Анна Монахова

Что будет, если я проснусь

© Монахова А. О., 2024

© Лапшина Д. Ю., рис. на обл., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Часть 1. История Феди

Глава 1

Мобильник зазвонил под самым ухом, и я проснулся. Нащупал телефон рукой и выключил его. В течение следующей минуты я полз в ванну, пытаясь открыть глаза. В ванной на полу сидел наш бульдог Ванфин, который обиженно заглянул мне в глаза. Опять дядя Витя запер его здесь на всю ночь. Я погладил собаку и начал чистить зубы. В ванную заглянула мама. И вместо «доброго утра» я услышал знакомое:

– Сынок, выгуляй собаку.

Я, еле сдерживая раздражение и пену от зубной пасты во рту, невнятно произнёс:

– Ты забыла, какой сегодня день?

– О!

Похоже, что забыла. И самое смешное, что до сих пор не может вспомнить.

– С Первым сентября тебя! – поздравил я маму, выплюнув наконец пасту изо рта.

– О! А…

Ещё одно междометие, и я взорвусь.

– А я думала, оно завтра. Первое сентября, – пробормотала мама, растерянно косясь на календарь, приколотый булавками к обоям на стене в коридоре. На фото в календаре стояли прижавшись друг к другу два весёлых котенка. Ничто в их мордочках не говорило о том, что грядет апокалипсис или иная катастрофа, типа нашего скромного школьного праздника.

– Ну ладно, иди завтракать, – уныло подытожила мама и исчезла из дверного проёма.

Я вернулся в свою комнату, чтобы надеть футболку и спортивки, и только сейчас заметил, что от моего букета из хризантем и ещё каких-то метёлочек и веток остались одни огрызки.

«Ванфин. Ещё вчера успел, поздно вечером. Прибью скотину!» – подумал я. Но я знал, что умная животина уже наверняка где-нибудь надёжно запряталась и продумывает пути к дальнейшему отступлению. Искать и воспитывать бульдога было уже некогда.

Вообще-то я свою собаку люблю. Хотя изначально это была папина собака. Он о ней мечтал долгими ночами и не мог спать, разглядывая книги по собаководству. В результате выгуливаю Ванфина я. Да и кормлю я. Потому как остальные забывают. Хорошо, хоть едим из разных тарелок. Но иногда бульдог ведёт себя просто по-свински.

Придётся клянчить деньги на другой букет у папы. У мамы денег никогда нет. Экономит она. Ну да, экономит. Сам видел, как она летала по супермаркету с вытаращенными глазами, скупая всё на своем пути, включая совершенно ей ненужные креветки в панцире, картошку «фри» в сильно замороженном состоянии и помидоры «черри». Из всего этого приготовить она могла бы только «черри» в такой последовательности: вымыв их под проточной водой и выложив на тарелку.

Мама никогда не парится по поводу неумения готовить. Жизнь приучила её к тому, что во всём надо находить хорошие стороны. Вот она и находит. Так как папа готовить не умеет, а нанять кухарку она не может, мама научилась готовить полуфабрикаты. В результате или нас кормит бабушка, или мы обречены есть пюре быстрого приготовления с обилием витаминов и микроэлементов и пить сок, гомогенизированный, 100 % натуральный. Натуральные в таких продуктах только ароматизаторы и красители, уж их-то подделать ещё сильнее просто невозможно.

Я свернул по коридору направо. На кухне за столом уже сидели родители и дядя Витя, доедавший вторую порцию омлета с ветчиной. Выглядел дядя Витя примерно как борец сумо. Только глаза русско-овальной формы. И одет в треники. Но, в отличие от меня, он в этих трениках ходит всю жизнь. За все годы, что я знаю дядю Витю, штаны поприличней он надел лишь однажды, когда ходил в ЗАГС разводиться со своей женой. Кстати, с этого момента он проводит в нашем доме большую часть своего свободного времени.

Мама молча положила мне омлет на тарелку, видимо, всё ещё потрясённая тем, что теперь ей придётся выводить на прогулку Ванфина по утрам. Отец ел, полностью скрывшись за своей газетой. Я быстро впихивал в себя довольно сносно приготовленный омлет. По-настоящему вкусно у нас готовит бабушка, но она встаёт немного позже, чтобы не мешать остальным толкаться на тесной кухне. Через полчаса она перекрестит свои кастрюли и сковородки, отправит маму с Ванфином на прогулку, а отца и дядю Витю на работу и начнёт готовить.

Мать ни с того ни с сего вдруг вспомнила обо мне и поздравила с началом нового учебного года, а потом вдруг спросила:

– Ты ещё не решил, кем ты хочешь стать?

– Буду, как дядя Витя, – ляпнул я. Пусть думают, что мне вообще на всё пофиг.

Папа выглянул из-за газеты, а дядя Витя радостно раздвинул в улыбке толстые щёки:

– Тоже будешь охранником в супермаркете, да?

– Витя, мы ведь уже решили, что Фёдор будет поступать в институт. Но он до сих пор не определился с профессией, – озабоченно сказала мама, глядя на меня будто на диковинную зверушку, смысл существования которой науке пока что не известен.

Я быстро допил чай из любимой белой кружки с полустёртым рисунком зёрен кофе и признанием любви к этому напитку на английском языке. Рванул одеваться, не дослушав, на какой факультет я иду поступать в следующем году.

Бабушка вечером погладила мне рубашку и костюм, так что я не метался в поисках по комнате, как обычно. Рубашка была новая, белая, костюм чёрный, парадно-выходной, тоже почти новый. Даже туфли бабушка заботливо почистила. Я выбежал из квартиры, торопливо хлопнув дверью. Рюкзак довольно ощутимо бил по спине.

Я знал, что бабушка стоит за занавеской и крестит меня. Не удержался, повернулся и помахал ей. Бабушка весело кивнула и махнула рукой в ответ. Быстро сбежав вниз по ступенькам, я оказался на улице. Там царила толчея. Полусонный народ стремился к знаниям и прибыли, обречённо глядя на пасмурное осеннее небо. Почти у самого нашего дома стояли лотки, где уже с раннего утра бабки увлечённо трясли букетами в шелестящем целлофане. Цветочный бизнес явно процветал. Я наскрёб в кармане двести рублей и купил у одной старушки букет хризантем. Хотя кому вообще нужны эти веники, которые сохнут на второй день и летят на помойку вместе с коробками из-под шоколадных конфет?

Ну, к началу я всё-таки успел. Всё было как обычно. Первоклассница с огромным белым бантом зазвонила в колокольчик, я подал букет классной, Светлане Ивановне. Та то ли от обилия цветов, то ли от того, что вновь начиналось её царствование, молодела на глазах. Сегодня она была на удивление тихой и спокойной. Но расслабляться пока рано. Целый учебный год впереди. Слава Богу, последний учебный год. Я вместе с остальными прошёл в класс, украшенный шариками и яркими рисунками, сделанными усердными младшеклассниками, сел за свою любимую парту у окна и вдруг обнаружил, что я за ней теперь не один. В прошлом году мы с Риткой поссорились, и она пересела за парту к своей подружке. Я не особо парился по этому поводу. Рита, конечно, красавица, но, кроме правильных черт лица, у неё больше ничего нет. Абсолютно пустое место, которое очень много о себе мнит.

И вот теперь рядом со мной тихо сидела незнакомая девчонка. Она сидела молча и неподвижно и беспрерывно свивала пальцами руки кольца из своих длинных светлых волос. Я видел только её профиль со слегка вздёрнутым носиком, беспокойные руки с удлинёнными пальцами. Они словно жили собственной жизнью, перебирая страницы учебника, проводя по надписям, оставленными прежними учениками на парте.

– Итак, ребята, поздравляю вас с началом нового учебного года! Радостно видеть вас полными сил и энергии. Это ваш последний год в школе. После него вы войдёте в новую, взрослую жизнь… – торжественно вещала Светлана Ивановна зычным голосом генерала на параде.

Но сегодня я почему-то еле её слышал. Я думал лишь о пальцах, свивающих светлые пряди в кольца. И о том, как хорошо, что я за партой не один.

– У нас в классе появились двое новеньких, давайте познакомимся с ними. Встань, Боря, – кивнула Светлана Ивановна парню, сидевшему рядом с Лёшкой Ивановым.

Боря начал вставать, и процесс этот затянулся надолго. Боря явно был выше всех в классе. И чуть ниже липы, растущей за окном.

– Познакомьтесь, ребята, это Борис Мушинский. Боря переехал вместе с семьёй из Мурманска в наш город и теперь будет ходить в нашу школу. Он отлично учится и занимается боксом. Надеемся, Боря, что ты будешь гордостью нашей школы.

Боря кивнул, и по этому кивку я понял, кто в недалёком будущем будет лидером в классе. Как он с такой смазливой физиономией боксом-то заняться решил?

– Ещё у нас появилась новая ученица. Таня, встань, – моя соседка поднялась, по-прежнему глядя в окно. Светлана Ивановна продолжала, теребя в руках указку: – Таня Лагутина. Тане, возможно, придётся трудновато поначалу. Но, я думаю, она привыкнет. Поэтому попрошу вас проявить понимание. Таня, можешь садиться. Начинаем урок русского языка.

А Таня, вместо того чтобы сесть на своё место, заскользила по классу, разглядывая стены, светильники, окна. Таня ходила так до тех пор, пока Светлана Ивановна на удивление терпеливо не взяла её за руку и не усадила за парту. Отшатнулся ли я? Нет. Мне самому часто говорили, что я «белая ворона». Но тут было что-то другое. Класс покатывался со смеху. Так в нашем классе появилась Таня.

Думали ли вы о смысле жизни? Наверное, каждый когда-нибудь размышлял. А Таня, как мне кажется, о таких вещах не думала. Она просто знала что-то, чего я никогда не узнаю. Но в нашей школе эти знания ей ничем помочь не могли. У меня самого в классе друзей немного, но я чувствовал, что у Тани их вообще не будет. Я сам не со всеми общаюсь. Иванов, например, кошку пнёт и глядит, далеко ли она пролетит. И мне почему-то показалось, что новенький Борис не зря сел рядом с Лёшкой Ивановым.

Что ещё было в этот день, я помню смутно. Я смотрел в окно или на учителей, но думал о её тонких пальцах, о глазах, цвет которых я так и не сумел разглядеть, потому что Таня редко смотрела на кого-то в упор. Думал о том, почему она тоже смотрит в окно, как и я. Писала она странно, я видел. Почерк у неё, конечно, был, далеко не каллиграфический. Но писала она быстро и явно всё схватывала. После уроков Таню увела домой мама. Увела под ручку. Я слышал смех и перешёптывания девчонок. Как маленькие фонтанчики в воздух взлетали брызги хохота и ядовитых смешков.

Словно и не было Первого сентября.

Не было праздника. Был день. И мы с ней в отражении окна.

