли и ждали.

Через пять минут из глубины здания вышли четверо. На комитет по приему дорогих гостей они ни капли не походили. Вся компания окружила меня плотным, на мой взгляд, даже слишком плотным, кольцом. Один из них подошел ко мне так близко, что на меня пахнуло табаком. Он курил. И много.

– Где Рахиль?

– Я же сказал, что буду говорить только с рабби.

– Говорить со мной – все равно, что с ним.

– И рабби об этом известно?

Кто-то толкнул меня в спину концом палки. Я отлетел, чуть не врезавшись в рыжего. Но у меня не создалось впечатления, что это его смутило.

– Где Рахиль?

Я оглянулся. Они стояли слишком близко, чтобы воспользоваться палками, но лица их мне не понравились. Я пытался сообразить, с кого из них мне начать, но не успел. Дверь распахнулась, и в комнату вошел один из самых несуразных людей, которых мне только доводилось видеть. Низкорослый, почти карлик, с носом, похожим на красную кнопку, и слишком большим для своего лица ртом, как будто навечно сложившимся в сардоническую ухмылку. В одной руке он держал резную деревянную трость, местами почерневшую от старости. Вторая рука ритмично подергивалась – явный признак начальной стадии болезни Паркинсона. Спина была чуть сгорблена, а шея кривилась под тяжестью огромной головы. Он смотрел на нас снизу вверх, как комик, ожидающий реакции на одну из самых удачных своих реприз. Вначале он стоял и рассматривал нас, не проронив ни слова. Потом подошел ко мне. Молодцы, окружившие меня, попятились, будто боялись, что он на них наступит.

– Молодежь, – невозмутимо произнес он, – быстро теряет голову.

Говорил он тихо и вежливо, с легким, трудно определимым акцентом. Не дожидаясь моей реакции, он повернулся и окинул молодцев взглядом. Вид у них стал такой, будто их ударили, но тут рыжий что-то сказал на идиш. Коротышка выслушал его с полуприкрытыми глазами, после чего снова повернулся ко мне:

– Я – раввин Шимон Злоркинд. Помимо прочего, я обучаю этих юношей святому писанию и мудрости.

Я очень хотел сдержаться, но не смог:

– По-видимому, все уроки мудрости они проспали.

И тут он меня удивил. Его рот, и без того широкий, растянулся еще шире, и он залился громким счастливым смехом.

– Проспали уроки, – прокашлял он. – Это смешно. Проспали.

Его смех оборвался так же неожиданно, как начался, и он снова уставился на меня:

– Ты знаешь, где Рахиль?

– Да.

– Как девочка себя чувствует?

– С ней все будет в порядке.

– То есть сейчас не в порядке?

– Что-то в этом роде.

– И если бы причиной тому был ты, ты вряд ли сюда пришел бы.

– Совершенно верно.

– Если девочка где-то прячется, логично предположить, что она послала тебя с сообщением к отцу.

– Да.

– Пойдем со мной.

Он повернулся, жестом приказал рыжему следовать за нами и захромал к двери. Я пошел за ним. Один из молодцев не успел достаточно быстро убраться с дороги. В воздух взметнулась трость и с силой обрушилась на его ногу. Он взвыл от боли и разразился тирадой на идиш, не очень похожей на цитату из священного писания. Злоркинд снова улыбнулся мне счастливой улыбкой:

– Молодежь.

3

Изнутри ешива еще больше напоминала школу в конце учебного года. Десятки юношей, одетые в одинаковые черные костюмы, толпились в коридорах или спешили куда-то с тетрадями под мышкой. Некоторые из них стояли с книжкой в руках и читали вслух перед небольшими группами слушателей. Двери в учебную аудиторию были открыты, и можно было видеть за маленькими партами студентов, сидящих по двое, почти соприкасаясь головами. Казалось, окружающий шум не долетает до их ушей. Злоркинд, держась за перила, поднимался по широкой лестнице. Идущие навстречу почтительно ему кивали. Один раз он остановился, поймал пробегавшего мимо ученика лет восемнадцати, у которого из штанов выбилась рубашка, и глубоко ее заправил. Мальчишка смущенно смотрел на него сквозь толстые линзы очков. Несмотря на длинные пейсы и черный костюм, в нем легко было распознать тип рассеянного гения-ботаника. Некоторые из встречных косились на меня с любопытством, но большинство не удостаивали даже взглядом и проходили, словно я был пустым местом. Когда мы поднялись на второй этаж, рыжий дотронулся до моей спины. Я обернулся, и он протянул мне черную кипу из тонкого шелка. Я хотел было отказаться, но не смог придумать ни одной отговорки и натянул ее себе на голову. Злоркинд снова засмеялся и прокашлял:

– А тебе идет. Очень красиво.

Он продолжал ухмыляться, пока мы не дошли до большой обитой кожей двери. Он с усилием толкнул ее, и мы очутились в помещении, оснащенном по последнему слову техники. Два секретаря энергично стучали по клавиатурам, третий стоял возле факса, откуда выползал какой-то документ. Всю стену занимала автоматическая картотека, которая сама проворачивается и поднимает ряды ящиков с бумагами. Когда дверь за нами захлопнулась, один из секретарей оттолкнулся ногами от пола, подкатился на кресле к телефонному аппарату внутренней связи, нажал на кнопку и произнес что-то на идиш. Потом нажал на другую кнопку, и белая дверь, которой я до этого не заметил, с негромким жужжанием распахнулась. Злоркинд изобразил нечто вроде клоунского поклона, приглашая меня войти.

Первым, что бросалось в глаза, были книги. По обеим стенам длиннющей комнаты тянулись бесконечные ряды полок, уставленные рассортированными по размеру книгами. На них не было ни пылинки. В дальнем конце комнаты стоял массивный деревянный письменный стол, а над ним висели два портрета белобородых мужей, которым явно не хотелось улыбаться в камеру. Злоркинд с рыжим обогнали меня, приблизились к сидящему за столом человеку и пару минут о чем-то с ним перешептывались. Я стоял на месте и с любопытством оглядывался. Переговоры закончились, двое моих провожатых выпрямились и двинулись к выходу. По дороге Злоркинд окинул меня долгим взглядом. Я не был уверен, что правильно понял выражение его лица, но он казался задумчивым и смущенным. Со стола поднялась белая рука и жестом подозвала меня к себе.

Лицо у мужчины было широкое, внушающее спокойствие – большие карие глаза и белая борода, скрывающаяся где-то под столешницей. Волосы были длиннее, чем принято у ультраортодоксов, а на затылке белело несколько растрепанных седых прядей. Пейсы были темнее, чем борода. На меня смотрело лицо дедушки. Не моего, а дедушки вообще. Впечатление портила только нижняя губа. Она мелко дрожала, и эта дрожь передавалась мышцам щек и подбородку. Когда он заговорил, его голос звучал так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы разобрать слова.

– Я болен, – сказал он.

Я молча ждал. Он продолжил, и его голос немного окреп:

– Я не сплю. Не ем. Я открываю книги, но не разбираю слов. Я говорю с людьми, но не слышу, что они говорят в ответ. Я волнуюсь за свою девочку. Я стою во главе общины хасидов, которая насчитывает почти десять тысяч человек. Я должен ставить их жизни выше собственной. Но у меня не получается. Я очень волнуюсь за свою девочку.

Он заплакал. Сухим бесслезным плачем, к которому меня подготовило его участившееся дыхание. Голова поникла, подбородок уперся в грудь. Я тихонько отодвинул стул и присел.

– Я плачу, – почти удивленно произнес он, обращаясь куда-то в область живота. – Я не плакал с тех пор, как был ребенком. Даже когда умерли мои родители. Но теперь я плачу. Я очень беспокоюсь за свою девочку. Ты можешь это понять?

– Думаю, да.

– У тебя есть дети?

– Нет.

– Тогда тебе не понять.

Он весь подался вперед, уронил лицо в ладони и зарыдал. Его всего трясло. Я не слышал звука шагов, но рядом со мной вдруг возник Злоркинд со стаканом воды и белой таблеткой в серебряной упаковке. Он протянул их рабби. Тот послушно сделал несколько глотков, а таблетку положил на край стола. Немного придя в себя, он оперся локтями о стол и внимательно меня оглядел.

– Как тебя зовут?

– Ширман. Егошуа Ширман.

– Где моя дочь, Егошуа?

– В надежном месте.

– Ты знаешь, где она?

– Да.

– С ней все в порядке?

– Если вы имеете в виду, цела ли она, то да. Руки, ноги и прочие части тела на месте.

– Слава Богу.

Я промолчал.

– Почему она не возвращается домой?

– Я нашел ее вчера в Рамат-Гане, на проезжей части. Она была без сознания. Мне очень жаль, рабби, но ее изнасиловали.

На секунду мне показалось, что он снова разрыдается. Но он справился с собой, только быстро допил остатки воды из стакана. Злоркинд кашлянул, и я перевел взгляд на него.

– Почему ты не отвез ее в полицию? Почему не вызвал скорую помощь?

– Я работал в полиции. Если бы я отвез ее туда, полиция была бы здесь сегодня же. Они приехали бы с большими черными блокнотами и начали бы задавать вопросы, а через пятнадцать минут весь Бней-Брак уже обсуждал бы новость. Я подумал, может, не стоит с этим торопиться.

– Чем ты занимался в полиции?

– Работал следователем.

Рабби встряхнулся.

– Кто это сделал? – В его голосе вдруг послышались жесткие нотки.

– Понятия не имею.

– Ты был следователем. Найди их.

– А что делать с Рахилью?

– Она не должна сюда приходить. Пока не должна. Ты наверняка сможешь придумать, где ей пересидеть, пока все не закончится. Я не хочу, чтобы кто-нибудь задавал ей вопросы, пока я не буду знать ответов.

– Я не могу этого сделать. Это работа полиции.

Он почти улыбнулся. Протянул руку назад и снял с полки серую металлическую коробку. Открыл ее и принялся одну за другой доставать стодолларовые купюры. На десятой он остановился и посмотрел на меня. Я ответил ему взглядом, из которого постарался убрать всякое выражение. По-видимому, это сработало, потому что он добавил в стопку еще пять купюр. В короткой схватке между моей природной осторожностью и моей же алчностью вторая одержала уверенную победу. Я сложил купюры и сунул их во внутренний карман.

– Когда я выясню, кто ее изнасиловал, что мне делать?

– Приведи этих людей ко мне.

– Нет.

Он не привык, чтобы ему возражали:

– Почему?

– Если ваши буйно помешанные – из тех, что встретили меня сегодня, – решат заняться личной вендеттой, для полиции я буду соучастником преступления.

– Мы никого не убьем.

– И скажите своим людям, чтобы не лезли в это дело, пока им занимаюсь я. Не хочу, чтобы всякие дилетанты крутились у меня под ногами.

– Они и так этим не занимаются.

– Рабби, прошу прощения, но вы лжете.

– С чего ты взял?

– Я ни разу не упомянул, что Рахиль насиловали несколько человек, а вы все время говорите: «Найди их».

Я развернулся и вышел, оставив его смотреть в одну точку. Дверью я не хлопнул потому, что ее придержал Злоркинд. Не проронив ни слова, он спустился со мной по лестнице и дошел до «Капри». Рыжий стоял, облокотившись о капот, и нагло улыбался. Я уже было двинулся к нему, но Злоркинд схватил меня за рукав.

– Шимон, – сказал он, – должен был в следующем месяце жениться на Рахили. Не сердись на него. – И, приблизившись ко мне чуть ли не вплотную, вдруг добавил: – Следуй за деньгами, за деньгами.

После чего быстро повернулся и захромал к зданию ешивы. Я сел в машину и уехал.

Мне нужно было немного успокоиться. В кинотеатре «Гордон» на дневном сеансе показывали «Окно во двор» Хичкока с Джимми Стюартом и Грейс Келли. Я уже смотрел этот фильм несколько лет назад, но какая разница. Уткнувшись взглядом в движущиеся картинки на экране, я размышлял. Домой вернулся около восьми. Я открыл дверь и чуть не налетел прямо на нее. Она стояла передо мной с кухонным ножом в руке. Я осторожно высвободил нож из ее ледяных пальцев и усадил на диван. Квартира выглядела в точности такой, какой я ее оставил. Она даже воды не выпила. Просто сидела и ждала. На мгновенье я почувствовал себя виноватым за то, что сидел в кино.

– Я был у твоего отца.

У нее в глазах вспыхнула искорка интереса.

– Мы договорились, что ты пока останешься у меня, – продолжил я. – Попробую найти тех, кто сделал это с тобой. Но ты должна будешь мне помочь.

– Почему?

– Почему? Не знаю. Может быть, потому что пока никто не хочет мне помогать. И ты тоже рассказываешь далеко не все.

Она не успела ответить, так как в дверь начали звонить. Долго и требовательно. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и сжалась в испуганный комок. Я крикнул: «Минуточку» – и взял ее за руку. Она попыталась увернуться, но от моей хватки не так-то легко избавиться. Я отвел ее в спальню и только потом отпер дверь.

Вначале я разглядел только груду мышц, навалившуюся на кнопку моего дверного звонка. Приглядевшись внимательнее, сообразил, что это рука, которая идет от плеча Шая Таля. Он был чуть выше меня и, по моим прикидкам, весил никак не менее 95 килограммов, из которых только малая часть приходилась на жир. Рука наконец оставила в покое звонок, схватила меня за грудки и втолкнула внутрь квартиры. Я впечатался спиной в стену прихожей, и на долю секунды мне показалось, что сейчас я просочусь сквозь нее, как герой мультфильма. Он ввалился за мной и следующим толчком направил меня в гостиную. Я успел выровнять дыхание за секунду до третьего толчка и отпрянул в сторону. Его рука влетела в книжную полку и обрушила ее. Одна книга шмякнулась прямо мне на голову. Судя по боли, это был том Британской энциклопедии. Инстинкт призывал меня заехать ему кулаком под ребра, но меня остановило тревожное предчувствие, что он этого даже не заметит.

– Минуточку, – пропыхтел я. – Бей меня сколько хочешь, но хоть объясни за что.

Он остановился и посмотрел на меня. Голова его ходила из стороны в сторону, как у рассвирепевшего быка.

– Ты следишь за мной.

Я не стал отнекиваться из опасения, что он обидится.

– Ничего личного. Просто работа.

Он не стал интересоваться, в чем заключается моя работа.

– Мне это не нравится.

– Мне и самому не очень.

– Так прекращай.

– Уже.

Его кулак снова оказался в воздухе.

– Правда. С сегодняшнего дня я этой историей больше не занимаюсь. И больше за тобой не слежу.

– Еще раз замечу, что ты за мной шпионишь, голову тебе оторву.

Внезапно в его глазах промелькнуло узнавание. Я знал, какой вопрос он собирается задать.

– Мы раньше нигде не встречались?

– Встречались. Я был комвзвода в бригаде, где ты служил замкомандира батальона.

Внезапно он улыбнулся. Улыбка у него была чудная. Ровные белоснежные зубы поделили лицо на две симпатичные половинки.

– Ну конечно! Ты тот самый парень, который вернулся с офицерских курсов, в тот же день избил заместителя командира бригады и отправился в тюрьму.

– Ничего подобного. Это было на следующий день.

– Молодец. Мне тот замкомбриг тоже не нравился.

– Да и я был от него не в восторге.

Краем глаза я заметил, что дверь в спальню чуть приоткрылась и оттуда выглянула голова Рели. Таль повернулся на шорох, но она успела захлопнуть дверь.

– Кто у тебя там?

– Девушка. Моя девушка.

– Если не хочешь, чтобы ее парень стал инвалидом, не лезь в это дело.

– Не буду. Я же сказал.

Он глянул на меня с недоверием, но убрался, по дороге дав хорошего пинка томику «Прощай, оружие» Хемингуэя, который, изящно вспорхнув, приземлился за диваном. Особо гордиться собой у меня причин не было. Я начал собирать книги, и тут появилась Рели.

– Что это было?

– Ничего особенного. Просто приятель заглянул.

– Странные у тебя приятели.

– Я знаю.

От необходимости продолжать беседу меня избавил телефонный звонок. Мужской голос произнес: «Уведи ее из дома. К тебе скоро наведаются», и трубку повесили. Голос Кравица я узнаю, как бы он ни старался его изменить. А он очень старался. Я схватил Рели за руку, потащил на второй этаж, где жили пожилые соседи, оставил у них в гостях и пошел к себе. Последнее, что я слышал, покидая их квартиру, были слова: «Дорогая, а почему бы вам не выпить чаю с молоком и сливочным печеньем моего собственного приготовления?»

Спускаясь по лестнице, я увидел, что у дома остановилась патрульная машина. Я бегом бросился в квартиру, скинул рубашку, натянул шорты и дал им несколько минут понажимать кнопку дверного звонка. Чтобы выглядеть полумертвым от усталости, мне даже не надо было особо притворяться.

На пороге стоял Чик. Хоть он и улыбался мне с вялым дружелюбием, выглядел суровей, чем обычно. За ним топтался Гольдштейн – худой как щепка полицейский-румын с постоянно подергивающейся левой щекой. Когда-то я едва не выгнал его из отдела за то, что он переспал с проституткой, которая находилась у нас под арестом. После того как Гольдштейн с ней закончил, ее тело из-за многочисленных царапин и синяков стало напоминать карту Манхэттена. Я пренебрег неписаными полицейскими правилами и подал рапорт о случившемся. Каким-то чудом ему удалось остаться в отделе, но с тех пор он только и ждал подходящего случая, чтобы свести со мной счеты. В отличие от Чика, у которого из-под куртки виднелась футболка, обтягивающая широкую грудь, Гольдштейн был одет в габардиновые брюки, голубую отглаженную рубашку и синий плащ. Почти полицейская форма. Я вспомнил, что недавно Кравиц говорил мне, что Гольдштейн уже получил старшего сержанта. Подонки всегда продвигаются быстрее всех.

– Привет, Чик, – сказал я, не обратив на Гольдштейна ни малейшего внимания.

Но эти тонкости его не смутили.

– Ну, Ширман, – с нескрываемым наслаждением произнес он. – Мы немножко влипли, не так ли?

– Ты о чем?

– У тебя находится девушка, известная под именем Рахиль Штампфер?

– А почему тебя это интересует?

– Задавать вопросы – это больше не твое дело, Ширман. Ты уже не работаешь в полиции. Она здесь или нет?

– А тебя это каким боком касается?

– Меня это касается, потому что я так хочу.

Кровь ударила мне в голову, и я сделал шаг в его сторону, но Чик опустил мне на плечо свою огромную лапищу. Я попытался вывернуться, но это было все равно что выбираться из-под асфальтового катка. Мой внутренний голос ехидно заметил, что если в один день, с интервалом в десять минут, на тебя наезжают двое верзил, то следует вести себя осторожнее.

– Ну, Ширман, покажи, какой ты смельчак! – хихикнул Гольдштейн.

Чик повернулся к нему:

– Еще слово, Гольдштейн, и я отпущу Джоша, а сам отправлюсь вздремнуть.

Поняв, что я успокоился, он убрал руку с моего плеча, которое уже начало как-то странно похрустывать.

– У нас есть информация, что исчезла дочь раввина Штампфера из Бней-Брака.

– Есть заявление?

– Нет. Информация поступила от третьих лиц.

Я прикинул, мог ли Кравиц так меня подставить, и решил, что нет.

– У вас есть ордер на обыск?

– Ты же знаешь, что нет. Зато, если ты будешь нам мешать, нам приказали не считаться с тем, что ты бывший полицейский.

– И что это значит?

– Это значит «французская процедура», – не удержавшись, с наслаждением проговорил Гольдштейн.

Я обдумал эти слова. Выражение «французская процедура» мы использовали потому, что из всех стран Запада только во Франции человека можно задержать на неопределенное время без постановления суда. У нас закон ограничивает этот срок двумя сутками, в особых случаях – пятью. Определить, какой случай является особым, может только начальник районного управления. Но у меня возникло нехорошее предчувствие, что как раз в моем случае он не станет терзаться сомнениями. Я отступил на шаг и дал им войти.

Если бы не Чик, Гольдштейн непременно воспользовался бы шансом перевернуть мой дом вверх дном под предлогом «обыска». Я на него не обижался. Это Чик отступил от правил, а Гольдштейн все делал строго по инструкциям, на страницах которых можно найти и мои отпечатки пальцев. Они косо глянули на развороченную книжную полку, но не сказали ни слова. Гольдштейн достал большую записную книжку в черном кожаном переплете.

– Когда ты в последний раз видел Рахиль Штампфер, двадцати одного года, из Бней-Брака?

– А когда ты, Гольдштейн, в последний раз получал ошибочную информацию?

– Не умничай тут.

Чик решительно захлопнул его записную книжку:

– Гольдштейн, не будь идиотом.

Я смотрел на них, стараясь придать себе как можно более скучающий вид.

– Что-нибудь еще или я уже могу пойти спать?

Как только парочка удалилась, я поднялся наверх и привел Рели обратно.

– Они милые, – сказала она о моих соседях. – А где их жены?

– У них нет жен. Они живут вместе.

– А жены что, умерли?

– Нет. В священном писании описана пара таких случаев, нет?

– Ты имеешь в виду…

– Да.

– Но они такие милые. Совсем не похожи на злодеев или кого-то в этом роде…

– Нет, не похожи.

Посмотрев на нее, я увидел, что на глаза у нее наворачиваются слезы.

– Я хочу домой, – сказала она. – Отвези меня домой.

Я не смог удержаться и обнял ее. Она на миг окаменела, но тут же с неожиданной силой оттолкнула меня. Я убрал руки. Она прижалась спиной к стене. Стоя напротив, я уперся руками в стену рядом с ее лицом. Ее волосы касались моих плеч; ладони она выставила вперед, удерживая меня на расстоянии. Она плакала.

– Трогательное, чрезвычайно трогательное зрелище, – с издевкой произнес Гольдштейн, появляясь в дверном проеме.

В бессильном гневе я чертыхнулся. Как можно было забыть запереть дверь! Но тут же сообразил, что я стою к нему спиной и все, что он за мной видит – это чьи-то ноги в джинсах. Гольдштейн искал дочь раввина из Литска, а нашел молодую девушку, с которой я обнимался. Не поворачивая головы, я спросил:

– Чего тебе?

– У меня для тебя послание от начальника управления.

– Ну?

– Он просил передать, что будет очень рад, если ему представится возможность упечь тебя за решетку.

– Это все?

– Честно говоря, я тоже не очень расстроюсь.

Я отпустил Рели и двинулся на него. Гольдштейн позвал: «Чик!» – но Чик продолжал как ни в чем не бывало подпирать на лестничной площадке стену, превратившись в слепоглухонемого. Я легонько заехал Гольдштейну в нос, слева. Никаких увечий, но крови много. Он отлетел назад и, зажимая нос двумя руками, прогнусавил:

– Ну погоди! Мы до тебя еще доберемся. Не только начальник управления, все мы. Мы тебе покажем. Ты у нас сядешь! На своей шкуре узнаешь, что бывает с полицейскими в тюрьме. Встретишь всех своих друзей, которые очутились там по твоей милости. Дай только время.

– Даю, – сказал я и закрыл дверь. Рели успела ускользнуть в спальню. Я зашел к ней. Она лежала, накрывшись одеялом, и тихонько плакала. Я вышел, закрыл за собой дверь и плюхнулся в кресло. Я размышлял о Тале и Гольдштейне, удивляясь, с чего это в последнее время все так на меня обозлились. С этими мыслями я и уснул.

4

Сон не принес облегчения. От холода я весь скрючился, а когда, проснувшись, попытался встать на затекшие ноги, то свалился на пол. Стоя возле кресла на четвереньках, я услышал смешок. Надо мной возвышалась Рели с двумя большими чашками кофе в руках, честно стараясь сдержать рвущийся наружу хохот. Устав сопротивляться, она откинула голову назад и дала ему волю. Я выпрямился и пробормотал пару выражений, от которых ее смех мгновенно стих, сменившись изумлением. Я взял чашку кофе и пошел в ванную. Закурил и прямо с сигаретой во рту побрился. Одна моя подружка, которой довелось видеть меня за этим занятием, утверждала, что я был похож на панду с запалом. После душа я почувствовал себя чуть лучше. Рели сидела в кресле, поставив чашку себе на колени, и внимательно за мной наблюдала. Пока я переодевался в другие брюки, она закрыла глаза, а потом осторожно их приоткрыла.

– Я не могу здесь оставаться.

– Почему?

– Я не могу находиться с тобой наедине в одной комнате. Вчера это было еще допустимо. Я была как бы больна, а ты был как бы моим врачом. Но теперь я хорошо себя чувствую, и все запреты снова в силе.

– Даже если это требуется для твоей защиты?

– Я не знаю. Это странно. Когда я была ребенком, мы с мамой ездили в супермаркет «Шуферсаль» в Рамат-Гане. Это был наш маленький праздник. Раз в месяц. Я смотрела на всех этих девушек в шортах, но никогда им не завидовала. Я всегда знала, что живу правильно. Как написано в святых книгах. А сейчас я все это нарушаю.

– Не волнуйся. Сегодня я перевезу тебя к своей сестре.

– Но папа сказал, чтобы я оставалась здесь.

– Ну и что?

– Ни один человек в ешиве не осмелится нарушить приказ моего отца.

– Кроме того мерзавца, который тебя изнасиловал.

На этот раз я попал точно в цель. Она замолчала. На минуту между нами повисла густая тяжелая тишина.

– Ты уверена, что ничего не помнишь о той ночи?

– Ты уже спрашивал.

– Спрашивал. И не услышал правды. Во всяком случае, всей правды.

– С чего ты взял?

– Это ведь я тебя там нашел, верно? С явными признаками изнасилования. Но я не обнаружил ни одного подтверждения тому, что тебя приволокли туда против твоей воли. Ни ссадин на щиколотках, ни синяков на локтях. Ничего. И тем не менее ты сказала, что не помнишь, как оказалась в районе биржи.

Она подумала минуту и с усилием выговорила:

– У меня там была встреча.

– С кем?

– Я не могу сказать.

– С потенциальным насильником?

– Этого не может быть!

– Ты уверена?

– Да.

Я не стал спорить. Посадил ее в машину и повез к своей сестре. По дороге мы заехали на площадь Государства купить ей одежду. Она выбрала две длинные юбки и несколько мужских рубашек с длинным рукавом. Я отложил все это в сторону и вручил ей легкое черное платье с длинными рукавами, две пары джинсов и три тонких свитера, которые должны были великолепно смотреться на ее стройной фигуре. Продавщица одобрительно улыбнулась мне и исчезла с Рели за ширмой, чтобы помочь ей с примеркой, но тут же вышла с недоуменным выражением на лице:

– Она не хочет это надевать.

– Пойдите спросите ее, может, она хочет, чтобы я ей помог?

Спустя несколько минут они вышли из примерочной. Стыдно признаться, но мой небольшой психологический трюк меня развеселил.

Цифры на ценниках заставили меня охнуть, но я аккуратно сложил все чеки и ухмыльнулся, представив себе, как буду передавать их рабби. Рели похорошела, но выглядела какой-то нездешней, будто явилась прямиком из старого французского фильма. Еще больше меня обеспокоил ее взгляд. Доверие, которое возникло между нами, пока мы были у меня, на улице исчезло, и я снова стал для нее чужим – одним из множества других. Частью того мира, не доверять которому ее учили с детства. Она подождала, пока я расплачусь, ответила слабой улыбкой продавщице, проводившей ее приветливым: «С обновками вас!» – а на выходе из бутика вдруг бросилась бежать. Неуверенным детским нетренированным бегом. Мне удалось догнать ее на ступеньках, ведущих к улице Липски.

– Подожди минутку! – прохрипел я.

Она не произнесла ни слова и только молча вырывалась из моих рук и молотила кулаками мне по плечам. Я дал ей пару минут, но потом мне надоело. Я частный детектив, а не нянька. Я схватил ее сзади за волосы и приблизил ее лицо к своему.

– Слушай меня, идиотка, – прошипел я. – Пока ты валялась без сознания, кто-то у тебя под носом ограбил две мастерские по огранке алмазов. Этот кто-то ищет тебя и совсем не потому, что хочет узнать, как ты себя чувствуешь. Полиция тоже тебя разыскивает и тоже не из-за беспокойства о твоем благополучии, а потому, что считает тебя важной свидетельницей. В ешиве твоего папочки найдется несколько добрых евреев, которые будут счастливы посмаковать подробности твоего несчастья. Я еще не знаю, как все это связано между собой. Но знаю, что связь есть, и ты в этом замешана.

– Но это не значит, что я должна одеваться как шлюха.

Теперь она рыдала зло, не останавливаясь.

– Нет. Но это значит, что сейчас ты должна пожить в незнакомом тебе мире. И играть по его правилам. Я собираюсь отвезти тебя к сестре. В своем обычном наряде ты светилась бы там примерно так, как я, если бы в своем прикиде явился на заседание Совета знатоков Торы. Ты подвергла бы мою сестру опасности. У тебя на хвосте сидит полстраны! Куда ты собралась бежать?

Не то чтобы намеренно, но последнюю фразу я проорал. Ее взгляд замер, а потом в нем потихоньку забрезжило понимание.

– Но ведь ты… Ты же видел, что произошло. Ты можешь все им рассказать.

– Я всего лишь полицейский, которого выкинули со службы и который стал третьесортным частным детективом. Никого не интересует, что я говорю.

– Так что же мне делать?

– Ты будешь делать то, что я тебе скажу.

– Почему?

– Потому что у тебя нет выбора.

Она поплелась за мной к машине, и остаток пути мы провели в молчании. Моя сестра живет в Рамат-Авиве, в прекрасной квартире, которая досталась ей благодаря удачному разводу. Я загонял машину на стоянку, когда Рели вдруг прыснула.

– Чему ты смеешься?

– Я представила себе, как ты заходишь на заседание Совета знатоков Торы.

В лифте она продолжала хихикать, пока я не рыкнул на нее – за секунду до того, как смех перешел бы в истерику. Моя сестра Рони (по паспорту она Ронит, но лет с двенадцати последняя буква ее имени испарилась) открыла нам дверь с широкой улыбкой. Ей было не впервой принимать у себя моих клиентов, и Рели явно не относилась к числу самых страшных. Я поцеловал сестру в нос.

– Проблемы, Джош?

– Сплошные проблемы.

– Ты не собираешься нас познакомить?

– Черт возьми. Прошу прощения. Рели, это моя сестра Рони. Рони, это Рели.

– Привет, Рели. Как тебе мой громила?

– Я вас не понимаю.

Сестра искоса глянула на меня, но у меня не было сил пускаться в объяснения. Я пошел к холодильнику и извлек из него банку холодного пива. За пивом вместо всегдашнего обезжиренного творога обнаружились французский камамбер, венгерская салями и прозрачная вакуумная упаковка, в которой светились оранжевые ломтики лосося.

– Ты что, начала встречаться с летчиком? – крикнул я с набитым ртом.

– Своими делами занимайся.

– Если он тебе надоест, познакомь меня с ним.

– Если сожрешь весь сыр, я тебя прибью.

Я вернулся в гостиную. Они рассматривали одежду, купленную Рели, и обменивались впечатлениями. Я почувствовал себя лишним и уехал домой.

У двери меня поджидали мои пожилые соседи.

– Извини, Джош, – сказал один.

– За что?

Они отступили в сторону. Дверь моей квартиры была нараспашку, а то, что предстало моему взору, очень напоминало кадры документальной хроники из Бейрута времен гражданской войны. Они зашли следом за мной и встали у стены, немного сконфуженные. Вдруг я понял, что они впервые переступили порог моей квартиры. Я спросил, что произошло. Немного поколебавшись, тот, что повыше, ответил, что они сидели у себя и услышали снизу шум.

– Как будто какой-то безумец метался по квартире, – сказал он. – Мы хотели позвонить в полицию, но вспомнили, что ты частный детектив и у тебя могут быть секреты, о которых полицейским знать необязательно.

Я чуть его не расцеловал. Прямо у меня под ногами валялся отчет о слежке за Шаем Талем. Гольдштейн наверняка был бы счастлив на него взглянуть.

В итоге двое этих милых старичков вооружились палками и принялись бегать туда-сюда по лестнице с громкими криками, чтобы грабители подумали, что на них надвигается целая толпа. По-видимому, это сработало, потому что старички заметили, как из окна кухни вылезают две фигуры. Кто это такие, они сказать не смогли. Видели только, как те сели в серебристый «Мерседес» с большой вмятиной на крыле и скрылись. Я растерялся. Старички были предметом моих постоянных шуточек, а тут на меня накатила волна благодарности.

– Спасибо, – наконец выдавил я.

– Не за что, – сказал тот, что повыше.

– Ты единственный во всем квартале, кто с нами разговаривает, – добавил тот, что пониже.

Немного смущенные, они тихонько вышли. Я осмотрел квартиру и попытался сообразить, чего недостает. Все было разбито, поломано, искорежено. Мои посетители ничего не искали. Они пришли крушить, запугивать, злить. Я не понимал зачем, но своего они добились. Гнев зародился где-то внизу живота и поднялся до самого горла. Я вышел на улицу, сел в машину и поехал на перекресток улиц Дизенгоф и Жаботински, в следственный отдел полиции. По привычке оставил машину на стоянке для сотрудников. Некоторые из моих чувств, по-видимому, отражались на моем лице, потому что никто даже не попытался остановить меня на пути к кабинету Кравица. Я распахнул дверь. Кравиц сидел, развалившись в глубоком кожаном кресле, не имеющем никакого отношения к стандартной офисной обстановке, и изучал какое-то дело в голубой папке.

– Голубой – красивый цвет, – сказал я. – Именно такой мне и нужен.

Кравиц выпрямился. Как и большинство офицеров полиции, он в определенный момент махнул рукой на бедлам, царящий в окружном архиве (попытки его компьютеризировать только добавили неразберихи), и создал собственную систему хранения информации. Копии дел, которые он считал особо важными, он складывал в папки разного цвета и убирал в сейфовый шкаф у себя за спиной. Его система сортировки по цветам была мне хорошо знакома. Он слизал ее у меня. Красный – убийство, оранжевый – изнасилование, желтый – кража, розовый – торговля наркотиками, голубой – ограбление.

– Мне нужна эта папка.

– Ты ее не получишь.

– Послушай, Кравиц, мне разнесли всю квартиру. И Шай Таль этого не делал, потому что он посетил меня еще вчера. Кто-то пытается меня запугать. И единственная причина, которая приходит мне на ум, заключается в том, что этот кто-то очень хочет, чтобы я держал рот на замке о том, что видел в ночь ограбления. Чтобы выяснить, кто бы это мог быть, мне нужна эта папка.

– Джош, ты знаешь правила не хуже меня. Если я дам тебе ее посмотреть, меня не спасет даже заместитель генерального инспектора.

– А кто об этом узнает?

– Рано или поздно это выплывет наружу. Один твой неверный шаг, и я полечу вниз вместе с тобой. Ты мой друг, Джош, но и свою работу я люблю.

Я молчал. Кравиц поерзал в кресле и встал.

– Пойдем перекусим. Я не хочу здесь разговаривать.

Я послушно последовал за ним в маленький ресторанчик на улице Базель. Мы часто ходили туда завтракать после ночи, проведенной в засаде, еще когда нас только-только приняли на работу в отдел. Мы уселись за столик, и он заказал двойной эспрессо и зеленый салат с тхиной. Это было мое любимое блюдо, и я понял, что он пытается меня задобрить. Я сунул руку во внутренний карман и обнаружил, что у меня нет сигарет. Я сказал: «Погоди, схожу за сигаретами». Небрежной походкой вышел из ресторана и, едва исчезнув из поля его зрения, припустился бегом. Я вернулся в полицию, заскочил в его кабинет, ножом для бумаг взломал ящик письменного стола и вытащил оттуда папку. Когда он догнал меня, папка, уже закрытая, лежала на столе.

– Я всегда знал, что ты подонок, Джош. Но я думал, мы друзья.

– Я тоже так думал.

– Должен сказать тебе кое-что еще. Я и вообразить не мог, что когда-нибудь придется говорить тебе такое.

– Что?

– Ты арестован.

Я спокойно прошел за ним в комнату для задержанных. Когда дверь за нами закрылась, он набросился на меня.

– Я немедленно хочу знать все, что тебе известно об ограблении алмазных мастерских.

– Хорошо.

– Что хорошо?

– Я все тебе расскажу, а ты выпустишь меня отсюда.

Он на минуту задумался:

– Ты все это спланировал заранее.

– Более или менее.

– Я должен был догадаться. Рассказывай.

– О’кей. Ты почти обо всем догадался. Таль вместе с кем-то еще ограбил две мастерские. Готов поспорить, что этот «кто-то» – хозяин второй мастерской. Потому что у них все было распланировано до минуты, а во второй мастерской их ждал сообщник.

– Откуда ты знаешь?

– Все дело заняло меньше пятнадцати минут. Если бы ему пришлось взламывать замки, то с каждым он провозился бы как минимум по часу.

– Почему ты сказал, чтобы я его не арестовывал?

– Потому что за ним кто-то стоит. Значительно более крупный.

– С чего ты взял?

Я посмотрел на него и тихо сказал:

– Не строй из себя дурачка. Я читал эту папку. И знаю, что фактически обеими мастерскими владеет Литская ешива.

Кравиц прикинулся непонимающим:

– Ты же и так это знал.

– С чего ты взял?

– Если нет, что ты делал вчера днем в ешиве?

– Я был там по другому делу.

– По какому?

– Этого я сказать не могу, но это не связано с ограблением. По крайней мере, непосредственно.

Я все время напоминал себе, что Кравиц – блестящий следователь. Но я недооценил, насколько блестящий.

– Понятно, – сказал он. – Ты нашел в районе ограбления пропавшую дочь главы ешивы. Раз ты сразу не отвез ее домой, значит, что-то произошло. Что именно?

– Изнасилование.

– Как она туда попала?

– Пока не знаю.

– И ты пошел в ешиву, чтобы выяснить, что с ней делать.

Это был не вопрос, а утверждение. Я демонстративно молчал, но Кравица было уже не остановить:

– Думаешь, он замешан?

– Не может быть.

– Тогда это должен быть один из его подчиненных. Ты уже узнал, кто у него отвечает за финансовые дела?

– Нет.

– Ладно. Это не твоя вина. Из них ничего не вытянешь. Это государство в государстве.

Мне потребовалось десять минут, чтобы снова подружиться с Кравицем. По правде говоря, не очень-то он на меня и злился. На моем месте он почти наверняка поступил бы точно так же. Когда мы вышли в коридор, он пихнул меня кулаком в плечо и улыбнулся:

– Может, все-таки надеть на тебя наручники?

– Можешь повесить их мне на член, если дотянешься.

– Будь у тебя хоть намек на член, я бы так и сделал.

Не бог весть как остроумно, но обмен этими репликами привел нас обоих в отличное расположение духа, которое мгновенно улетучилось, когда в коридоре нам преградили путь Гольдштейн с по-прежнему опухшим носом и еще один незнакомый мне молодой полицейский.

– Начальник окружного управления хочет тебя видеть.

– Пусть пришлет мне приглашение в письменном виде.

Гольдштейн сладко улыбнулся:

– Он так и знал, что ты это скажешь.

С явным наслаждением он достал наручники и защелкнул их у меня на запястьях. Я не сопротивлялся. Дернись я хоть чуть-чуть, они навалились бы на меня всем участком. Кроме того, мне было интересно узнать, что же такое желает мне сообщить Красавчик. Кравиц хотел было что-то сказать, но я взглядом велел ему молчать и без пререканий последовал за Гольдштейном.

Полковник Биньямин Бухштетер по прозвищу Красавчик ждал меня в своем кабинете, стены которого были увешаны фотографиями его собственной персоны в обществе министров и зарубежных гостей. Со времени нашей последней встречи он не сильно изменился, может, немного растолстел. Выглядел он в точности как те полицейские, которыми пугают детей, если они не хотят кушать кашу. Мучнисто-белое лицо, редкие прилизанные к лысине волосы и отвратительная привычка с влажным и липким звуком втягивать между зубами нижнюю губу. Он и сейчас ее посасывал, но перестал и ухмыльнулся. Ухмылка была мерзкой.

– Ну, Джош, я всегда говорил, что ты уголовник.

– А я всегда говорил, что ты жирдяй.

Его ухмылка испарилась. Он встал со своего кожаного кресла, обошел вокруг стола и приблизился ко мне почти вплотную. Он бы никогда на это не решился, если бы мои руки не были скованы у меня за спиной наручниками.

– Две мастерские по огранке алмазов в Рамат-Гане. Это тебе что-нибудь напоминает?

– Я читаю газеты.

После этих слов я обнаружил себя лежащим на полу и пытающимся унять рвотный спазм, вызванный тычком полицейской дубинки под диафрагму. Гольдштейн, не особо церемонясь, поднял меня на ноги.

– А теперь?

– Я не могу думать, когда ты стоишь так близко ко мне.

– Почему? Тебе страшно?

– Нет. У тебя изо рта воняет.

Это был не самый умный ход. На этот раз дубинка нацелилась прямо в солнечное сплетение, и прошло немало минут, прежде чем я снова смог дышать. За это время Красавчик успокоился. Вернулся к себе за стол и взял с него лист бумаги.

– Знаешь, что это?

– Бумага, если не ошибаюсь.

– Это не просто бумага. – Сукин сын наслаждался каждой секундой. – Это отчет криминалистической лаборатории, в котором написано, что твои отпечатки пальцев найдены в обеих ограбленных мастерских. Ты можешь объяснить нам, что ты там делал?

– Меня там не было. Кто-то пытается меня подставить.

– Да ладно тебе, Джош. С твоим-то опытом мог бы придумать что-нибудь получше.

Я решил помолчать.

– Тебе нечего сказать, Джош?

– Мне нужен адвокат.

– Никаких адвокатов. Сначала подпиши одну бумажку. С признанием. А потом получишь все что захочешь.

– Нет.

– Не стоит тебе доставлять мне такое удовольствие, Джош. У меня может давление подскочить. Я тридцать один год служу в полиции. Если я хочу получить от кого-то признание, я его получаю.

Это была правда, но хуже всего было то, что он знал, что я знаю, что это правда. Я мог бы продолжать упрямиться, но трудно сидеть на допросе с пятью сломанными ребрами, особенно если над тобой нависает обвинение в сопротивлении полиции.

– Слушай, я признаю, что имею отношение к этому делу. Я частный детектив. Мне нужна примерно неделя, чтобы закончить расследование. Я напишу собственноручное признание и пришлю тебе по почте. Если мне удастся раскрыть это дело, ты выбросишь мое признание, а я исчезну с горизонта, предоставив управлению пожинать лавры. Если нет, я сам сюда приду. Ты получишь раскрытое преступление, а я несколько ближайших лет проведу в тюрьме.

Тут был один нюанс. Напечатанное и подписанное признание может служить доказательством в суде, но хороший адвокат не упустит шанса заявить, что обвиняемый сделал его под давлением, или подписал не читая, или его вынудили и так далее. Но признание, написанное самим обвиняемым, – совсем другое дело. В девяносто девяти случаях из ста такой процесс заканчивается обвинительным приговором. С почтой тоже старый трюк. Чтобы письму дойти до адресата, требуется несколько дней, но после того, как оно отправлено, вернуть его назад невозможно.

– А если ты сбежишь?

– И в чем проблема? Ты разошлешь мои фотографии с копией признания во все газеты. Со мной будет покончено еще до начала суда.

– Мне это не нравится.

На столе зазвонил телефон. Красавчик снял трубку и заорал:

– Я же сказал, не беспокоить!

Но тут же его голос стал медовым. Он без конца повторял: «Да, конечно-конечно» и «Разумеется, я все понял». Наконец он повесил трубку:

– Ну, Джош, у тебя появились новые друзья.

Я не понял.

– Господин заместитель министра полиции настаивает, чтобы с тобой хорошо обращались.

– Он прав.

Бухштетер принял решение:

– Ладно. Даю тебе сорок восемь часов на то, чтобы вернуться сюда с раскрытым делом.

– Этого не хватит. Нужна неделя.

– Не спорь со мной. Сегодня вторник?

Гольдштейн торопливо откликнулся:

– Да, начальник.

– Хорошо. Утром в воскресенье ты должен быть здесь. С ответами на все вопросы. Или в наручниках. Ясно?

– Ясно.

– Ты помнишь Кляйнера?

Я помнил. Это был журналист, которого я однажды поймал с двумя дозами гашиша и, несмотря на то, что он очень подробно объяснил мне, какая он важная персона и как его любят высшие полицейские чины, влепил ему пару затрещин средней тяжести, да еще и пригрозил, что в следующий раз его арестую.

– Прекрасно. Если я не увижу тебя здесь утром в воскресенье, я передам все материалы Кляйнеру. С самой красивой твоей фотографией. А теперь садись и пиши.

Гольдштейн снял с меня наручники и начал диктовать. Я велел ему заткнуться и написал короткое заявление, в котором говорилось, что той ночью я ограбил обе бриллиантовые мастерские. Потом, не спросив разрешения, взял со стола конверт и вложил признание в него. Красавчик вызвал Чика и отправил его на почту. Я бросил на сержанта самый красноречивый взгляд, на какой был способен, но он мне не подмигнул и не улыбнулся. Можно было не сомневаться, что он направится прямиком к ближайшему почтовому ящику. Я встал и протянул Красавчику скованные руки. Он вытащил связку ключей, но, чуть подумав, сунул их обратно в карман и широко мне улыбнулся:

– Ты вчера некрасиво поступил с Гольдштейном.

– Он сам напросился.

– Я думаю, будет справедливо, если он отплатит тебе той же монетой.

Что мне оставалось? Пожелай он получить у судьи ордер на мой арест, мне не помогли бы все заместители министров в мире, вместе взятые. Я должен был оставаться на свободе. Это был мой единственный шанс. Гольдштейн подошел ко мне. Молодой полицейский сделал шаг вперед с явным намерением его остановить, но начальник управления преградил ему путь, выставив свою дубинку, как шлагбаум. В последнюю секунду я успел немного отвернуть голову, но все равно боль пронзила мозг разрядом электрического тока. Из носа хлынула кровь. Я повернулся и вышел. Пока я шагал по коридору, перед глазами у меня стояла ухмылка Гольдштейна.

Кравиц стоял в дверях своего кабинета. Когда он увидел меня, его лицо окаменело.

– Ничего не предпринимай, – сказал я ему и покинул это отвратительное место.

Снаружи меня ждала большая американская машина с рыжим женихом Рели за рулем. Я не сильно удивился. Звонок от замминистра можно было объяснить только вмешательством рабби. Я сел в машину.

– Шолем алейхем, реб ид[5], – весело поприветствовал он меня, и мы тронулись.

Пока мы добирались до ешивы, я успел вытереть почти всю кровь. Мне было не впервой получать кулаком по носу, и я знал, что выгляжу хуже, чем на самом деле себя чувствую. В приемной на этот раз было пусто. Рыжий плюхнулся в кресло и махнул мне рукой, приглашая войти в кабинет рабби.

Тот казался усталым, будто не спал всю ночь. Но и я не то чтобы развлекался.

– Садись, – сказал он мне.

Я сел.

– Есть кое-что, о чем я тебе не рассказал, – начал он без предисловий.

– Не может быть.

– У Рахиль в последние месяцы были сомнения относительно того, что истинно, а что ложно.

– Что вы имеете в виду?

– У нее были мысли.

– Рабби, возможно, ваши ученики привыкли к таким тонким намекам. Я – нет.

– Она чуть не оставила религию. У нее была… – Он заколебался. – Связь с человеком не из Бней-Брака. Не религиозным. Это продолжалось несколько месяцев, пока она по секрету не рассказала об этом своей сестре Саре, а Сара, как подобает достойной дочери, рассказала мне. Мы с Рахилью долго беседовали. У нее был кризис. Она искала доказательства тому, что не нуждается в доказательствах.

– Какое все это имеет отношение ко мне?

– Это может иметь отношение к тому, что случилось.

– Вы знаете, кто был этот человек?

– Нет. Рахиль мне не сказала. Но, может быть, скажет тебе.

– Посмотрим. – Я встал и отодвинул стул. – Спасибо за информацию.

– Егошуа! – Его голос заставил меня остановиться у двери. – Я не знаю, была ли их связь плотской, но даже если была, это не значит, что она теперь доступна для всех.

– Не волнуйтесь, – сказал я. – Мне своих проблем хватает. Кроме того, я перевез ее к своей сестре.

Я открыл дверь, и на меня чуть не упал жених. Я схватил его за загривок и втащил в комнату. Он закричал:

– Отпусти, отпусти!

Я ослабил хватку и через плечо бросил рабби:

– На ваше усмотрение.

Когда я спустился вниз, на меня вдруг накатила усталость. Мне было холодно и, честно говоря, немного страшно. Я уселся на ступеньки и выкурил сигарету. Мимо меня проходили ученики, окидывая меня любопытными взглядами, но ни один не попытался со мной заговорить. Я затушил сигарету и поехал домой – собирать обломки.

5

Вернулся я уже затемно. Кто-то снова занял мое парковочное место, поэтому пришлось оставить машину на улице Дов Хоз и идти домой пешком. В почтовом ящике я обнаружил сердечное послание из налогового управления, а на ступеньках – того молодого полицейского, который был сегодня с Гольдштейном в кабинете начальника управления.

– Я пришел извиниться.

– О’кей. Считай, что извинился. А теперь иди.

– Я могу для тебя что-нибудь сделать?

– Как тебе идея оставить меня в покое?

У него задрожала нижняя губа:

– Ты был для нас настоящей легендой. Еще во времена моей службы в отделе расследований военной полиции. Но сегодня я ничего не мог сделать.

Я оставил это замечание без ответа, зашел в квартиру и приступил к осмотру разрушений. Из носа все еще сочилась кровь. Для настоящей легенды я чувствовал себя хреновато. Кухня была почти не тронута. Я поднял холодильник, достал салями и сыр и стоя съел. Учитывая, насколько я оголодал, это было как слону дробина. Тогда я позвонил в одну из этих новых компаний по доставке еды и заказал в «Придорожном ресторанчике» обед из трех блюд со всеми соусами и гарнирами, а в ожидании принялся наводить порядок. Судя по выражению лица паренька, который привез мне еду, я не очень в этом преуспел. Под тарахтение его удаляющегося мопеда я поднял кресло, бросил полотенце на разорванную обивку и съел все до крошки. Как всегда, проглотив последний кусок, я почувствовал тяжесть в желудке и поклялся прекратить жрать в это время суток. Не без труда встав с кресла, я сварил себе кофе. Я успел выкурить три сигареты, прежде чем пришел к однозначному выводу: Рели лжет. Но в чем? Потом я вспомнил кое-что из того, что услышал от начальника управления. Как мои отпечатки оказались в мастерских? Возможно, конечно, он лгал, чтобы меня запугать. Но это было не в его стиле. Он не настолько хитер. Кроме того, я уже был достаточно напуган. Кто-то хочет меня подставить. Кто? И почему? Я ненавижу риторические вопросы. Сидя в темноте, я неспешно произнес вслух одно за другим все известные мне ругательства. Мне немного полегчало. Очень хотелось спать, но у меня было только четыре дня, и первый из них уже закончился. Я вздохнул и поехал к сестре.

Воспользовавшись ключом, который она когда-то мне дала, я вошел без звонка. Рели спала на диване в гостиной. Я зажег свет. Она повернулась на другой бок и пробормотала что-то неразборчивое. Из спальни доносились глубокие горловые стоны. Я постучал в дверь.

– Кто там?

– Я.

– Не входи!

– Прикройтесь.

– Не входи!

Я вошел. Кравиц, чертов сукин сын, лежал на спине с зажженной сигаретой в уголке рта. С обнаженной мускулистой почти безволосой грудью он выглядел совсем неплохо. Если бы его ноги достигали края постели, впечатление было бы еще сильнее. Мне оставалось надеяться, что сестра не рассказала ему, кто спит у нее в гостиной.

– Я же сказала не входить!

– Ты что, думаешь, я собираюсь совершить убийство на почве попранной семейной чести?

– Джош, послушай, это не то, что ты думаешь.

– Мне-то какое дело? Вы оба взрослые дети. У тебя еще остался тот сыр?

– В холодильнике.

– Рони, а кто эта девица в гостиной? – подал голос Кравиц.

– Одна приятельница. Не буди ее.

Моя сестрица соображает быстро. Я нашел остатки камамбера. Колбаса исчезла без следа. Тут же появился Кравиц.

– Достань мне пива.

Я бросил ему банку. Мы сели рядом. Я прикурил две сигареты и одну протянул ему.

– Что там было, у Красавчика?

– А что, не видно?

– В любом случае, Аполлоном ты никогда не был. Болит?

– Нет.

– Я слышал, твои пальчики обнаружились в мастерских.

– Да.

– Кто-то пытается тебя подставить.

– Знаю.

– Послушай… – Он замялся. – С твоей сестрой у нас серьезно.

– Чудесно.

– Не надо мне так отвечать. Я собираюсь развестись и жениться на ней.

– Не ври. Особенно ей.

– Я серьезно.

– И я.

– Я не хочу, чтобы мой шурин сидел в тюрьме.

– Что это значит?

– Это значит, что ты отдашь мне все, что успел накопать, и за пару недель я этот клубок размотаю.

– У меня нет пары недель.

– А это что значит?

– Если через четыре дня я не принесу Красавчику разгадку, он передаст мое фото во все газеты.

– Так вот почему он так светился, когда ты ушел.

– Иди спать, Кравиц.

Он и правда ушел спать. Я вернулся в гостиную и разбудил Рели. Она спросонья начала что-то бормотать, но я прикрыл ей рот ладонью. Потом затащил ее в ванную комнату и подставил ее голову под воду. Она немного повырывалась, но скоро перестала и засмеялась. Я выпустил ее. Она подняла мокрую голову.

– Ты вечно меня купаешь.

– Давай одевайся. Мы уезжаем.

– Куда?

– Нам надо поговорить.

– О чем?

– О тебе.

Сиденья в машине заледенели. Моросил противный дождь. Я медленно тронулся, глядя в зеркало заднего вида. За мной плавно двинулся «Фиат-131» с потушенными огнями. Кем бы они ни были, они снова допустили ошибку. После того как стало понятно, что я засек их «Мерседес», им стоило перейти на открытую слежку. Но они сменили машину, и теперь я точно знал, что за мной наблюдают, тогда как они могли только догадываться, что я их раскусил. Кроме того, если цепляешь хвост к такому зверю, как моя «Капри», лучше делать это на «Мерседесе».

Я оторвался от них возле поселка Бейт-Янай. До перекрестка Бейтан – Аарон я ехал со скоростью сто километров в час. Спокойная, тихая езда. На перекрестке я велел Рели держаться покрепче и вдавил в пол педаль газа. Двигатель «Капри» издал звук, который иначе, чем радостным ревом, не назовешь. Можно сказать много гадостей в адрес старых американских машин, их качества и надежности, но в скорости разгона им нет равных. Рели испуганно глянула на спидометр, стрелка которого плясала в районе 170, и крепко зажмурилась. Домчавшись до Бейт-Яная, я резко свернул на одну из улочек, заглушил двигатель и стал ждать. Две минуты спустя я увидел, как мимо, жалобно подвывая, промчался «Фиат». Я прикурил, и когда сигарета догорела, снова тронулся, очень неторопливо. Прошел примерно час, прежде чем Рели смогла как следует отдышаться.

– Я знаю, что ты делаешь.

– Да?

– Ты нарочно молчишь, чтобы я почувствовала себя виноватой и рассказала тебе все, что ты хочешь знать.

– Есть что-то, что я хочу знать, а ты мне не рассказываешь?

Она не ответила. Я про себя улыбнулся. Если хочешь кого-то расколоть, первым делом внуши ему, что он «понимает», к чему ты клонишь. Мы петляли по подъемам и спускам шоссе Вади – Ара. На подступах к Умм-Эль-Фахму я остановился на заправке. Нас встретили два улыбающихся молодых араба. Рели вся сжалась.

– Ахалан!

– Ахалан у сахалан[6]!

– Девушка нас боится?

– Нет. Она боится меня.

Они рассмеялись.

Мы заехали в Рош-Пину. Я понятия не имел, почему решил забраться в такую даль. Может быть, мне казалось, что, чем дальше мы будем от Тель-Авива, тем легче нам будет сблизиться. А может, мне просто всегда очень нравилась Рош-Пина. Это старинное поселение напоминало мне город-призрак из вестернов Джона Форда. Я поднялся до старого Дома чиновников – большого полузаброшенного здания, окруженного садом, из которого открывался вид на вади. Слегка моросило, но это нам не мешало. Я достал из багажника старую армейскую сумку и, не нарушая молчания, повел Рели к маленькой нише в юго-восточном крыле здания. Под нами расстилалась долина. Я достал из сумки бутылку узо и два стакана.

– Я не хочу.

– Это тебя согреет.

– Нет.

Я не стал спорить. Налил себе стакан доверху, закурил «Нельсон» и расслабился под блаженно-обжигающим воздействием алкоголя и никотина. Тишина накрыла нас темным пуховым одеялом.

– Где мы?

– В Рош-Пинне.

– Здесь очень красиво.

– Да.

– А это что? Напротив?

– Вади. Ты что, никогда не была в Рош-Пинне?

– Может быть, один раз. Со школьной экскурсией.

– Тебе не холодно?

– Нет, все нормально.

– Твой парень никогда не возил тебя на прогулки?

Несмотря на темноту я почти увидел, как она вздрогнула и напряглась, широко распахнув глаза.

– Мой парень? У нас таких не бывает. Есть мужья, которых нам сватают.

– А-а-а…

Я ждал.

– С чего ты взял, что у меня есть парень?

– Твой папа мне сказал.

– Папа?

– Да.

– И ты ему веришь?

– Вообще-то да.

– Это не так.

– Нет значит нет.

Снова молчание.

– Джош.

– Да?

– Ты правда был женат?

– Да.

– Долго?

– Два года.

– А почему развелся?

– Сам не знаю.

– В смысле?

– Я работал над одним делом на севере страны. Недалеко отсюда. Через две недели вернулся домой, а ее там не было.

– И с тех пор вы не встречались?

– От случая к случаю. В основном у адвоката.

– Она сказала тебе, почему ушла?

– Она сказала, что я не умею делиться. Все оставляю внутри.

– Ты ее любил?

– Думаю, да.

– А теперь?

– Прошло уже шесть лет. Это много.

– Как она выглядела?

– Красивая. Как фарфоровая японская кукла.

– В Гемаре[7] сказано: «Если мужчина разводится с первой женой, даже алтарь льет слезы…»

– Не припоминаю, чтобы кто-то так уж плакал по этому поводу.

Она провела тонким пальцем по моей кисти, погладила развилки вен. Я убрал руку и снова закурил.

– Прости, ты выглядел очень печальным.

– Все в порядке. Просто иногда забываю, что ты дочь раввина.

– Я не забываю. Просто иногда что-то происходит у меня внутри, а я вижу это как бы со стороны. Будто сижу за плечом у самой себя.

Она говорила с закрытыми глазами, всем телом неестественно подавшись вперед.

– Я не уверен, что понял тебя.

– Когда они меня трогали… Во мне было все. Отвращение. В основном отвращение. Меня тошнило от их прикосновений. От запаха. Но было что-то еще.

– Любопытство?

– Нет. Совсем нет. Ничего похожего. Я знала, что это не моя вина. Что я ничего плохого не сделала, просто не могла, но я знала, что все будут думать, что это произошло из-за меня. Что я каким-то образом являюсь причиной всего этого. И тогда я решила, что больше этого не произойдет. Пусть я умру, но больше никто не дотронется до меня без моего желания. Даже мой муж. Я вдруг почувствовала, что ничем не связана со своим женихом, с родителями, даже с… – Она запнулась.

– С Богом?

– Да.

– Почему?

– Ты знаешь, какое наказание в Торе полагается за изнасилование?

– Нет.

– Там сказано: «…Если кто-нибудь встретится с девицею необрученною, и схватит ее, и ляжет с нею, то во всю жизнь свою он не может развестись с нею».

– И это все?

– Да.

Мы оба продвигались вперед на ощупь. Хороший допрос построен или на доверии, или на страхе. Я выбрал доверие. Мне нечем было угрожать Рели. С ее точки зрения, самое плохое, что могло с ней произойти, уже произошло. В ней бушевала злость, ужасная, всепоглощающая злость, и мне оставалось только направить ее в нужном направлении. Я налил себе еще узо. Камни, на которых мы сидели, промерзли до белизны.

– Я много лет был полицейским.

– Я знаю.

– Это занятие ничему особенно не учит. Может быть, чуть лучше разбираться в людях. Зато много узнаешь о случайностях. Вор, который «случайно» залез на виллу к миллионеру. Муж, жена которого «случайно» упала ему на нож. Девушка, которую «случайно» изнасиловали как раз в том же месте и в то же время, что ее бойфренд грабил мастерские с бриллиантами.

– Он не мой бойфренд.

Я улыбнулся в темноте. Все когда-нибудь ошибаются. Рели не была исключением. Когда она снова заговорила, в ее голосе зазвучала нотка тупой и усталой покорности.

– Ты ведь никогда не говорил мне, кто ограбил мастерские, правда?

– Да.

– Это был Шай Таль?

– Да.

– Я ничего не понимаю, Джош. С тех пор как ты рассказал мне об ограблении, я все пытаюсь понять, но у меня ничего не получается. Он несколько раз говорил мне, что надо подождать еще немного, а потом он сможет развестись с женой и сбежать со мной. Но между нами все было кончено еще до этого.

– Ты любила его?

– Да.

Все-таки стоило мне попытаться всыпать этому мерзавцу, когда он был у меня.

– И что же произошло?

– Мой отец обо всем узнал. Он говорил со мной. Мы проговорили три дня. Он меня убедил. Я сказала Шаю, что все кончено. Он не стал спорить. Спустя три недели он позвонил и сказал, что нам надо встретиться. Обсудить, что делать с фотографиями. Я спросила с какими. Он сказал, что снимал нас вдвоем. Понимаешь? Вдвоем.

Не обязательно быть Эркюлем Пуаро, чтобы догадаться. Я кивнул.

– Он не оставил мне выбора. Я решила с ним встретиться. Он назвал мне время и место. Я согласилась. Когда я туда приехала, кто-то накинул мне на голову мешок. Но это был не он. Я бы его узнала. Даже вслепую.

– Ты уверена, что именно он давал тебе указания по телефону?

– Да. Я знаю его голос.

Честно говоря, до большей части ее рассказа я додумался самостоятельно, но не находил в нем никакой логики. Для чего она понадобилась там Талю? Мне просто необходимо было выспаться. Я встал, прихватил узо и помог ей подняться. Ее ладонь была теплой, сухой и мягкой.

Когда мы тронулись в путь, от тени стен старого города отделился «Фиат» и двинулся за нами следом. Обнаружить нас они могли одним-единственным способом. Я остановил машину и начал искать. Рядом с выхлопной трубой магнитом была прикреплена маленькая черная коробочка более новой и миниатюрной модели, чем известные мне. Проехав еще немного, я тормознул на узкой улочке, вышел и встал, прислонившись к забору, увитому пышным вьющимся растением. Через несколько минут на дороге показался армейский джип с двумя небритыми резервистами. Я поднял руку, и они остановились. Я спросил, как проехать к Тель-Авиву. Несмотря на явную усталость, они любезно объяснили, что едут домой, в Тверию. Я прикрепил жучок к их ящику с инструментами и с улыбкой с ними простился.

К сестре мы вернулись в половине седьмого утра. В небе занимался лиловый рассвет. Я чувствовал в основании позвоночника какой-то холодок. Рели спала. Я осторожно разбудил ее, и мы вошли в подъезд. Она тут же уснула на диване в гостиной. Кравиц был уже на ногах и пил на кухне кофе.

– Даже подруг собственной сестры не можешь оставить в покое?

– Ты что, мозги отоспал, идиот?

Ему понадобилась ровно одна секунда:

– Это молодая Штампфер?

– Да.

– С чего это ты решил себя выдать?

– А какая мне разница? Через час ты будешь на работе. Ее описание будет лежать у тебя на столе, и ты все поймешь. А так я сам тебе сказал и заработал себе бесплатное очко.

Оставалось еще одно место, куда мне надо было заскочить перед сном. Я подъехал к дому Таля и нажал на кнопку домофона. Таль ответил. Когда он понял, кто говорит, в его голосе послышалось удивление, но не агрессия. Дверь открылась. Я поднялся наверх. Он стоял на пороге в майке и джинсах. И я снова подивился его стати.

– Кажется, я тебе уже говорил, чтобы ты от меня отвалил.

– Я помню. Именно поэтому и приехал.

Он задумчиво посмотрел на меня, потом распахнул дверь и сказал:

– Проходи. Я варю кофе. Будешь?

Пока варился кофе, мы болтали о том о сем. Он вспомнил, что я преподавал крав-мага[8] в его батальоне, и спросил, продолжаю ли я им заниматься. Я признался, что с тех пор набрал семь-восемь кило, и мы оба вздохнули. Когда он поставил чашки на стол, атмосфера между нами была почти дружеской.

– Ладно. О чем ты хотел поговорить?

– Тебе уже известно, что я частный детектив и что я за тобой следил.

– Да.

– В ту ночь, когда была ограблена твоя мастерская, я сидел у тебя на хвосте. И видел, что ты ограбил сам себя.

Он не набросился на меня. Даже не наорал. Он просто сидел и молчал. Это была не та реакция, которой я ожидал. Но все же я продолжил:

– Я понятия не имел о том, что увижу. Но накануне ограбления ты слишком часто отсутствовал по ночам. Твоя жена заподозрила, что ты ей изменяешь, и наняла меня. Я проследил за тобой до мастерской и видел, как ты туда заходишь. Потом я оттуда свалил. Я обязан соблюдать конфиденциальность по отношению к своим клиентам, поэтому без позволения твоей жены я не мог написать заявление в полицию. Но теперь я вынужден это сделать, потому что они подозревают в ограблении меня. Я только хотел поставить тебя об этом в известность.

Я не совсем понимал, чего хотел добиться этой исповедью. Но, так или иначе, не добился я ничего. Он улыбнулся и откинулся назад:

– Делай, что должен. Я был здесь. С женой. Мы смотрели кино.

– Не будь дураком. Нет ничего проще, чем доказать, что я говорю правду. Кто-то наверняка видел твою жену, когда она приходила ко мне. Всегда найдется какой-нибудь сосед, которому как раз приспичило выглянуть в окно.

Он обратился куда-то поверх моей головы:

– Дорогая, что мы смотрели в тот день, когда ограбили мою мастерскую?

Она появилась в дверях спальни в пушистом махровом халате:

– Мы смотрели «Гильду» с Ритой Хейворт.

– Это та, с длинными ногами?

– Она самая.

Пять минут спустя я уже был на улице. Стоял на тротуаре и смотрел в небо. Вдалеке взвыл автомобильный двигатель. Я опустил голову и увидел мчащийся прямо на меня «Фиат». Я попятился. «Фиат» выехал на тротуар. В последнюю секунду я ухитрился запрыгнуть во дворик у себя за спиной, перемахнув через живую изгородь.

Сперва кусты оцарапали мне руки, а потом я почувствовал удар. Боль от ступней поднялась к позвоночнику и достигла зубов. «Фиат» промчался дальше по улице и скрылся. Ко мне подбежал молоденький солдат, стоявший на автобусной остановке, и помог встать, повторяя без умолку: «Идиоты. Просто идиоты!» Я поблагодарил его и вернулся к своей машине. Я даже не потрудился проверить, установили они мне новый жучок или нет. Просто сидел в машине и пытался осмыслить увиденное несколько минут назад. Тот факт, что меня пытались сбить, меня не особенно смущал. Такое со мной уже случалось, и не раз. Беспокоило меня совсем другое: женой Шая Таля оказалась совсем не та женщина, которая посетила меня пару дней назад и представилась Риной Таль.

6

Домой я вернулся в половине десятого утра. Совершенно измотанный. Пожилые соседи, как всегда, копались в садике. Их потрясенные лица лучше всяких слов сказали, что видок у меня тот еще. Я улыбнулся им. Но, судя по всему, моя расцарапанная физиономия, сильно пострадавшая в акробатическом прыжке, спасшем меня от «Фиата», спокойствия не внушала. Я отказался от попытки произвести приятное впечатление и попрощался. На то, чтобы расстелить постель, у меня ушло целых пятнадцать минут. Наконец я лег прямо в одежде, прихватив с собой сдобную булочку, которую купил по дороге, и банку сметаны. Я макал булочку в сметану и ощущал, как калории движутся от горла к желудку. Последней моей мыслью, перед тем как провалиться в сон, было: наконец-то у меня появилась ниточка, за которую можно потянуть, чтобы размотать весь клубок. Мне нужно найти женщину, которая выдавала себя за Рину Таль, и выяснить, кто ее послал.

Когда я проснулся, вокруг стояла непроглядная темень. Я набрал на телефоне «15», и металлический женский голос сообщил, что сейчас двадцать один час сорок пять минут. Я охнул и скатился с кровати. Мне дали четыре дня на спасение от наркомана, которого я однажды арестовал и который зарежет меня в тюрьме, а я трачу двенадцать часов на сон. Я позвонил сестре, чтобы узнать, как дела у Рели. Рони ответила мне потоком отборной брани, и у меня сложилось ощущение, что я недостаточно занимался ее воспитанием.

– Сукин сын, я пытаюсь целый день с тобой связаться. Кравиц говорит, что ты в беде, я была уверена, что с тобой что-то случилось.

– Кравиц слишком много болтает.

– А ты слишком мало! Вечно ты лезешь на рожон. Если ты в беде, позволь ему помочь тебе. Он твой друг, и он классный полицейский. Или ты хочешь очутиться в тюрьме?

– Ошибочка. Кравиц не просто слишком много болтает, у него словесный понос. Он придет к тебе сегодня?

– Да. После двенадцати.

– Скажи ему, пусть постарается не уснуть. Я заскочу. Где Рели?

– Здесь. Кушает. Я достала ей кошерной еды из одного ресторана.

Черт возьми. Рели провела у меня два дня, и за все это время у нее маковой росинки во рту не было. Я как-то не подумал о том, что она не может есть еду из моего холодильника, в котором, кроме бекона, ничего не было.

– Дай мне поговорить с ней, – попросил я сестру.

Минуту спустя Рели взяла трубку. В телефоне ее голос звучал ниже и впервые был не таким напряженным.

– Шалом, Джош.

– Как твои дела?

– Хорошо. У тебя такая милая сестра. Жаль, что она все время ругается. Совсем как ты.

– Да.

– Когда мне можно вернуться домой?

– Я не знаю. Завтра я съезжу к твоему папе, поговорю с ним, и тогда посмотрим.

– Ты приедешь к нам сегодня?

– Может быть, позже, ночью.

– Разбуди меня, если я буду спать.

– Договорились.

Перед тем как выйти из дому, я побрился, осторожно обходя порезы. Брызгая на себя одеколоном, я чуть не заорал от боли, но, садясь в машину, почувствовал себя значительно бодрее. Я исходил из того, что фальшивая Рина Таль – или проститутка, или начинающая актриса, уверенная, что участвует в каком-то розыгрыше. Я поставил на первый вариант. Актриса – это было бы слишком просто. Серый костюм, американский акцент. Слегка пошерстив актерские агентства в городе, я бы ее нашел, но тому, кто пытался меня подставить, явно не хотелось, чтобы в одном из агентств его вспомнили.

Я поехал в направлении пляжа Тель-Барух, где обычно собираются шлюхи. В одиннадцать вечера там царило оживление. Длиннющая цепочка легковых машин в образцовом порядке двигалась по изгибам грунтовой дороги, ведущей к морю. По обочинам стояли замерзшие проститутки в плотных плащах и шортиках. Время от времени рядом тормозила машина, и водитель открывал окно. После непродолжительных переговоров женщина садилась внутрь, и машина удалялась в один из темных тупиков у дороги. Под единственным на всю округу фонарем стоял маленький передвижной буфет, принадлежащий бывшей шлюхе. Я знал ее. Женщина в возрасте, крутого нрава, одна из немногих, кто смог хоть что-то накопить с этого горького заработка. Изредка она еще принимала старых клиентов на заднем сиденье минивэна, скорее из ностальгии, чем ради денег. Я ее пару раз задерживал, когда мы оба были моложе и, как это иногда случается, испытывали взаимную симпатию.

– Привет, Джош.

– Здравствуй, Мишель.

– Я думала, ты больше не работаешь в полиции.

– Не работаю.

– Тогда что ты здесь делаешь?

– Ищу одну даму.

Она усмехнулась:

– Здесь их все ищут.

– Я в курсе. Но мне нужна одна, конкретная. Она мне кое-что задолжала.

– Ты ее не посадишь?

– Я не собираюсь никого сажать. Мне просто надо задать ей пару вопросов.

– Рассказывай.

Я коротко описал рыжую, которая представилась Риной Таль. Она на минуту задумалась:

– Ты уверен, что ничего ей не сделаешь?

– Уверен.

– Ладно, Джош. Но я тебе ничего не говорила.

– А ты, вообще, кто?

Она ухмыльнулась:

– Я сама себя часто об этом спрашиваю. Ее зовут Мири, но она называет себя Патрисия, и все ее знают под этим именем. В городе появилась года два назад. До этого работала в Хайфском порту. Она еще бывает там наездами, когда на рейд становятся суда Шестого флота. Девушка неглупая, но все деньги тратит на порошок. Знаешь, как это бывает? Идут на панель, чтобы заработать денег, а потом все деньги тратят на героин, чтобы забыть, что они шлюхи. Она работает в районе улицы Ха-Яркон, в пляжных отелях. Сюда приходит, только если там ловить совсем нечего.

– У нее есть сутенер?

– С ума сошел? Сейчас почти все девочки работают без сутенеров. Разве что арабки. Поищи лучше ее дилера. Мне кажется, он живет в Яффе.

– Сегодня она была здесь?

– По-моему, я ее видела, но она наверняка уже ушла.

– Я перед тобой в долгу, Мишель.

– Знаю. Когда-нибудь потребую долг назад.

– Догадываюсь.

На всякий случай я решил сделать кружок и поискать Патрисию. Я оставил машину у киоска Мишель, попросив ее за ней приглядеть. Я шагал вдоль дороги, глубоко вдыхая морской воздух, насыщенный солью и витавшими в нем смутными запахами разврата. Некоторые девушки улыбались мне, а те, что узнавали, – пугались. Поплотнее запахнув кожаную куртку, я обошел темные закоулки, выглядывая, не мелькнет ли в одной из мерно покачивающихся машин копна медовых волос. Полчаса спустя я уже точно знал, что ее там нет. Я спустился к морю и зашел в «Местечко на пляже», маленький рыбацкий ресторанчик с уютным баром и стульями, поставленными у самой воды. Заказал рюмку греческого узо, сжевал под нее целую миску черных маслин и двинулся на выход. Снаружи меня поджидали трое ребят. Один из них, выше меня на голову, поигрывал выкидным ножом.

– Красивый ножик.

– Закрой пасть, козлина. Нам не нравится, когда кто-то подглядывает и крутится у наших девочек между ног.

– Я не подглядываю. Просто ищу кое-кого.

– Дома у себя искать будешь. Знаешь, что я сделаю? Морду тебе немного распишу, чтобы не обознаться, если еще раз сюда заявишься.

Он оглянулся на двух других дегенератов в поисках одобрения. Они поощрительно улыбались. Нож свистнул в воздухе близко, слишком близко к моему лицу. Вдруг мне все это надоело. Слишком многие в последние дни меня били, унижали, запугивали и даже пытались задавить. Я сунул руку за пазуху и вытащил пистолет. Я использую бельгийский девятимиллиметровый FN 14 – это улучшенная версия табельного полицейского оружия предыдущего поколения. Большинство «частников» предпочитают чешский «Хеклер-Кох» двойного действия калибра 0,45, удивительно послушный и с предохранителями по обе стороны рукоятки, что делает его особенно безопасным. Я опробовал его несколько раз, и он мне даже понравился, но, наверное, я немного старомоден и не люблю крупных калибров. Крупный калибр хорош, когда у тебя нет времени целиться, но иногда требуется просто обездвижить человека на время, а не сделать так, чтобы он остался недвижим навсегда. Кроме того, у FN есть важное преимущество. Если ты достаешь его зимней дождливой ночью при слабом освещении, нет пистолета, который бы выглядел столь же грозно. Трое сутенеров отпрянули. Я протянул свободную руку ладонью вверх, и самый маленький из них, не пикнув, вложил в нее выкидной нож. Я притянул урода к себе и сунул ему ствол прямо в ноздрю. Мне хотелось сказать ему что-нибудь особенно ласковое, чтобы душа ушла в пятки, но я лишь устало вздохнул и отпустил его со словами: «Вали отсюда, придурок». Постоял там еще пару минут, глядя, как они улепетывают, и вернулся к машине.