Вернувшись домой, я засел за комп. Я искал хоть что-нибудь. Как это называется, когда человек ходит по классу, когда все другие сидят, и смотрит внутрь, а не наружу. Или вообще сквозь тебя. Как такое вообще возможно? Она за весь день ни с кем не заговорила. И со мной тоже. Яндекс выдавал инфу. Что-то мне показалось полным бредом, кое-что подводило к истине. Промелькнуло слово «аутизм». Оно мне было знакомо. Я слышал уже о таких людях. Только обычно их представляют или как гениев, или как людей, полностью погружённых в себя, которые сидят и раскладывают игрушки в рядок. А Таня такой не была. Я стал читать.

Через несколько часов мама постучалась в мою дверь. Я долго, кстати, добивался, чтобы в мою дверь стучали. А я всё ещё читал. Пришлось прерваться на ужин. Бабушка ушла в гости к своей закадычной подружке, и поэтому ужин состоял из покупных отварных пельменей. Их мама готовила просто виртуозно, засекая время варки по кухонным часам.

– Федя, что с тобой? – вид у мамы был участливый, из серии театральных масок «Я мать и готова тебя выслушать».

А сама погромче радиоприемник включила. Напротив меня отец уткнулся в свой «Вестник».

– А где дядя Витя? – спросил я, осторожно пробуя готовность пельмешки.

– Неужели тебя это так заботит? – мама пододвинула ко мне сметану. – Уехал. Теперь будет жить у другой сестры.

– И долго он так гастролировать собирается? – глухо, как из будки, донёсся голос отца.

Мама обиженно посмотрела на «Вестник».

– Ты же знаешь, что ему негде жить. Он ушёл от Зои, оставив ей всё. И, если ты думаешь…

– Ради Бога! Лен, не начинай снова, – взмолился отец. – Давай проведём без Вити хоть один день.

– На здоровье, – мрачно огрызнулась мама.

Голос диктора из радиоприемника гипнотизировал, предлагая купить новейшее патентованное средство от облысения, гастрита и запора одновременно.

Я быстро доел пельмени и вернулся за компьютер. Я помню, что когда-то я их очень любил. Отца и мать. Наверное, я и сейчас их люблю. Несмотря ни на что. Если бы не их вечные нравоучения, их легко можно было бы любить. Но они явно без этого не могут. Без поучений. А я не могу их больше слушать.

Глава 2

Разбудил меня звонок мобильника. Оказывается, я так и заснул за компьютерным столом. Часы в телефоне показывали пятнадцать минут первого. Звонил Майкл:

– Слушай, Федь, мы репетицию решили перенести на час раньше. В пять придёшь?

Майкл, как всегда, говорил взахлёб, как будто торопился куда-то. Майкл, он же Миша Романенко, был моим другом чуть ли не с ползункового возраста. Рыжий, рыжий, конопатый. Наверное, на ирландца похож, хотя я ни одного ирландца пока что не видел. Майкл умеет говорить, смотреть телик и есть одновременно. Вообще, не знаю, чего он не умеет. Просто человек-оркестр.

С десяти лет мы начали бренчать на гитарах, потом к нам потихоньку примкнули двое, клавишник Оскар и барабанщик Митька. Он был страшно рад, что мы его взяли в группу, так как дома он уже достал всех своими африканскими тамтамами. Мы выпросили у Мишкиного отца гараж, который стоял на пустыре, в бессрочную аренду. Его «Форд» уже и волшебной палочкой не заведёшь. Так что Мишкин батя милостиво разрешил нам делать в гараже всё, что мы пожелаем.

Мы расчистили гаражное пространство и начали репетиции. Пели мы пока что сами для себя. Фанатов у нас было маловато, но мы не сдавались. Это была моя тайная жизнь. Здесь было всё – и свет, и тени, и слова, и музыка без слов.

Когда приходит новый день,

Не исчезает день минувший.

И между ними наши души,

И между ними ночи тень…

Стихи писал я, музыку – Майкл и Ос-кар, мешать мы никому не могли, а по пустырю только собаки иногда пробегали. Бывало, забредал к нам бомж Филя, садился у двери и слушал. Мы делились с ним бутербродами, и он засыпал у гаража, подстелив под себя картонку.

Прошло несколько дней, прежде чем я попытался начать разговор с Таней. Вы не представляете, что это такое – заговорить с человеком, который всё время смотрит в сторону. Или глядит на вас, как на пустое место. И всё же я попробовал. Попросил у неё линейку. Таня молча взяла линейку и положила рядом со мной. А потом тихо сказала:

– Пожалуйста.

Начало было положено. Я поблагодарил её, но как продолжать разговор дальше, не знал. Так вышло, что красиво говорить я не умею, хоть стихи и пишу. И девушкам лапшу на уши не развешиваю. Да и видно было, что Тане не важны красивые слова. Она не пыталась ни с кем сблизиться, ни перед кем не заискивала. Отвечала она на уроках правильно, но, бывало, смеялась невпопад или начинала повторять одно и то же по нескольку раз. Девчонки из нашего класса сразу признали Таню чужой. Но Таня этого не заметила или не поняла. Она подошла зачем-то к Нинке Пахомовой, и та гневно скривилась, поджала губы и отвернулась. Таню это вроде бы не задело. Она спокойно вернулась на своё место. После уроков я вышел вместе со всеми на школьное крыльцо и увидел, что сегодня Таню мама не встречает. И я решился, подошёл к ней.

– Хочешь, я тебя провожу? – несмело предложил я. – Меня Федя зовут.

Я видел, как она колеблется, решая, что выбрать.

Всё-таки Таня кивнула и ни слова не говоря пошла дальше.

– Ты далеко живёшь?

– На улице Ленина.

Я знал эту улицу. Старенькие пятиэтажки, маленький сквер – не самое престижное место в городе. Улица эта находилась недалеко от школы. Мы пошли рядом. Я долго молчал. А потом решил заговорить.

– Знаешь, ты не обижайся на девчонок. Ну, что они с тобой разговаривать не хотят. Думай о том, что учиться осталось недолго.

– Я не обращаю внимания. – Таня поправила сумку на плече и продолжила: – Я ведь не всегда даже понимаю, на что мне обижаться.

– Разве ты не видишь, что они над тобой смеются?

– Я не обращаю внимания, – повторила Таня.

Мы шли не спеша, и деревья засыпали нас листьями. Я боялся спросить что-то лишнее и потому ничего не спрашивал. Но Таня продолжила разговор сама.

– Понимаешь, мне повезло. У меня лёгкая форма аутизма. Слышал о таком?

«Ещё бы не слышать! Полночи за компьютером просидел, читал».

– Я долго была сама в себе, не хотела общаться, до пяти лет не разговаривала. И сейчас мне бывает трудно, особенно когда вокруг много людей. И мне не всегда понятны намёки, шутки. И человеку в глаза мне иногда трудно смотреть. Это всё мама. Она помогла, вытащила меня.

Я шёл и думал, что она похожа на инопланетянку из какого-нибудь голливудского фильма. И всё же Таня была обычным человеком.

– Моя мама всё время волнуется за меня. Говорит, что я очень доверчивая и меня любой может вокруг пальца обвести, – сказала Таня. – Да и по дороге я могу отвлечься на что-нибудь и забыть обо всём. Хотя опаздывать я не люблю. – Таня вдруг остановилась и достала из кармана куртки бумажный листок. – Мне надо лекарства купить для мамы.

Аптека нашлась по пути. Мы зашли внутрь, и Таня протянула список лекарств в окошечко. Аптекарь молча выложила на прилавок всё, что было написано на бумажке, пробила чек и сказала:

– Триста пятьдесят с тебя.

Таня положила деньги рядом с лекарствами, и тётенька, позвенев мелочью, дала Тане сдачу. Таня взяла деньги и сказала:

– Тут не хватает пятидесяти копеек.

– Чего?! – возмутилась аптекарша. – У меня всё правильно посчитано. Вот. – Но, пересчитав сдачу, аптекарь злобно фыркнула и швырнула на прилавок монетку. – Держи, крохоборка. А то обеднеешь.

Таня положила сдачу в карман, забрала лекарства, и мы вышли из аптеки.

– Вот ведь покупатели пошли, – летело нам вслед. – Сразу видно, что лечиться надо.

– Не переживай так, – я попытался утешить Таню, видя, как она еле сдерживает слёзы. Она всё-таки заплакала прямо у порога аптеки. – Ей самой надо нервы лечить.

Таня успокоилась далеко не сразу, плечи тряслись как в лихорадке. Взяв себя в руки, она сказала:

– Меня многие продавцы не любят. Просто мне важна точность. В том числе и в магазине. Я ведь долгое время понять не могла, что можно обманывать. Я просто не понимаю, зачем это нужно. Мама мне очень долго объясняла. И почему люди обманывают друг друга?

– Ну, люди вообще разные бывают, – пожал я плечами. – Но хороших больше.

– Да. Но мне с людьми всё равно трудно. Я ведь и говорю всегда то, что думаю. – Таня опустила голову и зашагала от аптеки к аллее, которая вела к улице Ленина. – Наверное, поэтому со мной никто не хочет дружить.

Я какое-то время молча шёл рядом, а потом сказал:

– Я хочу. Ты мне нравишься.

Тут к горлу подкатил комок, и я умолк надолго. В голове все мысли смешались, сердце застучало, как бешеное. Только сейчас я понял смысл сказанных мною слов, осознал, насколько сильно мне нравится Таня. Я никогда ещё не был влюблён. Увлечение Ритой не в счёт. Дура она, эта Рита. Да и не такая уж и красавица, какой себя считает.

Дом Тани был обычной серой коробкой-пятиэтажкой без лифта. В маленьком дворике жались друг к другу новые иномарки и достижения совкового автопрома. Внутри этой стихийной автостоянки были железные, сваренные на века и раздолбанные за десятилетия, качели. У качелей выстроилась приличная очередь из граждан детсадовского и постдетсадовского возраста. Таня остановилась:

– Пришли. Мне пора. До свидания, – сказала она.

Я, конечно, не надеялся на званый ужин, но как-то опешил от того, как резко и равнодушно она со мной попрощалась. Смотрела она на взлетающие качели.

– Ладно, – ответил я. – Тогда пока.

Я долго смотрел себе под ноги, разглядывая свои кроссовки. Потом поднял голову. Её светлые волосы трепал осенний холодный ветер. Таня шла к подъезду. Открыла дверь и исчезла за ней. Как будто её и не было здесь. Рядом со мной. Я постоял немного и пошёл домой. Зверски захотелось есть, и я пошёл быстрее. Бабушка меня должна накормить. И самое главное, пока нет никого дома, можно спокойно поесть и подумать. Я сориентировался, куда мне дальше, запрыгнул в автобус.

Бабуля дома! И на плите её фирменный борщ! Бабушка, не задавая лишних вопросов, налила мне тарелку борща, а потом и добавки. Вот оно – счастье.