– С каких это пор ты стал хвататься за пушку, Джош? – окликнула меня Мишель.

Я даже не поинтересовался, откуда она узнала о произошедшем на пляже. Слухи по Тель-Баруху разлетаются быстро. Вместо ответа пожал плечами и поехал на улицу Ха-Яркон. Я принялся одну за другой обследовать гостиницы. «Шератон», «Рамада», «Хилтон»… Нашел я ее в «Плазе». Толкнул вращающуюся дверь и как раз успел увидеть, как она шествует к лифту под ручку с пожилым иностранцем. Я рванул через вестибюль под удивленными взглядами группы изысканно одетых женщин, собравшихся на показ модных шуб. Одна из манекенщиц одарила меня улыбкой, явно наслаждаясь суматохой. Я опоздал всего на секунду. Патрисия – мне все еще стоило труда называть ее этим именем – подмигнула мне, и дверь лифта закрылась. Оставаться там не имело смысла. В «Плазе» слишком много входов и выходов, и наверняка ей они известны лучше, чем мне.

Я вернулся к машине. Сел за руль и задумался, кто поможет мне ее разыскать. Кое-какие идеи у меня были. В конце концов, весь криминальный мир Тель-Авива сосредоточен в двух-трех районах города. Я отправился в путь. В зеркале заднего вида появился коричневый «Шевроле», который я, кажется, видел на Тель-Барухе. Я свернул направо, на улицу Ха-Ярден, он – за мной. После нескольких петель и поворотов стало ясно, что у меня появился новый преследователь. Этот был еще более неуклюжим, чем предыдущие. Я прибавил газу. Пересек улицу Бен-Йехуда, проскочил по встречке за кинотеатр «Муграби», развернулся, встал, перегородив дорогу, и вышел из машины. Он на слишком большой скорости, едва вписался в поворот и только чудом сумел затормозить на расстоянии в несколько сантиметров от дверцы моей машины. Подойдя к водительскому окну, я тщетно пытался за тонированным стеклом рассмотреть, кто сидит внутри. И в конце концов, окинув печальным взглядом свои перчатки, заехал в стекло кулаком. Дернул за кнопку блокировки замка, рванул дверь на себя и вытащил водителя наружу. Пожилая пара, вышедшая из дома напротив, в панике развернулась и скрылась в подъезде. Я уложил водителя на капот. Не могу сказать, что я сильно удивился, узнав жениха Рели. Он боролся за возможность дышать и хрипел:

– Отпусти! Отпусти!

– Ты повторяешь это при каждой нашей встрече.

Я отпустил его.

– Где Рели?

В его голосе слышалась неуместная требовательность.

– Тебе какое дело?

– Мне есть дело. Она моя невеста. Мы должны пожениться.

– Я думал, у вас женитьба – это про «плодитесь и размножайтесь», а не про любовь.

– Где она?

– Я уже сказал. Это не твое дело. Если я еще раз замечу тебя у себя на хвосте, я сделаю из твоих яиц болтунью.

Угроза немного рассмешила меня самого, и, чтобы он этого не заметил, я влез в его машину, припарковал ее на обочине и выпустил воздух из всех четырех колес. Он принялся было скандалить, но вдруг умолк и только уставился на меня печальным взглядом. Уезжая, я видел, как он бежит за моей машиной, потом хватается за бок и садится на тротуар. Губы его шевелились, и мне казалось, что слова, которые он произносил, не прибавили бы ему уважения в глазах рабби.

Приехав в Яффу, я глянул на башенные часы на площади Полиции. Было уже за полночь. Я углубился в город и довольно долго блуждал по переулкам, пока не нашел одну из маленьких шашлычных. Заказал черный кофе и стал ждать. Ко мне за столик присел хозяин заведения – бывший уголовник, которого я в прошлом задерживал. Чтобы не схлопотать срок, он предпочел стать моим информатором и честно отработал три месяца, а потом попросил его отпустить, потому что собирался жениться. Я отпустил. Сейчас он не без опаски проговорил:

– Здравствуй, Джош.

– Здравствуй, Карандаш.

– Ты просто так заглянул или по работе?

– По работе.

Я объяснил, что мне от него надо. Он поставил передо мной несколько тарелок с салатами и исчез за задней дверью. Если салаты требовались для маскировки, то, надо признать, она удалась на славу. Я только допил свой кофе, как ко мне подсели двое молодых ребят в черных дождевиках. Мы вполголоса перебросились парой фраз, и они повели меня в другой ресторан, где к нам присоединился третий паренек, чуть постарше, и мы продолжили восхождение по запутанной яффской иерархии. По ресторанам, кафе, квартирам, стриптиз-барам и точкам, где торгуют наркотой. Через два часа я наконец-то добрался до цели: меня привели в дом Абу-Салима по прозвищу Судья. Этому арабу было под пятьдесят, и в Яффе он вознесся благодаря паре на удивление проворных кулаков и еще более проворным мозгам. По понятиям мира, в котором он обретался, он был человеком честным. Даже полиция считалась с его мнением. Когда он просил отпустить кого-то из-под ареста, к нему почти всегда прислушивались, потому что все знали, что дня через два-три полиция получит наводку и сможет арестовать кое-кого посерьезнее.

– Я слышал, у тебя проблемы, Джош?

– Так и есть.

– И тебе нужна помощь?

– Если ты знаешь, что у меня проблемы, значит, понимаешь, что да, нужна.

– Если я тебе помогу, что получу взамен?

– Ты же меня знаешь, Судья, за мной не пропадет. Не сейчас, так позже.

Он спросил, кого я ищу, и я описал ему Патрисию. Судья поиграл четками из резных белых бусин.

– Я подошлю к тебе человечка.

– Он должен хорошо ориентироваться в городе.

– Не волнуйся. Он с тобой свяжется. Ты его знаешь.

Я не задавал вопросов. Судью ни о чем не спрашивают. Захочет – сам расскажет, не захочет – нет. На обратном пути я проехал по пустынным улицам Яффы. Сколько раз я бывал тут по ночам! Патрульная машина тихо скользит по асфальту, синие огни проблескового маячка отражаются в витринах. Локоть в наглаженной форменной рубашке выставлен наружу, и три сержантские полоски белеют в темноте.

Я привык обращать внимание на вещи, незаметные обычным водителям. Вот полуоткрытая дверь со взломанным замком. Симметричные царапины на окне, над которым кто-то поработал алмазным стеклорезом. Обнявшаяся парочка, стоящая перед болезненно тощим подростком, обменивает пачку купюр на маленький пакетик с белым смертоносным порошком. На одно тоскливое мгновение мне снова захотелось стать молодым полицейским, притаившимся на темной лестничной площадке с наручниками в одной руке и тяжелым фонарем в другой. Я со злостью вдавил педаль газа. Машина в знак протеста аж подпрыгнула, но потом все-таки увезла меня оттуда.

Когда я вернулся в квартиру сестры, было уже начало четвертого утра. Никто не ложился, все ждали меня. Не успел я открыть дверь, как Рели бросилась ко мне и почти обняла. За секунду до того, как коснуться меня, она остановилась, сделала шаг назад и серьезно взглянула на меня.

– Я за тебя волновалась, – сказала она. – Видимо, зря.

– Бывает.

– У тебя лицо порезано.

– Знаю. Упал в куст с колючками.

Сестрица хихикнула и поцеловала меня. Кравиц, как человек более практичный, протянул мне банку пива. Я выпил ее в три огромных глотка. И только потом сел.

– Что теперь? – спросил Кравиц.

– Ждем звонка.

– От кого?

– Понятия не имею.

– Это как?

– Я был с визитом у Судьи.

– Судья потребует платы.

– У тебя есть идеи лучше?

Он умолк. Рели с моей сестрой варили на кухне кофе. Когда они вернулись, Рони подсела к Кравицу и тот по-хозяйски ее обнял. Я невозмутимо за этим наблюдал.

– Я ушел от жены.

– И что сказал на это наш дядя, заместитель генерального инспектора?

– Мне процитировать?

Желательно.

– Он сказал: «Слушай, Кравиц, я, конечно, ей дядя, но никогда не понимал, как ты можешь ее выносить. Я всегда считал тебя одним из лучших офицеров полиции и всегда поддерживал. В этом нет ничего личного». Мило, правда?

– Очень мило. И что ты ответил?

– Я спросил, почему он называет меня одним из лучших, хотя каждый знает, что я – самый лучший.

– Мой дорогой свежеиспеченный шурин, ты – идиот.

Он уютненько пристроился под мышкой у моей сестры и, счастливо осклабившись, ответил:

– Сам знаю.

Честно говоря, он совершал ошибку. Они с Рони были слишком похожи. Моя сестра не станет терпеть его выходки – она ему свои продемонстрирует. С другой стороны, это была их жизнь, а я и в своей-то не особенно преуспел, так что не мне было давать им советы.

– Я сегодня встретил твоего жениха, – обратился я к Рели.

– Правда? Где?

– Посреди улицы. Он пытался за мной следить. Утверждал, что должен тебя увидеть, что любит тебя и жить без тебя не может.

От удивления она широко раскрыла глаза:

– Он же видел меня всего один раз! Вернее, два. Ему дали посмотреть на меня в автобусе перед тем как свататься.

Зазвонил телефон. Я прыгнул к нему, сдернув со стола некстати прицепившуюся скатерть, а вместе с ней чашки и блюдца. Кравиц пропел: «Нервы, здесь сдали нервы» на мотив «О соле мио», но я его проигнорировал и снял трубку.

– Слушаю.

– Здравствуй, господин бывший полицейский. Слышал, я тебе понадобился.

– Кто это?

– Не узнаешь?

– Нет.

Марокканский акцент усилился:

– Это Жаки, господин полицейский. Ты что, не помнишь? Чокнутый Жаки.

Я расплылся в улыбке. Чокнутый Жаки был приблизительно одного роста с Кравицем, а выглядел, говорил и вел себя именно так, как, по мнению пожилых дам, должны выглядеть, говорить и вести себя ужасные преступники-марокканцы. Даже не видя его, я точно знал, что и сейчас, посреди зимы, его рубаха распахнута на груди, открывая взорам толстенную золотую цепь, а в уголке рта у него зажата сигарета «Мальборо». На заднем плане я слышал магнитофон, орущий песни на арабском. Однажды ночью я допрашивал его по поводу взлома на площади Государства; мы оба знали, что магазин взломал он и что я никогда не смогу это доказать. Поэтому мы просто сидели и болтали. Вообще-то он был толковым парнем и мог бы обзавестись собственной квартирой, женой и прочими атрибутами представителя среднего класса, но ему это было и даром не нужно. Он стал преступником главным образом потому, что считал, что так интереснее жить. Под утро я его отпустил, хотя мог бы помариновать в изоляторе недельку-другую, благо, закон это позволял. Когда я снял с него наручники, он улыбнулся и заявил, что отныне будет называть меня не иначе, как «господин полицейский». Потом мы с ним иногда сидели в Яффе, пили кофе, ели жареную рыбу. Он никогда не воровал в моем районе. С тех пор как я ушел из полиции, мы с ним больше не встречались.

– Как дела, Жаки?

– Шикарно, просто шикарно! У меня тут одна блондинка, которая до сих пор не знала, что бог одарил марокканцев всем, что забрал между ног у ашкенази. Но я слышал, что господину бывшему полицейскому, величайшему из великих, понадобился ничтожный Жаки. – В его голосе зазвучали деловитые нотки. – Я еще не нашел женщину, которую ты ищешь, но я знаю, кто ее дилер, и знаю, что она не получала дозу уже десять-пятнадцать часов. Думаю, в данный момент она переживает серьезный стресс. Так что тебе стоит поторопиться.

– Где ты?

Он продиктовал мне адрес. Я записал. Кравиц у меня за спиной сказал Рели:

– Ты понятия не имеешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы обучить его грамоте. До сих пор, когда ему надо написать букву «гимель», он звонит мне и переспрашивает.

Я сложил записку и сунул себе во внутренний карман. Поймав взгляд Кравица, направленный на блокнот для заметок, я хмыкнул. Постепенно теряю профессионализм. Совсем забыл, что запись можно прочитать на следующей странице по следу, оставленному нажимом ручки. Я выдрал из блокнота несколько листков и порвал их в клочки.

– Недоверие, Джош. Нет ничего хуже недоверия.

Я был не в той ситуации, чтобы подыскивать остроумный ответ, и вместо этого серьезно сказал:

– Если со мной что-то случится, найди в Яффе Чокнутого Жаки. Но пока не увидишь мой труп, ничего не предпринимай, потому что это может быть ловушкой. На время, пока тебя здесь не будет, поставь у входа охранника и не забудь выдать ему оружие, потому что эти ребята по одному не ходят.

Женщины от моих слов оцепенели, а Кравиц, все еще улыбаясь, нехорошо прищурился:

– О’кей.

Рели догнала меня у лифта:

– Ты не должен делать все это ради меня.

– Ради тебя я не делаю и малой доли всего этого. Если бы дело было только в тебе, я бы просто вернул тебя в ешиву, к отцу, и забыл обо всем.

– Тогда что происходит?

– Оставайся здесь и носу из дома не показывай. Через день-два все устроится.

– Обещаешь?

– Нет.

Лифт приехал, и я, не прощаясь, шагнул в него. Мне показалось, что она пробормотала что-то вроде: «Будь осторожен», но я не уверен.

Жаки ждал меня возле своего дома. Он не слишком изменился за то время, что мы не виделись. Прибавились только аккуратные тонкие черные усики над верхней губой. Он курил самокрутку. Меня обдало тяжелым запахом гашиша.

– Не стоит, Жаки.

– Курить? Почему? Что ты мне сделаешь?

– Я? Да я не арестовывал людей из-за одного косяка, даже когда был полицейским. Но у меня на хвосте сидит половина полиции, и тем, кто находится рядом со мной, имеет смысл соблюдать осторожность.

– А что с Кравицем?

Эти два коротышки очень нравились друг другу.

– Он с нами. Но только он.

– Ладно, господин бывший полицейский. Поехали.

Следуя его указаниям, я пробирался переулками таких кварталов Яффы, куда полиция без крайней необходимости предпочитала не заглядывать. Наконец мы остановились у совершенно заброшенного на вид дома.

– Ты уверен, что это здесь?

– Не всякая вещь такова, какой кажется на первый взгляд.

– Да ты философ.

– Мамочка твоя философ.

– И она тоже.

– Кстати, как поживает твоя сестра?

Я промычал нечто неопределенное. Жаки явно нащупывал новую социальную границу между нами. Тот факт, что я на него не рассердился, его немного обескуражил, и, когда он снова заговорил, его тон сменился на гораздо более сдержанный.

– Ты плохо выглядишь.

– Я знаю.

– У тебя проблемы.

– Еще какие.

– О’кей. Мне жаль. Я не думал, что все так серьезно.

– Ладно.

– Снова друзья?

– Да.

– Тогда пойдем.

– Жаки.

– Что?

– Ты забыл про свой марокканский акцент.

Мы оба ухмыльнулись. Жаки постучал в дверь и отошел, уступая мне место. Спустя некоторое время изнутри спросили:

– Кто там?

– Я от Судьи. Нужна доза.

– Подожди здесь.

Загремели дверные цепочки. Дверь приоткрылась, и наружу просунулась голова парня. Я распахнул дверь и со всей силы шарахнул его плечом. Он вскрикнул, а я вошел в квартиру. Парень – на вид ему было лет двадцать шесть – двадцать семь – отлетел к противоположной стене. Он был одет в черное, на руках – по массивному серебряному браслету. Парень прижал пальцы к носу, и между ними засочилась кровь. Я остановился, но не для того, чтобы пожалеть его, а чтобы оттащить в соседнюю комнату. Там я двинул ему кулаком в живот, а потом добавил прямо в разбитый нос. Он взвыл. Мы с Жаки не проронили ни слова. Мы оба знали правила игры. Наше молчание действовало страшнее любых угроз. Я бил его, не задавая ни одного вопроса, и это лишало его остатков самообладания. Я дал ему сползти по стене и огляделся. Жаки был прав. Не каждая вещь такова, какой кажется снаружи. Внутри был небольшой Тадж-Махал. Новенькая аудиосистема, телевизор с плоским экраном, кожаные диваны, мраморный столик с несколькими пепельницами. Я готов был поклясться, что ни одна из этих вещей не куплена в магазине, но меня это мало интересовало. Через некоторое время он снова мог дышать.

– Чего вам надо?

Я засветил ему ногой в пах, а когда он согнулся, ударил локтем в голову. Он упал. Над виском у него алела ссадина.

– Не увлекайся, – тихонько прошептал Жаки.

Я поднял парня и большим пальцем надавил ему на глазное яблоко. Он снова закричал.

– Заткнись, – сказал я.

Он послушно умолк, почти счастливый, что я наконец-то открыл рот.

– Когда должна прийти Патрисия?

– Примерно через полчаса.

– Какой у нее пароль?

– Какой пароль?

Я переступил с ноги на ногу и саданул ему локтем в горло. Он посинел, снова рухнул на пол и стал кататься в бессильной попытке сделать вдох.

Я дал ему поваляться с минуту и снова поднял.

– Какой у нее пароль?

– Два стука с ее стороны, три с моей, и еще один с ее.

– Хороший мальчик.

Я отвел его в туалет и с помощью рукоятки FN отправил в глубокий сон, как минимум часа на два. Мы сели и стали ждать. Жаки нашел два стакана и сварил нам очень крепкий черный кофе. Я увидел на столе листок бумаги и нарисовал на нем девушку с огромными, почти во все лицо, глазами. Я рассмотрел рисунок. Он мне чем-то не понравился. Я пририсовал еще одну девушку, поменьше, но и у этой глаза норовили выскочить за пределы листа.

Два стука. Я подошел к двери и ответил тремя стуками. Она постучала еще раз, я немножко погремел дверной цепочкой, открыл дверь и затащил ее внутрь. Кажется, Жаки тихонько присвистнул, но я не уверен. Она выглядела гораздо хуже, чем при нашей первой встрече. Под глазами – черные круги, на подбородке – полоска слюны. Пустой взгляд. Похоже, она меня не узнала. Ломка делает с людьми странные штуки.

– Где Марк?

– Вышел.

– Что значит – вышел? Мы же договаривались.

Жаки вежливо кашлянул. Мы оба повернулись к нему. В руках он держал маленький пакетик. Бог знает, когда он успел его найти.

– Это то, что тебе нужно?

– Дай!

Жаки улыбнулся.

– Скажи ему! – обратилась она ко мне.

– Сама скажи.

– Что я ему скажу?

– Жаки, смой это в унитаз.

– Нет! – Она попыталась изобразить соблазнительную улыбку, больше напоминающую оскал. – Мы можем стать друзьями. Все втроем.

– Не можем. Кто тебя ко мне подослал?

– Один человек.

Жаки встал и направился к туалету.

– Подожди! – Она прерывисто дышала, не сводя неестественно широко распахнутых глаз с пакетика, который покачивался в руке Жаки. – Это был один мужчина. Религиозный.

– Как его звали?

– Я не помню. Нет, подожди. Шимон. Да, Шимон.

– Рыжий, худощавый, рост примерно метр семьдесят пять, редкая борода, карие глаза?

– Да. Вроде так.

– Откуда ты его знаешь?

Впервые в ней прорезалось что-то похожее на ту уверенность, которую излучала приходившая ко мне женщина.

– Да ладно тебе. Половина ешивы – мои клиенты. Ты же знаешь, как у них заведено. До свадьбы нельзя. Но Патрисия – блудница, с ней можно. Вот они и ходят. И хорошо платят.

– И что он сказал тебе делать?

– То, что я и сделала. Пойти к тебе. Представиться женой Таля и попросить, чтобы ты проследил за ним.

– Он объяснил тебе зачем?

– Он сказал, что скоро должен жениться на какой-то религиозной девушке и подозревает, что у нее роман с Талем. Объяснил, что если он сам пойдет к тебе, то в ешиве могут об этом узнать и рабби воспримет это как оскорбление.

– Почему ты не рассказала мне об этом, когда стало ясно, что произошло ограбление?

– Я не могла. В «Капульски» он сидел прямо за тобой. Кроме того, он обещал удвоить мне плату, если я ничего тебе не скажу.

Я тихо выругался. Мне и в голову не пришло, что кто-то мог подслушать нашу беседу в «Капульски». Она смотрела на меня взглядом, в котором смешались мольба и страх.

– Теперь я могу получить свою дозу?

– Да. Пойдем, Жаки.

Он бросил ей пакетик, попрощался: «Пока, милочка», но она уже вытаскивала из сумки шприц, жгут, ложку и свечу и не слышала ничего.

Когда мы вышли, Жаки спросил:

– Вроде все прошло хорошо?

В ответ я пробурчал нечто нечленораздельное. На мой взгляд, все прошло слишком хорошо. Я не верю в чудеса. Уже занималось утро. Жаки выглядел абсолютно бодрым.

– Судья говорил, что за помощь полагается плата, – сказал я.

– Всему свое время, господин бывший полицейский, всему свое время. Поехали, съедим что-нибудь.

Я включил радио. Там передавали ту же песню Отиса Реддинга, которую я слушал, когда нашел Рели. Может быть, в жизни все-таки есть место случайностям. У меня оставалось семьдесят два часа.

7

Яффа уже понемногу просыпалась, когда мы вернулись на площадь Полиции. Возле маленьких пекарен на перевернутых ящиках группками сидели арабские рабочие и пили свой утренний кофе. Некоторые шумно и с искренней сердечностью приветствовали Жаки. Мы зашли в маленький ресторанчик, один из тех, что теснятся друг к дружке вдоль всего спуска из Старого Города. Я попросил для аппетита рюмку узо. Жаки сказал что-то на арабском, и вместо узо мне принесли двойной эспрессо. Я проворчал: «Ты мне не мамочка», но спорить не стал. Два молодых официанта с покрасневшими глазами принялись расставлять на столе тарелки салатов. Я вдруг понял, насколько проголодался. Жаки к еде не притронулся. Он выкурил подряд пять сигарет, глядя, как я наворачиваю. К концу трапезы, когда я решил всерьез заняться пахлавой, он стукнул меня под столом ногой. Я поднял на него рассерженный взгляд, и он глазами показал мне, чтобы я повернулся.

На пороге стояли Марко А. и Марко Б. – два старшины-ветерана, которые начинали свою службу в Яффской полиции еще в те времена, когда полицейские-евреи были здесь редкостью. Несмотря на то, что в полиции они в силу возраста уже считались музейными экспонатами, оба предпочитали работать ногами, а не сидеть за конторкой. Я был одним из сотен новичков, которых они за многие годы обучили ремеслу. Они были хорошими полицейскими. Честными, крутого замеса, и, что самое важное, они умели думать головой, а не только ежеминутно сверяться с инструкциями. По правде говоря, Марко звали только одного из них, второго звали Яков, но, кроме его родной матери, об этом уже мало кто помнил. Они были неразлучны и, подобно женатым парам, прожившим вместе достаточно долго, с годами стали очень похожи. С одинаковыми черными усами, свисающими почти до подбородка, и такой прямой осанкой, словно спины у них были вытесаны из камня. Не многие решались отпускать шуточки на тему их сходства. В основном потому, что, если требовалось поработать кулаками, взаимопонимание между ними достигало пика. Все разговоры они вели в одной и той же манере: Марко А. говорил, а Марко Б. кивал.

Они не спеша направились к нам, держа руки на поясе и упираясь большими пальцами в пряжки ремней. Обычно мы поддерживали хорошие отношения, но сейчас их вид показался мне угрожающим. Удирать от них не имело смысла. Никто лучше их не знал прилегающие переулки, и, несмотря на то, что им уже перевалило за пятьдесят, бегали они по-прежнему очень быстро. Кроме того, на этой улице не было ни одного официанта, за которым не водилось бы какого-нибудь известного им грешка. Одно их слово, и в погоню за мной бросилась бы если не вся Яффа, то добрая ее половина. Поэтому я не двинулся с места.

– Здравствуй, Джош.

– Здравствуйте. Перекусить не хотите?

Они остались стоять.

– Ты знаешь, что есть приказ о твоем аресте?

– Нет.

– Говорят, ты ограбил алмазные мастерские. Мы не поверили. Но, когда увидели, с кем ты якшаешься, решили, что тебе все же стоит пройти с нами.

Жаки уже открыл было рот, собираясь протестовать, но я взглядом приказал ему молчать.

– Когда вышел приказ?

– Сегодня утром.

– И вы верите, что я мог это сделать?

Повисло долгое молчание. Очень долгое. Тишину неожиданно прервал Марко Б.:

– Нет.

Настала моя очередь помолчать. Я медленно отпил из чашки кофе. На мое счастье, они относились к Яффскому управлению и не подчинялись Красавчику. К тому же они не очень его любили. Впрочем, его никто не любил.

– Слушайте, вы же меня знаете с той поры, как я водителям штрафы выписывал. И вы знаете, что я никогда этого не сделал бы. Кто-то меня подставляет, а начальник управления Ха-Яркон принимает эти обвинения за чистую монету и радуется.

О наших с Красавчиком отношениях были осведомлены сотрудники всех районных управлений.

В моем голосе звучала мольба. Такие вещи, как стыд и попранное достоинство, перестали для меня существовать. У меня просто не было выбора.

– Мне нужно еще два дня, чтобы раскрыть это дело. Вы мне их дадите?

Марко А. беспокойно дернулся. Они переглянулись. Две пары черных глаз вели между собой безмолвную беседу, в которой я не участвовал. Когда она завершилась, Марко Б. кивнул, а Марко А. улыбнулся.

– Хорошо, Джош. Только не крутись в нашем районе, потому что, если мы снова тебя заметим, у нас не будет выхода. Ты понял?

– Понял.

– А он? – Идеально выбритый подбородок медленно повернулся в сторону Жаки. – Он как-то связан с этим делом?

– Он мне помогает.

– Тогда твои дела действительно плохи.

Тут Жаки не удержался.

– Не так плохи, как у тебя, фараон.

Марко Б. выбил из-под него стул и толкнул Жаки головой вперед прямо под дубинку Марко А., которая взлетела намного быстрее, чем я успел моргнуть, и въехала Жаки в ухо.

– Не выступай, малыш, – тепло посоветовал Марко А.

Они пошли к выходу. У самой двери Марко А. повернулся к нам:

– Кстати, около часа назад нашли одного дилера практически без носа и с ужасной головной болью. Ты случайно об этом не знаешь?

– Нет.

– Я так и думал.

Они ушли. Следом за ними быстренько собрались и мы с Жаки. Я подвез его до дома. Он вылез из машины и прислонился снаружи к одному из окон. Он все еще держался за ярко-пунцовое ухо.

– Спасибо за помощь.

– А как я мог помочь?

– Мог хотя бы попытаться.

– Не будь идиотом. Из тюрьмы я мало что смогу сделать.

Он беззлобно улыбнулся и пошел к лестнице. Но через два шага вернулся:

– Алмазные мастерские?

– Не пытайся быть слишком умным, Жаки.

– Слишком умным быть нельзя.

Я вздохнул:

– Я этого не делал. Меня хотят подставить, и, если не найду виновных, мне конец.

– Ты уже знаешь, кто это?

– Приблизительно.

– Из местных?

– Нет.

– С этого можно поднять бабки?

– Не думаю. Может быть. Жаки, иди домой.

Он улыбнулся:

– Я не ищу больших денег. Мне своих достаточно. Моя проблема в том, что мне нечем себя занять.

– Спасибо, но я справлюсь.

– Нет. Не справишься. Если выписан ордер на твой арест, тебе нужен кто-то, кто будет вместо тебя ходить и все улаживать.

– Это будешь не ты.

– Джош! – Он все еще улыбался. – У тебя нет других кандидатов.

Не дожидаясь ответа, он отлепил себя от машины и ушел в дом. Мы оба знали, что он прав. И оба знали, что я ему позвоню. Чего там еще говорить. Жаки предлагал мне дружбу. С тех пор как Патрисия явилась ко мне под именем Рины Таль, других аналогичных предложений мне не поступало. Из окна его квартиры на втором этаже на меня с любопытством смотрела светловолосая девушка, показавшаяся мне смутно знакомой. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить. Ее фотография красовалась на стеклянной двери клуба «Ноябрь» – из всей одежды на ней была только соломенная шляпка. Насколько я мог видеть снизу, на этот раз она даже соломенную шляпку не надела.

Я нашел телефон-автомат и позвонил в полицию. Кравица на месте не было. Я поехал к дому сестры, припарковался на параллельной улице и пару раз обошел вокруг дома. Убедился, что подъезд под наблюдением с двух точек: с лестничной клетки и от ворот, ведущих во двор. Я зашел с черного хода, из подвала вызвал лифт и поднялся на крышу.

Моя сестра живет на улице Университет, неподалеку от пересечения с улицей Эйнштейн. Я на секунду задержался наверху и, прислонившись к перилам, смотрел, как студенты длинным темным роем вливаются в университет через металлические ворота. Очень хотелось курить, но я решил, что это подождет. Посредине крыши имелся квадратный люк, спускавшийся до самого низа, – через него шли трубы водоснабжения, а по стенкам были прорезаны небольшие вентиляционные отверстия. Я ухватился за трубу, которая показалась мне наиболее прочной, и по ней спустился до окна сестрицыной ванной комнаты. Попытался проскользнуть в него бесшумно, но для подобной акробатики я слишком тяжел и потому плюхнулся в ванну, слегка оглушенный. В ванную влетела испуганная сестра, за ней – Кравиц с пистолетом в руке. Я поднял руки и сказал: «Сдаюсь». Кравиц ухмыльнулся, и я понял, что ему ничего не известно об ордере на мой арест.

Несколько минут спустя мы уже сидели на кухне. По пути на кухню, я заглянул в гостиную, где спасла Рели. Я не хотел ее будить, только минутку постоял над ней в раздумье. На кухне я обнаружил Кравица с сестрицей на полу. У меня сложилось впечатление, что мои проблемы их не особенно волнуют. С другой стороны, меня не особенно волновала их половая жизнь.

– Кравиц, ты готов на секундочку слезть с моей сестры?

– Нет.

– Почему?

– Я приставлен к ней для слежки, по прямому указанию начальника полиции округа.

Они оба засмеялись, и Кравиц соизволил перестать лапать мою сестру.

– Я знаю, Джош, что ты не понимаешь, чем мы занимаемся, но, когда ты немного подрастешь, я тебе объясню.

– Скажи, телефон на прослушке?

– Придут устанавливать через два часа.

– Прекрасно. Кто из страховой компании расследует ограбление мастерских?

Рони сзади обняла его за шею, и его голос прозвучал несколько придушенно:

– Дарноль. Яков Дарноль.

Я знал Дарноля. Он был старым следователем, ему оставалось совсем недолго до пенсии. Седые, зачесанные назад волосы. Манеру разговора он перенял из старых британских сериалов и всегда одевался чуть более нарядно, чем следует. Но самой яркой чертой Дарноля была его страсть к галстукам-бабочкам. Он их коллекционировал и каждый раз, когда благодарный клиент спрашивал, что ему хотелось бы получить в подарок, с очаровательной улыбкой отвечал: «Ну, разве что какой-нибудь симпатичный галстук?» Этой странной манией темы для шуток о нем и исчерпывались. Гением он не был, зато отличался поразительной цепкостью. Профессионал с огромным опытом работы, он наизусть знал все «штуки и трюки» и намертво впивался в объект расследования, пока тот не сдавался на его милость. Он был одним из самых высокооплачиваемых страховых следователей в стране и стоил своих денег. В последние годы он немного сдал, но все еще представлял собой силу, с которой нельзя было не считаться. Я пошел в спальню и набрал его номер.

– Здравствуйте, Дарноль.

– Здравствуйте.

– Вы меня узнали?

– Да.

– У нас есть общее дело.

– Чего вы хотите?

– Поговорить.

– Прошел слух, что, если вас сдать, можно сильно улучшить отношения с полицией.

– Да. Но тогда бриллиантов вам не видать.

– А от меня что вам нужно?

– Информация.

– Получить или поделиться?

– И то и другое.

– Где и когда?

– Вы помните, где мы встречались в последний раз?

– Да.

– На том же месте. Через час.

– Хорошо.

Я вернулся на кухню. Тем временем Кравиц и Рони немного угомонились. Они сидели, соприкасаясь головами, над двумя чашками кофе и о чем-то шептались. Мне начал немного надоедать этот подростковый фестиваль.

– Кравиц, ты готов уделить мне еще минуту своего драгоценного времени?

– Только если у меня нет выхода.

– Послушай, вышел приказ о моем аресте. Красавчик пообещал подождать с этим до воскресенья, но обманул. Я хочу, чтобы ты выяснил почему.

Он выпрямился и наконец-то посерьезнел:

– О’кей.

– И еще. Если этот жирдяй хочет меня арестовать, он наверняка слил в газеты информацию. Его придворный журналист – Кляйнер.

– Как всегда.

– Материал пришел к нему сегодня утром. Он наверняка захочет подождать до вечера, чтобы нарыть побольше деталей. Сможешь задержать его до воскресенья?

– Да.

– Как?

– Легко. У него дома всегда хранится немного травки. Я нагряну к нему без ордера и арестую его. На следующий день придет адвокат и вытащит его по причине незаконных действий полиции. А я от всей души перед ним извинюсь.

– Не нарвись там, задавака. Ты мне еще нужен.

– Я тебе всегда нужен.

Сестрица смотрела на него с немым обожанием, а он победно ей улыбался. «Они будут, – подумал я, – на диво невыносимой для окружающих парой».

Я залез в ванну и по водопроводным трубам снова взобрался на крышу, на этот раз ухитрившись обойтись без членовредительства. Минуту простоял, отдуваясь, как астматик после стометровки, а потом зашел в лифт. У подъезда подпирал стену полицейский с закрытыми глазами. Через пять минут я уже был очень далеко.

Несмотря на то что у него почти не было времени подготовиться к нашей встрече, Дарноль превзошел себя. Синяя тройка, итальянские туфли светлой кожи и в довершение всего галстук-бабочка цвета бордо в белый горошек. Он сидел с прямой как палка спиной на одном из пластиковых стульев, расставленных у пляжа на набережной. Я сел рядом. В течение нескольких минут мы смотрели, как ветер треплет черный флажок над будкой спасателя. Прямо под нами, на берегу, сидели два пацана в черных прорезиненных костюмах и натирали воском доски для серфинга.

– Прохладно, – вежливо заметил он.

Я вздохнул. Дарноль всегда начинал беседу с замечания о погоде, считая это признаком высокой культуры. После того как мы покончили с обязательной программой, он перешел к делу.

– Итак, мой молодой друг, насколько я помню, в последней беседе, которую мы вели с великодушной помощью телефонной компании, вы упомянули слово «информация».

– Что вы хотите знать?

– Откровенно говоря, мое любопытство пробудило отношение к вам полиции, достойное всяческого порицания.

– Вы имеете в виду, не я ли ограбил мастерские по огранке алмазов?

– Упаси Бог. Я бы не осмелился задать столь оскорбительный вопрос, входящий в прямое противоречие со всем, что я знаю и помню о вашей безупречной репутации.

Я начал от него уставать.

– Так чего же вы хотите, Дарноль?

Он достал из внутреннего кармана трубку, набил ее табаком «Капитан Блэк» и раскурил. Поскольку декорацией к этому служило море, ему удалось выглядеть менее нелепо, чем обычно.

– Если мне не изменяет память, на этой встрече настаивали вы.

– О’кей. Когда пострадавшим выплатят страховку?

– Мы через адвоката послали письмо, в котором извещаем, что выплаты будут осуществлены только по окончании предварительного полицейского расследования.

– Это законно?

– Более или менее.

– Что это значит?

Дарноль улыбнулся. Он явно получал удовольствие.

– В каждом страховом полисе на крупную сумму обязательно присутствует пункт, обязующий пострадавшего приложить к иску заключение полиции. Обычно имеется в виду стандартное заявление, каким сопровождается открытие уголовного дела. Ну, сами знаете: «Настоящим подтверждается, что мастерские были ограблены неустановленным лицом или группой лиц». В исключительных случаях мы опираемся на то, что предварительное расследование – понятие растяжимое, и задерживаем выплаты.

– Мило.

– Я тоже так думаю.

– Вам известно, что основным владельцем мастерских является Литская ешива?

– Конечно.

– А кто в ешиве руководит финансами?

Манеры английского лорда на мгновение исчезли. Дарноль откинулся назад.

– У рабби есть дочь, которая, по слухам, находится у вас. – Он запнулся, но, не дождавшись с моей стороны никакой реакции, продолжил: – У этой дочери, которую зовут Рахиль, есть, если не ошибаюсь, жених по имени Шимон. Донельзя неприятный тип, но крайне талантливый во всем, что касается денег. Рабби возглавляет объединение хасидов Литской общины, то есть он кто-то вроде генерального директора большого предприятия. Он получил назначение за границей, в Вене, где должен открыть центр по сбору пожертвований. По их понятиям, это серьезное понижение. Мы точно не знаем почему. По-видимому, какая-то внутренняя политика.

Я про себя удивился, что Рели ничего мне об этом не сказала.

– Рабби, который сменит его, – продолжил Дарноль, – должен в ближайшие дни прилететь сюда из-за границы вместе с адмором[9], который прибывает с визитом в Иерусалим. Вместе с новым рабби приедут его доверенные лица, которые, я полагаю, захотят взглянуть на бухгалтерские книги ешивы. Так что, если этот Шимон что-то наворотил, он должен все исправить в ближайшие дни.