Поход в музей был запланирован классной уже давно, и отвертеться от него нереально. И поэтому я стоял и слушал, как все, нуднейшую лекцию на тему изобразительного искусства. Сама лекция, возможно, была довольно интересной, но экскурсовод читала её так, что можно заснуть стоя. К тому же я терпеть не могу все эти добровольно-принудительные походы.

Я переключился на посторонние шумы, чтобы не заснуть на самом деле. Ритка Малышева с Леной Бондарь о ком-то вдохновенно сплетничали. Глаза горели, ноздри раздувались, как у двух львиц на охоте. Остальной народ уныло топтался на месте, оглядываясь по сторонам, в надежде сделать ноги из этого храма прекрасного.

Таня стояла неподалёку от меня, повернувшись ко всей нашей компании спиной. Из-под тонкой водолазки торчали две лопатки. «Рудименты крыльев», – вдруг ни с того ни с сего всплыло в моей голове. Впрочем, на ангела она похожа не была. Да и неизвестно вообще, как эти ангелы выглядят. Таня нервно тянула пальцами свои волосы, словно проверяя, хорошо ли они держатся на голове. Она явно с большой радостью ушла бы из музея. Но точно не из-за скуки.

Наконец-то наше дружное стадо ввалилось в зал, где висели всякие портреты, натюрморты и прочая живопись. Народ сразу разбрёлся по углам, чтобы спокойно поболтать о своём. Две активистки, Римка Мякишева и Алла Финогеева, да ещё десяток неуверенных остались рядом с экскурсоводом. У Алки разряд по спортивной гимнастике, но это не мешало ей любить искусство. И Алка его любила, как могла, в свободное от учёбы время. Мякишева привыкла быть как Алка, и поэтому она тоже старательно любила искусство.

Не могу сказать, что я не люблю искусство. Но мне нравятся другие направления в живописи. На этой выставке они представлены не были. Я осмотрелся по сторонам. Таня стояла в дверях, и лицо у неё было такое, что я подошёл к ней. Несмотря на то, как мы попрощались вчера. Я долго думал после этого, стоит ли мне вообще с ней разговаривать. Я её проводил, вёл себя как джентльмен. Да я вообще таким воспитанным сто лет не был. А она… резко развернулась и ушла. Ни тебе спасибо, ни чашки кофе.

Я подошёл к Тане и спросил:

– Что-то случилось?

Таня, как всегда, глядя чуть выше моего плеча, ровным голосом ответила:

– Маме хуже. Я боюсь.

– Не бойся, – сказал я, топорща перья и надуваясь. – Я с тобой.

Какую же я ерунду несу, когда она рядом. Вот дурак. Лучше бы мне помолчать, но что делать. Я всегда начинаю нести ахинею, когда волнуюсь. А Таня меня волновала.

– Ишь ты, – донеслось из-за спины, – какая сладкая парочка! Им и экскурсия параллельна, – Ритка оскорблённо испепеляла взглядом мою спину. К её сожалению, я даже не задымился. – Может, им уединиться, чтобы мы не мешали?

– Дети, пожалуйста, тише! – умоляюще попросила экскурсовод, для убедительности прижав палец к губам.

Детки притихли. Но ненадолго. Я знал, что скоро Ритка настроит весь класс против Тани. Я сделал вид, что ничего не слышал. А Тане и этого не надо было делать. Она всегда выглядела так, будто происходящее её не касается.

Глава 3

Сегодня мне надо спешить на репетицию в гараж. День в школе прошёл неплохо, настроение хорошее. Я предвкушал работу над новой песней. Она, на мой взгляд, предназначалась для женского исполнения, но где же взять солистку? Да и Майкл твёрдо заявлял, что он против «баб в коллективе». Так что придётся самим справляться. А песня-то получилась хорошая, я чувствовал.

Я рассчитывал успеть заехать домой, чтобы перехватить какой-нибудь еды. А если бабушка будет в духе, то она мне с собой бутербродов даст. Я уже спустился на первый этаж в раздевалку, как вспомнил, что оставил в классе свою сумку. Пришлось возвращаться, чего я терпеть не могу. От хорошего настроения не осталось и следа. У самых дверей класса я остановился. За ними раздавались смешки и шарканье ног. В классе кто-то был, но я стучаться не стал, просто вошёл, распахнув дверь, и увидел Ритку и Лену, которые приплясывали на чём-то, лежавшем на полу. Тут же были Боря с Ивановым, те стояли у окна и хлопали в такт девчонкам. У другого окна стояла Таня, сжав кулаки. Лицо у неё побелело от гнева. Я присмотрелся к вещи, на которой топтались девочки. Это был Танин синий пиджак. Рита посмотрела на меня своим знаменитым взглядом с поволокой и рассмеялась:

– Хочешь потанцевать, Феденька? У нас тут стихийный танцпол. С революционно новым покрытием.

Ленка визгливо и неуверенно захихикала, глядя на Ритку. Я не помню, кто из нас рванул к девчонкам первым – Таня или я. В следующий миг Рита отлетела к стоявшим у окна парням, а Лена размазывала слёзы по щекам. Я поднял с пола пиджак и отряхнул его.

– Ты меня толкнул, – зло процедила сквозь зубы Рита, поправляя одежду. – Ты за это ответишь, понял, Волков? – она посмотрела на меня так, чтобы я не сомневался – отвечу по полной.

Но в тот момент мне было всё равно. Ни слова не говоря в ответ, я подхватил со стула свою сумку, взял Таню за руку и вывел из класса. За нами вслед неслась ругань. Мы шли быстро и молча, пока не вышли из школы. И тут меня прорвало:

– Почему ты молчишь? Тебе что, всё равно?!

Таня вздрогнула и впервые взглядом скользнула по мне. Она долго молчала, но потом всё же ответила:

– Мне не всё равно. Но я не хотела плакать при них. Перед ними я унижаться не собираюсь.

– А если я не вернулся бы за сумкой, чтобы ты делала? Так бы и стояла?!

– Нет, – помотала головой Таня.

Мы шли молча какое-то время, а потом я спросил:

– Как твоя мама?

– Как твоя мама? – внезапно повторила Таня.

– Ты дразнишься, что ли? – улыбнулся я.

– Ты дразнишься, что ли? – эхом ответила Таня.

Мы шли и играли в эту игру. Вернее, я думал, что мы играем. А потом я предложил ей пойти ко мне в гости. Таня долго отказывалась, и всё же я её уговорил. Бабушка была дома. А ещё там были свежеиспечённые пироги. Таня с большим трудом решилась перешагнуть порог нашей квартиры. Она зажмурила глаза и так вошла. С закрытыми глазами.

Но услышав голос бабушки, Таня как-то успокоилась и расслабилась. Бабушка, как человек воспитанный, не показала никакого удивления при виде незнакомой гостьи и её странного поведения. Она сразу начала хлопотать на кухне. Вскоре закипел чайник, бабушка разлила по чашкам свежезаваренный чёрный чай, ароматный, горячий. Пироги с капустой и ватрушка с повидлом заняли почётное место на столе. Бабушка умеет разговорить кого угодно. И Таня постепенно начала вести себя более свободно. Я её такой открытой раньше не видел. Мы долго сидели за столом, уминая пирожки и запивая их сладким чаем, болтая о всякой ерунде, пока не зазвонил мой мобильный. Звонил Майкл. Я даже подпрыгнул от его воплей.

– Блин! Ты чего так орёшь? – возмутился я.

– Ты на репетицию опоздал! И ещё хочешь, чтобы я не орал?! Быстро ноги в руки! И чтоб через пятнадцать минут был в гараже, скотина неблагодарная, – дребезжал телефон.

– Ладно, ладно, только спокойно. Сейчас буду, – ответил я и отключил мобильник. Я действительно забыл о репетиции. Я вообще рядом с Таней обо всём забываю. – Слушай, Тань, а пошли со мной. Это ненадолго. Ты музыку любишь? – Таня кивнула. – Ну вот, значит, тебе там понравится, в гараже. Ну что, пойдём?

Таня молча пожала плечами, а потом ответила, как будто решаясь на большой шаг:

– Пошли.

Бабушка как всегда быстро и без лишних вопросов завернула нам на дорожку пирожков и тихо сказала:

– Не забудь девушку до дома проводить. А то я тебя, разгильдяя, знаю.

– Бабуль, ну что ты. Конечно, провожу, – возмущённо ответил я. – Я разгильдяй. Но ведь не негодяй, – я поцеловал бабушку в щёку.

– Ладно, не подмазывайся, – махнула бабушка рукой. – И возвращайся домой пораньше.

Я весело закивал головой, подхватил пакет с пирожками, и мы с Таней помчались на автобусную остановку. На улице постепенно темнело, и, как будто встречая нас, то тут, то там зажигались уличные фонари. Таня шла рядом, и я чувствовал, что ей со мной легко. Она не боялась идти пешком по пустырю, где горело всего три фонаря.

У входа в гараж валялись две шины, из которых пучками торчала пожелтевшая осенняя трава. Из гаража доносилось размеренное бумканье, Митька самозабвенно отбивал ритм на ударной установке. Таня замедлила шаг, будто начала сомневаться в своём решении прийти сюда. Когда мы вошли в гараж, Мишка привычно заорал:

– Ну, наконец-то! – но тут же осекся, увидев Таню. – А это кто? Волчара, ты совсем обнаглел, кого попало сюда водишь! Помнишь ведь, о чём мы договаривались? Лишних людей тут быть не должно.

Таня стояла растерянная, побледневшая, не решаясь больше сделать и шага.

– Я не могу, – пробормотала она. – Я не пойду. Эти барабаны… Очень шумно…

– Это не шум, – сказал я. – Это музыка. Мы здесь репетируем. Ты любишь музыку?

И тут я увидел, что Таня оживилась, в глазах появился интерес.

– Очень люблю, – кивнула она. – Я просто обожаю музыку.

– Ну вот, – обрадовался я, – значит, тебе здесь понравится. А сейчас не волнуйся, садись и слушай.

– Волков, – процедил сквозь зубы Мишка.

– Она посидит тихо, – сказал я, – И просто послушает. Мешать не будет, обещаю.

Без дальнейших разговоров я усадил Таню в старое продавленное кресло, обтянутое серо-грязным гобеленом, подстелив на сиденье газету. Таня забилась в кресло поглубже и исподлобья стала смотреть на ребят.

– Просто сиди и слушай, ладно? – сказал я ей.

Потом взял гитару и начал настраивать её. Парни недолго обращали внимание на незнакомую девчонку. Мы начали повторять нашу старую песню «Игра» и совсем ушли в музыку. Но всё же каждый понимал, что теперь играет не просто так, а для зрителя. То есть, для слушательницы.

Таня явно любила музыку и понимала её. Она закрыла глаза и очень внимательно слушала. На её лице улыбка сменялась печалью, сожаление – радостью. А потом она начала подпевать. Сначала это было еле слышное мурлыканье, а потом настоящее пение, только без слов. Мишка недовольно покосился на поющую девушку и спросил:

– Что она там мычит?

– Она не мычит, – сказал я. – Она поёт.

Таня действительно пела, причем абсолютно правильно. Она ни разу не сфальшивила, слыша наши мелодии впервые. Её голос следовал за нашей музыкой, как котёнок за пляшущим фантиком на нитке. Получалось у Тани здорово.

После репетиции я пошёл провожать Таню домой. На улице уже совсем стемнело. До остановки мы добрались быстро, но автобуса пришлось подождать. И когда мы уселись на потёртые дерматиновые сиденья, я почувствовал, что очень хочу спать. Таня смотрела в окно автобуса на пролетающие мимо дома и огни фонарей. Она тихонько мурлыкала привязавшуюся мелодию, и я сам не заметил, как задремал. Проснулся я, когда Таня начала вставать, и обнаружил, что сплю, положив голову ей на плечо. Это было приятно, вставать не хотелось. Вообще уже ничего не хотелось, кроме одного – сидеть в этом автобусе и нарезать круги по городу вместе с Таней. Но пришлось встать и выйти вместе с ней на улицу. Поднявшийся холодный ветер продувал, казалось, до костей. Я посмотрел на экран мобильного, часы показывали пятнадцать минуть девятого.

– Тебя мама-то ругать не будет? – спросил я, внезапно встревожившись.

– Не знаю, – искренне сказала Таня.

Она было очень спокойной, но я чувствовал, что она тоже заволновалась. Мы ускорились. Я подхватил её сумку, чтобы было легче бежать. Вот и спящие качели, малышни рядом не было. Зато на скамейке у подъезда сидела разношёрстная компания неопределённого возраста и рода занятий. Одно лицо, на вид пропитое и в некоторых местах подбитое, отделилось от общей массы и, подбредая к нам, хриплым голосом затянуло привычную песню:

– Огоньку не найдётся, чувак?

– Не курю я, дядя, – ответил я и как можно спокойней подпихнул Таню поближе к подъезду. Таня забрякала связкой ключей, ища домофонный.

– А если я проверю, – не отставал незнакомец. – А если я проверю, я ведь найду.

Таня нашла нужный ключ, открыла дверь и, ни слова не говоря, втянула меня внутрь за руку. Опешивший алкаш не сразу догадался рвануть следом, дверь успела закрыться.

– Ну и что теперь? – спросил я.

– Пошли, – ответила Таня.

Я послушно стал подниматься следом за ней. Жила Таня на четвёртом этаже. В подъезде было на удивление чисто. Стены свежеокрашены нежно-зелёным, почтовые ящики не болтаются на одном гвозде. Таня только поднесла ключ к дверному замку, как дверь распахнулась сама. На пороге стояла Танина мама, высокая женщина в махровом халате, с русыми волосами, заплетёнными в косу. Под глазами у неё залегли тени, лицо было усталым и осунувшимся. Мама Тани молча смотрела на нас, и в её глазах стояли слёзы.

– Здравствуйте, – сипло произнёс я и откашлялся, не зная, куда девать глаза. – Мы задержались. Я пригласил Таню в гости, и мы заболтались…

– Как ты могла? – тихо сказала Танина мама.

Таня стояла, опустив голову.

– Я тебе, наверное, раз двадцать звонила, – начала повышать голос женщина. – Ты же знаешь, что у меня воспаление лёгких. А ты болтаешься где-то…

– Мам, я, наверное, не слышала, – сказала Таня, не поднимая взгляда. – Мы слушали музыку и…

– Я волновалась. Места себе не находила. А тебе и дела нет! Ходишь неизвестно где и с кем. Ты же знаешь, что тебе запрещено так поздно гулять одной. Тебе что, наплевать на меня? Иди в дом, – она схватила Таню за руку и втащила в прихожую, а потом повернулась ко мне. – А вас, молодой человек, чтобы я рядом со своей дочерью больше не видела.

И входная дверь передо мной захлопнулась.

Я немного постоял у двери, развернулся и пошёл обратно. Пьяная компания никуда не исчезла.

– Куда спешим? – спросил уже знакомый мне алкаш, который так и остался стоять у подъезда. – Я, кажется, задал ясный вопрос.

– Тебе чего? – повернулся я и посмотрел на него в упор. – Огоньку, сигарет, мобильный телефон, денег? Может, ключи от мерса?

– Чего? Слышь, пацаны, всякая мелочь мне дерзко отвечает. Надо поучить, чтобы знал, как надо правильно беседовать с хорошими людьми, – алкаш, как заправский оратор, заводящий толпу на штурм, даже руками замахал.

– На, держи на сигареты, – я нашарил в кармане и протянул ему стольник.

– Ну, надо же, какие мы богатые! И это всё? Что ж так скромно? – ухмыльнулся алкаш, придвигаясь ко мне поближе, чтобы было удобней бить. Его рука уже сжалась в кулак и полетела по направлению к моему носу, как из компании на скамейке отделилась фигура девицы в мини и крикнула:

– Эй, Череп, отстань от парня.

– С чего бы это? – озадаченно спросил Череп, но кулак разжал.

– Надоел ты уже со своими наездами. Тебе денег дали? Ну и отвали. И вообще, понравился он мне, – сказала девушка, подходя ко мне. – А ты, пацан, иди отсюда поскорее. А то у нас район неблагополучный, – рассмеялась она.

Я молча развернулся и пошёл прочь от Таниного дома. На душе было паршиво, хотелось по чему-нибудь двинуть. Или даже вернуться и надавать Черепу по черепушке. Но я пошёл на остановку и, сев в автобус, поехал домой.

Дома меня встретила напряжённая тишина на кухне. Мама и отец молча сидели за пустым столом. Значит, предстоит серьёзный разговор. Только этого мне ещё не хватало. Я попытался незаметно просочиться в свою комнату, но меня остановил голос отца:

– Иди сюда.

Я чуть не выругался. Что ещё? Вошёл в кухню и встал у двери.

– Ты, оказывается, у нас девушек бьёшь, – зло констатировал отец.

Ритка. Уже раззвонила, что я её толкнул.

– Я никого не бил, – ответил я глухо. – И не собираюсь.

– Тогда почему звонила ваша классная руководительница и говорила, что ты ударил двух девочек из своего класса? – рыкнул отец, и желваки заходили по его скулам. – Мы разве этому тебя учили?

Так дело уже и до Светланы Ивановны дошло? Ну, теперь всё, начнётся самое веселье.

– Я не собираюсь оправдываться. Ты ничего не знаешь о том, что произошло, – огрызнулся я.

– На здоровье. Ты и так с нами не часто общаешься. Обнаглел совсем, – разошёлся отец. – Так. В общем, завтра ты при всех извинишься перед этими девочками. Как их зовут? Кажется, Рита и Лена.

– Я не буду перед ними извиняться, – ответил я, чувствуя, как приближается ураган, громы и молнии.

– Тогда ты наказан, понял? – рявкнул отец. – Ты будешь под домашним арестом до тех пор, пока не принесёшь свои извинения.

Домашний арест? Это что-то новенькое. Такого мы ещё не проходили.

– И лишаешься мобильника и компьютера. Всё. Я сказал.

Нет, только не комп! Но отец уже шёл в мою комнату. Ни слова не говоря, он вытащил все провода, а те, что не отсоединяются, просто обрезал. А потом так же спокойно вышел, оставив меня одного. Мама в это время испуганно молчала. Я молча вошёл к себе и закрыл дверь.

Я ненавижу своих родителей.

Глава 4

Если бы у меня был выбор. Но выбора мне не оставили. Отец превратился в ходячий ультиматум, а матери запретил проявлять в мой адрес даже намёк на сочувствие. Да и не нужно мне сочувствие. В школе первые два урока прошли довольно сносно, по крайней мере, трибунал о расстреле не объявляли, но следующий урок русского языка я ждал. И не напрасно. Светлана Ивановна была похожа на Фемиду. Я про тётку с завязанными глазами и с весами наперевес, которая у нас в России олицетворяет правосудие. Класснуха в этот день была точь-в-точь она.

– Ну, так что, Волков, может, расскажешь, как это произошло? Ты ни с того ни с сего набрасываешься с кулаками на беззащитных девочек и даже не можешь объяснить причину такого поведения. Тебя что, отправить к школьному психологу? Или к психиатру? Раз ты на людей стал бросаться? – Светлана Ивановна неумолимо смотрела на меня.

– Он, Светлана Ивановна, изменился, когда стал общаться с этой, – ткнула Ритка пальцем в спину Тани, которая смотрела в окно. Как будто всё происходящее её не касалось.

– Рита, мы не будем сейчас погружаться в личные отношения каждого ученика, – отрезала классная. – Мы должны разобраться с произошедшим вчера инцидентом.

– Что тут разбираться? – возмущённо завопила Рита. – Если Волков руки распускает, потом и другие подумают, что им можно.

– Что ты на это скажешь, Волков? – спросила Светлана Ивановна.

Я молчал. Молчал и смотрел на Таню. А та вдруг посмотрела на меня. И я понял, что молчу не зря. Что всё – не зря.

– Ты должен извиниться. Сейчас. Немедленно, – потребовала классная. – Иначе у тебя будут серьёзные проблемы. Ты хоть это понимаешь, Волков?

– Понимаю, – ответил я. – Извиняться не буду. Мне не за что извиняться.

– В таком случае мне придётся довести дело до директора, – вздохнула Светлана Ивановна. – Отправляйся сейчас же к Марии Вадимовне. А мы продолжим урок русского языка.

Я развернулся и вышел.

Я считаю, любой хороший руководитель отличается тем, что его не боятся, а уважают. Мария Вадимовна была именно такой. Хотя, если надо, в этом добродушном на вид человеке просыпалась железная воля.

Я постучался в кабинет, но секретарша приказала ждать, и я уселся в кресло. Это кресло стояло в предбаннике давно и продавилось в самых неожиданных местах. Сидеть в нём было неудобно, но я терпел, пока секретарь не объявила, что я могу войти.

Мария Вадимовна кивнула мне и пригласила присесть на стул напротив её высокого кожаного кресла. Её полноватое добродушное лицо было непривычно строгим.

– Здравствуй, Волков!

– Здравствуйте, Мария Вадимовна.

– Неужели всё, что мне рассказали о тебе и этой истории, правда?

– Смотря какую правду вы хотите узнать, – ответил я.

Как рассказать обо всём, не упомянув Таню? Не хватало её сюда приплетать. У неё и так достаточно проблем.

– Я хочу узнать твою версию случившегося, – сказала Мария Вадимовна. – Потому что версий по школе гуляет достаточно. Скоро дойдут до того, что ты кого-то в пуху извалял и в смолу закатал. Я бы хотела услышать информацию именно от тебя. Но сперва спрошу – неужели ты способен поднять руку на девочку? Насколько я тебя знаю, ты никогда себе такого не позволял.

– Я тоже думал, что я неспособен. Оказалось, могу. Но никого ведь не интересует, при каких обстоятельствах я это сделал.