– И еще один вопрос. Ездил ли кто-то из замешанных в этом деле в последние дни за границу?

Это был не совсем выстрел вслепую. В Израиле трудно сбыть краденое в таких объемах.

– Достопочтенная госпожа Таль, жена Шая Таля, потратила, согласно нашим источникам, несколько часов своей жизни на перелет по маршруту Тель-Авив – Париж, откуда, по данным наших французских коллег, первым же поездом отправилась в городок Шамони, известный чудесным видом на гору Монблан. Вам ведь доводилось там бывать?

Мне не доводилось.

– Может, она любительница горных лыж?

– По ночам?

Мы оба улыбнулись. Каждый следователь-новичок знает, что швейцарская граница в районе Монблана если и охраняется, то чисто символически. Каждый, кто хочет добраться до цюрихских или женевских банков и не получить соответствующей отметки в паспорте, направится именно туда. Нам был известен еще один факт: в Израиль деньги, по-видимому, пока не прибыли. Таможенная служба обычно проявляет большое любопытство к выезжающим за границу всего на сутки и тщательно проверяет их багаж. Логично было предположить, что бриллианты отбыли в Швейцарию вместе с госпожой Таль, где превратились в наличные и были положены на счет в одном из банков. В ближайшие дни они вернутся с курьером, который будет в полном неведении об их происхождении. Как бы там ни было, для Дарноля бриллианты утеряны навсегда. Почти наверняка они уже переправлены в Антверпен, где их заново огранили в одной из местных мастерских, которыми по большей части владеют ультраортодоксы. Ему оставалось искать деньги. Я вдруг вспомнил слова вечно ухмыляющегося меламеда[10] Злоркинда: «Следуй за деньгами».

– Ладно, Дарноль, больше у меня нет вопросов. Теперь ваша очередь.

– Как получилось, что ваши отпечатки пальцев обнаружены в обеих ограбленных мастерских?

– Не имею представления. Я никогда там не был. Кто-то пытается меня подставить.

– Этот кто-то сумел подбросить ваши отпечатки с удивительной быстротой.

– Мне тоже так кажется.

– Что вы делали вчера в ешиве?

– Я был там по личному делу.

– Какого рода?

– Сожалею, но этого я сказать не могу.

– А как вы узнали, что мастерскими владеют литские хасиды?

– И этого я сказать не могу.

– Ну конечно. Вы же с Талем вместе служили в армии, если не ошибаюсь.

– Да, но мы никогда не дружили. Мы с ним даже не приятели.

– Насколько я понимаю, вчера вы нанесли ему визит, чтобы выразить свою неприязнь.

Мне следовало догадаться, что Дарноль не оставит дом Таля без присмотра.

– Вы поняли не все. Я ходил к нему, чтобы предупредить, что собираюсь разрушить его алиби.

– Разрушили?

– Нет. Жена его прикрыла.

– Очень интересно.

Он не верил ни единому моему слову, но я уже начал к этому привыкать. Мы обменялись еще несколькими вежливыми замечаниями и расстались. Дарноль был разочарован. Он совершенно справедливо полагал, что получил меньше, чем дал. Я пообещал держать его в курсе событий.

Я вернулся к дому сестры и позвонил ей из телефона-автомата на углу. Трубку снял Кравиц. Мне показалось, что я услышал глуховатый щелчок.

– Пойди пройдись. Через два часа встретимся там, куда ты бегаешь по ночам, – басом произнес я и повесил трубку.

Спустя десять минут из дома вышла Рони с огромной коробкой в руках и забросила ее в машину. Я улыбнулся. Такие трюки в духе Голливуда характерны для мозгов Кравица. Полицейский во дворе заметался, не понимая, что ему делать, но в конце концов побежал к патрульной машине, завел двигатель и поехал за моей сестрой. Спустя несколько минут из дома вышел Кравиц и с демонстративным дружелюбием опустил руку на плечо второго полицейского. Даже не слыша, о чем они говорят, я мог догадаться, что он в деталях расписывает ему, как трахался сегодня ночью. Вдвоем они уселись в «Кортину» Кравица и укатили.

Рели не спала. Она сидела на ковре в гостиной и пыталась сообразить, как включают проигрыватель компакт-дисков. Когда я вошел, она взглянула на меня смущенно:

– Не работает.

Внезапно она показалась мне совсем маленькой. Двадцатилетняя девочка, за которой гонится весь мир, а она сидит на ковре и пытается включить слишком сложное для нее устройство. Я снял куртку, уселся рядом с ней и нажал нужные кнопки. Потом мягко загнал внутрь диск Билли Холидей.

– Ты понимаешь по-английски?

– Да.

Я выбрал Good Morning Heartache. Комната заполнилась звуками бархатного голоса с приятной хрипотцой. Я потушил свет, зажег сигарету и лег на спину, позволяя телу расслабиться. Ее пальцы, которыми она осторожно дотронулась до моего лица, были сухими и теплыми. Я не шевелился. Она гладила мои царапины, от глаз к подбородку, от подбородка к шее. Медленно, опершись на локоть, она легла рядом со мной, просунув вторую руку мне под затылок. С неожиданной силой пальцы вцепились мне в плечо. Не открывая глаз, я протянул руку и обнял ее. Мои губы приникли к ее шее, а потом опустились ниже. Я коснулся ее упругой груди под тонкой тканью футболки. Она на мгновение замерла, но почти сразу ее длинные ноги сплелись у меня за спиной. Я потушил сигарету и весь растворился в ней. В ее молодости. В ее робости. Я гнал от себя мысли о Шае Тале, ее первом мужчине, и ласкал нежную кожу под одеждой. Мы не торопясь раздевали друг друга. Время от времени она останавливалась, словно перед невидимым барьером, но потом преодолевала его, и мы двигались дальше. Когда мы избавились от одежды, я скользнул языком вниз по ее телу и нежно прикусил мякоть внутренней стороны бедра, осторожно пробуя на вкус кожу вокруг заветного черного треугольника. Ее дыхание сбилось, и она потянула меня к себе. Одной рукой она обняла меня за талию, а вторую опустила ниже, лаская меня. Я приподнялся на локтях и в темноте различил ее точеное белоснежное тело. Наконец почувствовав меня в себе, она издала первый глубокий стон.

Спустя час мы лежали на кровати моей сестры. Она зарылась головой мне в грудь.

– Не может быть, – сказала она.

– Чего не может быть?

– Чтобы такое чудо происходило от ситра ахра[11].

– От чего?

– От дурного начала.

– Оно происходит не оттуда.

– А откуда?

До встречи с Кравицем у меня оставалось четверть часа. Я осторожно отодвинулся и встал. В ее глазах вспыхнула обида:

– Ты уходишь?

– Да. Мне надо торопиться. Полиция вот-вот до меня доберется.

Я совсем забыл, что она проспала все последние события.

– Издан приказ о моем аресте. Полиция думает, что это я ограбил алмазные мастерские.

– Но ведь это неправда.

– Да. Но я должен это доказать.

– Я хочу быть с тобой.

Я нагнулся и поцеловал ее в обнаженное плечо.

– Прости, дорогая, но мне нужно идти.

Я осторожно вышел из дома. Все было спокойно. Я сел в машину, медленно доехал до светофора, а там газанул и проскочил на красный свет. Насколько я мог разглядеть в зеркало заднего вида, никто за мной не следил. Спустя несколько минут я уже был у себя. Кравиц приехал раньше меня и, слегка ошарашенный, бродил по квартире, пытаясь навести хоть какой-то порядок.

Когда я вошел, он резко обернулся и наставил на меня пистолет. Я закрыл дверь. Застекленная рамка со знаменитой фотографией Картье-Брессона – мужчина бежит через лужу над собственным отражением – с грохотом упала на пол и разбилась. Кравиц инстинктивно протянул руку поднять ее.

– Брось. Что слышно?

– Кляйнер задержан, его бумаги изъяты. Красавчик вместе с другими начальниками окружных управлений – на встрече с министром, значит, раньше шести-семи часов Кляйнера не выпустят. Следовательно, в пятничных газетах он ничего напечатать не успеет. Но насчет воскресного номера не уверен.

– Как он себя вел?

– Уши до сих пор болят.

– Ты выяснил, почему выписали ордер на мой арест?

– Да. Никто всерьез не купился на эту историю с отпечатками пальцев. Но вчера Гольдштейну и Чику поступил анонимный звонок. Звонивший посоветовал арестовать Реувена Нудкевича, хозяина одной из ограбленных мастерских. Они его допросили, и он согласился пойти на сделку со следствием и дать показания против соучастников. Чик говорит, что все это ему не понравилось и что он еще никогда не видел человека, который с такой радостью соглашался бы выступить в этой роли, но Гольдштейн был на седьмом небе от счастья, а поскольку следствием руководит он, Чик ничего не смог сделать.

– И какие он дал показания?

– Именно такие, как ты думаешь. Что ты спланировал ограбление и был главным исполнителем, а бриллианты сейчас у тебя. После этого Гольдштейн пошел к начальнику управления, и они решили, что нечего тебе гулять на воле, когда против тебя столько улик.

– Прелестно.

– Джош.

– Что?

– Почему они хотят подставить именно тебя?

– Ты помнишь, что ответил Эдмунд Хиллари в ответ на вопрос, почему он взобрался на Эверест?

– «Потому, что он есть».

– Именно.

Мы в спешке распрощались. Напоследок он сказал:

– Тебе надо отсюда убираться. Через час дом будет под плотным наблюдением.

Я быстренько собрал небольшую сумку – несколько свитеров, трусы, носки – и свалил оттуда. Я не совсем представлял себе, куда мне податься, и поехал на улицу Ха-Яркон. Оставил машину на стоянке и вошел в отель «Амбассадор», возле старого здания Оперы. В вестибюле мне с усталым дружелюбием улыбнулись несколько пожилых проституток. Я улыбнулся им в ответ. Если бы я этого не сделал, одна из них наверняка запомнила бы меня, а это мне было ни к чему. Я подошел к одной из них, самой молодой, и спросил на английском, найду ли ее здесь позже.

– Я всегда здесь, сладенький.

Я заплатил наличными за два дня вперед. Администратор с любопытством уставился на пачку купюр, исчезающую в моем кармане, и я одарил его самой зловещей своей улыбкой. Он молча протянул мне регистрационную книгу. Я вписал свое имя: «Уинстон Черчилль» – и стал подниматься по лестнице. Через один пролет до меня донесся его голос:

– Вы прекрасно потрудились, защищая Британию.

– Прошу прощения, – ответил я. – Я не говорю на иврите.

Комната была довольно замызганная, но простыни, по крайней мере, были чистыми, а замок не производил впечатления такого, взломать который можно секунд за двадцать. Я не стал распаковывать вещи, поставил сумку в шкаф, вышел на улицу, поймал такси и поехал в ешиву. Пользоваться своей машиной мне не хотелось, чтобы не привлекать внимания.

На этот раз попасть к рабби оказалось проще простого. Парень, подпиравший дверной проем, был из той четверки, что пыталась преградить мне путь в прошлый раз. Я буркнул в его сторону нечто неопределенно неодобрительное, и он предпочел прикипеть к своему месту и не задавать вопросов. Я поднялся наверх, из вежливости постучался и вошел. Рабби сидел перед огромной книгой и что-то объяснял на идиш трем парням, которые слушали его, благоговейно ловя каждое слово. Запахи Рели все еще были на мне и, казалось, ощущались даже сквозь куртку, и на миг я почувствовал себя очень виноватым. Рабби поднял голову, взглянул на меня, будто не узнавая, а потом кратко что-то произнес. Трое парней встали и вышли. Не дожидаясь приглашения, я сел. Рабби смотрел в окно. Я проследил за его взглядом. Снаружи начинали собираться вечерние облака. Серые бесформенные фигуры, закутанные в тяжелые плащи, медленно двигались, неся в руках пластиковые пакеты. Он повернулся ко мне. Кресло под ним слегка скрипнуло. В его глазах стояла глубокая печаль, и мое чувство вины усилилось.

– До меня доходят разные слухи о тебе, Егошуа.

– Хорошие, я надеюсь.

– Я бы так не сказал.

– Рабби, позвольте дать вам совет.

– Конечно.

Я в точности повторил фразу Жаки: «Не каждая вещь такова, какой кажется снаружи».

– Я знаю, Егошуа, знаю. С чем ты пришел?

– Ваша ешива владеет двумя мастерскими по огранке алмазов в Рамат-Гане?

Он отмахнулся:

– Я совершенно не разбираюсь в финансовых вопросах. Ими занимается Шимон.

– Значит, настало время разобраться. Ваш Шимон устроил всю эту историю с ограблением, чтобы получить деньги по страховому полису. Помогал ему тот самый парень, у которого был роман с Рели. Теперь они собираются свалить все на меня. Вы точно знаете, что я невиновен, потому что я нашел Рели как раз во время ограбления. Проблема в том, что я не могу это доказать, пока не расскажу, что ее изнасиловали. Понимаете?

Он встал:

– Ты не можешь так поступить.

Я его понимал, ведь она была его дочерью.

– Если вы не прикажете Шимону от меня отцепиться, у меня не будет другого выхода.

– Я своими руками отволоку его в полицию.

– На вашем месте я не стал бы этого делать.

– Почему?

– Потому что изнасилование и ограбление как-то связаны между собой. Я еще не знаю как. Но если Шимон окажется в руках полиции… – Я подумал о Кравице. Ему понадобилось бы минут пять, чтобы заставить Шимона собственноручно подписать признание в ограблении королевской казны в Лондоне. – Они арестуют всех, кто хоть как-то замешан в этом деле, – продолжил я, – и мы никогда не узнаем, кто изнасиловал Рели.

Он сдался:

– Ее зовут Рахиль.

– Как скажете.

Он помолчал минуту и, по-видимому, решил не развивать эту тему:

– Чем я могу помочь тебе, Егошуа?

– Займите Шимона.

Он не понял.

– Займите его каким-нибудь делом. Пусть подметает двор, штукатурит, дает уроки детям. Все что хотите. Главное, чтобы у него не оставалось ни минуты свободного времени.

– Для чего?

– Если он будет слишком загружен, его подельнику придется высунуться из норы, в которой он спрятался, и начать вместо него заниматься делами. Я хочу знать, кто он. Если он или они приедут сюда, чтобы поговорить с вами, задержите их и дайте мне знать. Я остановился в отеле «Амбассадор» в Тель-Авиве.

Мне показалось, что за дверью раздался какой-то шорох. Я подал знак рабби, чтобы он продолжал говорить, и он принялся удивительно талантливо жаловаться в пространство на мою алчность. Я подкрался к двери, резко ее распахнул, и жених упал внутрь. Я вдобавок пнул его пониже спины. Он растянулся на полу, а потом перевернулся, держась руками за лоб. Из обеих бровей сочилась кровь. Рабби удивленно на меня посмотрел.

– У нашего Шимона много плохих привычек, вам не кажется? – бросил я через плечо и вышел.

У меня было четкое ощущение, что в беседе с рабби я что-то упустил, но я никак не мог сообразить что. Таксист все еще дожидался меня на улице с включенным счетчиком. Я откинулся на мягкое сиденье и подумал, что все идет как всегда. Ты собираешь деталь к детали и пытаешься сложить пазл. Было только два отличия. Времени у меня было значительно меньше, чем обычно, и жертвой на этот раз был я сам. На въезде в Тель-Авив меня осенило. Рабби ничего не спросил у меня о парне, с которым у Рели был роман.

8

Я решил еще раз побеседовать с Шаем Талем. Из всех, кто был связан с этим делом, он казался самым слабым звеном. Прежде всего потому, что ему было что терять. Больше, чем остальным. Когда я вышел из такси возле «Амбассадора», в воздухе уже запахло вечером. Я зашел в номер, принял душ, вывел машину со стоянки и за пять минут до закрытия подъехал к мастерской. По узкой железной лестнице поднялся в большой цех, в котором за шлифовальными станками, вращавшимися с огромной скоростью и разбрызгивавшими вокруг себя каскады ярких искр, сидело несколько человек. Все вокруг покрывал толстый слой липкой несмываемой пыли. Работники в одинаковых серых робах и с респираторами на лицах выглядели немного угрожающе. Некоторые из них пытались переговариваться, если только можно назвать разговором крики, которыми они обменивались, с трудом перекрывая шум станков. Рядом со мной стоял рабочий и пил воду из металлического кулера. Он полоскал рот и сплевывал в большую мусорную корзину мутную, почти черную жидкость. Напившись, он утер губы рукавом и криво мне улыбнулся.

Я пересек производственный цех и зашел в маленький неуютный кабинет. Таль сидел в большом кресле, обитом искусственной кожей. Он бросил на меня удивленный взгляд, сказал в телефонную трубку: «Я тебе перезвоню» – и положил ее. Не дожидаясь приглашения, я сел и облокотился на уродливый коричневый стол.

– Чего тебе?

– Пять минут.

– У тебя их нет.

– Твоя жена часто бывает в Швейцарии?

Огромная рука перелетела через стол и схватила меня за грудки. Я не шелохнулся. Спустя минуту мне показалось, что хватка слегка ослабла.

– Если ты меня побьешь, что тебе это даст?

– Ты мне не нравишься, Ширман. Совсем не нравишься.

– Да и ты не пробуждаешь во мне отцовских чувств.

Меня снова удивила его улыбка, которая прорывалась в самые неожиданные моменты, освещая его угрюмое лицо.

– Говори.

Я набрал в грудь побольше воздуха:

– Когда ты собрался приобрести долю в мастерской, тебе сказали, что старшим партнером является Литская ешива. Думаю, ты обрадовался. Решил, что они не станут слишком уж мешаться у тебя под ногами. Но в последнее время все разладилось. Заказы не поступали, старые клиенты исчезали без всяких объяснений. Ты был в отчаянии. И тут к тебе пришел рыжий худой паренек с бородой и длинными пейсами и назвался представителем ешивы. Он сказал, что в ешиве недовольны тем, как ты управляешь мастерской. В конце долгой беседы он сделал тебе предложение, от которого ты не смог отказаться: ограбить мастерскую, продать бриллианты и получить деньги по страховому полису. Он обещал, что все связанное с куплей-продажей возьмет на себя, а твоя задача – организовать ограбление. Ты согласился. Даже сам предложил жену в качестве курьера. Только есть кое-что, о чем ты не знаешь, зато об этом знаю я: они намерены тебя кинуть.

Он отпрянул от меня. По его лицу я видел, что желание отправить меня отсюда пинком под зад борется в нем с любопытством. Все-таки мне удалось поколебать его уверенность. Моя история состояла из полудогадок, но я сумел изложить ее так, что она звучала логично. В итоге любопытство победило. Он не пошевелился, только промычал:

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Правда? Они угодили в ловушку. Пока полиция не поймает того, кто признается в ограблении, они не получат от страховой ни гроша. Когда они это поняли, то попытались подставить меня и прокололись. Я не знаю, чьей была идея подбросить в мастерские мои отпечатки пальцев, но она оказалась крайне неудачной. Теперь полиции известно, что «работал» кто-то свой, и ты попадаешь под раздачу. Ты не учел, что слежка за тобой была согласована с полицией. Здесь не Америка. Это стандартные правила работы частного детектива.

Ради этой лжи я, собственно, и затеял весь разговор. Таль, конечно, мне не поверил, но я заронил в его душу сомнение. Он заерзал в кресле, а я продолжал давить, размышляя про себя, когда ему все это надоест.

– Они нашли простое решение. Отправили к тебе страхового следователя Якова Дарноля, чтобы он выслушал твою версию событий.

Это было еще одной относительно обоснованной догадкой. Дарноль никогда не прошел бы мимо такого свидетеля, как Таль.

– А теперь они начинают скидывать ему доказательства твоей лжи. Не забудь, твои друзья из ешивы всем запаслись. И записями телефонных разговоров, которые ты вел, не зная, что говоришь на пленку. И твоими отпечатками пальцев. И снимками твоей жены перед входом в швейцарский банк. И письменными показаниями скупщика, который приобрел у нее бриллианты.

– Откуда мне знать, что ты не врешь?

– Я здесь, не так ли? Не в тюрьме. А вот тебе скоро придется привыкать к пейзажу с решетками.

Тут его терпение лопнуло. Он резко встал и двинулся на меня. Но я опередил его и отскочил к двери.

– Только одного не понимаю, – сказал я. – Зачем тебе понадобилось вмешивать во все это Рели?

За это время он успел кое-как совладать с собой и вполне натурально удивился:

– Рели? Какую Рели?

К сестре я возвращался вполне довольный собой. Теперь мне оставалось только ждать, когда они сделают следующий ход. Ни машины сестры, ни «кортины» Кравица возле дома не было видно. Полицейские у подъезда тоже отсутствовали. Мне не понравилось, что наблюдение с дома сняли, но я полагался на Кравица, да и надоело мне, честно говоря, лазать по трубам. Когда я вошел, Рели испуганно дернулась и попыталась что-то спрятать. В два прыжка я оказался рядом с ней и заломил ей руку за спину. На пол с грохотом упал пистолет. Я его узнал. Это был «смит-вессон» 38-го калибра, большой и надежный, хоть и слегка устаревшей модели. В 1950-е такими пользовались нью-йоркские полицейские. Это было мое первое табельное оружие. Когда я купил FN, то «смит-вессон» отдал сестре.

– Зачем он тебе понадобился?

– Ты делаешь мне больно.

– Я еще даже не начал. Зачем тебе пистолет?

– Я его убью.

– Кого?

– Шимона.

– Зачем тебе его убивать?

– Это он, я уверена. Кравиц сказал, что все началось именно с ешивы.

– И что?

– А то, что он наверняка в этом замешан. Его вызвали из Америки, чтобы он помог с ограблением, а потом рассказали, что я опозорила его с Шаем Талем, и он решил мне отомстить. В ешиве есть много парней, которые были рады ему помочь. Они вечно на меня глазели.

Она вся дрожала. Но не в истерике, а в гневе. Меня же заинтересовало кое-что другое.

– С чего им вызывать его из Америки? Он же живет в Бней-Браке.

– Нет. Он родился здесь, но в последние годы жил в основном в Бруклине.

Я отпустил ее и сел в кресло. Почему рабби ничего мне об этом не сказал?

– Послушай. Если ты пойдешь туда и застрелишь его, мы никогда не найдем тех, кто действительно это сделал.

– Мне абсолютно все равно.

– Постарайся, чтобы тебе было не все равно. Если я их не найду, то ближайшие двадцать лет проведу в тюрьме.

– Я не хочу просто сидеть здесь и ждать. Я хочу пойти с тобой.

– Ты нужна мне здесь, у телефона.

Внезапно ее серые глаза блеснули.

– Тебе кто-то звонил, – вспомнила она. – Дарноль… Кажется, так.

– Дарноль.

Я чертыхнулся и подошел к телефону. Голос у страхового следователя звучал слегка напряженно.

– Джош, я признателен вам за то, что вы мне перезвонили.

– В чем дело?

– Похоже, в мои руки попала информация, которая может представлять для вас интерес.

– Где и когда?

– Через двадцать минут у здания мэрии.

– Буду там.

Я поцеловал Рели:

– Поклянись мне, что не высунешь отсюда носа, пока я не вернусь.

Она улыбнулась горькой улыбкой, которая так не шла к ее чистому нежному лицу.

– Чем поклясться? Именем Господа?

– Рели!

– Хорошо.

У меня не было времени разбираться, верю я ей или нет. Я вылетел из квартиры, прихватив с собой «смит-вессон», и остановился только для того, чтобы швырнуть его в мусорный бак. Было немножко жалко расставаться с верным товарищем, но я не хотел рисковать – вдруг она снова его найдет.

Через двадцать две минуты я подкатил к зданию мэрии. На улице уже совсем стемнело, и седую шевелюру поджидавшего меня возле перехода Дарноля освещали только огни проносившихся мимо автомобилей. Я снизил скорость и быстрым взглядом окинул улицу. Капельки воды из фонтана, которые разносил ветер, падали на лобовое стекло. Я остановился рядом с ним. Он был одет точно так же, как на нашей утренней встрече, только галстук сменил. На этот раз он нацепил черную бабочку в тоненькую серебряную полоску с изображениями Кролика Плейбоя.

– Добрый вечер, Джош.

– Да не особо и добрый.

– Мне жаль это слышать.

Он беспокойно переминался с ноги на ногу, глядя куда-то мне за спину. Внутренний голос прошептал мне, что пора отсюда убираться.

– В чем дело, Дарноль?

Он смотрел на меня с легкой грустью, но не более того.

– Мне очень жаль, Джош.

И тут они хлынули со всех сторон. Я насчитал шесть патрульных машин, перекрывших все возможные пути отхода. Две подъехали со стороны бульвара Бен-Гуриона, две вынырнули из-за угла улицы Ибн-Габироль, еще одна скрывалась за микроавтобусом «фольксваген», припаркованным на стоянке мэрии, а последняя выехала со стоянки торгового центра «Ган-ха-Ир». Из каждой машины выскочили по два полицейских и направили на меня пистолеты. По-видимому, кто-то распустил обо мне совсем некрасивые слухи.

Я врубил заднюю передачу, улыбнулся Дарнолю, крикнул ему: «Мне очень нравятся твои галстуки!» – и вдавил в пол педаль газа. Машина протестующе взвыла, когда я резко крутанул руль, но смогла протиснуться между столбами и по островку безопасности выскочить на стоянку мэрии. Полицейские бросились к своим автомобилям. Но где им было поспеть за нами с «Капри»! Словно сама заметив впереди просвет, она рванула к улице Блох. Я точно знал, что они будут делать. Две машины направо, две – налево, одна – за мной и одна – на месте. Мне не требовалось учить эти правила, потому что я их, черт возьми, писал. Машины, ехавшие навстречу, при звуках сирены подавали в сторону, к обочинам. Я позволил преследователям сократить дистанцию и на скорости сто километров в час дернул ручной тормоз, развернулся и полетел по встречке. Все эти пируэты сопровождались целой симфонией несущегося отовсюду скрипа тормозов. Боковым зрением я заметил стайку длинноволосых молодых парней, которые смеялись и салютовали мне вскинутыми в воздух кулаками. Одна из полицейских машин попыталась повторить мой трюк и крайне неэстетично врезалась в «ауди», двигавшуюся ей навстречу с аристократической неторопливостью. Я вернулся к зданию мэрии. Когда я проезжал светофор, то заметил Дарноля, который улепетывал со всех ног. Старый идиот решил, что я вернулся ему мстить. Патрульная машина, которую оставили меня сторожить, включила двигатель. Я притормозил и подождал ее. В кабине сидел только один полицейский. Я довел его до следующего светофора, остановился поперек движения и вывалился наружу из дверцы, находившейся вне его поля зрения. Этот умопомрачительный кульбит закончился в луже, выложенной по дну острыми камнями, на которых мне пришлось оставить небольшой лоскут своих брюк и значительную часть чувства собственного достоинства. Полицейский выпрыгнул из машины с пистолетом наперевес, подбежал к моему окну и застыл в изумлении, обнаружив машину пустой. Он открыл дверцу и взвыл от боли, когда я, подскочив сзади, с силой ее захлопнул. Пистолет выпал в салон, и я снова открыл дверцу, чтобы не сломать ему запястье. FN упирался ему прямо в почку.

– Залезай.

– Нет.

Честно говоря, я слегка удивился:

– Почему нет?

– Потому что у тебя не хватит смелости меня пристрелить.

– Да я и не собираюсь тебя убивать. Зачем? Я просто тебя так отделаю, что ты неделю не сможешь двигаться.

Он немного поразмыслил над этим. Из машины напротив вышли двое парней в армейских куртках и двинулись в нашу сторону. Я помахал им пистолетом, и они вернулись на место. Без всякой нежности я запихнул полицейского на пассажирское сиденье и дал по газам. Вырулил к парковке и загнал машину на самый верхний этаж. Кроме нас, там стояла всего одна машина. В ней никого не было. Я откинулся на спинку сиденья и стал ждать. Спустя несколько минут он начал беспокойно ворочаться. Не успел я досчитать до десяти, как он бросился на меня. Его кулак налетел на дуло FN, и, завопив от боли, он рухнул обратно на сиденье, обхватив окровавленную руку. Я протянул ему платок. Ему было лет двадцать пять, светлая кожа, открытое лицо, очень короткая стрижка, которая делала его еще моложе. Я не очень гордился тем, что мне пришлось его потрепать. Нас разделяли как минимум пятнадцать килограммов и пятнадцать лет опыта.

– А теперь, – сказал я ласково, – у меня к тебе вопрос.

Он закивал. Умный парень. Герои с разбитой головой никому не нужны. Не то чтобы я собирался его бить дальше. Но он-то этого не знал.

– Для чего понадобилась вся эта кавалерия?

– Гольдштейн был у тебя на квартире и нашел два украденных бриллианта. А рядом валялась записка от какого-то торговца оружием из Газы, в которой было сказано, что гранаты и автомат он передаст тебе в течение двадцати четырех часов. Судя по дате, записка была написана три дня назад.

Не знаю, кто тот человек, который вознамерился втянуть меня во все это, но воображение у него богатое.

– А Гольдштейн не в курсе, что торговцы оружием из Газы записками не общаются?

– То же самое сказал и Чик, но мы не хотели рисковать.

В сущности, они были правы. Я бы на их месте действовал точно так же. Я подобрал его пистолет с пола. Он со страхом следил за моими движениями. Я опустошил обойму и вернул пистолет владельцу.

– Беги домой, сынок. На сегодня с вестернами покончено.

Мы вместе вышли со стоянки, и я смотрел, как он садится в автобус номер четыре, следующий к Центральному автовокзалу. Потом я вернулся в «Амбассадор». Администратор улыбнулся мне. У него отсутствовало как минимум четыре передних зуба, а бренди от него несло так, что я чуть сознание не потерял от алкогольного отравления.

– Ну, Уинстон, ты уже нашел в Израиле друзей.

– Каких друзей?

– Тех, что ждут тебя в номере.

Я поднялся наверх, вставил ключ в скважину, повернул его, опустился на одно колено и толкнул дверь. Я не поклонник всех этих киношных трюков с выбиванием двери ногой и прыжками. Они прекрасно работают, если тот, кто поджидает тебя внутри, стоит с пистолетом в вытянутых руках точно напротив двери, но если он сдвинется на полметра в сторону и сразу начнет стрелять, то вбегающий получит в грудь всю обойму еще до того, как успеет крикнуть: «Полиция! Ты арестован!»

Пуля просвистела у меня над головой и почти бесшумно вошла в противоположную стену. Я перекатился внутрь и укрылся за кроватью. Еще один хлопок. Вторая пуля оцарапала мне запястье. Нас разделяло не больше полутора метров. Он стоял в проеме душевой и аккуратно клал каждый выстрел. Профессионал. Несомненно. Любитель попытался бы сунуться в комнату. Рядом просвистела еще одна пуля. Я поднял FN, трижды выстрелил, одновременно оторвавшись от пола и прыгнув к стене, за которой он укрылся.

Теперь никто из нас не стрелял. Мы стояли и вслушивались в дыхание друг друга. Каждый выжидал, когда другой начнет действовать. У меня в кармане все еще лежал выкидной нож, который я прошлой ночью отобрал у сутенера на Тель-Барухе. Я вынул его. Поднял пистолет и принялся колотить рукояткой в тонкую гипсовую перегородку. Меня окутало облако штукатурки, и через минуту в стене появилось маленькое отверстие. Я вставил в него ствол и расстрелял туда всю обойму. Другой рукой нажал на кнопку, и из рукоятки ножа с легким щелчком выпрыгнуло лезвие. Я еще пару раз нажал на спусковой крючок, чтобы он понял, что у меня кончились патроны. Я почти слышал его мысли: он думал, что у него есть секунд двадцать до того, как я успею сменить обойму. Он рванулся вперед и получил нож в горло по самую рукоятку.

Он умер не быстро. Мало кому удается быстро умереть. Перед тем как утихнуть навсегда, он несколько долгих минут бился и трепыхался. Смерть неряшлива. Весь пол был в крови. Я хорошенько рассмотрел его. Он был мне незнаком. Лицо нездешнее. Европейское. Я расстегнул на нем пиджак и достал из внутреннего кармана бельгийский паспорт. Мне это не понравилось. У нас не принято вызывать профессионалов из-за границы. Это слишком дорого, и, кроме того, здесь не Лас-Вегас. Тот, кто вызвал сюда этого молодчика, лежащего теперь у моих ног, вел себя так, как будто ему терять нечего. А нет ничего опаснее людей, которым нечего терять.

Я приоткрыл дверь номера и окинул взглядом коридор. Кто-то высунулся из-за своей двери, но, заметив меня, быстренько ее захлопнул. Из соседнего номера донесся женский крик: «Что это было?! Проверь, что это было?!» До приезда полиции у меня оставалось несколько минут. Я со стуком захлопнул дверь и услышал, как в ванной комнате что-то упало. Перезарядив пистолет, я осторожно туда вошел. На полу валялся «узи». В воде лежал жених Рели с красной кляксой посреди лба. Я поднял его. Его затылок представлял собой тошнотворное липкое месиво.

Я подтащил его ко второму трупу и вложил жениху в руку нож. Потом взял «узи», снял с предохранителя и изрешетил им все стены. Я не знал, смогу ли ввести в заблуждение криминалистов, но был почти уверен, что это их основательно запутает. Время. Дорога была каждая минута. Я собрал свои пожитки и ретировался через пожарный выход.

Через несколько минут я уже сидел перед маленьким киоском на набережной, у самого моря, куда пригласил себя на чашечку кофе. Я не пытался понять, почему меня хотели убить. Я точно это знал. Если бы киллер выполнил свою работу, то меня и жениха обнаружили бы мертвыми, а между нами валялись бы пара-тройка бриллиантов. Полицейские сделали бы «логичный» вывод, что мы с ним организовали ограбление, а потом, повздорив из-за добычи, пристрелили друг друга. Что касается остальных бриллиантов, они бы что-нибудь придумали. Мне доводилось закрывать дела и с меньшим количеством доказательств. Нерешенным оставался вопрос: кто все это спланировал. Группа клоунов из ешивы ни за что не стала бы убивать Шимона. Да и откуда им знать, где можно нанять заграничного киллера? С другой стороны, Таль попытался бы все провернуть самостоятельно. Всем этим делом управлял еще один мозговой центр. Как минимум, еще один.

Прямо передо мной, на улице, стояло три пинбол-машины, на которых играла группка подростков. Лучше всего получалось у высокого курчавого парня, гонявшего один и тот же шарик десять минут подряд, под победный перезвон автомата снова и снова загоняя его в хромированные лунки. Я понимал, что у меня есть все основания быть довольным собой. Я хотел, чтобы они выползли из норы и принялись метаться, и у меня получилось. Тот факт, что я еще жив, очень скоро вынудит их предпринять новые действия. Однако что-то меня беспокоило, но я не мог понять, что именно. Мимо нас в направлении «Амбассадора» пронеслись три патрульные машины с включенными сиренами. Высокий парнишка повернул к ним голову. Металлический шарик прокатился по диагонали игрового поля и исчез. Парень рассмеялся.

– Вот суки, – бросил он вслед машинам.

Я вдруг понял, что меня тревожило. Вскочив из-за стола, я бросился прочь, чуть не пролив на себя кофе. До меня дошло, где они станут меня искать на этот раз.

Через пять минут я был уже возле дома сестры. Я знал, что моя машина проходит по всем ориентировкам и полиция узнает, что я приезжал, но это было неважно. Я взбежал по ступеням. Дверь была наполовину распахнута. В бешенстве я вошел внутрь, не думая о том, что меня могут там ждать. На полу в гостиной неподвижно лежала Рели с залитым кровью лицом. Через оконный проем я успел заметить человека, спускавшегося по водосточной трубе, но не стал его преследовать – у него была слишком большая фора. От спальни к кухне тянулся кровавый след. Я пошел по нему. Моя сестра лежала навзничь на белом кухонном столе. Голая. Я не видел ее голой с тех пор, как мне было четырнадцать, а ей десять. Я перевернул ее. Она была еще теплой, и кровь продолжала капать из глубоких ран на животе и на груди. Лицо осталось нетронутым. На нем застыло выражение безумного ужаса: она знала, что с ней произойдет. Я не закричал и не заплакал. Просто стоял над ней и смотрел на эти раны. Заучивал наизусть каждую деталь. Изучал ее тело, как патологоанатом. Она умерла из-за меня. Тот, кто ее убил, искал меня, а ее прикончил, чтобы она не смогла опознать преступника. Я опустился рядом с ней на стул, взял ее мертвую руку в свою и поцеловал. Я знал, что это не вполне нормально. Но я и не чувствовал себя вполне нормальным.

Так я просидел несколько минут, набираясь сил, чтобы проститься с Рели. Наконец я встал и направился прочь из кухни, но в дверном проеме застыл. В легких совсем не осталось воздуха, как будто кто-то сдавил их огромными тисками. Рели стояла на четвереньках и поводила головой из стороны в сторону. Ее шелковистые черные волосы слиплись от крови и приклеились к вискам, но она была жива. В три прыжка я подскочил к ней, рухнул на колени и обнял. Ее голос был слабым и прерывистым.

– Джош?

– Да.

– Что произошло?

– Кто-то убил мою сестру и пытался убить тебя.

– Рони? Рони мертва?

– Да.

– Почему он не убил меня?

– Я ему помешал. Ты помнишь, кто это был?

– Я не знаю. Намного старше меня. Я его не знаю.

– Иностранец?

– Не знаю. Он молчал.

Этот диалог лишил ее остатков сил. Она потеряла сознание. Я пошел в ванную, принес влажное полотенце и обтер рану. На вид она была гораздо страшнее, чем на самом деле. Это ее и спасло. Убийца, холодно рассуждал я, пытался всадить ей нож прямо в глаз и добраться до мозга, но рука соскользнула, и он просто оцарапал ей висок. Из сосудов потоком хлынула кровь. Он решил, что она наверняка мертва, и занялся моей сестрой. По-видимому, он вытягивал из нее, где меня найти, поэтому убивал ее медленно. Потом вернулся в гостиную, убедиться, что Рели мертва, но тут появился я, и он сбежал.