– Ну, так расскажи.

– Я не могу рассказать всего, Мария Вадимовна. Но, во-первых, я никого не бил, а просто оттолкнул, а во-вторых, они обе это заслужили.

Я замолчал, глядя директору прямо в глаза. Мне было всё равно в тот момент, поверит она мне или нет. Я устал доказывать всем, что я не виновен.

– Я тебе верю, Волков. Как ни странно.

Но я хотела бы знать все обстоятельства, при которых это произошло. Если я не узнаю, то вряд ли тебя минует наказание.

– Оно меня и так уже не миновало, – ответил я. – Я под домашним арестом. Но я это переживу.

– Я так и поняла. Что ж… – Мария Вадимовна сняла с носа очки и привычно потёрла линзы носовым платком. – Я поговорю со Светланой Ивановной. Думаю, мы придём к какому-то решению. А тебе я советую вести себя очень и очень тихо. В ином случае у тебя могут быть большие проблемы. А я думаю, они на последнем учебном году тебе ни к чему?

– Я постараюсь, – ответил я.

– Ладно. Иди, Фёдор.

Я попрощался с Марией Вадимовной, вышел из кабинета и вернулся в класс.

– Ну, – с нескрываемым злорадством сказала Светлана Ивановна, – что сказала Мария Вадимовна?

– Она сама вам сообщит, – ответил я и уселся на своё место.

В это время прозвенел звонок. Светлана Ивановна посмотрела на меня удивлённо и вышла из класса.

– Боренька, посмотри, у меня что-то с задачкой по алгебре не выходит, – промурлыкала Рита, подплывая к Мушинскому.

Я сидел за своей партой и смотрел, как они болтают. Ритка липла к Боре, глядя карамельными глазами. Он объяснял ей «что-то по алгебре», слегка обнимая за талию. Стало понятно, что они давно «дружат». Я отвернулся и стал смотреть в окно, и тут со мной заговорила Таня.

– Спасибо тебе.

Я обернулся. Она повторила:

– Спасибо.

– За что?

– Ты сам знаешь, – сказала Таня. – Мама меня вчера сильно ругала за то, что я задержалась. Я не обижаюсь, она всегда слишком сильно волнуется за меня. Но я ей рассказала о тебе. О том, что произошло после уроков. И… она сказала, что мы можем общаться.

– Спасибо за разрешение, – зло сказал я и сам себе удивился.

– Ты обижаешься? – спросила Таня.

– Нет. Ничего. Просто меня уже всё достало.

– Извини. Я не хотела…

– Да ты тут ни при чём! Просто пока оставь меня в покое, – раздражённо ответил я и повернулся к окну.

Я злился. Но не на Таню. Я злился на себя. И ненавидел всех на свете.

Дома было не лучше. Отец демонстративно не желал со мной разговаривать. Но это было мне даже на руку. Я бы точно наорал на него, если бы мы начали общаться. Внутри всё кипело от злости. Одна бабушка не лезла ни с советами, ни с расспросами, только молча вздыхала, что страшно раздражало отца.

Полегче стало, когда Мария Вадимовна вызвала отца в школу на беседу. О чём они говорили, осталось мне неизвестно, но после этого отец смягчился и даже вернул мне телефон. Молча он протянул мне и огрызки проводов от компьютера.

«Ванфин, – подумал я. Хорошо постарался, аж в нескольких местах».

– Может, нам на выходных съездить куда-нибудь? – спросил отец примиряюще. – Всей семьей. А если хочешь, то и вдвоем.

«Поздно ты о семье заговорил. По мне, так мы давно уже не семья», – подумал я.

Но в ответ я неопределённо кивнул, и отцу этого было достаточно. На дворе стоял конец октября, и мне стало интересно, куда можно отправиться в такую дождливую погоду. Не в поход же.

Глава 5

Я не злился больше, но с Таней наладить отношения оказалось непросто. Она всё больше отмалчивалась, и я замечал, как она иногда говорит сама с собой, произнося одни и те же фразы. Словно что-то заучила и теперь повторяет. В эти моменты заговорить с ней не удавалось никому. Учителя тоже это заметили. Наш физрук Ник Палыч (официально – Николай Павлович), человек незатейливо грубый, даже наорал на Таню во время урока физкультуры. Вместо того чтобы, как все, кидать мячи в корзину во время подготовки к баскетбольному матчу, она стала бегать по спортзалу.

Старшеклассники уговорили Марию Вадимовну провести в школе вечеринку на Хеллоуин. Девчонки уже предвкушали, в каких нарядах пойдут. Лена мечтательно заявила, что будет в костюме мёртвой невесты. Она так долго и в таких подробностях расписывала свой наряд, что я не выдержал и предложил:

– Гроб подогнать? Могу со скидкой?

Лена надула губы и фыркнула, но что мне ответить, вовремя сообразить не успела. Зато Рита, отвернувшись от своего Бориса, сказала:

– Я и не знала, Феденька, что ты у нас в ритуальной службе подрабатываешь.

– А он у нас везде успевает, – усмехнулся Борис, – и учиться, и работать, и к директору подмазываться. Надо бы поучить тебя хорошему поведению.

– Попробуй, – ответил я.

Мы стояли в школьном коридоре друг напротив друга. Рита, прижавшаяся одним боком к Боре, довольно усмехалась. Похоже, нашу ссору она приняла на свой счёт. Но она ошибалась. Никакой ревности по отношению к ней я не испытывал.

– Посмотрим, – улыбнулся Мушинский, напряг мускулы, бугрившиеся под тонкой рубашкой, и повторил. – Посмотрим-поглядим.

Актовый зал на время вечеринки был украшен в тёмно-оранжевые цвета. Жёлтые, круглые, большие и маленькие тыквы скалились зловещими улыбками и сияли зажжёнными фонариками. Завхоз Оксана Михайловна бегала с причитаниями и угрожала, что прикроет «это увеселение, которое не отвечает правилам школьного устава и пожарной безопасности».

Но Мария Вадимовна, явившаяся на праздник с опозданием, успокоила кудахтавшего завхоза. Она махнула рукой, чтобы ребята продолжали, усевшись на стул у окна. А ребята подготовились основательно. Сначала показали сценку со скелетами и провели конкурс на самую ужасную гримасу. Потом явился приглашённый диджей и началось настоящее веселье. Я явился на «бал» без костюма, так же, как и Таня. Я даже удивился, что она пришла. Таня часто говорила, что терпеть не может толпу. Она стояла в уголке и разговаривала о чем-то с Мариной Царёвой, тоненькой, тихой девочкой, которая нарядилась в простыню, видимо, символизировавшую саван. Я потихоньку начал протискиваться сквозь толпу к Тане и столкнулся плечом с Ивановым. Лёха был на полголовы выше меня. Я попытался пройти мимо, но он передвинулся чуть правее, и я снова застрял.

– Чего тебе надо, Иванов? – спросил я.

– Тебя ждут. На крылечке, – сказал он, ласково улыбаясь.

Улыбка у Лёхи была такая, что хотелось в неё плюнуть.

– Выйди, не поленись.

– С чего бы мне? – ответил я. – Мне и тут хорошо.

– Ты вопросов-то лишних не задавай, – сказал Иванов. – Ты иди. А я тебя провожу. Чтобы ты не заблудился по дороге. И не надо ничего спрашивать. А то придётся тебе помочь двигать ногами.

Я спокойно прошёл сквозь танцующую толпу, скользнул взглядом по Тане, которая посмотрела нам вслед, прошёл по коридору направо и свернул в фойе. Сзади, как настоящий секьюрити, топал Иванов. Походка у него была как у танцующего слона. Мне было не страшно, а скорее смешно. Я ведь уже знал, что случится в последующие пять-десять минут. На крыльце стоял Мушинский и двое таких же милых, добрых ребят.

– Ну, здравствуй, Волков, – грозно сказал Мушинский. – Ты знаешь, Волков, как надо учить таких, как ты? Молчишь? Значит, знаешь. Сейчас я тебе объясню, как надо правильно себя вести, когда я нахожусь рядом.

Его кулак полетел мне навстречу, но я увернулся, подхватил его руку и повел её дальше, завернув напоследок аккуратным бубликом за спиной. Мушинский взвыл от боли, кое-как вывернулся и заорал своим дружкам:

– Что застыли, придурки?! Держите его!

Иванов стоял с банкой лимонада поодаль и, как заправский болельщик, подначивал друзей Мушинского:

– Давай! Слева заходи!

Я сопротивлялся, но руки мне всё-таки скрутили, повели под липу, на которую я часто смотрел из школьного окна. Мушинский ударил меня в солнечное сплетение, а потом, не дожидаясь, когда я разогнусь, в голову. И в этот миг на крыльцо выбежала Таня, она что-то кричала, но от боли и шума в голове я почти ничего не слышал. Парни смеялись и обращали на неё внимания не больше, чем на комара. Мушинский наносил удар за ударом – в живот, в нос, в колено. Из ноздрей потекла кровь. Таня снова закричала и, подбежав ко мне, начала хватать Мушинского за руки. Он отмахнулся от Тани, и она полетела на землю. И в это время из дверей школы вышла Мария Вадимовна. Она явно собралась идти домой. На лице директора ещё блуждала улыбка, когда она заметила меня. Потом перевела взгляд на Таню, поднимавшуюся с земли. Парни быстро меня отпустили и даже попытались отряхнуть мою рубашку. Мушинский медленно отступал, качая головой.

– Мария Вадимовна, вы не так поняли. Мы просто пошутили. Хэллоуин ведь. Мы…

Директор потрясённо смотрела на него. Потом спустилась вниз, подошла к нам и помогла Тане подняться. Мария Вадимовна повернулась ко мне и спросила:

– Фёдор, как ты? Скорую вызвать?

– Нет. Я ничего, – ответил я. – Я пойду домой.

– Таня, иди в школу. Я позвоню твоей маме, чтобы она тебя забрала.

– Не надо, Мария Вадимовна. Я её провожу, – сказал я.

– Ладно. Вы пока стойте тут, я вызову вам такси, чтобы без приключений оба домой доехали, – приказала Мария Вадимовна и набрала номер.

Такси она вызвала быстро, сунула мне деньги в руку на дорогу и, повернувшись к Мушинскому, сказала:

– Пойдём, Борис.

– Куда?! – спросил Боря, оглядываясь по сторонам.

Его друзей уже не было видно. Иванов допивал свой напиток, прогуливаясь у школьного забора.

– Пошли, – зло сказала Мария Вадимовна.

Мушинский безропотно повиновался и вместе с директором вернулся в школу.

– Ты как? – спросил я у Тани слегка гнусавым голосом.

Кровь из носа всё ещё текла, и Таня протянула мне свой носовой платок. Я взял его и прижал к ноздрям, запрокинув голову.

– Я очень испугалась. У тебя кровь. Тебе больно? – спросила она.