Когда я закончил промывать раны Рели, она пришла в себя. Я помог ей сесть на диван. С телефона, стоявшего в спальне, позвонил в полицию, и попросил позвать Чика. Его голос, как всегда, звучал как из горловины глубокого кратера.

– Кто говорит?

– Чик, это Джош.

Он сразу насторожился.

– Здравствуй, Джош.

– Чик, я знаю, что меня ищет вся полиция. Я бы не звонил, но у меня нет выхода. Ты знаешь, что Кравиц собирался жениться на моей сестре?

– Да. Из-за этого расследование по твоему делу возглавляет не он. Почему бы тебе не прийти в участок и не сдаться? Если ты невиновен, все будет в порядке.

На какое-то мгновение мне захотелось ему поверить. За последние несколько часов я видел слишком много крови и очень устал. Это была та усталость, часть которой останется со мной до конца жизни. Но это быстро прошло.

– Послушай, Чик. Я нахожусь в квартире своей сестры. Она мертва. Кто-то исполосовал ее ножом. Дай мне пять минут, чтобы убраться отсюда, и приезжай. Только сделай так, чтобы Кравиц не видел ее такой, потому что он слетит с катушек.

Он потрясенно выдохнул:

– Мне правда очень жаль, Джош.

– Пожалей того, кто это сделал.

– Я могу чем-то помочь?

– Ответь мне на вопрос: ты меня не выдашь?

Он с минуту помолчал, а потом бросил: «Говори».

Я доверял ему. Он был честным человеком задолго до того, как стал честным полицейским.

– Разыщи Кравица и Чокнутого Жаки из Яффы и скажи им, чтобы ждали меня в полночь в гостинице «Белл».

– Это же только через два часа! Я не смогу так долго скрывать это от Кравица.

– Знаю.

– Ладно. Кстати, сегодня кто-то, подходящий под твое описание, навел большой шухер в «Амбассадоре».

– Да. Кто-то пытался меня шлепнуть.

– Джош.

– Что?

– Я рад, что ты жив.

– Я тоже.

Я вернулся в гостиную, растолкал Рели и отволок к машине. Двое подростков, привалившись к стеклу, рассматривали приборную доску. Я подкрался к ним и отвесил одному пенделя под зад. Они отбежали на несколько шагов и прокричали все, что обо мне думают. В ответ я выдал им такие конструкции, что у них челюсть отвисла, а глаза стали квадратными. Я знал, что это глупо, зато хоть немного выпустил пар. Когда машина тронулась, Рели схватила меня за руку и уставилась на покрытую запекшейся кровью царапину, оставленную пулей наемного убийцы в «Амбассадоре».

Она нагнулась и поцеловала мне руку долгим поцелуем. Когда она выпрямилась, я слегка истерично хихикнул. У нее появились коричнево-алые кровавые усы. Я стер их, а на первом же красном светофоре прижался к ней и поцеловал, забыв обо всем.

– Я люблю тебя, Джош.

– Не думаю. Это просто близость смерти. Она всегда творит с людьми странные штуки.

– Знаешь, в чем твоя проблема? С одной стороны, в тебе есть огромная потребность в любви, а с другой, ты не выносишь, когда тебя любят.

– Слишком много слов.

Она замолчала. Я достал из бардачка коробку от фотопленки, а из нее – телефонный жетон. Из ближайшего телефона-автомата я позвонил в гостиницу «Белл» и забронировал номер для господина и госпожи Кравиц. Я надеялся, что так Кравицу и Жаки будет легче нас найти. Портье на том конце провода ухмыльнулся:

– У нас тут не «Хилтон». Ничего бронировать не надо. Просто приезжайте со своей дамой и выбирайте номер.

– Мы уже едем. Спасибо.

Он еще раз хмыкнул и положил трубку. Мне было все равно. У гостиницы «Белл» было одно важное преимущество. Она расположена на соседней с «Амбассадором» улице, и я надеялся, что никому не придет в голову искать меня так близко. Голова у меня работала четко и холодно, как будто все это происходило не со мной, а с кем-то другим, но я понимал, что это признак шока. Боль нахлынет потом. Я водил давнее и не всегда приятное знакомство с насилием, но кристально чистое желание убивать появилось у меня впервые.

9

Я оставил машину неподалеку от моря. Подхватил свою сумку, и мы с Рели пошли к гостинице пешком. Она прижималась ко мне, с испуганным любопытством оглядывая подсвеченные красными фонарями маленькие бары, возле которых стояли пожилые проститутки и улыбались нам. Тель-авивский квартал греха выглядел жалкой и потасканной карикатурой на своих собратьев в Амстердаме и Копенгагене. Соль, растворенная в воздухе, отпечатала на домах серые уродливые пятна, а отблески неоновых огней с набережной, находившейся отсюда в двух шагах, только усиливали ощущение убожества. Портье походил на постаревшую плешивую и небритую копию Джона Леннона. Он сидел и читал потрепанный томик «Идиота» Достоевского.

– Я заказывал номер на двоих. На имя Кравица.

– Да.

– В номере есть телефон?

– Есть. Но разговор надо заказывать через меня.

– Хорошо.

Он снял ключ с крючка, но не протянул его мне, а принялся нервно вертеть его в руках:

– Нам не нужна здесь полиция и дырки от пуль в стенах.

Мне следовало догадаться, что слухи о стрельбе в «Амбассадоре» быстро разлетятся по гостиницам вместе с моим описанием. Мне это не понравилось. Я схватил его за грудки и через стойку подтащил к себе:

– Ты, похоже, чересчур сообразительный.

Соображал он действительно хорошо.

– Не только сообразительный, но и молчаливый.

– Таким и оставайся.

– Не беспокойся.

– Принеси нам кофе в номер.

– Немедленно.

Я забрал у него ключи, и мы отправились наверх. Рели не произнесла ни слова, но держалась за меня чуть менее уверенно. Номер оказался даже хуже, чем в «Амбассадоре», но в нем хотя бы было тепло. Мы как раз допивали кофе, когда появился Жаки. Рели сидела в углу, в своей излюбленной позе, поставив чашку себе на согнутые колени. Он посмотрел на нее и одобрительно присвистнул. Затем соизволил обратить внимание на меня.

– Здравствуй, господин бывший полицейский.

– Здравствуй.

– Говорят, вся полиция тебя ищет.

– Не вся. Двое остались заниматься регулировкой движения.

– Ну так что? Не смог обойтись без маленького Жаки?

– Мне это не доставляет никакого удовольствия.

– Я в этом уверен.

– Черт тебя побери! – Рели поднялась со своего места.

Я хотел объяснить ей, что Жаки еще не знает, что случилось с моей сестрой, но сообразил, что обращается она ко мне. Она стояла, опершись плечом о дверной косяк ванной комнаты. Ее небрежная поза не могла меня обмануть. От злости она вся кипела, хотя ее голос звучал до странности спокойно:

– Расскажи ему, что произошло.

Жаки, которого эта вспышка позабавила, взглянул на меня, и улыбка сползла с его лица. Он стремительно шагнул ко мне:

– Что случилось?

– Они убили мою сестру.

Он не жал мне руку, не произносил сочувственных слов. Он не сделал вообще ничего из того, что принято делать в подобных случаях. Только тихо сказал: «Подонки» – и сел на кровать. Я узнал этот взгляд. Я миллион раз видел его в армии. Это был взгляд бойца, ожидающего приказа. Я взял стул и сел напротив него. За десять минут я вкратце пересказал ему все события трех последних дней. Только я закончил, вошел Кравиц. Он уже выплакался. Его лицо распухло от слез, но ему было на это наплевать. Я обнял его. Он отстранился от меня и даже попытался улыбнуться:

– Привет, Рели.

Она улыбнулась ему в ответ. Потом он потрепал по плечу Жаки:

– Как дела, бандит?

– Кравиц, – пояснил я, – собирался жениться на моей сестре.

Все трое уставились на меня: мелкий уголовник, коротышка полицейский и девушка, у которой вышел конфликт с Господом Богом. Вдруг оказалось, что в сущности мне нечего им сказать. Повисло долгое молчание.

– Так что мы должны делать? – наконец спросил Жаки.

– От тебя мне пока нужны три вещи.

– Говори.

– Свою тачку я засветил. Надо, чтобы ее у меня угнали и чтобы угонщик, до того как исчезнуть, дал засечь себя полиции.

– Ты имеешь в виду кого-то конкретного?

– Марко Кац в городе?

– Марко Мост? Не знаю. Но проверю.

– Если найдешь его, напомни, что за ним должок. Еще мне нужна новая машина, не числящаяся в угоне, и место где укрыться. С соседями, умеющими держать язык за зубами.

Я понимал, что мое пребывание в «Белле» ненадолго останется тайной.

– Хорошо. Сейчас половина первого. В четыре утра я буду здесь с водителем.

– Лучше в шесть.

– Принято.

Он еще с минуту постоял и, догадавшись, что я не хочу продолжать разговор при нем, закурил сигарету и снова сел. Я вздохнул. Кравиц повернулся к нему. Его глаза налились кровью. Он был на грани срыва и искал только повод:

– Почему бы тебе не уйти?

– Что-то не хочется.

Кравиц шагнул к нему, и Жаки вскочил со стула. Мне вдруг стало ясно, что я его недооценивал. Он двигался легко, уверенно и опасно. Я встал между ними.

– Приберегите энергию для более важных дел.

Кравиц, как бойцовый петух, чьи инстинкты сильнее разума, еще какое-то время рвался в бой, но остыл так же быстро, как вскипел. Он подошел к Жаки и обнял его. В этом был весь Кравиц. Непредсказуемый, немного сумасшедший. Таким Рони его и полюбила. Я коротко объяснил, что мне от него нужно. Теперь – во второй раз за десять минут вскинулась Рели:

– Это безумие, Джош!

– Может быть.

– Если ты сделаешь это, полиция будет гоняться за тобой до конца жизни.

– Если я не сделаю этого, конец моей жизни станет вопросом ближайшего будущего.

Жаки, который успел снова усесться на кровать, начал что-то насвистывать. Странно, но выглядел он именинником, получившим долгожданный подарок. Кравиц окинул меня долгим взглядом и медленно кивнул:

– Ладно, Джош, мы все сейчас немного не в себе.

– У нас для этого есть причины.

– Ты уверен, что он в этом замешан?

– Да. Просто дело немного вышло из-под контроля.

– И что ты намереваешься делать?

– Что всегда. Сбивать их с толку, науськивать друг на друга и смотреть, что получится.

– Смешно.

– Что смешно?

– Я уже пять лет жду, когда ты снова станешь прежним. Не думал, что для этого понадобятся такие обстоятельства.

– На этом, Кравиц, с философскими отступлениями покончено.

– Ладно. Через час я тебя заберу.

– Жду.

Они вышли. Я поднял телефонную трубку и попросил администратора соединить меня с городом.

– Какой номер?

– Минуточку.

Я прикрыл трубку рукой:

– Какой у твоего отца прямой номер телефона?

Она испуганно на меня посмотрела, но номер назвала. Спустя несколько секунд я услышал в трубке тяжелое дыхание поднятого с постели человека.

– Кто говорит?

– Егошуа.

Сон немедленно слетел с него.

– Где моя дочь?

– Со мной.

– С ней все в порядке?

– Да.

– Егошуа, я все сделаю. Все что захочешь. Только не трогай ее.

– Что?

– Не трогай ее, Егошуа. Она же ни в чем не виновата. Я не сержусь на тебя. Я понимаю, ты был вынужден сделать то, что сделал с Шимоном. Но Рахиль ничего не знает. Она не такая, как он.

На мгновение мне показалось, что он сошел с ума, но потом я понял: он думает, что это я слетел с катушек.

– Рабби, я ничего ему не делал.

– Не мне судить. Бог дал, Бог взял. Я не знаю, во что впутался Шимон.

– Кто вам сказал, что это я его убил?

В его голосе слышалось тупое полусонное смирение:

– Полиция.

– С каких пор полиция, а не суд, решает, кто убийца?

– Я не знаю. Они ошибаются. Конечно, ошибаются. Я так им и скажу, Егошуа. Сразу, как только вернется Рахиль.

Это была пустая трата времени, и я повесил трубку. С момента происшествия в «Амбассадоре» не прошло и трех часов. Каким образом полиция успела прийти к окончательным выводам? Рели смотрела на меня в смятении. Напрасно я пытался придумать, чем ее успокоить. Я подобрал с пола старый конверт, достал ручку и быстро набросал крупную фигуру человека, внутри которой сидел маленький карлик и глумливо мне ухмылялся. Почему-то рисунок меня разозлил. Ни слова не говоря, я направился к замызганной ванне, помыл ее, как мог, холодной водой и наполнил горячей, почти кипятком. Тяжело отдуваясь от пара, я улегся туда и закрыл глаза.

Я не слышал, когда она вошла, только почувствовал, как ее пальцы массируют мне затылок и спускаются к лопаткам. Второй рукой она легонько, едва касаясь, гладила меня по лицу и груди.

– Бедный Джош, – приговаривала она.

Я вылез из ванны и, не вытираясь, прижал ее к себе. Она была мне очень нужна. Совершенно новое для меня ощущение. Я ни в ком не нуждался примерно с тех пор, как мне исполнилось шесть лет. На узкой жесткой кровати, которая повидала все возможные виды секса, но вряд ли видела много любви, я раздел ее. Капли влаги стекали с ее шеи на высокую грудь, и я собирал их поцелуями. Я резко вошел в нее. В этом не было никакого изыска. Мы просто цеплялись друг за дружку, пытаясь найти точку опоры в окружающем нас безумии. Мы двигались синхронно и так мощно, что кровать под нами чуть не рухнула. Наши финальные стоны слились в один вопль. Из соседней комнаты кто-то крикнул: «Мазл тов, ребята!» – и после секундного замешательства мы оба расхохотались.

Через несколько минут я встал, достал из сумки черную водолазку, черные штаны и тяжелые, кованные гвоздями, горные ботинки. Пистолет я засунул сзади за пояс, чтобы он плотно прилегал к позвоночнику. Рели не вставала с постели и, когда вернулся Кравиц, быстро натянула на себя тоненькое одеяло. Он покосился на нее и ухмыльнулся. На секунду в нем проглянул прежний Кравиц.

– Хорошо, когда в подразделении есть офицер, отвечающий за моральный облик.

– Что?

– Неважно.

Я посмотрел на него. Под старой армейской курткой его одежда была точно такой же, как моя, только вместо горных ботинок он обулся в черные высокие кроссовки. На плече висела большая черная нейлоновая сумка. Я заметил, как за пазухой у него что-то топорщится. Я подошел к нему и распахнул полы куртки. Вместо привычного кольта 45-го калибра к ремню был пристегнут «узи» в экспортном исполнении. Не обязательно быть патриотом, чтобы признать, что это лучший в мире пистолет-пулемет, с магазином на тридцать патронов, способный производить до шестисот выстрелов в минуту. Он не отличается высокой точностью, но, если заходишь в комнату, битком набитую людьми, которые не то чтобы жить без тебя не могут, просто незаменим.

Я сказал:

– Нет.

– Что нет?

– Ты со мной не идешь.

– Я тебя не спрашиваю.

– Еще как спрашиваешь. Ты мне нужен на улице. Будешь ждать в машине. Кроме того, тебе нельзя засветиться.

– Это не только твоя война, Джош.

– Может быть. Но она идет под моим командованием.

У меня не было сил препираться. Я подошел к Кравицу, вытащил «узи» из кобуры и бросил Рели, которая поймала его и тут же уронила на кровать.

– Если кто-то, кроме меня, войдет в эту дверь, стреляй в него.

– Я не смогу.

– Ну как хочешь. Тогда закончишь, как Рони.

После этих слов наступила полная тишина. Наконец она спросила:

– Как этим пользоваться?

Я показал ей. Потом мы с Кравицем вышли из гостиницы и сели в его «Кортину». Он вел машину быстро и уверенно. Спустя двадцать минут из Тель-Авива мы уже приехали в Рамат-Хен – одно из маленьких поселений, разбросанных вдоль шоссе Ха-Шалом. В них есть что-то по-европейски умиротворенное, и многие старшие офицеры армии и полиции предпочитают жить здесь, а не в городе. Кравиц припарковал машину у двухэтажного дома с двумя входами и ухоженным двориком. Часы показывали 2:20. Кравиц достал большой лист ватмана, скрученный в трубочку, и развернул его. На нем был начерчен план дома.

– Где ты это достал?

– Года два назад здесь была попытка взлома. Я консультировал хозяев по поводу установки сигнализации.

Я быстро просмотрел чертеж. Спальня располагалась на втором этаже.

– Ладно. Я пошел. Жди меня здесь.

Кравиц серьезно посмотрел на меня:

– Он очень опасен.

– Знаю.

Я вылез из машины, прихватив с собой принесенную Кравицем черную сумку, и вошел во дворик. На почтовом ящике крупными печатными буквами на иврите и на английском было написано: «Семья Бухштетер». Блестящий полицейский «Форд-Сиерра» Красавчика стоял на узкой мощеной дорожке, почти полностью укрытый навесом из виноградной лозы с тяжелыми гроздьями. Неслышно шагая, я обогнул дом и по решетке кухонного окна взобрался на второй этаж. Честно говоря, это было не очень трудно. Когда я подкрался к спальне, то понял, что не стоило так уж стараться, можно было просто вышибить входную дверь. Храп Красавчика заглушил бы любую сигнализацию. Отопление работало во всю мощь, и я почувствовал, как у меня по позвоночнику побежали струйки пота. Красавчик лежал на спине, голый; белое пузо ритмично вздымалось и опускалось. Его жена спала в другой кровати, и я был бы последним, кто упрекнул ее в этом. Его форма висела на ручке двери. Я достал из внутреннего кармана пистолет, зажег свет и в два шага очутился возле его кровати. Он мгновенно проснулся и уставился на меня спокойно и оценивающе. Сволочь или нет, но он прослужил в полиции тридцать лет, и даже я не мог заподозрить его в трусости. Его жена попыталась закричать, но вышло это так неубедительно, что я даже не глянул в ее сторону.

– Закрой рот, дура, – рявкнул он и повернулся ко мне. – Чего тебе надо?

– Ничего.

– Тогда что ты здесь делаешь?

– Я пришел тебя предостеречь.

Он чуть не расхохотался.

– Предостеречь? Меня? От чего? У меня есть свидетель, готовый на куче свитков Торы высотой в километр поклясться, что ты спланировал это ограбление. А теперь ты сам добавил к этому взлом и угрозы жизни.

Я вдруг сообразил:

– С которого часа ты дома?

– Со вчерашнего дня. Я был на совещании начальников окружных управлений с министром, а оттуда вернулся прямо домой, потому что неважно себя чувствовал. Эти почки меня добьют.

– С тех пор ты разговаривал с кем-нибудь из управления?

– Нет.

Я ему поверил. Гольдштейн, по-видимому, мечтал преподнести меня ему тепленьким, с табличкой «Виновен в предумышленном убийстве» на груди.

Тем временем Красавчик попытался встать с постели. При этом он так фальшиво кряхтел и стонал, что становилось противно. Я бросил взгляд на его жену, которая спустила с кровати ноги, явно намереваясь добраться до тревожной кнопки. Я помахал ей пистолетом, и она с удивительным проворством нырнула назад в постель и с головой накрылась одеялом. Жирдяй попытался ухватиться за ствол моего пистолета. Я стукнул его рукояткой по запястью, и он вскрикнул:

– Я тебя прикончу, Джош.

– Кто-то уже сделал это за тебя.

– Что?

– Кто-то разнес мне дом, Красавчик, кто-то следит за каждым моим шагом, кто-то приводит в полицию свидетелей, которых просто распирает от желания дать против меня показания. А еще кто-то подбросил мои отпечатки пальцев в мастерские, и этот же кто-то несколько часов назад зарезал мою сестру.

– Это… – Он умолк на полуслове.

– Договорить за тебя? «Это совсем не то, что мне обещали»? Правда, Красавчик? Ты думал, что все будет просто. На следующий день после ограбления мастерских тебе позвонили. Ты получаешь обвиняемого со всеми доказательствами – кстати, это тип, которого ты на дух не выносишь. Если тебе этого мало, еще подсыплют малость деньжат, – когда все благополучно завершится. Никаких эксцессов и лишних вопросов. Так или нет?

У меня было странное чувство, что мой голос продолжал звучать еще целую минуту после того, как я закончил говорить. Толстяк был весь мокрый от пота. Я наклонился к нему и очень тихо, почти шепотом, добавил: «Ты не любишь меня, полковник, а я не люблю тебя, но речь идет об убийстве. От него нельзя просто так отмахнуться». Терпеть не могу пафоса, но он всегда срабатывает.

Красавчик смотрел мне прямо в душу. В его взгляде было столько ненависти, что становилось страшно. Но в нем было и признание поражения.

– Чего ты хочешь?

– Ничего. Просто ставлю тебя в известность, полковник. Тебя продали, и по дешевке. Слишком много людей видело, как я вхожу в твой кабинет и выхожу из него. Твои бородатые подельники струхнули. Они пришли убить меня, а нашли мою сестру. Но теперь они думают, что мы с тобой работаем в паре. Они даже сомневаются, а действительно ли я ушел из полиции. Может, я работаю под прикрытием. На них висит убийство. А в тюрьму им очень не хочется. И они вешают все на тебя.

– Не выйдет.

– Да ну? Ты слишком часто с ними встречался, Красавчик. У них твои фотографии и записи ваших бесед. Разведка донесла тебе, что я в «Амбассадоре», и ты снял наблюдение с дома моей сестры. Когда все это всплывет, кто-нибудь обязательно вспомнит, что это ты отдал приказ арестовать меня. Они не могут себе позволить, чтобы ты сломался на следствии и рассказал, от кого получал деньги.

– Этого не будет.

– Да. Мы оба это знаем. А они – нет.

В Тель-Авив мы опять возвращались с превышением скорости. Дул холодный ветер. Я прикурил «Нельсон». Учитывая, что я ставил своей целью запугать и разозлить всех замешанных в этом деле, с заданием я справился на отлично.

– Кравиц!

– Да?

– Можешь оказать мне услугу?

– Какую?

– Надо сообщить нашим родителям, что Рони больше нет, и помочь им с похоронами. Сам я к ним пойти не могу. Там наверняка выставлено наблюдение.

– Я обо всем позабочусь.

– Они люди пожилые, Кравиц, и от меня они видели мало хорошего. Рони для них всегда была светом в окошке. Им будет очень тяжело.

– Могу себе представить.

– Сделай так, чтобы похороны состоялись в понедельник.

– Это еще через три дня.

– Да.

– Почему?

– Потому что до понедельника все будет кончено.

– Ты уверен?

– Нет.

– Мне срочно нужен кофе.

– И мне.

Было пять часов утра, вокруг стояла непроглядная темень. Кравиц зарулил на центральную автобусную станцию и подогнал «Кортину» к стоянке такси. Я уже почти забыл, какие преимущества дают номера красного цвета[12]. Мы сидели и пили крепкий кофе из грязных стаканов, поглядывая на водителей такси, все как один носивших серо-голубые шерстяные кепки, будто они принадлежали к какому-то тайному братству со своей униформой. Из кипы газет, перевязанных тонкой бечевкой, Кравиц выдернул одну и начал ее листать. Спустя несколько минут он развернул газету на второй странице, положил на стол и указал мне на заметку под заголовком «Глава литских хасидов прибывает сегодня в Израиль». В заметке сообщалось, что адмор поселится в доме промышленника и религиозного деятеля Менахема Вайрштейна и в ходе своего визита встретится с рядом членов правительства и с несколькими видными раввинами из Иерусалима и Бней-Брака. Я упер небритый подбородок в край стакана и немного поразмышлял над этим. Кравиц наблюдал за мной.

– У тебя ничего не получится.

– Что именно?

– Встретиться с ним.

– Почему?

– Его охраняют.

Я улыбнулся. Через несколько секунд заулыбался и он:

– Ладно. Я ничего не говорил.

Я взглянул на часы.

– Пойдем. Мне пора на свидание с Жаки.

Он подвез меня к гостинице и уехал. Администратор поднял на меня испуганный взгляд, значения которого я не понял, и снова уткнулся в свою книжку. Я поднялся наверх. Дверь была полуоткрыта и плавно покачивалась в такт мерному урчанию кондиционера. Я достал пистолет и осторожно вошел. Комната была пуста. Рели исчезла. Ее вещи были разбросаны по полу. Если здесь и происходила какая-то борьба, она была очень короткой.

Я бегом спустился вниз и, воспользовавшись ступеньками как трамплином, перепрыгнул через стойку и схватил портье за горло. Его очки полетели на пол.

– Где она?

– Не знаю.

– Что произошло?

– Сюда кое-кто приходил, – торопливо заговорил он. – Парень. Здоровенный такой. Он описал мне тебя и девушку и спросил, здесь ли вы. Я ответил, что нет. Тогда он сказал, что обойдет номер за номером и поищет. У меня не было выхода.

– О’кей. Ты ему сказал. Что дальше?

– Он поднялся наверх, а через несколько минут вернулся с большим свертком на плече, и ушел.

– В свертке была девушка?

– Не знаю. Думаю, что да.

– Тот парень. Как он выглядел?

– Я же сказал, здоровенный. Метр восемьдесят пять, может, больше. Короткая стрижка. Говорит как военный.

Таль. Но почему? Я снова перелез через стойку, на этот раз неуклюже, и шмякнулся в одно из мягких кресел, стоявших в маленьком лобби. Спустя четверть часа кто-то дотронулся до моего плеча. Я поднял голову. Передо мной стояли Жаки с Мостом, который за те годы, что мы не виделись, сильно постарел.

– Здорово, Джош. Слышал о твоей сестре. Соболезную.

– Как дела, Мост? Много лет прошло.

Улыбка осветила морщинистое лицо:

– Уже много лет никто не называет меня «Мост».

– Да, Марко. Нас все меньше и меньше.

– Но в свое время мы были лучшими.

– Может быть.

Марко Кац был единственным в Израиле человеком, которому почти удалось победить в профессиональных автомобильных ралли. В юности он участвовал практически во всех европейских соревнованиях и даже в африканских гонках. После третьей аварии, когда платины в его скелете стало больше, чем костей, он решил вернуться в Израиль и основать здесь клуб автолюбителей. Он не только разорился, но еще умудрился запутаться в долгах перед собственным партнером. Какое-то время он проработал на аттракционе «Смертельный вираж» в луна-парке, где под неистовые крики детворы гонял по отвесной стене. Но когда кредиторы надавили на него всерьез, он начал принимать заказы от преступного мира. К его чести следует добавить, что никто его ни разу не догнал. После одного дела, в котором он засветился, в полиции решили, что пора отправить его за решетку. Я тогда был совсем молодым детективом, и мне поручили его поймать. За две недели я переговорил чуть ли не со всеми осведомителями и вскоре узнал, что он поспорил с кем-то, что въедет на мотоцикле на арку моста через реку Яркон и спустится с другой стороны. Затея представлялась мне безумной. Но на всякий случай в назначенную ночь я приехал туда и действительно увидел его. Он прогревал двигатель мотоцикла. Я тихонько подошел сзади, и не успел он дернуться, как наручники уже сомкнулись у него на запястьях. Он не кричал и не протестовал. Просто объяснил, что поспорил на все свои долги, и, если проиграет пари, ему конец. Я знал, что, если он упадет и разобьется, я вылечу из полиции, но он так на меня смотрел, что я сдался. Кроме того, меня, как и всех остальных, разбирало любопытство, удастся ли ему проделать этот головокружительный трюк. Я снял с него наручники в обмен на обещание, что после спуска с моста он направится прямиком ко мне. Он еще немного прогрел двигатель, потом отъехал метров на пятьдесят, развернулся и на скорости сто двадцать километров в час взлетел на крутое и скользкое арочное ограждение шириной сантиметров тридцать и высотой с четырехэтажный дом, после чего спустился с него, подкатил ко мне и, не говоря ни слова, вытянул руки вперед. В итоге он получил три месяца ареста и кличку Мост.

– Марко, как думаешь, сможешь ты уйти от полиции, если я дам тебе подходящую тачку?

Он снова улыбнулся:

– Может, мне и не двадцать лет, Джош, но всем этим сосункам я дам сто очков вперед.

– Жаки объяснил тебе, что надо делать?

– Да. Я подъезжаю к зданию полиции на Дизенгоф, жду, чтобы меня заметили, вывожу их за город и там сбрасываю с хвоста.

– Спасибо, Марко.

– Все в порядке. Я возвращаю старый долг.

Я повел их к машине. Марко выглядел слегка разочарованным, но только до той минуты, пока я не поднял капот. Тогда он принялся поглаживать правое крыло моей «Капри», и я уже забеспокоился, что он никогда не перестанет.

– Не волнуйся, Джош. С этой девочкой мы отправим их искать нас по всему свету.

Мы оставили его и пошли смотреть машину, которую раздобыл мне Жаки. Это была новенькая «БМВ-730» черного цвета.

– Ты уверен, что она не краденая?

– Конечно, краденая. Только не здесь. Посол Западной Германии в Каире все еще надеется ее найти.

После заключения мира с Египтом между нашими странами началась оживленная торговля угнанными автомобилями. В основном поток шел в обратном направлении, из Израиля в Египет, но изредка просачивались машины и с той стороны границы. Мотор довольно заурчал, когда я завел его, и мы двинулись к дому Таля. Его машины на стоянке не было. Мы с Жаки поднялись по лестнице и постучали в дверь. Ответа не последовало. Я отступил на несколько шагов, чтобы вышибить дверь, но Жаки остановил меня жалобным взглядом, вытащил связку отмычек и с третьей попытки открыл замок. Дом был пуст. Мебель, телевизор, стереосистема стояли на своих местах, но вещи повседневного пользования: одежда, обувь, зубные щетки – все исчезло. Семейство ушло в подполье. Я не испытал удивления, только злость. Из квартиры Таля мы поехали в Яффу. Жаки указывал мне дорогу, пока мы не добрались до какого-то на вид заброшенного склада. Я припарковался, и мы вылезли из машины. У дверей Жаки остановился:

– У меня для тебя сюрприз.

– Ненавижу сюрпризы.

10

Жаки с подчеркнутой торжественностью распахнул двери. У стены, связанная толстым резиновым шлангом, лежала Патрисия, мнимая Рина Таль, и крыла нас на чем свет стоит. Судя по богатству словаря, она готовила свою речь как минимум несколько часов.

– Что она здесь делает?

– Ее подружка рассказала мне кое-что любопытное.

Патрисия прохрипела с пола:

– Я ее убью.

Жаки ухмыльнулся:

– Могла бы уже усвоить, что наркоману ни на кого нельзя полагаться. Особенно на другого наркомана.

Он снова повернулся ко мне:

– Сегодня утром ее видели в баре «Жано». Она сидела там, одетая скромно, как монахиня, и кого-то ждала. Ты знаешь это место?

Я знал. Это был маленький вонючий бар, в котором шлюхи последнего разбора дрочили клиентам на диванчике возле уборной. Они зарабатывали такие крохи, что, насколько я слышал, преступный мир их даже не крышевал. Сюда никогда не заглядывали собирающие дань полицейские, а уж они – настоящие трупоеды. Патрисии с ее положением в профессиональной иерархии такая дыра абсолютно не подходила. Я повернулся к ней:

– Это место не из тех, где ты работаешь.

– Зато ты туда ходишь по три раза в неделю.

– Мне еда там нравится.

– А не пошел бы ты…

Жаки прервал нашу, если так можно выразиться, беседу и деловым тоном продолжил:

– Она просидела там пару часов, а потом появился какой-то религиозный парень и передал ей большой конверт. Она полетела прямиком к своему дилеру, но тот все еще в больнице, – он глянул на меня ничего не выражающим взглядом, – и вместо него там ее встретил я. Когда я ее поймал, конверт все еще был при ней.

Он приподнял одну из каменных плиток в полу и извлек большой конверт, набитый долларами.

– Сколько?

– Десять тысяч. Мелкими купюрами. Недостаточно, чтобы выйти на пенсию, зато хватит, чтобы целый месяц быть под кайфом.

Я снова повернулся к ней:

– Мне казалось, ты с ними порвала?

– Да пошел ты…

– Я очень устал. Ты будешь отвечать или мне тебя стукнуть?

– Сладенький, я за свою жизнь повидала больше клиентов с хлыстами и наручниками, чем могу сосчитать. Думаешь, я тебя испугаюсь?

Я наклонился к ней и схватил ее за щеку большим и указательным пальцами. Кожа была прохладной и чуть влажной.

– Жаки, у тебя нож при себе?

– Да.

Это был тайваньский выкидной нож с рукояткой, покрытой фальшивым перламутром, и двадцатисантиметровым лезвием. С сухим щелчком я раскрыл его.

– Или говори, или я немного подправлю тебе черты лица.

Судя по всему, что-то в моих глазах ее напугало, потому что она враз сменила тон на ласково-плаксивый.

– Я не виновата, Джош.

– Меня не интересует, кто виноват. За что он дал тебе денег?

– Я тебе уже говорила. За то, что я заманила тебя в ловушку.

– Десять тысяч долларов?

– Жаки, скажи ему.

– Джош, я тебе говорю.

– Ладно.

– Я клянусь, Джош.

– Ну, если клянешься, это другое дело. Теперь я тебе верю. Что ж ты раньше не поклялась, мы бы сэкономили кучу усилий.

Она смотрела на меня растерянно. По-видимому, ирония была не самой сильной ее стороной. Внезапно меня осенило. Я уперся коленом ей в ребра и поднес нож прямо к щеке, смертельно побелевшей даже под двумя слоями макияжа.

– Он заплатил тебе не за то, что ты сделала. Он заплатил тебе за то, что ты мне соврала. За то, что сказала мне, что это он прислал тебя ко мне и велел нанять меня следить за Талем. Так?

Ее голос перешел в визг:

– Я не виновата!

– Так или нет?

– Так, скотина, так!

Нож царапнул нежную кожу под скулой. Она снова завизжала.

– Кто тебя нанял? Кто велел обратиться ко мне, чтобы я следил за Талем?

– Таль.

Я откинулся назад, а она, извиваясь ужом, попыталась отползти от меня. Ее щека была в крови. Двумя взмахами ножа я перерезал резиновый шланг.

– Проваливай.

У двери она остановилась:

– А что с моими деньгами?

– С какими деньгами?

– Скотина.

– Ты повторяешься.

– Джош, послушай, мне нужны деньги на дозу.

– Жаки, сколько стоит одна порция дури?

– По городу сейчас разошлась крупная партия. За двести зеленых она улетит на седьмое небо.

Я вытащил из конверта две сотенные купюры, смял и бросил ей.

Она нагнулась и, царапнув ногтями о бетон, подобрала деньги с пола. Подняла на нас взгляд, полный страдания, и снова на одно мгновение стала хорошенькой девчонкой из Хайфы. Потом она исчезла.

– Когда-нибудь, – сказал Жаки, – я отправлю эту дурочку на лечение.

– Только не влюбись мне сейчас.

– Ладно.

Я был немного напуган. Нет, не тем, что она мне рассказала, а собой. Я точно знал, что, если бы она не заговорила, я бы ее порезал. Таким я себе совсем не нравился. А может, и нравился. Из унылого оцепенения меня вывел голос Жаки. Жаки стоял, прислонясь к стене, и выглядел так, будто что-то его забавляло.

– В этом деле сплошные психи.

– Почему?

– Таль платит деньги, чтобы за ним следили. Религиозный платит, чтобы его шлепнули. Где логика?

Я не отозвался. Сполз по стене, уселся на пол и принялся искать по карманам сигареты. Жаки немного подождал, понял, что я не собираюсь отвечать, и тоже уселся на полу по-турецки. Зажав зубами тяжелый золотой медальон, висевший у него на шее, он разделил стопку купюр на две равные части и одну из них подтолкнул мне. Я согнул пачку пополам и сунул во внутренний карман. Еще неделю назад я, может, и отказался бы взять эти деньги, но сейчас мои моральные устои лежали, замороженные, в одном из холодильников полицейского морга. Нет, я не перешел на другую сторону баррикады. Просто баррикады больше не существовало.

– Сигареты есть?

Он кинул мне запечатанную пачку «Мальборо». Я ободрал целлофановую обертку и закурил. Минуту спустя Жаки поднялся с пола, открыл шкафчик, которого я раньше не замечал, достал бутылку «Джека Дэниелса» и снова уселся рядом со мной. Мы сидели, молча курили и пили виски. Через полчаса мои мысли перестали вести себя как машинки на автодроме в луна-парке и начали выстраиваться в определенном порядке.

– Жаки, какая польза была Талю посылать ко мне Патрисию и нанимать меня следить за ним во время ограбления?

– Представления не имею.

– Ладно, спрошу по-другому. Где меня не было?

– Дома.

– А еще?

– Не знаю. Нигде.

Я улыбнулся. Он непонимающе уставился на меня. Через минуту его лицо просветлело, и он выпалил:

– Он, в отличие от всех остальных, точно знал, где ты, и мог спокойно тебя подставить, уверенный, что у тебя нет алиби.

– А почему Шимон, тот религиозный парень, заплатил Патрисии, чтобы она сказала, что нанял ее он? Какая ему была в том польза?

Жаки с минуту помолчал:

– По-моему, никакой.

– Мне тоже так кажется. Какой вывод из этого можно сделать?

– Никакого.

– В том-то все и дело. Ему от этого никакой пользы. Но кому-то польза в том была. И этот кто-то кто приказал Шимону заплатить Патрисии.

– И чего же этот кто-то пытается добиться?

– Выиграть время.

Я произнес это так резко, что Жаки вскочил на ноги, решив, что мы должны срочно куда-то бежать.

– Кто-то уже три дня заставляет меня гоняться за привидениями. У меня на хвосте висит полиция. Гора улик против меня растет. Этот человек видит, что, чем больше времени проходит, тем глубже я увязаю. Это он дергает за ниточки так, чтобы одна кукла не догадывалась о существовании другой.

– И он хотел, чтобы ты следил за Шимоном, а не за Талем?

– Не уверен. Это же не секрет, что когда-то я работал в полиции. Он понимал, что рано или поздно я выйду на Патрисию.

– И что ты собираешься теперь делать?

– А ты как думаешь? Найти его.

– И посадить в тюрьму.

Я промолчал.