– Нет, – пробормотал я сквозь платок. – Мне нормально. А ты как?

– И я нормально.

Мы стояли, прижавшись спиной к стволу липы. Таню мелко трясло, а я еле стоял на ногах, запрокинув голову вверх, где в чёрное небо тянулись голые ветки. Но почему-то мы оба улыбались. Подъехало такси, белый «Рено», и мы уселись вместе на заднее сиденье.

Я, как и обещал, проводил Таню до дома, попрощался с ней и поехал домой.

Дома мне удалось незамеченным проскользнуть в ванную комнату, и я с удовольствием принял душ. От горячей воды снова пошла кровь, я нашарил на полочке ватные диски и заткнул левую ноздрю. Добрался до своей комнаты, улёгся в постель и сразу провалился в сон. Снилась мне Таня в каком-то непривычном виде, то ли на сцене, то ли на какой-то площадке. Она стояла и пела песню, медленно исчезая в белёсом тумане. И чем больше заволакивал её туман, тем тише становился голос. Словно Таня постепенно испарялась. Переставала существовать. Я потянулся к ней и проснулся. А потом повернулся на другой бок и заснул. И больше в эту ночь мне ничего не снилось.

Отец не соврал насчет совместного похода. На следующий день, в субботу, он объявил, что уже заранее договорился о выходных для меня, и заявил, что мы все вместе, папа, мама, я – всё ещё семья, поедем в маленькое путешествие. Я не сопротивлялся. Честно говоря, мне было всё равно, куда он нас повезёт и что мы там будем делать. После вчерашнего в моей душе образовалась странная пустота. Я равнодушно кивнул в ответ на энтузиазм отца и суматоху мамы, собиравшей сумку, покидал в свой рюкзак вещи и через пять минут был готов.

Мама, наконец, упихала все свои сумки в багажник, но основное богатство – маленькую сумочку – держала на коленях. Вид у неё был растрёпанный, но счастливый. Интересно, куда же это мы отправляемся? Отец забрался в машину и включил зажигание. Я выглянул из машины, приоткрыл дверь и увидел, как бабушка машет нам в окно. Я махнул в ответ и захлопнул дверь.

Отец повернулся к нам и весело сказал:

– Мы едем в Абхазию.

В Абхазии мы были, но довольно давно и летом. Я сомневался, что осенью там будет так же классно, как тогда, но спорить не стал. Я лишь жалел, что перед поездкой не зашёл к Тане. Я звонил ей несколько раз, но она не брала трубку. Я надеялся, что у неё всё в порядке. Успокаивал себя тем, что проводил девушку до самого дома. Но на сердце было тревожно.

Путешествие наше вышло замечательным. Как-то сами собой забылись все обиды. Я учился снова понимать своих родителей, а они на время превратились в двух влюблённых, которые ничего вокруг не замечают. Честно говоря, я им даже немного завидовал. И радовался, что у них всё так хорошо. Лишь бы по возвращению это состояние не исчезло. Уж больно они были похожи на школьников, сбежавших с урока. А я, наоборот, чувствовал себя странно. Как будто я очень быстро повзрослел.

Купаться было уже холодно. Я гулял по берегу моря, а впереди носился невыразимо счастливый Ванфин, который выскулил себе это путешествие. И теперь бульдог вовсю гонял чаек и таскал взад-вперёд громадную палку в зубах. Я смотрел на беспокойное море и думал, что не хочу возвращаться домой. Но вернуться всё-таки пришлось.

Всю дорогу домой родители поглядывали на меня. И, наконец, отец спросил, сказав это, как давно обдуманную мысль:

– Может, тебе перейти в другую школу?

– Что?! – опешил я.

– Тебе не стоит оставаться там, в этой школе. Да и из-за знакомства с этой девочкой у тебя начались слишком большие проблемы. А ведь она сама…

– Пап, не начинай, – сказал я, чувствуя, как внутри меня всё постепенно начинает закипать, – Таня не такая. Она не похожа на других, это правда, но всё, чего бы я хотел в своей жизни, это ещё раз познакомиться с ней. Вы не понимаете…

– Значит, дело зашло так далеко? – отец нервным движением потянулся к пачке сигарет в кармане куртки, потом отдёрнул руку. – Ты хоть понимаешь, что это за девочка? У Тани диагноз. У неё неблагополучная семья. Отец их бросил, мать…

– Всё досье изучил? – зло спросил я.

– Я не буду больше тратить силы и слова, – отчеканил отец. – Я запрещаю тебе с ней общаться.

Глава 6

Люди очень любят рассуждать о высоких моральных человеческих качествах, о добре, любви, всепрощении, уважении отдельно взятой личности. Я согласен, они имеют большую ценность, эти слова. Но если они живут только в виде слов, то на самом деле не существуют. Можно ли долго терпеть человека, который тебя раздражает?

Я почти перестал общаться с родителями, хотя они и прилагали все усилия, чтобы меня достать. От хорошего настроения не осталось ничего. Я сопротивлялся, как мог, переводу в другую школу. Что этот перевод мог принести хорошего? Я не перестану ненавидеть Мушинского и не смогу забыть Таню. Я не ходил в школу, потому что вопрос о моём переводе пока не был решён. Из-за моего упорства и благодаря Марии Вадимовне, которая убеждала отца оставить меня в покое, обещая разобраться со всей этой историей. Пока родители принимали решение, я собрался навестить Таню.

На улицу я сейчас выходил редко, и, когда оказался во дворе, с удивлением обнаружил, что, оказывается, наступила зима. Снег тихо похрустывал под ногами. Я шёл и думал, выгонит меня Танина мама сразу или сначала наорёт. Я даже купил коробку конфет, хотя на чай и не рассчитывал.

Дверь открыли сразу же, как будто меня там ждали. Танина мама молча разглядывала меня. От этого мне стало не по себе. Она кивнула и сказала:

– Здравствуй, Федя, проходи.

– Здравствуйте, – я постарался проявить всю возможную вежливость и внимание, на какие способен. – Как вы сейчас себя чувствуете?

– Спасибо, уже гораздо лучше, – пробормотала Танина мама, жестом приглашая меня войти и закрывая за мной входную дверь.

Что? Вот так просто? И никакой трепотни о моём плохом влиянии, ни умных бесед в воспитательных целях? Я даже растерялся немного, но потом поздоровался и вошёл. Квартира у них была небольшая, с тесной, плохо освещённой прихожей.

– Меня зовут Наталья Васильевна. Как тебя зовут, я знаю, – Наталья Васильевна помолчала и спросила прямо. – Зачем ты пришёл?

– Я… к Тане, – сбивчиво начал объяснять я. – Я уезжал. То есть, мы с родителями уезжали на юг. Я звонил, но у Тани, видимо, телефон выключен. Я просто хотел повидать её, узнать, как дела. После того, как… В общем, в школе я ещё не был.

– Таня тоже… пока не ходит в школу, – Наталья Васильевна сказала это так, что все слова куда-то улетучились.

– Почему? – прошептал я и проглотил комок в горле.

– Ты ведь знаешь, что у Тани были проблемы, хоть я и старалась это скрывать, – тихо ответила Наталья Васильевна. Вся она как-то напряглась, даже руки в карманах ситцевого халата в весёленький синий цветочек сжались в кулаки. – Эти проблемы после этой вашей школьной вечеринки и твоего отъезда усугубились. У неё, как это обычно называют, откат.

– Откат? – переспросил я, не понимая, о чём она говорит.

– Тане стало хуже. Я пока не могу водить её в школу, Фёдор, – серьезно сказала она, посмотрела на меня и вдруг ни с того ни с сего заплакала.

Я и не знал, что взрослые люди могут плакать, я думал, они только ругаться умеют.

– Я столько лет билась за то, чтобы Таня могла свободно общаться с людьми, чувствовать себя такой, как все, завести друзей, – всхлипывая, заговорила Наталья Васильевна. Она почти кричала. Лицо покраснело, слёзы текли по щекам, и она их даже не вытирала. – Ты не представляешь себе, какой это труд. Как бывает тяжело заниматься с таким ребёнком, сколько надо вложить, чтобы получить результат. Я ушла с работы, чтобы заниматься только дочерью, а ведь я была ведущим специалистом. Но я так люблю дочку, что готова сделать всё, лишь бы Тане было лучше. Только вот везде находится кто-то, кому надо обидеть того, кто слабее, показать, какой он крутой, затравить не такого, как он.

– Я не травил.

– Я знаю. Но это теперь ничего не изменит. Ничего. Теперь уже не важно, кто и что делал.

– Пожалуйста, можно мне поговорить с Таней? – попросил я.

Наталья Васильевна долго молча смотрела на меня. А потом кивнула.

– Ну, хорошо. Попробуй, – сказала Наталья Васильевна, показав рукой на закрытую дверь, и отвернулась, вытирая лицо.

Я открыл дверь и вошёл в Танину комнату. Комната была узкая, светлая и показалась мне очень уютной. На стенах книжные полки со стопками книг, в углу пианино, на письменном столе книги, закрытый ноутбук и зажжённая настольная лампа. У другой стены – кровать, заправленная зелёным покрывалом. Таня сидела спиной ко мне на стуле у окна, обхватив колени руками. Она не повернулась. Ничего не сказала. За окном падал снег. Я подошёл ближе и сказал:

– Привет! Ты в порядке? – спросил я и понял, как глупо это прозвучало.

Я видел только повернутую к окну голову, светлые завитки волос, маленькое розовое ухо. Руки беспокойно вертели какой-то шнурок.

– В порядке, в порядке, – повторила Таня.

Это не был ответ. Она просто повторяла слова. За моей спиной послышался шорох. Я повернулся и увидел Наталью Васильевну, стоявшую в дверном проёме.

– Чем я могу помочь? – мой голос прозвучал так неуверенно, что я замолчал.

– Чем тут поможешь? – ответила Танина мама. – Наверное, со временем она снова начнёт общаться. Но сейчас…

Я стоял и думал, глядя на Таню, и вдруг вспомнил замёрзший автобус, гараж. И меня вдруг осенило. Конечно, у нас могло и не получиться, но попробовать стоило.

– Я знаю, что делать, – сказал я Наталье Васильевне. – Если бы вы мне разрешили забрать Таню на один вечер.

– И что ты предлагаешь? – спросила Танина мама.

– Предлагаю спеть, – сказал я. – И сыграть.

– Большей глупости я в жизни не слышала, – ответила Наталья Васильевна. – Но попробуй. Может, и получится.

Конечно, я ни в чём не был уверен. Я просто подумал, что, если… Вспомнил, как Таня пела. Как будто парила над землёй. В музыке она была как птица, что летит к облакам.

К тому времени, как мы выбрались из дома, снега на земле прибавилось. Вокруг было столько белого цвета, что он слепил глаза. Мы стояли у подъезда Таниного дома. Солнце выглянуло ненадолго, и мы пробовали на вкус и на запах этот зимний день.

Малышня потихоньку стягивалась к недавно выстроенному детскому городку. Он словно вырос сам собой вместо старых ржавых качелей. Площадку расчистили и даже немного потеснили автолюбителей. Таня смотрела на происходящее вокруг так, словно последний месяц сидела в тёмной пещере. Губы задрожали, словно Таня не знала, на что решиться, заплакать или заговорить. Наконец, она прошептала:

– Красиво.

– Да, – ответил я и осторожно протянул Тане руку.

Она прикоснулась к моей ладони кончиками пальцев. Ногти у неё были розовые и блестящие без всякого лака. Мы не сговариваясь вместе шагнули с крыльца. Я почувствовал, что для Тани это было как прыжок с парашютом. Ей было страшно, но она шла, осторожно ступая ногами в ботинках на толстой подошве. Так, словно переходила пропасть по тонкой доске. Но она шла за мной.

На остановке почти никого не было. Мы сели в подъехавший автобус. Таня прикладывала кончики пальцев к замёрзшему стеклу и вытаивала странные узоры. А потом я грел её руки в своих ладонях.

Гараж был нем и пуст. Бомж Филя стоял у ворот и внимательно разглядывал щенка, который сидел на снегу поодаль и трясся от холода.

– Привет, Филя! – сказал я. – Что делаешь?

– Я-то? – спросил Филя. – Думаю, что с этой мелочью сделать? Приличный хот-дог из него не получится, больно тощий. А для того, чтобы завести себе домашнего питомца, мне сначала нужен дом.

Я только пожал плечами в ответ и тоже стал разглядывать щенка. Он не был пушистым плюшевым комком, который так и хочется потискать. Не был он и взрослой собакой, спокойно и кротко принимающей свою судьбу. Он был подростком, неловким, тощим, голодным и беспородным. Щенок прекрасно это понимал, и взгляд его выражал полное недоверие. Я вздохнул и шагнул к щенку, но он отпрыгнул.

– Не даётся, – пробасил Филя и добавил. – Ничего, к ночи я его поймаю. Плевать, что тощий, на что-нибудь сгодится.

И тут из-за моей спины вышла Таня и пошла к щенку. Собачонок не сдвинулся с места. Он ждал. Его умные скорбные глаза зорко следили за нами. Филя рассмеялся:

– Вот гадёныш.

Щенок посмотрел на бомжа, и мне показалось, что во взгляде собаки мелькнуло презрение. Это было так по-человечески, что я тоже рассмеялся. Таня присела на корточки и погладила щенка:

– Я возьму его, – сказала она. – Мама мне разрешит.

Щенок, зажмуривая глаза, подставлял лоб, уши, спину.

Уже стемнело, а мы всё ещё были в гараже.

Накормленный печеньем найдёныш, которого мы назвали Кешей, спокойно спал в уголочке на грязном коврике.

Я играл на гитаре всё, что приходило в голову. Играл, не глядя на Таню. Мне казалось, что так ей будет легче довериться мне и музыке. Она молча сидела в кресле и смотрела на собаку. Потом я заиграл «Гостью». Это была старая песня, там про смерть. Про то, как она выбирает, кого увести за собой.

И вдруг Таня запела, как и тогда, когда здесь, в гараже играли ребята. Она пела без слов. Просто голос, который следовал за мелодией. Песня была очень грустная, но она что-то затронула в душе Тани. Когда музыка смолкла, она открыла глаза, мельком взглянула на меня. Это длилось всего мгновение, но мне и его хватило. Я понял, что мы на правильном пути.

Глава 7

Я валялся на кровати и слушал «Арию» вместо того, чтобы делать уроки. Предков дома не было, и Житняков орал во всё горло. В мою дверь постучали, и в комнату вплыла тарелка с пирожками, а за ней – бабушка в халатике и серых тапочках. Пришлось убавить звук, иначе говорить было бы невозможно. Бабушка поставила тарелку на стол, уселась напротив меня в кресло и стала молча разглядывать мою комнату.

– Ремонт надо бы у тебя сделать, – сказала она.

Похоже, разговор затевался долгий.

– Спасибо за пирожки, – ответил я.

– У тебя всё в порядке? – спросила бабушка, глядя на меня одновременно и строго, и ласково.

Так смотреть умеют только бабушки.

Это умение, видимо, приходит к ним с возрастом.

– Не знаю, – я пожал плечами и зачем-то обвёл комнату взглядом. – Да, наверное.

Бабушка крайне редко вела со мной задушевные беседы, и каждый раз во время такого разговора я терялся и начинал нести какую-то чепуху.

– Ну-ну, – покачала головой бабушка. – Ты не разговариваешь с отцом, учишься через силу. Даже не знаешь, в какой институт поступать будешь. Но у тебя всё в порядке. Конечно, меня это не касается. Да это даже и неплохо, если ты в армию пойдёшь, но с отцом ты должен помириться.

В армию меня что-то совсем не тянет.

– С отцом я и не ссорился.

– Я ведь тебя знаю, – сказала бабушка, пропустив мимо ушей мои слова. – Ты от своего не отступишься.

Я отмалчивался, не понимая, куда она ведёт.

– Скоро Новый год, – продолжала бабушка.

А то я не знаю.

– Пригласи эту девочку к нам на праздник, – продолжила она и хитро улыбнулась. – Она мне понравилась.

Я долго приходил в себя, потом поднял голову и спросил:

– Бабуль, ты представляешь себе, что будет с отцом, а он, между прочим, твой сын, если я приведу Таню на семейный праздник? Наш уважаемый Алексей Дмитриевич порвёт меня, как Тузик грелку.

– Не порвёт, – спокойно ответила бабушка и усмехнулась. – И потом, какой же праздник, если не пошуметь немножко? – она встала с кресла, наклонилась к самому моему уху и прошептала: – За своё счастье надо бороться. У меня жизнь была очень нелёгкая, но я никогда не сдавалась.

Бабушка вздохнула, с трудом разогнула спину, и не спеша вышла из комнаты.

Когда я пришёл к Тане, чтобы пригласить её к нам на Новый год, Наталья Васильевна встретила меня с улыбкой и предложила войти.

– Таня печенье готовит, – шепнула она, показав рукой в сторону кухни.

Со стороны их маленькой кухни и правда веяло ароматом свежей выпечки, сладким и пряным. Я снял куртку и ботинки и прошёл по коридору. Из-за вкусных запахов в животе заурчало. Таня на кухне стояла с противнем в руках и снимала с него печенье, красиво укладывая на блюдо.

– Привет! – сказал я.

Таня посмотрела на меня и кивнула. По её щекам текли слёзы.

– Никогда не видел такого способа печь печенье, – неуклюже попытался пошутить я. – Что, со слезами вкуснее получается?

– Завтра понедельник, – пробормотала Таня, поспешно вытирая щёки.

– Я знаю. А что, в понедельник должно что-то произойти? Катастрофа какая-нибудь?

– Я возвращаюсь в школу завтра, – ответила Таня. – И я боюсь. Понимаешь, мне страшно. А если меня опять начнут дразнить. Если…

– Если они попытаются тебя обидеть, я объясню всем, как надо с тобой себя вести. Популярно, – я даже рассердился. – Ты ещё и в класс не вошла, а уже боишься.

– Ты не понимаешь. Тебя не дразнили. Не обзывали больной, ненормальной. Не танцевали на твоём пиджаке.

– Вот танцев я точно не припомню, – ответил я и улыбнулся. – Но то, что меня дразнили, да ещё и как, я помню очень хорошо.

– Тебя? – изумлённо приподняла брови Таня.

– Я был маленьким второклашкой, самым длинным и тощим в классе. У нас тогда в семье с деньгами было туго, и я плохо одевался. Меня обзывали, пинали мой портфель или подсовывали туда всякое дерьмо, пока я не набросился на одного из тех, кто это делал, и не отдубасил хорошенько. Я был слабым, но разозлился так, что отколошматил его. Я думал, после этого они соберутся вместе и изобьют меня. Но получилось наоборот. Меня зауважали. После этого я не боялся никого и ничего.

– Я не знала, – Таня посмотрела на меня, вытирая слёзы. – Это здорово.

Я улыбнулся:

– Что здорово? Что меня дразнили?

– Нет, что ты справился.

– Придёшь к нам в гости на Новый год? – спросил я.

– Я думаю, твои родные вряд ли будут мне рады.

– Будут. – сказал я. – Ты даже не представляешь себе, насколько.

Это была правда – в младших классах меня травили. Есть звери, которые охотятся не ради еды, а ради развлечения. С некоторыми из них я познакомился в школе. Все они считались славными добрыми ребятами, некоторые даже исправно получали награды, а их родители рыдали от счастья над благодарственными письмами. Но в их душе сидел стадный зверёк, который чувствует себя хорошо и надёжно только среди своих. Он радуется только тогда, когда бежит, почти не касаясь лапами земли, за маленькой живой игрушкой. Я долго не понимал, за что меня так. Конечно, я был выше всех и очень худощав, молчалив и любил читать. Но я и представить не мог, что это вызовет такое сильное желание меня травить. Я избегал и бегал, я прятался и ускользал, но только не жаловался. Жаловаться было нельзя, ни в коем случае. И однажды, когда один из моих мучителей, пятиклассник, нагнал меня первым и ударил по спине кулаком, я понял, что делать. На следующий день он пришёл в школу с разбитым лицом, у меня под глазом светился фингал, моих родителей вызывали в школу. Но результат был достигнут. Стая отступила.

Таня вернулась в класс. В школе всё было по-старому, кроме одного. Мушинский куда-то испарился. Я даже не стал никого спрашивать о нём.

А ещё мы каждый день приходили в гараж, пока там никого не было, я играл на гитаре, а Таня пела. Я дал ей слова наших песен. Таня учила их, вникая в тексты. И постепенно что-то менялось в ней. Будто музыка помогала ей раскрыться, стать смелее. Хотя, конечно, иногда ей было нелегко. На уроках Таня часто отвлекалась, смотрела в окно или что-то рисовала в тетради. Но, как ни странно, отношение к ней в классе изменилось. С ней начали потихоньку общаться девчонки. Все, кроме Риты. Марго и меня не удостаивала взглядом. Лишь однажды подошла и зло прошипела:

– Из-за тебя и твоей дуры Борю чуть не исключили из школы. Родители с трудом перевели его в другую.

– Сочувствую. Он ведь подавал такие надежды, – с грустью ответил я.

– Козёл! Сволочь! Я тебя ненавижу! – крикнула Ритка и выбежала из класса со слезами.

Любовь, любовь…

Сегодня родители опять завели разговор об институте. Непринуждённо подталкивая меня к хоть какой-то определённости, мама заодно пыталась примирить меня и отца. Надо отдать ей должное, дипломат из неё получился бы неплохой. Но когда я сказал, что хочу стать психологом, отец прямо-таки взъярился.

– Что это за профессия! – отец орал вдохновенно, у него даже уши покраснели. – Бабская какая-то!