– Не будь идиотом, Джош. В каждой тюряге есть как минимум три человека, которые будут счастливы свести с тобой счеты.

– Может быть.

Я с трудом поднялся. Перед глазами у меня отплясывал «Джек Дэниелс».

– Куда ты?

– К родителям.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Да. Эта бутылка.

– Бери.

Я взял бутылку и направился к выходу чуть более твердым, чем требовалось, шагом.

Жаки с сигаретой в зубах улегся на железную койку и закинул руки за голову.

– Жаки, а все-таки, почему ты мне помогаешь?

– Ты не поверишь, даже если я скажу правду.

– Попробуй.

– Правду?

– Только правду.

– Ты мне нравишься.

– Не может быть.

– Я же сказал.

– И все-таки?

Он снова сел.

– Четыре с половиной миллиона долларов – это очень большие деньги. Кое-что может перепасть и маленькому Жаки.

– А если нет?

– Нет так нет, – ухмыльнулся он. – Главное, что пока мне не скучно.

Он снова улегся и закрыл глаза. На его лице замерла счастливая улыбка.

Снова пошел дождь. Я несколько минут простоял рядом с машиной, задрав лицо и пытаясь поймать губами немного воды. Когда я опустил голову, меня так повело, что на какую-то кошмарную долю секунды мне показалось, что я ослеп. В конце концов я кое-как завел «БМВ» и со средней скоростью сорок километров в час поехал к родителям. Спящие кварталы казались мне призраками. Если в мире и существовало место, которое я мог считать своей территорией, это был квартал, в котором жили мои родители, – улица Фруг, к западу от Дизенгоф. Возле их дома стоял Чик с двумя не знакомыми мне молодыми полицейскими. Его рука демонстративно лежала на груди. Большой и указательный пальцы вытянуты, остальные поджаты. Я помнил этот знак: «Свой». Им пользуются в отделах по борьбе с наркотиками австралийской полиции, когда во время облавы попадается сынок какой-нибудь важной персоны и его нужно быстро и элегантно вытащить. Мы с Чиком однажды ездили в Австралию с лекциями и как-то вечером в Мельбурне пошли выпить с одним инспектором, рыхловатым ирландцем, который рассказывал похабные анекдоты и между делом прикончил две бутылки виски «Бушмилс». При этом голубые прожилки у него на носу даже не поменяли оттенка. Я хорошо запомнил тот вечер потому, что один упившийся вдрызг полицейский отпустил какую-то антисемитскую шуточку, после чего мы с Чиком и ирландцем разнесли этот паб в щепки. В пять утра, когда над Мельбурном занялся лиловый рассвет, мы втроем стояли у забора во дворе местного полицейского участка и мочились. Мимо нас прошла шумная группа: несколько полицейских вели группу задержанных. Полисмены на секунду остановились отдать честь инспектору. Он отсалютовал им в ответ, и, когда отнял руку ото лба, мы увидели, что он вытянул большой и указательный пальцы в направлении одного из арестованных. Это был юноша с пухлыми плечами и обвисшим брюшком. Один из полицейских подошел к нему, снял наручники и дал ему чудовищного пинка под зад. Парень упал на четвереньки, быстро вскочил и со всех ног пустился бежать, пока не исчез за углом. Инспектор обернулся к нам с извиняющейся улыбкой: «Сын мэра. Вечно влипает в неприятности, молодой придурок». Наши лица выразили недоумение, и тогда он объяснил нам значение своего жеста. Мы с Чиком пару раз прибегали к нему, когда работали по делам о наркотиках. В отношении особо важных персон все полиции мира ведут себя одинаково.

Я подошел к Чику. Он пожал мне руку и сказал:

– Здравствуйте, господин Ширман. Я очень сожалею о вашей племяннице.

– Спасибо, друг мой. Прошу прощения, не помню вашего имени.

– Чик. Я приходил к вам вместе с Джошем.

– Ах, да. Конечно. Спасибо большое. Джош там?

– Боюсь, что он не придет. Его разыскивает полиция.

– Не может быть. За что?

– Обычные следственные мероприятия. Я убежден, что скоро все разъяснится.

Один из молодых полицейских, худощавый парнишка с умным лицом, взглянул на меня подозрительно, но не произнес ни слова. Я сдержал порыв бегом ринуться вверх и начал подниматься по ступеням медленным солидным шагом.

Дверь открыла тетя Наоми, одна из моих четырех тетушек. По отношению к тетушкам у меня нет никакой дискриминации. Я всех их не выношу в равной мере.

– Здравствуй, тетя Наоми.

– В этом ты весь, Егошуа. Это так для тебя характерно. В семье горе, а тебя носит непонятно где. А потом ты являешься с бутылкой виски.

– Я сожалею.

– «Я сожалею»! Это все, что ты можешь сказать? Я уже говорила твоему отцу, что наверняка это ты впутал Рони в свои делишки, и вот чем все кончилось!

– Заткнись, – попросил я и прошел в квартиру, собрав в кулак всю волю, чтобы не обернуться и не посмотреть на ее физиономию. В гостиной сидело человек двадцать, по большей части родственники разной степени близости. Мамы в комнате не было – судя по звукам, доносившимся из спальни, она сидела там и плакала на плече у одной из подруг. Когда я вошел, папа поднялся и посмотрел на меня поверх голов всех присутствующих. Так, глядя друг на друга, мы простояли минуты три или четыре. Я вдруг понял, что уже много лет не смотрел на него. Точнее, не присматривался к нему. Он очень высокий, почти метр девяносто, и гораздо стройнее меня. Думаю, когда-то он был интересным мужчиной. В отличие от матери, да и всей остальной родни, он никогда не давал мне понять, что считает меня неудачником. Один из редких приступов ярости случился с ним, когда я поступил на работу в полицию. Мама на протяжении двух дней громко жаловалась, что не для того они так много вкладывали в мое образование, а кончилось все тем, что посреди ужина он встал, схватил пепельницу, которая стояла рядом со мной, и запустил ею в окно. Воцарилась удивленная тишина, и он сказал: «Если Джош решил стать полицейским, это его право, но в моем доме я больше не желаю слышать об этом ни слова». В свое время он был талантливым репортером и входил в небольшую, но блистательную когорту профессионалов, задавших стандарты израильской журналистики. И сейчас, в свои шестьдесят девять, он иногда писал статьи. Мне очень нравилась его манера. Ясная, без пафоса, понятная каждому. Я пересек гостиную и обнял его. Он заплакал. Из-за разницы в росте ему пришлось опустить голову мне на плечо. Остальные смотрели на нас грустными глазами, и от этих взглядов меня тошнило.

– Папа, мне надо с тобой поговорить.

– Пошли в спальню.

– Там мама. Лучше на кухню.

На кухне тетя Наоми варила кофе. При виде меня она скривилась и вышла. Я налил две чашки и одну протянул ему. Мы так и не присели. Стояли и глядели друг на друга.

– Что случилось, Джош?

– Тот, кто убил Рони, охотился за мной.

– Не вини себя. Кравиц был тут два часа назад и все мне объяснил.

– Папа, мне нужна помощь.

– Смешно.

– Что смешно?

– Кравиц сказал, что тебе нужна помощь, но ты о ней никогда не попросишь.

– Он ошибается. Я должен воспользоваться всем, что имею.

– Для тебя это не характерно.

– Нет.

– Ты ищешь того, кто убил Рони?

– Да.

– Сынок, ее это не вернет. Может, тебе стоит оставить это?

– Я могу оставить это, но это не оставит меня. Тот, кто убил Рони, охотится за мной.

Он сел.

– Что тебе нужно?

– Информация.

Он вдруг улыбнулся и сразу помолодел лет на двадцать.

– Информация – это единственное, что я могу раздобыть в любых количествах.

– Ее будет нелегко достать.

– А где находится необходимая тебе информация?

– В Тель-Авиве, в Бней-Браке, в Цюрихе, возможно, в Бруклине, возможно, в Антверпене. Места, люди, денежные потоки. Мне нужен человек со связями в одной из ешив в Израиле. А еще нужен кто-то, способный проникнуть в компьютерные программы авиакомпаний, летающих сюда.

Он странно посмотрел на меня. В последние годы у него появилась привычка откидывать голову в сторону и большим пальцем правой руки поглаживать левую часть подбородка.

– Я никогда не видел тебя в таком состоянии.

– В каком?

– В рабочем. Кравиц сказал, что ты лучший следователь из всех, кого он знает.

– Он морочил тебе голову.

– Еще он сказал, что когда ты в кого-то вцепишься, то можешь быть жестким и грубым. И что он не завидует убийцам Рони.

– Я же сказал, он морочил тебе голову.

– Это правда, что ты консультировал зарубежных полицейских?

– Да.

– Ты никогда мне об этом не рассказывал.

– Да что в этом такого?

– Наверное, я не очень хороший папа.

– Ты хороший папа.

– Ты знаешь, что ужасно выглядишь?

– Да.

– Где ты был?

– Нигде. Просто шатался. Нашел девушку. Мы вместе выпили. Потом пошли к ней. Тебе не надо знать, что было дальше.

– Не надо. Почему бы тебе не поспать пару часов?

– Ты не хочешь знать, что именно я ищу?

– Хочу. Но не сейчас. Продолжим этот разговор попозже. Скажем, часа в три.

– Почему?

– Сынок, положись на меня.

– Я полагаюсь, но у меня нет времени.

– Подожди до трех. Иди, скажи несколько слов своей несчастной матери. Она совсем сломлена горем.

Я оставил его на кухне наедине с кофе. В спальне говорить было не с кем. Мама лежала на кровати. Она наглоталась успокоительных и задремала. Я вернулся на кухню, взял из холодильника кусок сыра, несколько соленых огурцов и пошел в нашу с Рони комнату, ощущая на спине царапающие взгляды гостей. Не разбирая постели, я рухнул на нее. Глянул на часы. Было одиннадцать утра. Я закурил сигарету, сжевал сыр. Разглядывая гигантский постер Джимми Хендрикса, который мы с Рони повесили здесь, когда мне было шестнадцать, я сам не заметил, как уснул.

Ровно в три часа дня папа разбудил меня:

– Вставай, Джош. Все тебя ждут.

– Все?

– Я пригласил несколько человек, которые могут тебе помочь.

– Черт возьми, папа, мы же не в игрушки играем.

– Я знаю. Но мы должны кому-то доверять.

– Папа.

– Что?

– Нет никакого «мы», это мое расследование. Мне не нужны дилетанты, которые будут вертеться у меня под ногами, даже если случайно они окажутся моим отцом.

Он грустно улыбнулся:

– И если случайно им стукнуло шестьдесят девять лет и они уже слишком старые, чтобы приносить пользу.

– Не будь идиотом.

– Не смей так со мной говорить.

– Тогда не будь идиотом.

Я скатился с постели и пошел в ванную. Папин бритвенный станок был туповат, и я порезался при бритье. Я быстро принял душ и вышел в гостиную, все еще дрожа от холода. Все родственники исчезли. Папа подгонял к порогу двух пожилых кузенов, растерянных от того, что их выставляют за дверь. На двух зеленых слегка выцветших диванах сидело несколько человек. На меня пристально уставились восемь пар стариковских глаз, окруженных морщинами. Не со всеми из присутствующих я был знаком, но каждого узнал. Тридцать пять лет назад они были мечтой любого редактора. Некоторые из них до сих пор работали в газетах. Если бы я составлял список десяти лучших журналистов за всю историю Израиля, то все они вошли бы в него. На этих восьмерых приходилось в общей сложности лет двести пятьдесят репортерской работы, жизненного опыта и связей.

– Как я уже сказал, – начал папа, – эта история убила мою дочь и угрожает моему сыну. Некоторые из вас с ним знакомы. Он хороший парень, и ему нужна помощь. Все остальное он объяснит сам. Я снова хочу поблагодарить вас за то, что вы смогли так быстро прийти.

Я глубоко вздохнул и вышел в центр комнаты. Насколько возможно коротко я описал события последних дней, ничего не изменив и не упустив. Эти старые волки учуяли бы любую ложь еще до того, как я закончил ее придумывать.

– Мне нужны от вас три вещи, – подытожил я. – Первое: подробные сведения о финансовом положении ешивы и личной заинтересованности рабби в этом деле. Второе: ответ на вопрос, каким путем деньги прибудут в Израиль. Кто их доставит? Третье: учитывая, что в воскресенье эта история окажется в газетах, я должен получить доступ к этой информации в кратчайшие сроки.

Когда я договорил, воцарилось долгое молчание. Первым его прервал Иешаягу Закаш, который сидел у меня за спиной. Я узнал его, даже не оборачиваясь. Мало кто не узнал бы этот голос. Он принадлежал одному из первых радиожурналистов, который и сегодня, в возрасте семидесяти двух лет, считался величайшим авторитетом, имевшим источники повсюду, от администрации премьер-министра до главарей преступного мира.

– Слушайте, а старик Розенштейн все еще работает в Бней-Браке?

– Ты с ума сошел? Он же в Иерусалиме.

– Вы оба с ума сошли. Он умер два года назад.

В следующие сорок минут в комнате поднялся невообразимый гвалт. Замелькали имена, названия мест и организаций. Старики спорили, кричали, вытаскивали потрепанные записные книжки в кожаных переплетах и обменивались номерами телефонов, вспоминали события и даты, без малейшего стеснения обсуждали, что и у кого можно выпросить и чем на кого надавить в случае отказа помочь. Я тихонько сидел в уголке и чувствовал себя лишним. Наконец папа прервал этот базар.

– Ладно, хватит орать. Предлагаю отпустить Джоша. Ему наверняка не терпится найти свою подружку.

Восемь ртов расплылись в одобрительных улыбках, обнажив по тридцать два вставных зуба.

– Мы разделим работу и снова встретимся здесь в девять вечера.

Все закивали. Я направился к выходу. У дверей набрал в грудь воздуха, повернулся и сказал: «Спасибо». Все дружно, как по команде, улыбнулись.

– Черт возьми, мальчик, – сказал Закаш, – я уже лет тридцать пять не чувствовал себя таким живым.

Я вышел. Их уверенность в себе не отменяла того факта, что мне катастрофически не хватало двух вещей: времени и Рели.

11

До следующей встречи со стаей старых лисов у меня оставалось пять часов. Из телефона-автомата я позвонил Кравицу, который вывалил на меня целый мешок дурных новостей. Мои отпечатки пальцев нашли на пакетике из-под бриллиантов, обнаруженном поблизости от мастерской Таля. Нудкевич в присутствии судьи дал против меня обвинительные показания. Силы, брошенные на мои поиски, были удвоены, а моя фотография разослана по всем полицейским участкам. Об эксклюзивном праве газеты, в которой работал Кляйнер, на изложение всей этой истории больше не шло и речи. Ограбление и бриллианты еще можно какое-то время держать в тайне, но не двойное убийство. Меня это не удивило. Я достаточно хорошо знал Красавчика, чтобы понимать: он предпочтет бросить меня с парой сломанных ребер за решетку, а уж потом думать, как прикрыть свою задницу от подельников. Я знал, что полиция, располагая моей фотографией, разыщет меня в два счета. Я сел в черный «БМВ» и взял курс на Иерусалим.

Я ехал осторожно, сдерживая желание испытать мощную машину. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь мальчишка из дорожной полиции решил проявить героизм и арестовать меня. На въезде в город меня обогнала группа молодых парней на мотоциклах, без шлемов. Один из них прижался к моему окну и предложил мне бутылку пива. У него были длинные светлые волосы, завязанные в хвост цветастой банданой. Я открыл окно и принял бутылку. Он что-то сказал на иностранном языке, как мне показалось на немецком. Я ничего не понял, но улыбнулся. Он улыбнулся мне в ответ, а потом дал по газам и исчез. Как ни случайна была эта встреча, я почувствовал какое-то странное облегчение. Я немного попереключал радиостанции. На армейской, «Волны ЦАХАЛ», как раз начали передавать Look what they've done to my song, ma[13] Рэя Чарльза. Спустя десять минут я припарковал машину у магазина электроники в центре города. За прилавком стоял религиозный парень в бархатной черной кипе, почти целиком покрывавшей ему голову.

– Мне нужна рация и транзистор с наушником.

– Какой фирмы?

– Неважно. Главное, чтобы был наушник.

Он достал серую рацию, скопированную с полицейской модели, – такие обычно дарят детям – и маленький японский транзистор с белым наушником. Я заплатил долларами. Он изучил их в лупу, выпрямился и с извиняющейся улыбкой произнес:

– Я пытаюсь быть осторожным.

– Правильно делаешь.

В соседнем магазине я купил темные очки-авиаторы и синий галстук. На той же улице зашел в парикмахерскую и потратил полчаса на бритье и короткую армейскую стрижку. Когда я подъехал к дому Менахема Вайрштейна, часы показывали одиннадцать. Это была роскошная трехэтажная вилла, восточными окнами выходящая на долину Еннома. Высокие железные ворота охраняли двое молодых хасидов и пограничник в зеленой форме. Я остановил машину метрах в пятидесяти, повязал галстук и надел очки. Разорвал пластиковую упаковку транзистора, вытащил наушник, вставил его в ухо, чтобы он был на виду, а второй конец провода сунул под куртку. Взял в руки рацию и с удовлетворением осмотрел себя в зеркале заднего вида. Я выглядел точь-в-точь как телохранитель высокопоставленной особы. Передвинув пистолет так, чтобы выпуклость под курткой была заметна, я вернулся к воротам.

Проигнорировав хасидов, – судя по виду, иностранцев, – я обратился к бойцу, молоденькому друзу с усталым лицом, похоже простоявшему на посту всю ночь, и попросил его вызвать командира. Он не стал задавать вопросов, снял трубку и спросил Роберто.

– Сейчас придет, – сонной улыбкой улыбнулся он мне.

– Слушай, а это не Роберто Моран? Мы вместе служили.

– Нет, это Роберто Мац. Мой сержант.

– Смешно. Кто бы мог подумать, что есть два Роберто, и оба сержанты.

– Всех выходцев из Аргентины зовут Роберто.

Я рассмеялся. Он на секунду смутился, но тут же присоединился ко мне и тоже захохотал над удачной шуткой.

– Кстати, а адмор из Литска здесь?

– А зачем тебе?

– Мой министр хочет его сегодня посетить.

– Какой министр?

– Обороны.

– А что он забыл у адмора?

– Откуда мне знать? Наверное, деньги. Как и все остальные.

– А-а. Да, он здесь. Если бы он собрался уезжать, нас бы предупредили.

Наш диалог прервало появление высокого парня в отутюженной форме с сержантскими нашивками на рукаве. Молодой друз указал на меня. Я пожал сержанту руку, и мы пошли в вестибюль.

– Ты Роберто Мац?

– Да.

– Очень приятно, Меир Штайн. Я из министерства обороны, отдел охраны. Мой министр должен сегодня нанести визит адмору из Литска. Меня прислали проверить, как налажена безопасность.

– Проверять нечего. Обычный порядок. Эти ребята предпочитают сами о себе заботиться.

– Это меня и тревожит.

– Ты что, новенький? Я знаю всех телохранителей из Иерусалима.

– Я много лет работал за границей.

– Где?

– К сожалению, не имею права об этом говорить.

– В «Моссаде»?

– Не имею права.

– Каждый раз присылают кого-нибудь нового. И каждый начинает наводить свои порядки.

– Мне это тоже не доставляет удовольствия. Может, лучше перевезти рабби в какой-нибудь отель? Там будет легче обеспечить охрану.

– Это невозможно.

– Почему?

– Невозможно, и все. Это не обсуждается. Наверное, из-за кашрута[14].

– Ладно. Давай поднимемся наверх и проверим помещение.

– Иди сам. У меня полно работы.

Я надеялся, что он не расслышал вырвавшийся у меня вздох облегчения.

– Я не хочу помешать адмору, – объяснил я. – Если он нажалуется, у меня будут проблемы.

– Я сообщу про тебя его секретарю.

Я поднялся по лестнице. Дверь была открыта. В большой приемной сидели человек двадцать хасидов в субботних одеждах и переговаривались на идиш. Я спросил одного из них, где мне найти секретаря рабби. Мне указали на тучного мужчину с каштановой бородой, которая разделялась на груди и двумя волнами спускалась до пояса. Он был слишком молод для адмора и слишком стар, чтобы быть его сыном. Я предположил, что он и есть секретарь. Я очень надеялся, что он не потребует у меня удостоверение. Он был не из тех, кому можно сунуть под нос пистолет. Если бы он решил, что его адмору угрожает опасность, то заорал бы как сумасшедший. В другом конце комнаты на маленькой кушетке сидели двое хасидов, похожие друг на друга, как братья-близнецы: черные бороды, бейсбольные биты у колен, руки на коленях, плечи расправлены.

– Ты охранник?

– Да.

– Министр не сообщал рабби, что намерен его посетить.

– Ничего не знаю. Мне приказано проверить надежность охраны.

Он подумал с минуту и махнул мне:

– Проходи.

Я зашел. Комната была просторной, с фигурным паркетом. Через открытую дверь она соединялась с другой комнатой, поменьше. Шторы были задернуты, и единственным источником света служил торшер, стоявший у телевизионного кресла, перед которым не было никакого телевизора. Рядом, на маленьком столике, лежала раскрытая книга. Я глянул на нее и, честно говоря, сильно удивился: секретарь читал Коран.

– Врага надо знать в лицо?

– Да.

Я вежливо улыбнулся, достал ручку и блокнот и принялся прохаживаться по комнате, делая заметки типа: «От окна до двери 8 метров по диагонали». Я не торопился. Две пары одинаковых черных глаз следили за каждым моим движением. Спустя несколько минут я подошел к двери, соединявшей большую комнату с маленькой. Секретарь, который до этого молча стоял со скрещенными на груди руками, встрепенулся:

– Это комната рабби.

– Да я загляну всего на минуту. Я его не потревожу.

– Подожди здесь.

Он зашел во вторую комнату. До меня донеслось невнятное бормотание на идиш. Наконец он появился:

– Заходи.

Я зашел. Учитель сидел на кровати и читал маленький томик псалмов в кожаном переплете.

На прикроватном столике стоял стакан чая. Рабби был гораздо старше, чем я ожидал. Среднего роста, широкоплечий, с белой бородой, разметавшейся по лацканам черного костюма. Я читал в каком-то журнале, что он не только слыл гениальным знатоком Священного Писания, но и обладал несколькими учеными степенями, каждую из которых получил в рекордно короткие сроки. Он поддерживал тесные отношения с представителями всех политических партий и отличался такой умеренностью в религиозных воззрениях, что это не раз становилось причиной конфликтов с лидерами других крупных хасидских дворов. В последнее время он сильно сблизился с рабби Тейтельбаумом, главой сатмарских хасидов, но обычно его двор держался немного особняком. Он считался непререкаемым духовным лидером и в нееврейской среде. Его посещали конгрессмены, бизнесмены и политики, в том числе близкие к президенту.

Он поднял голову и окинул меня пронзительным взглядом. Когда рабби заговорил, меня удивил его голос – мягкий, почти детский и в то же время исполненный странной силы.

– Ты не телохранитель.

– Нет.

– Ты пришел сюда, потому что хотел что-то мне рассказать?

– Да.

Он громко позвал:

– Абреймель!

Секретарь проскользнул в комнату и встал у меня за спиной.

– Этот молодой господин хочет что-то нам рассказать. Почему бы тебе не принести ему стакан сладкого чая?

– Да, рабби.

Спустя полтора часа я сел в «БМВ», снял с себя этот чертов галстук и откинулся на спинку сиденья. Я чувствовал себя чуть лучше. Ненамного, но лучше. Подъехав к мастерской Таля, я из ближайшего телефона-автомата позвонил к нему в офис. Он снял трубку сразу, как будто ждал звонка. Я не пытался изменить голос.

– Здравствуй, Таль.

– Кто это?

– Ты же не думал, что сможешь долго прятать ее от меня.

– Это ты.

– Конечно, я. В следующий раз такого фарта тебе не видать. Я спрятал ее там, где ты не найдешь.

– Тогда зачем ты мне звонишь?

– А почему бы и нет? Идиот, эта линия наверняка на прослушке. Поэтому мне не надо звонить в полицию, в ешиву и всем остальным.

– Я тебе башку снесу.

– Ты безмозглый мелкий говнюк.

Я положил трубку и стал следить за входом в мастерскую, задаваясь вопросом, достаточно ли он взбешен. Минутой позже я получил ответ на этот вопрос. Он вышел из стеклянной двери. Его лицо раскраснелось от гнева. Он влез в свой «Рено» и под визг тормозов рванул вперед.

Я осторожно ехал за ним, внимательно проверяя, чтобы нас разделяло не меньше одной машины. Таль, по-видимому, опасался, что я буду за ним следить, поэтому кружил по городу, пробирался через переулки, останавливался, ждал и снова трогался с места. В конце концов он решил, что все чисто, и направился в Гиватаим. Там свернул на улицу Эйн Геди, узкую, больше похожую на переулок, выходящую на площадь, окруженную домами, выстроенными ступенчатыми террасами. Я припарковался рядом с «Рено» и успел заметить, что Таль поднимается по галерее и заходит в квартиру на одном из верхних этажей. Я выбрался из машины и укрылся во дворике. Маленькая дворняжка радостно обнюхала меня и задрала лапу – я едва успел убрать ногу. Спустя пять минут из квартиры вышел Таль. Выглядел он растерянным. Бросив что-то себе за плечо, он запер дверь. Когда он исчез с горизонта, я поднялся по лестнице и постучал в дверь. Ответа не последовало. Я постучал снова. На этот раз сильнее. С другой стороны кто-то безуспешно пытался повернуть ручку.

– Рели?

– Джош?

– Отойди от двери подальше.

Я не собирался ее выбивать. Это была старая массивная деревянная дверь, и я побоялся вывихнуть плечо. Просто вытащил пистолет и выстрелил в замок. Этажом выше кто-то закричал – то ли мужчина, то ли женщина. После третьего выстрела дверь распахнулась, и я вошел. Рели сидела на диване, обхватив руками большую подушку, и выглядела страшно напуганной. Увидев меня, она вскочила, подбежала ко мне и обняла. Ее всю трясло.

– Ты в порядке?

– Я думала, это он вернулся. – Она коснулась большого синяка на правой скуле. – Он меня ударил.

– Пойдем! Через пять минут здесь будет куча народу.

Я собрал все вещи, которые могли принадлежать ей, и мы вышли. На площадке стоял молодой парень в армейских брюках и белой футболке. В руках он сжимал автомат «галиль».

– Я слышал выстрелы.

– Это я стрелял. Ключи потерял.

– Так надо было вызвать слесаря.

– Знаешь, сколько стоит вызов?

– Ты ненормальный, честное слово. Ты ненормальный.

Десятью минутами позже мы были уже далеко. Рели прислонилась ко мне, и постепенно ее дрожь утихла.

– Джош.

– А?

– Что им от меня нужно?

– Они думают, что ты могла видеть тех, кто замешан в ограблении.

– Тогда почему они меня не убили?

– Потому что тебя защищает твой папа.

На минуту она почувствовала себя в безопасности, но тут до нее дошел смысл моих слов.

– Мой папа в этом замешан? Не может быть. Он великий знаток Торы. Цадик. Найн. Найн. Ду бист мишигине[15].

От волнения она продолжала взволнованно говорить на идиш, пока не сообразила, что я не понимаю ни слова. Мы оба погрузились в тяжелое молчание и молчали до тех пор, пока не добрались до бывшего склада в Яффе, где я оставил Жаки. Он по-прежнему лежал на кровати в той же позе. Рядом с ним на полу валялось несколько окурков. Когда мы вошли, он резко приподнялся на кровати:

– Где ты ее нашел?

– Какая разница? Давай приберемся здесь. Ей надо поспать.

– Я не устала.

– Конечно, нет. И все-таки ты поспишь. Я не хочу, чтобы тебя видели на улице.

– Я не маленькая девочка.

– Я тоже так думаю.

– Я хочу позвонить папе.

– Жаки, мне надо поговорить с ней наедине.

– Давай. Жду тебя снаружи.

Жаки вышел. Я почти насильно усадил ее на кровать и обнял за плечи. С минуту она вырывалась, но вдруг сдалась и вся обмякла. Я был готов услышать ее плач, но этот меня напугал. Из нее рвались сухие судорожные всхлипы.

– Что происходит, Джош? Почему?

– Я не знаю.

– Мой папа не может быть в этом замешан.

– Почему?

– Он честный человек.

– Я в этом не уверен. Может быть, он любит тебя, но это еще не делает его честным человеком. Аль Капоне тоже любил свою семью.

– Кто такой Аль Капоне?

– Неважно, Рели. Я хочу кое о чем тебя спросить. Только перед тем, как отвечать, хорошенько подумай.

– Спрашивай.

– В течение последней недели или двух у твоего отца были необычные посетители? Особенно иностранцы? Может быть, не похожие на религиозных? Не получал ли он каких-то известий, которые его удивили?

Она на минуту задумалась. Напряжение в ее сосредоточенном склоненном вниз лице только подчеркивало мягкость и красоту его линий.

– Кое-что было, но я не уверена, что это важно.

– Говори.

– Мы собирались переезжать в другую страну. Адмор поручил папе открыть центр для сбора пожертвований в Австрии.

– Я слышал об этом.

Она бросила на меня удивленный взгляд, но продолжала:

– Мы планировали переехать летом. И вдруг ему сообщили, что переезд переносится на более ранний срок. В связи с визитом адмора. Мне это не показалось странным, но он страшно рассердился. Я даже испугалась. Я никогда не видела его таким сердитым. Он даже накричал по телефону на секретаря адмора. У нас так не принято. Потом он два дня ни с кем словом не обмолвился. Ходил по дому и разговаривал сам с собой. Потом снова стал таким, как всегда, и мы все успокоились.

– Когда все это произошло?

– Примерно три недели назад.

Вполне достаточно времени, чтобы спланировать и организовать операцию. Ограбить мастерские, подставить меня и наладить связи для обращения бриллиантов в деньги. График немного напряженный, но реальный.

– Попытайся уснуть. Судя по твоему виду, тебе это необходимо.

Она крепко обняла меня.

– Я о многом передумала в той квартире.

– Иногда это утомляет.

– На этот раз – нет. Он пришел и ударил меня. Я вдруг увидела его таким, какой он есть. Тупой и жестокий. И сразу вспомнила о тебе. О твоей деликатности.

Я рассмеялся.

– Чему ты смеешься? – обиделась она.

– Прошу прощения, но ты первый человек, обвиняющий меня в деликатности.

– Не смей надо мной смеяться.

– Ладно, ладно.

Она минуту помолчала.

– Ты постригся.

– Да.

– Тебе идет. Теперь можно разглядеть твое лицо.

– Я и раньше не был хиппи.

– Кто такой хиппи?

– Ты не знаешь уймы вещей.

От тепла ее рук на моих плечах у меня кружилась голова.

– Я всегда была не такой, как все. Подружки в школе надо мной потешались. Для девчонки я была слишком высокой и сильной, а учительницы меня не любили, потому что я задавала слишком много вопросов. У нас слишком многие вещи положено принимать без объяснений. С тобой я чувствую, что все хорошо. Что бы я ни сделала, все будет в порядке. Знаешь, что у нас называют любовью?

– Нет.

– Нам говорят, что любовь – это готовность женщины подчиняться и усердно трудиться, чтобы муж мог спокойно изучать Тору и зачать как можно больше детей. Я не верю, что это и есть любовь.

– Нет.

Я встал и уже почти дошел до двери, когда она тихонько сказала:

– Джош.

– Да.

– Тебе страшно?

– От чего?

– От чувств. От того, что мы чувствуем?

– Да.

– Тебе не надо бояться.

Я не ответил. На площадке я взял у Жаки ключ и запер дверь снаружи, стараясь проворачивать ключ как можно тише. Не говоря ни слова, мы пошли к машине. Жаки опередил меня и привалился к дверце, не давая мне ее открыть.

– Куда?

– Я еще не решил. Но по дороге что-нибудь придумаю.

– Можно с тобой?

– Мне хотелось бы побыть одному.

– Из-за этой девушки ты сам не свой.

В его голосе не было желания подразнить меня. Только констатация факта.

– Я могу о себе позаботиться.

– Я знаю. Но я сегодня разговаривал с Кравицем по телефону.

– И?

– Тебя разыскивают по всему городу.

– Они меня не найдут.

– А если найдут?

– Тебе какая разница?

– Никакой.

– Прекрасно. Тогда увидимся вечером. Я вернусь часов в одиннадцать.

– Только скажи, где ты будешь, если понадобится передать тебе сообщение.

– Наверное, поеду в бар «Жано», поразнюхаю, что там и как. Оттуда – к родителям.

– Ты постригся.

– Да.

– Тебе идет. Теперь можно разглядеть твое лицо.

– Да. Рели тоже мне это сказала.

Я отодвинул его в сторону и сел в машину. Дождя не было, и я ехал с открытыми окнами, вдыхая холодный ветер, смешанный с едким табачным дымом. Как-то так получилось, что посреди всей этой суматохи мне оказалось необходимо убить несколько часов. События теперь развивались как бы сами по себе, мне оставалось только ждать, стараясь сохранить в целости нервы. Неожиданно для себя я очутился на улице Шенкин. Я остановился и заглянул в книжный магазинчик со свежевыбеленными стенами. Продавец, пожилой мужчина с тонкими чертами лица, сидел в углу, под плакатом с портретом Че Гевары, и читал. Такой же постер висел когда-то в моей однокомнатной квартирке в Иерусалиме, которую я делил с одной симпатичной и сумасбродной студенткой художественной академии «Бецалель». Продавец перехватил мой взгляд, но истолковал его неверно.

– Это моя дочь повесила, – сказал он с извиняющейся улыбкой.

Я не ответил. Он снова улыбнулся и вернулся к чтению. Я прогуливался между стеллажами, брал то одну, то другую книгу и перелистывал страницы, не понимая ни слова.

– У нас есть и другие его книги, если интересуетесь.

Я вздрогнул. Не заметил, как он встал и подошел ко мне. Опустив глаза на обложку, я впервые рассмотрел, что за книгу держу в руках. Джон Чивер. Рассказы.

– Я его не читал.

– Вам понравится, – улыбнулся продавец. – А если нет, всегда можно вернуть.

Я взял книгу и полез за деньгами. Продавец заворачивал книгу медленными точными движениями. Мне показалось, что ему жаль с ней расставаться. Я провел еще несколько минут в этом магазине, бродя между стеллажами и всеми силами цепляясь за то, что существует другой, нормальный мир. Потом с книгой под мышкой я вернулся к машине и поехал в бар «Жано». Две пожилые проститутки удивленно уставились на меня, когда я вошел и направился к стойке. Я попросил узо. Маленького лысого человечка с худенькими плечами, втиснутыми в то, что когда-то было приличным костюмом-тройкой, моя просьба рассмешила:

– Уважаемый, здесь тебе не Салоники. Если хочешь, есть бренди.

Он говорил с таким густым румынским акцентом, что было непонятно, то ли он подчеркивает его специально, то ли не может от него избавиться.

– Ты Жано?

– Жано умер. Я его брат.

Я протянул ему купюру в пятьдесят долларов:

– Почему бы тебе не сбегать куда-нибудь поблизости и не принести мне рюмочку узо? Сдачу оставь себе.

Он схватил деньги и испарился. Я уселся за столик и достал из пакета книгу. Я нарывался на неприятности и знал это. Когда твое описание разослано по всему городу, ты не можешь просто так зайти в такое место, как бар «Жано», и швыряться пятидесятидолларовыми купюрами, чтобы слух об этом не пополз по всей округе. В сущности, именно к этому я и стремился. Тот, кто придет меня искать, придет, чтобы меня убить. Я открыл книгу на середине и начал читать. Напечатанные слова с трудом пробивались сквозь пелену усталости к головному мозгу. Вернулся брат Жано и сунул мне в руку грязный стакан, наполовину наполненный узо. Я стал медленно пить. Проститутки, по-видимому, решили, что толку им от меня не будет, и вернулись к своей беседе, переговариваясь хриплыми от никотина голосами. Изредка из подсобного помещения выскакивал мальчишка лет семи-восьми и носился за заводной машинкой. В одну из своих вылазок он остановился возле моего стола:

– Дяденька, там с тобой хотят поговорить во дворе.

– Кто?

– Не знаю. Один какой-то.

– Как он выглядит?

– Высокий, как конь.

– Как конь?

– Да.

Я медленно встал и поправил куртку, чтобы пистолет был под рукой. Спросил у бармена, где выход на задний двор, и он ткнул пальцем в крашенную голубой краской дверь, на которую я раньше не обратил внимания. Я схватил его за засаленный галстук и притянул к себе.

– Любишь языком молоть?

– Я?

– Я никому не говорил, что буду здесь.

Я отпустил его, так и не дождавшись ответа, открыл дверь и вышел наружу. Сзади мне на голову обрушился короткий мощный удар. За миг до того, как потерять сознание, я сообразил, что шарахнули меня чем-то из жесткой резины, а значит, это могла быть только полицейская дубинка.

По-видимому, я не так уж долго провалялся в беспамятстве. Я лежал там же, между четырьмя облезлыми стенами, над которыми не было крыши, и чьи-то руки шарили по мне. В голове у меня гудело, и я, наверное, застонал, потому что тот, кто меня обыскивал, схватил мой пистолет и отскочил. Я привстал на одно колено, упираясь рукой в лужицу несвежей мочи. Поднял голову и тряс ею, пока зрение не восстановилось. Гольдштейн. Он стоял и скалился. В одной руке он держал дубинку, во второй – мой пистолет.

– Ну, Джош, мы больше не такие уж герои?

– Отложи пистолет, и посмотрим.

Я не очень люблю все эти штучки из вестернов, но дверь позади Гольдштейна медленно и тихо приоткрылась, и из-за нее выглянул Жаки. Гольдштейн ухмыльнулся:

– Мы с тобой, Джош, отправимся на маленькую прогулку.

– Ты ведь не думаешь, что сможешь дотащить меня до полиции?

– Не смогу?

Не переставая целиться в меня из пистолета, он повесил дубинку на пояс и вытащил из заднего кармана две пары кандалов.

– Одни на руки, одни на ноги.

– Чтобы надеть их, тебе придется меня убить.

– В чем проблема? Для меня мертвый ты стоишь гораздо больше, чем живой.

– Кто тебе платит?

– Не твое дело.

Жаки, которому эта беседа, по-видимому, надоела, сделал быстрый шаг вперед и ударил по руке, держащей пистолет. Гольдштейн повернулся к нему и мгновенно схватился за дубинку. Я снова убедился, что недооценивал Жаки. Он двигался легко, почти небрежно. Поднырнув под поднятую руку худощавого Гольдштейна, Жаки нанес ему под ребра два коротких жестких удара. Тот охнул, а Жаки, крутанувшись на одной ноге, заехал ему локтем в зубы. Полицейский отступил на три шага назад, пытаясь сохранить равновесие. Я видел, что он движется в мою сторону, а времени приготовиться к встрече у меня было полно. Я засадил ему кулаком в левую почку, вложив в удар всю силу. Мне показалось, что моя рука утонула в его теле чуть ли не по локоть. Он не издал ни звука. Просто упал на колени, а потом бревном повалился вперед. Раздался хруст сломанного об асфальт носа. Таким образом, счет по носам стал два – один в мою пользу. Жаки стоял над ним и смотрел на меня. В уголках его губ играла дурашливая полуулыбка.

– Некрасиво. Двое на одного.

С трудом проталкивая воздух из легких в гортань, я просипел:

– Знаю. Я сам хотел его прикончить, да ты помешал.

– Прости, я не нарочно.

– Не люблю, когда за мной следят.

Он подобрал с земли Чивера:

– Я смотрю, ты начал книги читать.

– Человек должен культурно расти.

– Давай его разбудим.

– Я принесу воды. Приглядывай за ним.

Жаки с удобством уселся Гольдштейну на спину, а я подобрал с асфальта пистолет. Увидев меня, бармен вжал голову в плечи. Я поводил стволом у него перед носом, и одна из проституток захохотала. Я подмигнул ей, зашел за стойку, взял большую пластиковую миску, наполнил ее водой со льдом и снова вышел во двор. Жаки встал и перевернул Гольдштейна. Все лицо у него было залито кровью и напоминало жуткую театральную маску, изготовленную безумным бутафором. Я облил его водой, и он зашевелился. Его тут же скрутило, он изогнулся и схватился рукой за почку, которая несколько минут назад познакомилась с моим кулаком. Вдруг он дернулся, и мы с Жаки инстинктивно отпрыгнули назад; Жаки выхватил из заднего кармана брюк нож. Я вылил на Гольдштейна остатки воды, и он открыл глаза.

– Ну, Гольдштейн, как самочувствие?

– Иди на хрен.

Я секунду поколебался. Гольдштейн был настоящий кусок дерьма, продажный трус и мерзавец. Но он был полицейским. Все мои инстинкты восставали против того, чтобы бить полицейского, если это не самозащита. Я знал, что стою у последней черты. Если я ее перейду, мне никогда этого не простят. Мне никто никогда больше не поможет. У меня не останется друзей «оттуда», готовых ради меня закрыть глаза на кое-какие детали. Если сейчас я с ним расправлюсь, то любой полицейский, за исключением Кравица, будет сначала стрелять, а уж потом спрашивать у меня документы. Никакого ареста. Никаких допросов. Наверное, это единственная черта, свойственная всем полицейским мира от Чикаго до Катманду: они не прощают убийства своих. Я нагнулся и ударил Гольдштейна кулаком в живот. Он снова скрючился. Я заставил его выпрямиться, ткнув локтем в глаз, схватил за мошонку и сжал кулак. Он закричал от боли.

– Мне нужны не твои вопли, а ответы, Гольдштейн. И если я не получу их, я оторву тебе яйца. Ты меня понял?

– Да, – почти беззвучно простонал он.

– Кто подбросил мои отпечатки в мастерские?

– Я не знаю.

Я снова сжал кулак. Он снова закричал. Когда я ослабил хватку, он зарыдал. По щекам у него катились слезы вперемешку с холодным потом. Его голова лежала в уже знакомой мне луже мочи. Смотреть на это было отвратительно.

– Кто подбросил мои отпечатки в мастерские?

– Я.

– Кто заплатил тебе, чтобы ты это сделал?

– Они. Религиозные.

– Когда они обратились к тебе?

– Где-то три недели назад.

– Кто назвал им мое имя?

Он не ответил, и его молчание сказало мне достаточно. Он.

– Почему я, Гольдштейн?

– Ты был самой подходящей кандидатурой. Ты в курсе, как работает полиция. Мы все о тебе выяснили и знали, что ради нескольких долларов ты возьмешься за любую работу. – Его лицо исказила гримаса боли. – Ничего личного.

Мою сестру убили, Рели изнасиловали, мой дом разнесли в щепки. «Ничего личного».

– Как там оказалась эта девушка?

– Какая девушка?

Я сжал кулак. Он закричал.

– Я спрашиваю, как там оказалась эта девушка?

Он вдруг заговорил отчетливо и злобно, как будто каждое слово доставляло ему удовольствие:

– Мы все рассчитали. Я сам сказал им, что ты идиот, и, если там окажется молоденькая девушка, ты бросишься помогать ей, а уж потом пойдешь в полицию. Ты всегда был кретином. Ты вечно путаешь жизнь и кино. Нам нужно было дождаться подходящего момента, чтобы подогнать все улики. А тут она решила прогуляться среди ночи.

– Вы сильно рисковали.

– Не очень. Ты же сам был полицейским. Ты знал, что случится, приведи ты ее в отделение. Ты слишком святой для таких дел. Тебя в полицейской школе в Шфараме так и называли: Джоша-святоша. Я сказал им: «Этот тупой придурок – святой, он заберет девушку к себе, начнет искать тех, кто ее изнасиловал, и влипнет по самое некуда». Я читал тебя как раскрытую книгу. Никогда я так не смеялся, как за два последних дня. Ты работал, как будто получал от меня инструкции. – Он сплюнул кровью и повторил: – Инструкции.

Мне удалось подавить в себе желание послушать еще немного, как он кричит.

– Как вы нашли девушку?

– Откуда мне знать? Ее привел Таль.

– И религиозные согласились?

– Да. Боялись только, что рабби узнает, что это они.

– Кто ее насиловал?

Похоже, что-то в моем голосе его напугало, потому что он быстро проговорил:

– Это не я, Джош. Ты же знаешь, я такими делами не занимаюсь.

– Тогда кто?

– Ребята Шимона. Из ешивы. Им это нравилось. Они говорили, у них с ней старые счеты.

– Какие счеты?

– Не знаю. Я не спрашивал.

Я наклонился над ним, одной рукой крепко сжал ему мошонку, а большим пальцем другой с силой надавил на травмированную почку. Он задергался как безумный, как слетевший с катушек робот из научно-фантастического фильма.

– Гольдштейн, кто еще, кроме тебя, Таля и парней из ешивы, в этом замешан?

– Больше никого.

Вдали, за несколько домов от нас, послышался звук полицейской сирены. Я еще раз надавил Гольдштейну на больное место. Он вдруг приподнялся, словно хотел сесть, но тут же упал навзничь. Сукин сын потерял сознание. Жаки потянул меня за руку:

– Пошли.

Мы передвигались короткими перебежками, прячась в каждом дворе. Возле кинотеатра «Синема 1» с афишей свежего боевика собралась огромная очередь. Скоро начинался сеанс. Я понимал, что опаздываю на встречу к отцу. Жаки пошел подогнать машину, а я пристроился в хвост очереди. Мимо промчался патрульный автомобиль. От предчувствия, что меня вот-вот схватят, у меня взмокла спина. Жаки подъехал на красной «Альфа-Ромео», старой, но ухоженной, и посигналил мне. Я оглянулся по сторонам и скользнул внутрь. Мы ехали на небольшой скорости, соблюдая все правила движения, не забывая про указатели поворотов и прочие глупости. Около десяти вечера мы остановились возле дома моих родителей.

– Дай мне ключи от «БМВ», я подгоню его за угол.

– Спасибо.

Двое полицейских, дежуривших у дома, были мне незнакомы. Я шмыгнул в задний дворик и по водосточной трубе вскарабкался до окна туалета. В последний раз я проделывал здесь подобный трюк, когда мне было четырнадцать, и каждый набранный с тех пор килограмм напоминал мне об этом. Несмотря на опоздание, перед тем как войти в гостиную, я умылся и вылил на себя четверть флакона одеколона. Судя по их лицам, помогло это не очень. Папа, выражая общее мнение, ошеломленно выговорил:

– Сынок, ты выглядишь ужасно.

– У меня были кое-какие проблемы.

– Заметно.

Я сел.

– Прошу прощения за опоздание. Я могу получить чашку кофе?

На столе стоял большой термос. Поскольку никто из присутствующих не проявил намерения сделать хоть что-то более полезное, чем просто на меня пялиться, я сам налил себе крепкого черного кофе и в несколько торопливых глотков с наслаждением выпил его без сахара, обжигая губы и язык. Это помогло мне сфокусировать взгляд, и тут я, не удержавшись, расхохотался.

Отчасти из-за старческой причуды, отчасти от недостатка времени они не стали переодеваться и пришли в чем были, пока рыскали в поисках информации. Мой папа, который, как выяснилось позже, оставался дома и занимался сортировкой и анализом материалов, выглядел обыкновенно. Так же обыкновенно выглядели Штернц из «Давара» и Яакоби из «Гаареца». Зато остальные пятеро нарядились кто во что горазд. Двое – раввинами. При более внимательном осмотре обнаружилось, что они нацепили лапсердаки длиной три четверти, какие носят только литские хасиды. Третий, работавший в «Маариве» обозревателем по арабским делам, преобразился в торговца-мусульманина откуда-то из Назарета или Восточного Иерусалима. Копия получилась неотличимой от оригинала, включая смуглую кожу и золотой перстень-печатку на мизинце правой руки, которая все еще перебирала четки, собранные из разноцветных камней. Закаш изображал богатого торговца бриллиантами, начиная с элегантного темно-синего костюма со светло-красным галстуком и заканчивая дорогим кожаным портфелем на коленях и легким ароматом хорошего парфюма.

Последний, Менаше Нисим, в конце 1950-х – начале 1960-х считавшийся величайшим криминальным репортером, а позже избранный председателем союза журналистов, выглядел настоящим уголовником – этакая постаревшая версия Жаки: цепочка на шее, шелковая сорочка с расстегнутым воротом, открывавшим все еще мускулистую грудь, и узкие габардиновые брюки, не способные скрыть несколько расплывшуюся талию.

Мой смех удивил их, но, поняв его причину, они тоже заулыбались, и через минуту мы уже все вместе хохотали. Из кухни высунула голову тетя Наоми и окинула нас сердитым взглядом. Это не помогло, и она укоризненно прошипела: «Тсс…» Мы смущенно смолкли.

– Позвольте вам напомнить, – кипя от праведного гнева, сказала она, – что в этом доме есть люди, которые скорбят.

Ее голова исчезла за дверью, и папа, к моему удивлению, пробормотал: «Всегда ее на дух не переносил». Это замечание вызвало новую волну сдавленных смешков и ехидных реплик, из которых я с изумлением узнал, что у тети Наоми был длительный роман с Закашем, причем еще при жизни дяди Хаима.

Когда все успокоились, папа раскрыл лежавший перед ним оранжевый блокнот и прокашлялся.

– Тут товарищи, – несмело начал он, – хотят кое-что тебе сказать…

От необходимости продолжать его спас Закаш.

– Джош, – заговорил он. – Мы согласились тебе помочь, потому что ты рос у нас на глазах, а теперь попал в беду. – Внезапно он сменил тон: – Ладно, ты не обязан слушать всю эту чушь. Короче говоря, нам ясно, что мы раскопали кое-что крупное. Мы хорошо поработали. Поэтому нам кажется, что, когда в этом деле будет поставлена точка, нам причитается право первой публикации.

Честно говоря, я ждал чего-то в этом роде. Эти ребята стали тем, кем стали, не потому, что раздавали конфеты вдовам и сиротам. С другой стороны, у меня не было никаких возражений, о чем я им и сообщил. В сущности, их предложение прекрасно вписывалось в мои планы. Папа, не скрывая облегчения, снова уткнулся в свой блокнот.

– Дайте мне еще десять минут, – попросил он.

Перед ним лежали семь отчетов. Он изучил их все, отобрал отдельные страницы и сделал некоторые пометки. Если бы этим занимался кто-то другой, я попросил бы дать мне все материалы и сам составил бы конспект, но тягаться с ним в искусстве выуживать из массива данных важную информацию было делом безнадежным. Поэтому я налил себе еще кофе и постарался как можно точнее ответить на все вопросы, которыми они меня засыпали. Это было нелегко. За десять минут они выжали меня досуха. Когда впервые прозвучало имя Рели, папа оторвал глаза от бумаг, бросил на меня взгляд, значения которого я не понял, и вернулся к блокноту. Наконец он откинулся назад и принялся вслух читать. Я ничего не записывал. Просто сидел и слушал, ловя каждое слово.

– Первое. Рабби, что там говорить, человек замечательный, но праведником его не назовешь. Он родился в Польше, в 1911 году, четвертый сын главы литских хасидов, ребе Меера-Егошуа Бен Моше. Ребенком проявил выдающиеся способности в изучении Торы. В 1928 году поехал учиться в Венскую ешиву и параллельно проходил курс в Высшем экономическом институте имени Рихарда Штольца. Учился он блестяще.

Я был слегка поражен обилием информации.

– Откуда все эти данные?

Папа пожал плечами:

– Из книги «Кто есть кто в мировом еврействе». А теперь перейдем к тому, о чем там не написано. Во время пребывания в Вене он не только учился, но и делал деньги. Тогда же он открыл для себя возможности биржи, и этот микроб сидит в нем по сей день. Он был одним из немногих, кто заранее понял, какими последствиями обвал американской биржи 1929 года обернется для европейских рынков, и крупно заработал, скупая и продавая акции немецких компаний. В 1936-м он с семьей переехал в Палестину и помог построить в Иерусалиме две ешивы. Параллельно он продолжал проворачивать финансовые операции, что не совсем пристойно для раввина, но никто не предъявлял к нему претензий, потому что деньги шли на постройку религиозных школ и колелей[16]. Жил он скромно. Как мне кажется, он из тех, кому нравится играть на бирже ради азарта. В 1959-м его брат, раввин Аарон Бен Меер, был избран главой литских хасидов. Он-то и приказал нашему герою прекратить финансовую деятельность и сосредоточиться на обучении молодежи. В 1982 году, после кризиса на израильской бирже, выяснилось, что указание тот не выполнил. Но что еще хуже, его деловое чутье с годами ослабло. Он прогорел. Потерял очень много денег. И не только своих, но и денег общины и денег из государственного бюджета. Не будь он родным братом адмора, его, скорее всего, сослали бы в какую-нибудь отдаленную общину и забыли бы о его существовании, но, как говорится, положение обязывает.

Он отхлебнул кофе и снова посмотрел на меня тем же странным взглядом. Что-то не давало ему покоя. Я не стал спрашивать, что именно.

– В 1984-м прежний адмор скончался, и на его место избрали нынешнего. Для рабби это был серьезный удар, потому что вновь избранный адмор был одним из тех, кто еще в 1982-м настаивал, чтобы его сняли с должности.

– Они не родственники?

– Дальние. Если бы не бесконечные авантюры, рабби и сам мог бы претендовать на титул адмора. Тот факт, что новый глава двора не является прямым потомком предыдущих адморов, в свое время вызвал настоящую бурю.

– Так они соперники?

– Нет. Рабби подписал письмо в поддержку нынешнего адмора – в уверенности, что это послужит ему страховым полисом. Для адмора это стало неожиданностью. А теперь, – он улыбнулся, – самое интересное. Как выяснилось, урок не пошел нашему рабби впрок. Он снова начал играть на деньги общины. Как только он узнал, что его переводят в Европу для сбора пожертвований, поднялась большая суета. Он задолжал очень много денег очень большому числу людей, а времени на покрытие долгов у него оставалось очень мало.

– Сколько он должен?

– Около двух миллионов долларов. Два дня назад он обратился к одному арабу, крупному торговцу валютой из Восточного Иерусалима…

Менаше Нисим красноречиво поднял сросшиеся брови и громко щелкнул четками.

– …И предложил ему потрясающую сделку, – продолжал отец. – Он берет у него шекели, а возвращает долг в долларах. Сумма – два миллиона.

Все, кроме Менаше Нисима, изумленно ахнули. Выгода для араба была очевидна: он пересчитывал шекели в доллары не по официальному курсу, а по курсу черного рынка.

– Рабби взял деньги и расплатился со всеми долгами до последнего грошика.

– А когда он должен вернуть ссуду?

– В воскресенье утром. Послезавтра.

У меня было даже меньше времени, чем я думал.

– Ясно, что у рабби, – продолжал отец, – не так много доверенных лиц, кому можно поручить привезти из Цюриха деньги. Но мы все разузнали. Есть один человек из близкого окружения, который должен вскоре прилететь в Израиль.

– Кто это?

– Жених его дочери Рахили.

– Но…

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Тот, кого убили в отеле «Амбассадор», не был ее женихом. У религиозных принято объявлять о помолвке сразу после того, как обе семьи дадут согласие свату – шадхену. Объявление публикуют в специальном разделе религиозной газеты. Тот, кого тебе представили женихом Рахили, на самом деле был мужем ее сестры, Сары. Настоящий жених вылетел вчера рейсом авиакомпании «Эль-Аль» из Нью-Йорка в Цюрих. Там он проведет Шаббат, а на исходе субботы[17] прибудет в Израиль.

– Когда?

Он заглянул в свои бумаги:

– Из Швейцарии он вылетает рейсом в 19:45. Сюда прилетает в 23:15. Его наверняка будут встречать в аэропорту, потому что он не говорит на иврите.

Я встал и обвел их взглядом. Это были потрясающие старики. Они сидели в своих дурацких маскарадных костюмах с горящими глазами, хотя, насколько я знал, у Менаше Нисима на одном глазу была катаракта, по меньшей мере двое из них ходили с кардиостимуляторами, а все остальные страдали от обычного набора старческих болячек. Но сейчас они приняли лекарство, которое не мог прописать ни один врач в мире, – они учуяли сенсацию.

Они расходились медленно. Им очень не хотелось прощаться. Мы договорились, что они будут ждать моего звонка. Пока они толпились у дверей, я зашел в спальню, заметив мимоходом, как один из «раввинов» о чем-то шепчется с папой. Мама выглядела сегодня чуть лучше. При виде меня она расплакалась. Я крепко обнял ее и не разжимал рук, пока она не успокоилась. Я молча погладил ее по голове и вернулся в гостиную. Папа сидел на диване и проглядывал записи. Он посмотрел на меня со странной улыбкой:

– Хорошо, что мне есть чем заняться. Так я могу не думать о Ронит.

– Я знаю.

– Она была хорошей девочкой.

– Да.

Он тихо заплакал, беззвучно хватая воздух губами. На это было невозможно смотреть. Я пошел и наполнил себе ванну. Потом я лежал в воде и, когда мне хотелось плакать, плакал. Так я провел почти час. Вымыл голову и протер спиртом ранки, которых за последние дни накопилось немало. Побрился, достав из упаковки новый станок. От одеколона кожа начала гореть, и я корчил себе в зеркале дикие рожи. Потом я снова набрал в ванну воды и лег, давая телу расслабиться. В дверь постучали. Папа спросил разрешения войти. Я крикнул: «Да». Он подтянул к себе голубую пластиковую табуретку, на которой лежало полотенце, сел рядом со мной и прошелся взглядом по моим ссадинам.

– Какой же ты большой, – сказал он.

– Даже слишком. Не мешало бы сбросить килограмм пять.

– А мне набрать. Все еще ходишь на тренировки?

– В этом году немного распустился.

– Помнишь, в семнадцать лет ты хотел заняться боксом, а я тебе запрещал?

– Да.

– Но ты все равно занялся.

– Ты знал?

– Конечно. Я ходил к твоему тренеру и просил его не давать другим ребятам слишком сильно тебя колотить.

– И что он ответил?

– Что его волнует, как бы ты не слишком сильно колотил других.

– Честно?

– Да. Он сказал, что ты, если захочешь, можешь стать профессиональным боксером.

– И ты перестал волноваться?

– Почти. Я знал, что, как только ты докажешь себе, что способен многого в этом добиться, сам уйдешь.

– Пап.

– Что?

– Чего ты не хотел говорить мне при остальных?

– Как ты догадался?

– Я уже года два-три твой сын.

– Это насчет девушки, Рахили Штампфер.

– Рели? А что с ней?

– Мне кажется, тебе стоит кое-что с ней обсудить.

Через двадцать минут я открыл дверь ванной. Тетя Наоми как раз выходила из спальни. Она глянула на меня и тут же испуганно юркнула назад. Одевался я медленно и тщательно. Белая футболка, синий свитер грубой вязки, коричневая кожаная куртка, которую несколько лет назад мама привезла мне из Турции, джинсы и сапоги. Все было старое, разношенное, не стесняющее движений. Из дома я ушел, ни с кем не попрощавшись. Сел в машину и откинул голову назад.

– Черт, – вслух сказал я. – Черт, черт, черт.

Я достал из бардачка маленькую записную книжку с ручкой, прикрепленной к ней резинкой, и нарисовал человеческое лицо. Не мужское и не женское. С широко раскрытыми глазами. От каждого глаза спускались по щекам тоненькие линии, как будто этот человек только что проснулся.

12

Было уже половина второго ночи, когда я подъехал к бывшему складу в Яффе. Дверь была не заперта. Я вошел внутрь и в слабом свете, сочившемся с улицы, разглядел разметавшуюся по кровати Рели. Одной рукой она прикрывала себе глаза, вторая, соскользнув с кровати, свешивалась вниз; пальцы были широко расставлены, словно в безмолвной мольбе. Она повернулась во сне, и темные волосы упали ей на лицо. Одна прядь почти коснулась полуоткрытых губ. Я протянул руку и откинул ее. Услышав позади себя шорох, я обернулся. Вначале я видел только красное искрящееся пятно. Жаки сидел на полу и курил. Запах никого не обманул бы – марихуана. Жестом я указал ему на дверь. Мы вышли на улицу и заперли ее за собой. Лил дождь, и тяжелые капли падали на лицо и стекали за шиворот. Не говоря ни слова, Жаки протянул мне косяк. Я сделал пару затяжек. В жизни я курил траву всего несколько раз, один или в компании с Кравицем. Но не было смысла продолжать изображать святого. Да и вообще ни в чем больше не было смысла.

– Что слышно?

– Завтра все закончится.

– Не слышу радости в твоем голосе.

– А ее и нет.

Мы помолчали. В одном из домов напротив заиграли джаз. Это была не запись. В последние годы в этот район переехало много молодых музыкантов, и двое сейчас играли на гитаре и на саксофоне. Играли они хорошо, даже очень. Мне понадобилось несколько минут, чтобы узнать мелодию. Ян Гарбарек и Эгберто Гисмонти, последний альбом. Я не очень-то разбираюсь в джазе, но у меня когда-то была подружка, которая ставила его всякий раз, когда мы занимались любовью. Мне вдруг захотелось послушать их с более близкого расстояния.

– Люблю эту тему, – произнес Жаки.

Я изумленно уставился на него:

– Ты ее знаешь?

– Ты помнишь, что я три года провел в Нью-Йорке?

– Конечно. Ты работал на шайку Рувена Мизрахи с Ист-Сайда.

– Это по ночам. А вечерами я играл в гарлемских клубах. – Он тихонько рассмеялся. – Они думали, что я мулат.

– И на каком инструменте ты играешь?

– На бас-гитаре.

– Давно?

– С двенадцати лет. В нашей школе для дефективных учителя считали, что музыка – прекрасный способ уберечь нас от влияния улицы. Это была ошибка, но я научился играть на бас-гитаре.

Я понимал, что, если бы не марихуана, он ни за что не рассказал бы мне этого. В Жаки было скрыто гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. До меня вдруг дошло, что я совсем его не знаю. Как и все остальные, впрочем. Он был из тех, кто не спешит раскрываться.

– Давай сходим туда.

– Куда?

– К музыкантам.

Я не стал дожидаться ответа. Просто зашагал в том направлении, и минутой позже Жаки догнал меня. У подъезда он бросил:

– Ты с приветом, Джош. С большим приветом.

Я не ответил. Поднялся по лестнице и постучал в дверь. Нам открыла невысокая красивая блондинка в круглых очках а-ля Джон Леннон, на вид не старше девятнадцати. На ней были широкие индийские штаны из голубого шелка и белая футболка, доходившая почти до колен.

– Да?

– Прошу прощения. Мы проходили мимо, услышали музыку и подумали, нельзя ли нам послушать ее поближе.

Она не стала задавать вопросов. Просто широко распахнула дверь и вернулась в гостиную. Мы последовали за ней. На полу, обнявшись, лежали две молодые пары. У стены сидела девушка и простым карандашом делала в альбоме для рисования наброски. В центре комнаты стоял бородатый парень с длинными волосами, схваченными на затылке синей резинкой, и с закрытыми глазами играл на саксофоне. Рядом с ним, на маленьком стуле, сидел гитарист, перед которым стоял пюпитр с нотами. Блондинка присела рядом с музыкантами. Наверное, мы показались им странной парой: огромный неуклюжий мужчина старше их лет на десять и маленький живчик, будто явившийся прямиком из фильма Дино Де Лаурентиса про итальянскую мафию. Гитарист приветственно подмигнул нам и продолжил играть. Остальные улыбались нам с ленивым, но неподдельным дружелюбием. Жаки достал из внутреннего кармана плаща несколько косяков и угостил присутствующих.

– Джош?

– Что?

– Ты не хотел бы провести эту ночь с Рели?

– Нет.

– Почему?

– Долго объяснять.

Тем временем музыканты оставили основную тему и перешли к импровизации, попеременно солируя. Блондинка нагнулась, сняла очки, извлекла из-под груды цветастых подушек флейту и присоединилась к дуэту, выводя орнамент высоких и чистых звуков. Жаки не мог оторвать от нее взгляда. Он смотрел на нее так пристально, что спустя несколько минут она, продолжая играть, подняла ресницы, прикрывавшие огромные каре-зеленые глаза. Их взгляды буквально прижимались друг к другу. Я откинулся назад, дав себя поглотить дурманящей смеси музыки, любви и дыма, и незаметно уснул.

Проснулся я с ощущением, что кто-то на меня смотрит. Я поднял голову, и Жаки улыбнулся мне. Он опирался на локоть и курил. Под одним с ним одеялом лежала, обнажив плечо, маленькая блондинка, которая и во сне обнимала его. Вся вчерашняя компания сидела, склонившись над голубой доской настольной викторины. Они отвечали на вопросы по теме «Кино».

– Кто играл с Чарли Чаплином в «Огнях большого города»? – спросил бородатый саксофонист.

– Вирджиния Черрилл, – раздался позади меня знакомый голос.

Это был Кравиц с его самодовольной ухмылкой.

– С каких пор ты стал специалистом по кинематографу?

– Кто-то же должен быть образован. Не могут все быть невеждами.

– Будь я таким же коротышкой, как ты, тоже старался бы отыграться на чем-нибудь еще.

– С такими жировыми отложениями, как у тебя, я бы отыгрывался на всем подряд.

– Зараза.

– Вот видишь! Я оскорбляю тебя интеллигентно, с тонкой насмешкой, а ты способен только ругаться. Еще немного, и ты, чего доброго, полезешь в драку.

Я пытался придумать достойный ответ, но по утрам мне трудно блистать остроумием.

Как всегда, этот обмен идиотскими любезностями доставил нам обоим удовольствие. Я потянулся и взглянул на часы. Десять утра. За окнами мягко светило солнце. Дождь наконец-то прекратился. Я бросил взгляд на Жаки. Он сосредоточено гладил светлые волосы, разметавшиеся у него на груди.

– Смотри, как бы Кравиц не арестовал тебя за совращение несовершеннолетней. Она же совсем девчонка.

– Чувак, – улыбнулся он. – У нас же любовь.

– Как бы она не вернула тебя на стезю добродетели.

– А я уже вернулся.

– А ты не в курсе? – удивленно спросил Кравиц.

– В курсе чего?

– Он уже три года как завязал. Ему принадлежит половина клубов в Яффе и два ресторана в Тель-Авиве. Говорят, он даже налоги платит.

– Сорок пять процентов, чувак, – ухмыльнулся Жаки. – Все, до копеечки.

Я смотрел на него, переваривая услышанное. Я уже оставил надежду узнать, как я могу ему отплатить. Жаки без крайней необходимости предпочитал не отвечать на вопросы. Он догадался о моих мыслях и улыбнулся:

– Это называется дружбой.

Я встал.

– Ладно, пошли. Нам предстоит длинный день.

Жаки разбудил малышку и записал ее номер телефона. На прощанье они поцеловались. Насколько я понимал, слово «любовь» было тут вполне уместно. Мы спустились вниз и уселись на заборчике напротив склада. Кравиц, благослови его Господь, не забыл прихватить с собой пачку «Нельсона». Я разорвал целлофановую обертку, мы взяли по сигарете, и прямо там же, на заборе, я все им объяснил. Сначала они слушали меня спокойно, потом с изумлением, а под конец – с холодной собранностью. Когда все было обговорено, я спрыгнул с забора, пошел на склад и разбудил Рели. Она распахнула глаза и прижалась ко мне.

– Мне снилось, что ты умер.

– Не сегодня.

Я осторожно провел пальцем по ее шее до самой ключицы и почувствовал ее волнение. Потом я ее поцеловал. На вкус она была как утро, с легкой горчинкой черного кофе.

– Сегодня ночью, – сказал я, – все закончится.

Она сильнее прижалась ко мне:

– Обещаешь?

– Да. Останься пока с Жаки. Нам с Кравицем надо уладить пару дел. Я вернусь за тобой ночью. Постарайся еще поспать.

– Я не усну.

– Попозже Жаки принесет тебе что-нибудь почитать.

Жаки улыбнулся ей и уселся на свое постоянное место, на полу у стены.

Мы с Кравицем отправились в Бней-Брак. Суббота преобразила этот перенаселенный и пыльный город. Мы оставили машину на окраине и дальше пошли пешком. Вдоль главной улицы то тут, то там стояли группки молодых людей в белых сорочках. На нас они косились с подозрением. Празднично одетые пары с детьми неторопливо прогуливались и переговаривались тихими, преисполненными уважения голосами. Через двадцать минут мы прибыли по искомому адресу.

В восемь вечера я вернулся на склад в Яффу. Все ниточки наконец соединились. Дальнейшее зависело только от меня. Кравиц остановился возле своей «Кортины», открыл дверцу и вдруг быстро обернулся, схватил меня за голову, расцеловал в обе щеки, пробормотал: «Ни пуха!» – сел в машину и укатил. В глазах у него стояли слезы. Сентиментальный сукин сын.

Рели и Жаки ждали меня. Она – в явном напряжении, он – в напряжении, скрытом под маской беспечности. Я еще раз повторил ей сказанное утром: «Вернусь ночью». Если я задержусь, пусть не впадает в истерику. Жаки встал и вышел, насвистывая какой-то мотивчик. Мы снова обнялись. Я хватался за нее, как за соломинку.

– Я люблю тебя.

– Я тебя тоже.

Я вышел. «БМВ» был надраен до блеска и даже покрыт тонким слоем полироли. Я изогнул бровь.

– Мне было немного скучно.

– Должно быть, очень скучно, чтобы мыть краденую машину.

– Она не краденая, а позаимствованная.

Жаки гнал машину к аэропорту со спокойствием профессионала. Я сидел рядом с ним и, подложив под блокнот руководство по эксплуатации, рисовал женщину о двух головах. Одна голова смеялась, другая была погружена в глубокий сон. Я вырвал листок, сложил его и убрал во внутренний карман куртки. Двадцать минут спустя мы стояли перед табло прилетов. Самолет из Цюриха должен был сесть через пятнадцать минут. Мы зашли в терминал и выпили по стаканчику дрянного кофе. Потом направились в зал прилетов и чуть не натолкнулись на Шая Таля, который стоял спиной к нам, изучая табло. Я оттащил Жаки за колонну, и мы стали за ним наблюдать.

– Как он пронесет деньги через таможню? – прошептал Жаки.

– А в чем проблема? Валюту нельзя вывозить, но нет закона, запрещающего ввоз валюты в страну.

Рядом с номером рейса замигал огонек, означая, что самолет приземлился. Я шепнул Жаки, чтобы подогнал машину, и он испарился. Из-за колонны я продолжал следить за Талем. Он напряженно вглядывался в фотографию, которую держал в своей огромной лапище. Я закурил пятую сигарету, когда автоматические двери раздвинулись, выпустив нарядно одетого упитанного религиозного юношу с ухоженной бородкой. Чемодана у него не было – только две одинаковые большие сумки коричневой кожи с тяжелыми медными замками, для верности перехваченные ремнями. Казалось, он вот-вот переломится пополам. Четыре с половиной миллиона долларов весят немало. Таль помахал ему, и жених быстро двинулся в его сторону. Они обменялись парой слов, и жених протянул ему обе сумки. Он явно был счастлив от них избавиться, и я решил, что он просто не знает, что в них находится.

Жаки ждал меня в машине и с видом клинического идиота слушал суровый выговор патрульного из полиции аэропорта. Я, старательно пряча лицо, быстренько скользнул в машину, и мы медленно тронулись с места. Несколькими минутами позже мы увидели «Рено» Таля, выезжающего со стоянки. Я надавил на педаль газа и пристроился ему в хвост. Коротко взгрустнув, что со мной нет моей «Капри», я признал, что и у «БМВ» есть кое-какие преимущества. Шоссе в половине одиннадцатого вечера было почти пустым.

Возле старой железнодорожной станции в Иерусалиме мы сделали это. Я увеличил скорость, обогнал «Рено», выписал на дороге несколько зигзагов, как будто потерял управление, и врезался в переднее крыло «Рено» с такой силой, что обе машины вылетели в кювет. Мы с Жаки не обменялись ни словом. Все было спланировано и оговорено раз десять еще утром. На болтовню времени не было. Для нас авария не была неожиданностью, что давало нам пару минут форы. Мы выбрались из машины и бросились к «Рено», который лежал на боку под странным углом, вращая в воздухе двумя левыми колесами. Я успел добежать до него в тот момент, когда Таль открыл дверь, чтобы обнаружить, что на него направлен приплюснутый ствол FN. Жаки сжимал в правой руке кольт сорок пятого калибра – доисторическое чудовище, еще во времена Дикого Запада прозванное «миротворцем» и способное с расстояния в сто метров уложить слона. Ударом рукоятки он выбил стекло и направил револьвер на нарядно одетого паренька, который сидел и дрожал. Рассыпаться в подробных объяснениях было некогда, и я просто прорычал: «Выходи!» Таль вылез из машины, я без лишней деликатности ткнул ему пистолет в основание позвоночника, быстро обыскал его и нашел «Вальтер-П38» – дрянной пистолетишко для дилетантов. Настоящим оружием Таля были его мощные мускулы, которые беспомощно вздулись, пока я обшаривал его карманы. Жаки выволок из машины жениха, и мы поставили их рядом. Я держал их на прицеле. Таль попытался что-то сказать, но я оборвал его: «Заткнись». К моему удивлению, он замолчал. Жаки отогнал обе машины за близлежащий холм и выключил свет. Потом перенес сумки в «БМВ», которая, хоть и осталась без фары, но в остальном выглядела вполне прилично. На штанах жениха начало расплываться темное влажное пятно. Он весь трясся, и я испугался, что еще немного, и его хватит инфаркт. Таля тоже трясло, но не от страха, а от злости.

– Если бы не пистолет, я бы тебя в порошок стер! – Он бессильно сжал свои огромные ладони. – Раздавил, как клопа!

И тут на меня накатило. Я ждал этого с той минуты, когда увидел Рони убитой. Я знал, что эта волна безумного, неистового бешенства настигнет меня в самый неподходящий момент, и не был к ней готов. Я отдал пистолет Жаки, который машинально взял его, не понимая, что происходит. Потом, посмотрев мне в лицо, он поднял руку с пистолетом:

– Это плохая идея, Джош.

– Я знаю. Если со мной что-то случится, просто прострели ему коленную чашечку и уезжай отсюда. Вы с Кравицем знаете, что делать.

На старой станции горел одинокий фонарь, который бросал на влажный песок пятно света. Я ступил в этот блеклый круг.

– Давай, – сказал я Талю. – Голос у меня сорвался, и я прочистил горло: – Посмотрим, на что ты способен.

В его лице мелькнуло нечто вроде злобной улыбки, больше похожей на звериный оскал. Огромные руки прочертили в воздухе резкую дугу. Вслед за мной он сбросил верхнюю одежду и остался в одной футболке. Сделав шаг ко мне, он выбросил вперед здоровенный кулак. Я не сдвинулся с места, лишь отклонил корпус, и рука пролетела мимо. На мгновенье он потерял равновесие, и я, воспользовавшись этим, залепил ему в ухо.

Честно говоря, это был неравный бой. Таль был настолько здоровым, что никто никогда не пытался проверить его в деле. Он был неуклюж до отвращения и не очень понимал, что ему делать со своим устрашающе могучим телом. Кроме того, как всякий непрофессионал, собираясь нанести особенно мощный удар, он на мгновение прикрывал глаза. А я был профессионалом. И я был очень зол. Мне уже доводилось бывать в таких местах, где никто не разнимает дерущихся, и вообще-то я достаточно крепкий парень. Я выплеснул на него все отчаяние последних дней. Снова и снова лупил его по болевым точкам. Под дых, по ушам, по коленям, в пах. Он был невероятно, по-бычьи, силен. Он мог выдержать больше, чем кто бы то ни было. Руки у меня отяжелели, и я сказал себе, что сейчас он должен упасть. Что он просто обязан упасть, неважно, насколько он крепок. Мы оба медленно кружили в мертвенно-бледном пятне света. Дважды ему удалось меня достать. Один раз в плечо и один раз в грудь. Оба раза мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание. Но это была лишь секундная дурнота. Слабеющими кулаками он молотил воздух вокруг меня. После одного из ударов в пустоту, в который он вложил остатки сил, он замер на месте, тяжело дыша. Тут я нанес ему страшный удар в живот. Он согнулся.

– Падай, – простонал я, – падай.

Словно в кошмарном сне, я наблюдал, как он медленно выпрямляется. С залитого черной кровью лица на меня смотрели его ненавидящие глаза. Сконцентрировав всю массу тела на кончике кулака, я нанес ему хук справа. Он сделал полный поворот вокруг своей оси и рухнул на землю. Я не протянул по-джентльменски руку, чтобы помочь ему встать. Вместо этого я наступил ему сапогом на запястье и вдавил его лицом в песок. Потом я каблуком перевернул его, чтобы он не захлебнулся собственной кровью, и, совсем обессиленный, дополз до Жаки. Рядом слышался тихий свист, и я не сразу сообразил, что этот звук издают мои собственные легкие. Это заставило меня задуматься, не сломаны ли у меня ребра. Опираясь на плечо Жаки, я внимательно посмотрел на нарядно одетого юношу.

– Я не буду с тобой драться, – сказал он по-английски.

Его голос доносился до меня как будто издалека. В памяти всплыло лицо, по которому, лаская закрытые глаза, струилась темная прядь.

– Я тоже не буду с тобой драться.

– Я могу идти?

– Именно это ты и сделаешь. Пойдешь.

Ключи от «Рено» мы бросили там. По дороге остановились около телефона-автомата, и я позвонил рабби. Он тут же снял трубку. По-видимому, ждал сообщения от Таля.

– Это Джош.

– Мне нечего тебе сказать.

– Да ну? Когда я звонил тебе последний раз, ты как раз хотел сказать мне очень много.

– Это было тогда.

– Будет лучше и сейчас сделать то же. Мы перехватили Таля и жениха Рели по дороге из аэропорта.

Повисло молчание. Потом он осторожно произнес:

– Чего ты хочешь?

– Для начала встретиться.

– Где и когда?

Я глянул на часы. Без четверти двенадцать.

– В два часа. На стоянке у пляжа «Кантри-Клаб», рядом с отелем «Мандарин». Знаешь, где это?

– Я найду.

– Приходи один. Или в следующий раз увидишь свою дочь упакованной в мешок для трупов.

– Хорошо. Только не трогай ее.

Я вышел из телефонной будки и посмотрел на небо. Там собирались тяжелые тучи. В воздухе пахло свежестью скорого дождя.

– Через два часа, – сказал я Жаки.

– Поехали, сообщим Рели и Кравицу.

– У нас есть еще немного времени. Давай сначала где-нибудь перекусим. Я страшно голоден.

13

Мы с Жаки сидели в пабе «Кинг Джордж». Перед нами стояли тарелки с салатами и фаршированными овощами, к которым мы даже не притронулись. Только стаканы с пивом постепенно пустели. Без четверти час Жаки одним торопливым глотком прикончил свой третий стакан.

– Двинули?

Я встал:

– Пошли.

Мы расплатились и вышли на улицу. Возле «БМВ» он вдруг протянул мне руку немного нелепым, но трогательным жестом. Я пожал ее. Позади нас, взвизгнув тормозами, остановилась машина, из которой выпрыгнули две фигуры с пистолетами в руках. Они были в гражданском, но их стремительность, как и резкая манера тормозить, никого не могли обмануть, – это были полицейские. В сущности, этого следовало ожидать. У полиции везде свои люди, их разведка умеет работать, и уж если они ищут тебя, то, как правило, находят. Я покосился на Жаки, и он почти незаметно кивнул. Сдаваться без сопротивления мы не собирались. Более высокий полицейский произнес:

– Ну что, гаденыш, много воды утекло.

Я присмотрелся к нему внимательнее и охнул. Его звали Моше Дорианов, но он упрямо называл себя Джонни. Тучный, весь покрытый густыми черными волосами. Даже в полицейских душевых, где собирается не слишком брезгливая публика, его вид вызывал тошноту. Когда я получил звание старшего сержанта, его назначили моим заместителем. Почти сразу я подал начальству рапорт о том, что он берет взятки. Его уволили. Каким-то образом ему удалось остаться в полиции, добившись перевода в окружное управление Тверии, и я думал, что он до сих пор там. Я не очень-то удивился, увидев его. В этом деле каждая мразь из моего прошлого повылезла из щелей. В пабе напротив посетители начали вставать со своих мест и собираться на тротуаре, глазея на нас.

Как выяснилось, работа в Тверии не намного улучшила профессиональные качества Дорианова. Одурманенный предчувствием скорого триумфа, он подошел слишком близко ко мне и перекрыл своему напарнику директрису выстрела. Кроме того, доставая наручники, он переложил пистолет в левую руку. Не повышая голоса, я сказал: «Жаки» – и правой ладонью взял запястье Дорианова в захват. Второй рукой я заломил назад его кисть. Бой с Талем существенно замедлил мою реакцию, а плечо, которое приняло на себя удар, посылало мозгу отчаянные сигналы SOS, но и в этом состоянии я по сравнению с Дориановым был быстр как молния. Он удивленно охнул, а когда полуоборотом на месте я потянул его за собой, ломая ему запястье весом его же собственного тела, он завизжал высоким, почти женским голосом.

Я оставил его горевать над своими травмами, слишком серьезными, чтобы пытаться схватить валяющийся прямо у его ног пистолет, и поспешил на помощь Жаки, который удерживал на весу руку с оружием второго полицейского. Их поза напомнила мне бой между Ункасом и гуроном из предпоследней главы «Последнего из могикан», моей любимой в детстве книге. Понятия чести, о которых там повествуется, в данный момент показались мне не совсем уместными, и я носком сапога ударил полицейского по нижней части спины. Он упал на колени, оставив пистолет в руках Жаки, который быстро его перевернул и стукнул противника рукояткой по голове. Мы бросили эту парочку – подвывающего от боли Дорианова и второго, нырнувшего в мир грез, полный обнаженных красоток. Не говоря ни слова, каждый из нас прыгнул в свою машину, оставив позади ошеломленных зрителей. Вся эта сцена длилась не больше двух минут, но она почему-то придала мне бодрости. Если ты меньше чем за два дня наделаешь дел на три срока за нападение на полицейского, то тебе лучше сохранять бодрость.

Я помчался в Яффу, надеясь, что Дорианов не успел передать в оперативный центр описание моей машины. В доме напротив снова играла музыка, и я улыбнулся про себя, вспомнив новую подружку Жаки.

Рели не спала. Полностью одетая, она сидела на кровати. Когда я вошел, она поднялась и подбежала ко мне. За мгновение до того, как она меня обняла, я вытянул вперед руку и остановил ее. Она замерла, не понимая, что происходит.

– Что случилось?

– Ничего. Просто хочу на тебя посмотреть.

Она наклонила голову в сторону, как грустный кокер-спаниель, и едва заметно улыбнулась. Никогда она не была красивее, чем сейчас. Жаки принес ей черную мужскую куртку и длинный красный шарф, который нашел у себя дома. Жесткий воротник подпирал ей шею, прикрывал подбородок и подчеркивал длинную царапину на виске, оставленную ножом убийцы моей сестры. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, которые даже в полутьме склада светились голубизной. Она сделала последний разделявший нас шаг и прижалась ко мне. Двумя руками она взялась за края шарфа и закинула мне их за голову, притягивая к себе. Ее темные волосы касались моего лица, слегка его щекоча. Ее губы были прохладными и мягкими. Прошло немало времени, прежде мы отпустили друг друга.

– Улыбнись.

– Зачем?

– Мне нравится, когда ты улыбаешься. Ты выглядишь совсем по-другому.

– Мне казалось, я нравлюсь тебе такой, какая есть.

– Ты знаешь, что ты мне нравишься такой, какая есть, но ты так редко улыбаешься.

– Может быть, у меня нет причин для улыбок?

– Улыбнись тому, что мы вместе. Ты очень красивая, Рели.

– Когда я с тобой, я тоже в это верю.

Она отпрянула, придерживая концы накинутого на меня шарфа, чтобы не потерять равновесие, и посмотрела мне в глаза.

– Кравиц сказал, что сегодня все закончится.

– Да.

– Ты уверен?

– Да.

– Ты всех поймаешь?

– Надеюсь.

– «А беззаконные будут извержены и потомство нечестивых истребится».

– Что-то в этом роде.

– Это из Псалтири Давида. Псалом Тридцать шестой. В котором говорится о возмездии злодеям.

– Я бы немножко подправил формулировки, но в целом схвачено верно.

– Только ты можешь сказать, что в Псалтири Давида надо подправить формулировки.

– Пошли. У нас мало времени.

Я оставил машину возле склада и вызвал такси. Пожилой водитель изредка поглядывал на нас в зеркало заднего вида и усмехался. Когда я сказал ему, куда ехать, он на секунду прищурился. Я сидел сзади, обнимал Рели, вдыхал ее запах и смотрел из окна на город. Если в ближайшие часы что-то – что бы это ни было – пойдет не так, это означает, что я вижу эти улицы в последний раз. Когда мы выехали на набережную, полил сильный дождь. Стоящие плотно один к другому отели казались гигантскими динозаврами, а неоновые огни – блестками, прилипшими к их каменным шкурам. Рели озиралась вокруг с тем же любопытством, какое всегда просыпалось в ней на улицах города. Двигаясь на север, мы по улице Ха-Яркон приблизились к старому тель-авивскому порту, по соседству с которым расположен квартал развлечений. Из китайского ресторана в обнимку выходили, смеясь, две пары в дорогих плащах и с зонтиками, защищающими стодолларовые стрижки.

– Хорошо им, – сказала Рели шепотом.

На выезде из города водитель прибавил скорость. Когда мы свернули на шоссе, ведущее к парковке возле «Кантри-Клаба», я бросил взгляд на часы. Час сорок. Я расплатился с таксистом, он пожелал нам хорошего вечера и укатил. Я достал из внутреннего кармана рисунок двухголовой женщины и протянул его Рели. Она недоуменно посмотрела на меня.

– Подарок.

– Спасибо.

Повисло неловкое молчание, которое ни один из нас не решился нарушить.

Жаки уже ждал нас на стоянке. Он был без зонта, зато в широкополой гангстерской шляпе с желтой шелковой лентой. Рядом с ним стоял еще какой-то человек, выше его на несколько сантиметров. Жаки протянул ему пачку «Мальборо», но тот отрицательно покачал головой. Тогда Жаки сунул сигарету себе в рот и прикурил.

Огонек зажигалки на мгновение осветил его смуглое лицо. Вокруг стояло с дюжину пустых машин. Я медленно, не обращая внимания на дождь, направился к Жаки. Рели шла следом за мной, кутаясь в плащ. Она по-прежнему молчала.

Лишь когда мы приблизились к Жаки, она, кивнув на незнакомца, поинтересовалась:

– Кто это?

Жаки не ответил. Он стоял, не двигаясь, будто ее не слышал. Она смущенно отступила назад. Я шагнул ей за спину. Между Жаки и мной она была как в западне. Я достал сигарету, и Жаки поверх ее плеча протянул мне зажигалку. Прикрывая огонек руками, я со второй попытки смог прикурить. Затянулся и стал смотреть, как дым поднимается мягкими кольцами и исчезает во тьме. Рели, зажатая между нами, явно ощущала себя неуютно. Я почти чувствовал, как она сдерживается, чтобы не задавать вопросов. Я чуть отступил в сторону, чтобы видеть ее лицо.

– Ты, – сказал я, – действовала почти безошибочно.

– Что?

Я не обратил на ее реплику никакого внимания и продолжил:

– Почти с самого начала этой истории я понимал, что в ней замешан еще один человек, который все время остается в тени, но дергает за все ниточки. Только я не знал, кто это. Я подозревал всех. В какой-то момент даже Жаки. Всех, кроме тебя. Ведь ты была несчастной жертвой. Красивая девочка из Бней-Брака, которой всего-то и хотелось, что получить немножко того, о чем мечтают все девушки ее возраста. Такое естественное желание. Но вот она оказалась впутана в темную историю, не понимая, как с ней могло случиться такое. Но я ошибся.

Очень тихо, почти шепотом она спросила:

– О чем ты, Джош?

Я снова проигнорировал ее вопрос.

– Знаки были повсюду, но я упрямо не хотел их замечать. Первую ошибку я допустил после того, как начальник окружного управления меня арестовал, а рабби помог мне освободиться. Ему надо было выиграть время, чтобы сфабриковать против меня доказательства, но выпустить меня он мог только при одном условии: что в каждый момент времени будет точно знать, где я нахожусь. И только один человек имел возможность докладывать ему о моих передвижениях почти сразу. Ты. Думаю, тогда они еще не планировали убийство, им было достаточно надолго упрятать меня за решетку. Позже, поняв, что я копаю слишком глубоко, они решили от меня избавиться. Но не своими руками. Они наняли профессионального киллера и дали ему два адреса: гостиницы «Амбассадор» и дома моей сестры, где жила ты. О том, что там произошло, я могу только догадываться. Не верю, чтобы ты желала Рони смерти. Ты не убийца. У тебя было много возможностей меня прикончить, но ты их не использовала. Я предполагаю, что убийца проник в квартиру, убедился, что меня нет и вступил с тобой в разговор. Он не знал, что в доме есть кто-то еще, пока Рони не вышла из своей комнаты. И тогда он ее убил. Не потому, что она видела его. А потому, что она видела вас вместе. Царапину на виске ты получила, когда пыталась его остановить. Это не ошибка дилетанта, а точность профессионала. Ему требовалось вывести тебя из игры, пока он не закончит «обрабатывать» мою сестру. Если бы он хотел тебя убить, ты бы погибла первой. Ты была в гостиной, а он не из тех, кто оставляет работу незаконченной. Этот скот получал удовольствие от убийств.

Меня немного знобило, по телу разлилась слабость. Как будто у меня начинался легкий грипп без температуры.

– К тому времени как он зарезал Рони, – продолжил я, – ты уже пришла в себя. Когда я ворвался в квартиру, он удрал, чтобы я не застал вас с ним мирно беседующими. Скорее всего, он объяснял тебе, что в любом случае отступать уже поздно. Я прав?

Она не ответила. Просто смотрела на меня сквозь дождь, который лил все сильнее. Капли уже сливались в тонкие струйки.

– Это было не последней вашей ошибкой, – сказал я. – Когда Таль забрал тебя из гостиницы «Белл», вы хотели выдать это за похищение. Но у каждого преступления, включая похищение, должен быть мотив. Тут мотива не было. Если вы собирались подстроить мне ловушку, то эта выглядела крайне неудачной, а Таль, насколько я его знаю, не совсем дурак.

Остается единственное возможное объяснение. Вам срочно требовалось что-то обсудить. Сначала я думал, что он собирался дать тебе новые указания, но теперь мне кажется, что все обстояло наоборот: он должен был получить указания от тебя. Таль – прекрасный исполнитель. Но он не стратег. Я даже подозреваю, что, когда ортодоксы пришли к нему со своим планом, он сначала отказался. Но именно ты убедила его согласиться. Может быть, вам нужны были деньги, чтобы начать жить вместе. Впрочем, это не так уж важно. И ты же предложила ему использовать трюк с подставной женой.

Она на мгновение подняла голову и тут же ее опустила, но я успел заметить мелькнувший на лице немой вопрос.

– Откуда я знаю? Да я и не знаю. Просто сам Таль никогда до такого не додумался бы. Но все это были мелкие промахи, и, возможно, я так ни о чем и не догадался бы, не ошибись ты еще раз. Когда твой отец представил мне Шимона как твоего жениха, он сделал это не без умысла. Он знал, что Шимон не сумеет следить за мной, оставаясь незамеченным. Обнаружив у себя на хвосте шпиона рабби, я, конечно, всполошился бы. Но влюбленный юноша с разбитым сердцем, несчастный жених, чья невеста подпала под развращающее влияние светской культуры, – это же совсем другое дело! Рабби надеялся, что я раньше времени не узнаю, что настоящий жених живет в Америке. Но тут вы прокололись. В тот день, когда я застал тебя играющей с пистолетом в доме моей сестры, ты сказала мне, что твой жених родился здесь, а последние годы провел в Бруклине. Но пару дней назад я переговорил с несколькими людьми. – На секунду у меня в памяти всплыла картина: старики-журналисты в гостиной моих родителей. – И они сказали мне, что твой жених не знает на иврите ни слова – кроме молитв, разумеется.

На долю секунды она сжала губы, но, поняв, что ее гримаса не ускользнула от моего внимания, гордо, как человек, которому нечего больше терять, подняла голову и в слабом свете гостиничных огней подставила лицо под капли дождя. Она по-прежнему хранила молчание.

– Только одного я до вчерашнего дня не понимал, – снова заговорил я, торопясь закончить свой рассказ – в любую минуту мог появиться рабби, к тому же меня утомил этот длинный монолог. – Рабби Штампфер, может, и преступник, но все же он человек. Как он мог бросить тебя во всей этой грязи, не пытаясь найти и вернуть домой? Они с Талем были заодно, здесь все логично. Он, конечно, злился на тебя за то, что ты закрутила с Талем роман, но четыре с половиной миллиона долларов способны утихомирить самый праведный отцовский гнев. Вот только Таль, похитив тебя из гостиницы «Белл», почему-то не отвез тебя домой, а запер в какой-то дыре в Рамат-Гане. И тут я задумался. А с какой стати раввину вмешивать в такое дело женщину? Вчера конец моим сомнениям положил один умный пожилой человек, задав мне один простой вопрос.

– Какой?

Она спросила это так тихо, что на секунду мне показалось, что я слышу не человеческий голос, а шелест листьев. Я покосился на фигуру человека, по-прежнему стоявшего в стороне спиной к нам.

– Сейчас узнаешь. Он же дал мне один адрес. Я пошел по этому адресу и кое с кем познакомился. – Я жестом указал на стоящего спиной человека, который осторожно, словно исполняя медленное балетное па, поворачивался к нам лицом. – И этот кто-то рассказал мне всю правду.

Жаки точно рассчитанным театральным жестом снял с человека шляпу. По плечам у него каскадом рассыпались длинные светлые волосы, мгновенно попавшие под струи дождя. На нас смотрело некрасивое женское лицо с невыразительными чертами. Обе женщины уставились друг на друга: Рели на незнакомку – с недоумением, незнакомка на Рели – с любопытством.

– Я не понимаю, – повернулась ко мне Рели. – Кто это?

– Позволь тебе представить, – с невольной торжественностью произнес я, – Рахиль Штампфер, дочь рабби. Ей двадцать лет. Живет в Бней-Браке. Учительница в школе для девочек. Мы познакомились вчера у нее дома, где она проживает с мужем и двумя детьми. Она согласилась прийти сюда, потому что уже два года не разговаривает с отцом. С тех пор, как узнала о его финансовых махинациях. Кстати, а ты кто?

Она сделала шаг назад и вся как-то подобралась. Куда-то исчезла тщательно отрепетированная неуверенность, прежде сквозившая в каждом ее движении. Правую руку она запустила под плащ и тут же достала, сжимая «узи», который я дал ей в гостинице «Белл». Шанс на то, что с такого расстояния она промахнется, был примерно равен тому, что Мухаммед Али проиграет бой Граучо Марксу. Когда она заговорила, ее голос звучал удивительно спокойно, почти непринужденно. Обращалась она только ко мне, будто остальных не было рядом:

– Знаешь, что смешно?

– Что?

– Меня действительно зовут Рели. То есть Рахиль. – Вдруг ее тон изменился: – Руки за голову. Все трое.

Я прикинул, не броситься ли на нее, и почувствовал, что Жаки думает о том же. Но она стояла слишком далеко, а в том, как она сжимала свою смертоносную игрушку, не было ни намека на женскую нерешительность. Я положил ладони на затылок, и остальные двое сделали то же самое. Она не потребовала от нас отдать наши пистолеты, справедливо не видя в этом смысла. Насквозь промокшая одежда стесняла движения, и пока мы до них добрались бы, она успела бы пристрелить нас, сходить в ближайшее кафе, выпить кофе и вернуться.

– А теперь, – сказала она спокойно, – подождем остальных.

– У меня один вопрос, – сказал я.

– Хоть два. Я никуда не спешу.

– Ты знала, что они убьют мою сестру?

На секунду ее лицо дрогнуло:

– Нет. Ты прав. Это вышло случайно. Мне нравилась Рони. Честно. Я пыталась его остановить, но единственное, что я помню, это как очнулась лежа на полу, а он сидел на мне и говорил, чтобы я не забывала, на чьей я стороне.

– Кто это был?

– Какая теперь разница?

– Для меня есть разница. Завтра ты будешь далеко отсюда и с кучей денег. Так почему бы тебе не сказать мне? Тем более, вам теперь придется делить добычу на меньшее число участников.

Она посмотрела на меня как-то странно:

– Дело не только в деньгах, Джош. Я никогда не встречала таких людей, как ты. Таких… – она подыскивала нужное слово, – решительных. Красавчик, начальник окружного управления, предупреждал нас, что ты только на вид такой растяпа. На самом деле ты просто в спячке, но если тебя разбудить, ты превратишься в самого опасного противника. Надо было его слушать. Иногда ты казался мне бойцовым псом. Я понимала, что если ты возьмешься за меня, то больше уже не упустишь. Я боялась тебя. А еще мне было тебя ужасно жалко. Большинство моих знакомых мужчин, наткнувшись на изнасилованную девушку, поспешили бы пройти мимо. Чтобы не создавать себе проблем.

– Ты устроила очень убедительное представление.

– Это было несложно. Немного искусственной крови из магазина театрального реквизита, пара царапин и несильный удар по голове. Видел бы ты руки Шимона, когда он мазал кровью мои ноги. – Она внезапно прыснула, но тут же опомнилась: – Я забыла, что он умер.

– Рели, кто убил Рони?

– Гольдштейн. Эта скотина наслаждался каждой минутой.

На стоянку въехали три большие американские машины, на мгновение залив площадку ярким светом фар. Из машин выскочила дюжина молодых парней – ортодоксов, вооруженных дубинками и велосипедными цепями. Они выстроились напротив нас полукругом. Из последней машины вылез Таль и придерживал дверцу, пока вслед за ним не выбрался рабби, направившийся в нашу сторону. Даже здесь, на заброшенной пляжной стоянке, он выглядел очень внушительно. Его сопровождал бородатый великан с пустым взглядом. По сравнению с ним даже Таль казался маленьким и беззащитным. Рабби остановился напротив меня. По моему мнению, он встал ко мне чуть ближе, чем следовало, но моего мнения в тот момент никто не спрашивал.

– Где деньги?

Его дочь у меня за спиной издала тяжкий стон. Он бросил на нее быстрый удивленный взгляд и пролаял какую-то команду на идиш. Один из молодых парней двинулся вперед, учтиво, но решительно схватил ее за руку и отвел в машину. Рабби повернулся ко мне. Выражение его лица не сулило ничего хорошего.

– Ты не должен был приводить ее сюда.

– Какая же вечеринка без сюрпризов?

Великан с удивительным проворством подошел ко мне и уставил на меня свои бессмысленные глазенки. С такой рожей можно остановить даже оживленное движение на Манхэттене. Закончив меня изучать, он отступил на шаг и абсолютно равнодушно ударил меня точно в солнечное сплетение. Удар был страшным. Я завалился на бок, на какое-то время забыв, как надо дышать. Остальные стояли и наблюдали. Я поймал взгляд Жаки и подмигнул ему, всем сердцем надеясь, что на моем лице не написано, до чего мне хреново. Поскольку никто не проявил страстного желания помочь мне подняться, я кое-как сам соскреб себя с мокрого асфальта. Рабби со зловещим терпением ждал, когда я завершу эту непростую процедуру, чтобы вернуться к вопросу на четыре с половиной миллиона долларов.

– Где деньги?

– Почему бы тебе не пойти домой и не поучить какую-нибудь новую страницу Гемары?

Рабби небрежно бросил:

– Мойше.

Великан снова направился ко мне.

Рабби остановил его жестом пухлой руки:

– Не его. Второго.

Судя по всему, Мойше было абсолютно все равно, кого лупить. Я готов был держать пари, что ни один из молодых парней, которые толпились позади рабби, понятия не имеет, за что он на меня взъелся. Наверняка он наплел им что-нибудь об исходящей от меня угрозе свободе вероисповедания, или о моем богохульстве, или что-нибудь еще в том же роде. Но Мойше не нуждался ни в каких объяснениях: даже если бы он их получил, все равно ничего не понял бы. Жаки с разбитыми губами рухнул на землю. Рабби повернулся ко мне и облизал губы мясистым розовым языком. Ошибиться было невозможно: у него в глазах плясал огонек возбуждения. Происходящее явно доставляло ему извращенное удовольствие. Он стоял так близко ко мне, что до меня доносилось его дыхание, давая мне возможность в очередной раз убедиться в справедливости старой истины: коррупция всегда дурно пахнет.

– Деньги, йонгер-ман[18]. Или Мойше снова придется ударить твоего друга. Он в этом большой специалист.

– У него были хорошие учителя.

– Ему не нужны учителя, йонгер-ман. Мойше, может, и не самый большой интеллектуал, но даже если Господь обделил его умом, он возместил ему эту потерю силой.

– И он никогда не дерется, если рядом нет вас, его главного зрителя.

Тут я попал ему в больное место. Его лицо исказила злобная гримаса, и он уже поднял руку, собираясь влепить мне пощечину, и так и замер, держа ее на весу. У всех стоящих на парковке машин одновременно загорелись фары, залив нашу компанию ослепительно ярким светом. Тут же включились двигатели, и стало видно, что в каждой машине за рулем сидит человек. Они медленно двинулись к нам, приблизившись почти вплотную и заставив нас сжаться тесной группой. Потом раздались два коротких гудка, и машины остановились. Из-за горы щебня появился еще один автомобиль – огромный «Линкольн-Континенталь», каких во всем Израиле наберется не больше пяти-шести. Он неторопливо подплыл к нам; две машины отъехали, пропуская его, и он втиснулся на свободное пространство. В следующий миг двигатели, словно по беззвучной команде, смолкли, и повисла оглушительная тишина. Дверцы распахнулись, и из машин высыпали ортодоксы в жестких фетровых шляпах. Каждый держал в руке по деревянной полицейской дубинке старого образца. Каждый был выше среднего роста и явно тяжелее среднего веса, а все вместе они выглядели устрашающе – намного больше среднего. Они были хорошо известны в Бруклине, но и мне доводилось о них слышать. Сами себя они называли «стражами субботы», но в еврейских кварталах их знали как «черных». Они входили в нечто вроде отряда быстрого реагирования, созданного при дворе для защиты от местных шаек. Обычно они группками по двое-трое дежурили в парках и на станциях метро. В немногочисленных стычках с нью-йоркскими уличными бандами они проявили такую точно дозированную жестокость, что даже полиция предпочитала с ними не связываться. Ребята, которые сейчас в полном молчании окружили нас, были личной охраной адмора, то есть элитным подразделением этого отряда. Сбоку от меня раздался и тут же стих какой-то шум. Это Таль попытался спастись бегством, но в воздухе мелькнула дубинка, обрушившись ему на затылок, и он беззвучно повалился на землю.

Задняя дверца «Линкольна» распахнулась, выпуская адмора. Он не торопясь прошел в центр круга и взглянул на меня. Я снова испытал странное ощущение, что на меня направлен луч прожектора. От него не укрылось ничего. Ни кровь на губах у Жаки, ни моя рука, все еще прижатая к месту, на которое пришелся удар великана, ни «узи» в руках у Рели. Он с печалью посмотрел на рабби и сказал на идиш:

– Ну, реб ид, вы все забыли и ничему не научились?

– Рабби, все не так, как вам кажется.

Адмор поднял глаза к небу. Все молчали. Казалось, он ведет диалог с Всевышним. Когда он опустил голову, то заговорил на иврите:

– Я сделал тебе что-то плохое? Зачем ты мне лжешь?

Рабби не ответил. Великан Мойше вдруг гортанно зарычал и яростно кинулся на адмора, но не успел сделать и шага. Две дубинки одновременно ударили его под колени, и он упал ничком.

– Оставьте его, – сказал адмор.

Он подошел к великану и помог ему подняться. Неожиданно Мойше разрыдался, уткнувшись лицом в темные лацканы пиджака адмора, а тот погладил его по голове. Затем он обратился ко мне:

– Теперь уходи отсюда, сын мой. Об остальном я позабочусь.

– Меня там поджидает половина полиции с ордером на арест.

– Я позабочусь и об этом. Завтра, – белая рука указала на рабби, – он будет далеко отсюда, а все улики будут переданы полиции уже сегодня ночью.

– Спасибо, рабби.

Он неожиданно улыбнулся:

– И тебе спасибо, мой друг. В Торе сказано, что главное – не одежда и не соблюдение обрядов. Главное, чтобы в сердце была вера.

– Я частный детектив. Вот моя вера.

Казалось, он вдруг утратил ко мне всякий интерес.

– Да. А теперь вам пора уходить.

Я указал на Рели:

– Она пойдет со мной.

– Разумеется.

Я подошел к Рели. Она чуть приподняла автомат, но тут же опустила. Пытаться им воспользоваться было бы чистым самоубийством. Ортодоксы, стоявшие вокруг, были способны на что угодно, если бы решили, что их адмору что-то угрожает. Я отобрал у нее «узи», взял за руку, и мы с Жаки двинулись к выходу с парковки. Напоследок мы оглянулись и увидели, как широкое внешнее человеческое кольцо сжимается вокруг внутреннего, и они сливаются воедино.

Спустя несколько минут Рели остановилась. В ее глазах стоял немой вопрос.

– Да, – утвердительно кивнул я, – ты сядешь в тюрьму.

– Знаешь, – спокойно произнесла она, – ты ошибся только в одном. Я никогда не была подружкой Таля. У нас были чисто деловые отношения.

Вдруг она выдернула у меня руку, развернулась и побежала прочь, но тут же уткнулась прямо в широкую грудь Чика, который вместе с Кравицем стоял в нескольких метрах от нас. Он тепло улыбнулся ей, схватил за запястья и накинул на них наручники, которые держал наготове. С его плеча свисала сложная аппаратура для удаленной аудиозаписи. Кравиц держал в руках новенькую видеокамеру с треногой. Позади плотной промокшей шеренгой выстроились старые журналисты. Они улыбались мне, одновременно делая пометки у себя в блокнотах и обмениваясь короткими репликами. Из шеренги вышел мой отец. Я ждал, что он подойдет к нам, но он направился в другую сторону, к шоссе.

– Ты все записал? – спросил я Кравица.

– Да.

– А деньги?

– В последний раз, когда я их видел, передо мной сидел Дарноль и жаловался, что не хватает десяти тысяч долларов.

– У меня были расходы.

– Знаю. Я сказал ему, если хочет, пусть подает на тебя в суд. Но тогда страховые компании узнают, что он сотрудничал с полицией, не получив на это санкции. Он сразу заткнулся.

На меня вдруг навалилась усталость. Тяжелая, как каменная глыба. Мне хотелось одного: вернуться домой, завалиться спать и не просыпаться как минимум месяц. Рядом послышался рокот автомобильного мотора. Спустя минуту я увидел свою старушку «Капри». Отец подогнал ко мне машину, вышел из нее и протянул мне ключи. Я взял их и уже собирался сесть за руль, когда меня остановил голос Рели:

– Джош.

Я медленно повернулся к ней. В ее потухшем взгляде читалось поражение.

– Что?

– Знаешь, в другом месте и при других обстоятельствах у нас могло бы что-нибудь получиться.

– Может быть.

Я тронулся с места. Перед выездом на шоссе я снова остановился. Несмотря на усталость, мне нужно было кое-что закончить. Я сидел и думал о различиях между законом и справедливостью. Один британский судья сказал как-то, что законы – это решения, принимаемые людьми, чтобы облегчить жизнь большинству, и между законом и справедливостью нет никакой связи. Здесь, посреди грунтовой дороги, откуда виднелись огни моего города, это определение показалось мне особенно циничным. Я наклонился и приподнял резиновый коврик перед пассажирским сиденьем. Под ковриком скрывался небольшой люк, запертый на замок. Я отпер его и вытащил продолговатый предмет, завернутый в промасленную тряпку. Я размотал ткань и достал выкидной нож. Рассеянно поиграл с пружиной, со слабым щелчком выбрасывая и убирая лезвие. Потом положил его рядом с собой, включил передачу и погнал машину к городу.

На следующее утро меня разбудил телефонный звонок. Я был в своей старой квартире, которая стараниями моей мамы снова стала почти пригодной для жизни. На другом конце провода был начальник окружного управления.

– Здравствуй, Джош, – произнес он тоном, далеким от дружеского.

– Привет, Красавчик.

Он пропустил прозвище мимо ушей:

– Твое лицо красуется на первых полосах газет.

– Мне всегда хотелось стать знаменитым.

– Я прочитал все репортажи. Ты ни разу не упомянул мое имя.

– Да.

– Почему?

– Забыл.

– Я хочу, чтобы ты сегодня же приехал в управление. Обсудим твое возвращение на службу.

– Я слишком устал, Красавчик.

На этот раз он отреагировал:

– Мне не нравится это прозвище.

– Тогда садись на диету.

Я положил трубку. Минуту спустя позвонил Кравиц.

– Ты знаешь, – без всякого вступления сказал он, – что сегодня утром Гольдштейна нашли в его постели?

– Он заболел?

– Еще как. Нож вошел ему в горло с одной стороны, а вышел с другой.

– И в чем проблема? Найдите отпечатки пальцев и берите того, кто это сделал.

– В том-то вся и штука. Нет никаких отпечатков пальцев. И никто ничего не видел.

– У вас есть подозреваемые?

– Да, пожалуй, нет. Тебе случайно ничего об этом не известно?

Уже второй раз за утро я положил трубку, не попрощавшись. Сел на постели, взял с тумбочки коробку с датским печеньем, съел три штуки и подумал, что толстею. Я попытался вспомнить, какие у меня были планы на день. Спустя несколько минут я вернул коробку на место и снова уронил голову на подушку.

Эпилог

Иногда меня навещает Жаки со своей маленькой блондинкой. Выяснилось, что ее зовут Орли и что кроме музыкальных талантов она обладает даром опустошать мои запасы узо. Мы сидим, слушаем джазовые записи, которые они приносят с собой, и смеемся. Порой ко мне заскакивает Кравиц, и мы часами подкалываем друг друга, получая от этого огромное удовольствие. Боль от утраты Рони так меня и не оставила. Я засыпаю и просыпаюсь с ней. Потихоньку учишься с этим жить. Вся эта история на короткое время сделала меня знаменитым, и у меня не стало отбоя от клиентов, но потом волна спала. В общем и целом, на кусок хлеба с маслом мне хватает, и я могу позволить себе не заниматься делами о разводах, так что грех жаловаться. Через два месяца после того, как все закончилось, Рели прислала мне коротенькое письмо из женской тюрьмы «Неве-Тирца». Письмо было теплым. Она рассказывала о своих соседках по камере и о потешных надзирательницах. Я черкнул ей в ответ пару строчек, и с тех пор связь между нами не прерывается. Один раз я был в той тюрьме по делам клиента, и мы встретились. Она все еще очень красива, и мы оба были рады увидеться. Может, она и преступница, но и я не святой. Однажды она выйдет на свободу, а там посмотрим. Я все еще слишком много пью и слишком много курю. Но лучше я, по-видимому, уже не стану. Как говорит Кравиц, жизнь была бы прекрасна, если бы не окружающая действительность.

Об авторе

Яир Лапид – журналист, писатель, драматург, политик – родился в 1963 году в Тель-Авиве. Сын легендарного журналиста и политика Йосефа «Томи» Лапида и известной писательницы Шуламит Лапид.

Вырос в Лондоне и Тель-Авиве, журналистскую карьеру начал во время службы в армии. После демобилизации писал для ежедневной газеты «Маарив», публиковал стихи в литературных журналах. В 1988 году стал редактором еженедельника «Тель-Авив». Автор нескольких популярных пьес и киносценариев, а также одиннадцати книг. Лауреат премий Союза издателей Израиля «Платиновая книга» (дважды), «Золотая книга» (дважды). До начала в 2012 году политической карьеры был одним из самых популярных и влиятельных журналистов Израиля, вел свою колонку в газете «Едиот Ахронот» и итоговую аналитическую программу на Втором телеканале.

В 2012 году основал партию «Еш Атид» («Есть будущее»). В 2013 году вошел в список «100 самых влиятельных людей мира» по версии журнала Time. Занимал посты министра финансов, министра иностранных дел, премьер-министра Государства Израиль (июль – декабрь 2022 г.)

Живет в Тель-Авиве с женой и тремя детьми.

Примечания

1

Двор (хасидский двор) – группа хасидов – последователей определенного раввина. Свое название двор получал от местечка, в котором проживал раввин – основатель двора. Например, Литский двор происходит от вымышленного автором местечка Литск. – Здесь и далее – прим. пер.

2

Ешива – высшее религиозное учебное заведение, где изучают Талмуд и другие священные тексты.

3

Малый талит – традиционное еврейское религиозное облачение для ежедневной носки под рубашкой. К его углам прикреплены кисточки из специальных нитей, которые носят навыпуск.

4

Ис. 30:15.

5

Мир тебе, уважаемый еврей (идиш).

6

Традиционные арабские приветствия.

7

Гемара – свод дискуссий и анализов текста Мишны, включающий постановления и уточнения Закона (Галахи), а также аллегорические притчи и легенды (Аггаду).

8

Крав-мага – израильская система рукопашного боя.

9

Адмор – глава хасидского двора.

10

Меламед – учитель (идиш).

11

Ситра ахра (арам.) – другая сторона; принятое в каббале выражение, обозначающее злые силы.

12

У автомобилей израильской полиции номерные знаки красного цвета.

13

Посмотри, что они сделали с моей песней, мам (англ.).

14

Кашрут – термин в иудаизме, означающий дозволенность чего-либо с точки зрения Галахи.

15

Нет. Нет. Ты сумасшедший (идиш).

16

Колель – высшее учебное заведение для изучения Торы и Талмуда, в отличие от ешивы предназначенное для женатых студентов.

17

Исход субботы – вечер субботнего дня, когда религиозные установления позволяют работать.

18

Молодой человек (идиш).

Content

Яир Лапид
Двойная ловушка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Эпилог

Об авторе

Примечания