– Алёша! – воскликнула мама. – Выбирай выражения.

– Тогда пусть сначала он выберет себе нормальную профессию!

– Это очень даже нормальная профессия. Он же не дворником хочет стать, – мама улыбнулась и похлопала отца по плечу.

– А если я стану дворником, вы исключите меня из семьи? – спросил я.

Мне и правда было интересно, как бы они поступили, если бы я взялся вдруг махать метлой.

– Хватит, – снова взвился отец. – Ты нам все нервы вымотал! Учись, где хочешь. Но только, если потом начнёшь жаловаться и захочешь передумать, помни, что я тебя предупреждал.

– Ну, вот и ладно, вот и хорошо.

Мама хлопнула ладонями по коленям, встала, чтобы пойти на кухню, но я решился и сказал:

– Мам, подожди.

Она повернулась ко мне, и впервые за весь разговор внимательно на меня посмотрела. В её глазах мелькнуло что-то вроде удивления. Похоже, я очень давно ни о чём с ней не разговаривал.

– Я бы хотел спросить у вас, могу ли я позвать Таню к нам на Новый год?

Мама перевела взгляд на отца, ожидая взрыва. Но он спокойно сказал:

– Что, хочешь совсем меня доконать? У матери вон седых волос и так прибавилось, а тебе мало?

– Нет. Мне бы просто хотелось, чтобы вы с ней познакомились.

– Знаешь, Алёша, а может, и правда, нам стоит поближе узнать эту девочку, прежде чем делать выводы, – тихо сказала мама.

Отец пожал плечами, вздохнул и ответил:

– Делайте, что хотите.

Когда-то давно я хотел стать моряком. Потом морские дали как-то потускнели. Я начал мечтать о карьере лётчика. Но постепенно горячее желание взлететь в небо поутихло. О том, чтобы стать знаменитым гитаристом, и речи не шло – слава для меня была бы лишней обузой. Я никогда не мечтал в одно распрекрасное утро проснуться знаменитым.

Но когда я познакомился с Таней, я решил, что хочу помогать таким людям, как она. Хочу, чтобы когда-нибудь девочка, похожая на Таню, вошла ко мне в кабинет, недоверчиво разглядывая крашеные стены и ковёр на полу. А через несколько недель, а может, и лет, впервые взглянула на меня, а главное, на мир совсем другим, открытым взглядом.

Однажды, после уроков, когда я провожал Таню до дома, я спросил у неё:

– Придёшь к нам в гости на Новый год?

Таня растерянно остановилась, посмотрела на меня, будто пыталась понять, не шучу ли я.

– А твои родители не будут против? – пробормотала она и опустила голову.

– Не будут. Я договорился. Будем тебя ждать.

– Хорошо, – кивнула Таня, улыбнувшись. – Тогда я приду.

Мы зашагали дальше. И я спросил о том, что меня давно интересовало.

– Расскажи мне о своём мире, – сказал я. – Говорят, у аутистов есть свой мир. И он так хорош, что вы не хотите вылезать наружу. Ну, в этот, в наш обыкновенный. Поэтому вас так трудно разговорить.

Таня улыбнулась, долго размышляла, а потом ответила:

– Я не знаю, как у других. А я… Мне трудно говорить об этом. Это всё равно что рассказывать полузабытый сон. Я ведь сейчас всё реже там бываю. Мне кажется, теперь я совсем другая. Хотя иногда возвращаюсь в это состояние. Только для этого мне надо что-нибудь делать, например, хлопать в ладоши. Или кружиться на месте. Я помню, что там мне спокойно. Я чувствовала себя защищённой. Но в тоже время меня постоянно пытались оттуда вытащить. У меня это всегда вызывало сопротивление. Я устраивала истерики, кричала, топала ногами, лишь бы меня оставили в покое. Там просто и ясно, там то, к чему я привыкла, что хотела бы видеть, и не надо бояться, что ты сделаешь что-то не так. А в обычной жизни я часто попадаю впросак, говорю такое, отчего люди со смеху падают. Мама долго боролась с моим плохим поведением. Так она говорила про мои истерики. Меня все называли ужасным, плохо воспитанным ребёнком, взрослые в автобусе или на детской площадке возмущались, когда я начинала кричать или плакать во весь голос. А я не могла остановиться, просто не хотела. Наверное, я и правда глупая.

– Нет, – сказал я. – Ты не глупая.

Ты лучше многих людей, которых я знаю. Ты добрая и никогда не врёшь. Ты даже не представляешь, как часто люди врут друг другу.

– Не представляю, – Таня рассмеялась и прислонилась рукой запорошенному снегом стволу тополя, который рос у неё во дворе. – Ты не будешь смеяться?

– Не буду.

– Я разговариваю с животными, с птицами, с деревьями. И знаю, что они понимают меня. Они всё чувствуют так же, как и мы. Только не могут разговаривать. И ещё я вижу сны. – Таня отняла руку от дерева и нахмурилась.

– Сны – это хорошо. Я вот сплю, как убитый, мне вообще почти ничего не снится, – сказал я. – Даже завидую тебе немного.

– Эти сны мама называет вещими. По-чти всё, что мне снится, после сбывается. И не всегда эти сны хорошие.

– Да? – я усмехнулся. – А тебе не снился финал Кубка мира по футболу? Может, результаты знаешь?

– Нет, – рассмеялась Таня. – Что за глупость? Мне совсем другие вещи снятся. Про моих знакомых и родных. Про школу. И про тебя.

– И что же тебе приснилось про меня? – спросил я и, затаив дыхание, обнял её.

Сердце так забилось, что мне казалось, оно сейчас вырвется из грудной клетки. Таня медленно подняла голову и, наверное, впервые посмотрела мне в глаза, потом отвела взгляд:

– Ты… я не помню точно. По-моему, ты шёл по летнему саду, и там было много всяких деревьев, но ты подошёл к яблоне и сорвал самое большое красное яблоко. А потом от него откусил. А что было после, я не помню.

Я наклонился и поцеловал её. Наш первый поцелуй длился совсем недолго. Но я чувствовал себя так, словно я и впрямь побывал в саду, где падают в яркую зелёную траву тяжёлые красные яблоки.

Глава 8

Я не знаю, за что новогодний праздник любят другие. А мне всегда нравилось в Новый год загадывать желание. Я каждый раз загадывал что-нибудь новое. Правда, сбылось пока только одно. Тогда мне было восемь лет, и я отчаянно хотел велосипед, по тем временам крутой. И мне его подарили. Другие желания сбываться не спешили. Но я каждую новогоднюю ночь что-нибудь загадываю.

Говорят, Новый год пахнет мандаринами. Но на самом деле он пахнет снегом, еловой хвоей и ожиданием. Всё преображается, переворачивается с ног на голову, как человечки в стеклянном шарике, заполненном ненастоящим снегом и настоящей сказкой. У меня есть такой шарик, несколько лет назад мне его подарила бабушка. Я тогда целыми днями мог его трясти и смотреть, как снег падает на маленький домик, выкрашенный в красный цвет, на очень маленьких людей и такого же маленького снеговика. Сейчас шарик пылится на книжной полке. Я подошёл к полке, взял шарик, смахнул пыль и вгляделся внутрь. Когда-то я на самом деле видел, как люди в шарике играли в снежки, а в доме кто-то развешивал на окна гирлянды. Теперь там было тихо. Я встряхнул шарик и увидел белые кусочки. Но это уже не был волшебный снег.

В дверь позвонили, и я побежал открывать. На пороге стояла Таня с пакетом в руках.

– С наступающим! – сказала она, смущённо улыбаясь.

– Заходи, заходи, не стесняйся, – я пригласил её войти, помог снять куртку.

Таня протянула мне пакет:

– Это тортик. Мы с мамой вместе его испекли.

– Отлично, – ответил я. – Мы здесь побудем недолго, а потом я тебя провожу домой. Проходи в комнату.

Стол, накрытый совместными усилиями бабушки и мамы, ломился от салатов, отец с обеда уткнулся взглядом в телик, пересматривая все старые фильмы подряд.

Когда в комнату вошла Таня, все с ней поздоровались. Начали спрашивать, что ей положить в тарелку, какой сок налить. Я удивлялся такому счастью до того момента, пока отец не отложил пульт от телика и, поддавшись уговорам мамы, не сел за стол. Он долго жевал «Оливье», разглядывая салат и ковыряясь в нём вилкой, а потом посмотрел на Таню. Он рассматривал её так, что я понял – «сейчас прольётся чья-то кровь». Мама, видимо, тоже что-то почувствовала. Она начала хлопотать вокруг него, то накладывать еды, то спрашивать, когда мы будем открывать шампанское. Отец односложно отвечал. А потом отложил вилку, так же, как до этого пульт, нахмурился и спросил у Тани:

– Итак, ты живёшь с мамой?

– Да, – ответила она и отвела взгляд.

– И как ты планируешь свою жизнь? Не будешь ведь всё время на шее у матери сидеть?

Я попытался встать со своего места, что-то сказать, но отец меня остановил:

– Сиди.

Таня, склонив голову, долго разглядывала узоры на скатерти, а потом подняла голову. Она ответила дрожащим голосом, то почти срываясь на крик, то полушёпотом:

– Знаете, Алексей Дмитриевич, я ещё пока не знаю, чем хочу заниматься. У меня есть время подумать. Может быть, буду социальным работником. На земле очень много людей, которым нужна помощь. Я, конечно, из-за своих проблем не могу ощутить чужую боль, как свою. Говорят, что я эгоистка, не умею сочувствовать, не ощущаю эмоций. Но это неправда. Просто я всё чувствую по-другому. А ваш сын научил меня дружить. Он не бросил меня в беде, защищал.

Таня вскочила со своего стула. Тут её за руку взяла бабушка, укоризненно глядя на отца. А он смотрел на Таню, и во взгляде отца что-то неуловимо менялось.

– Слушай, я не хотел задеть тебя за живое… – произнёс отец.

«Ещё как хотел. Я видел».

– Не сердись. Мне действительно важно было узнать, с кем общается мой сын. После всего того, что произошло с ним за эти полгода в школе, я не мог не забеспокоиться.

«Да неужели? Забеспокоился он».

– Но теперь, когда я с тобой познакомился, Таня, я вижу, что могу не волноваться. Давайте забудем всё, что я тут наговорил, и начнём праздновать, – отец поднял бокал с вином.

Таня медленно кивнула головой и ответила:

– Хорошо. С наступающим.

Все подняли свои бокалы, кто с вином, кто с соком. Пакт о перемирии был подписан. Можно было начинать поедать салаты. Таня не сразу успокоилась после разговора с моим отцом. Она долго не могла заставить себя съесть хоть кусочек угощения. Но заметив, как мы с бабушкой и даже мама, ухаживаем за ней и стараемся развеселить, Таня потихоньку успокоилась и даже попробовала фирменный бабушкин «Оливье». Родные тихо переговаривались о всяких пустяках, бабушка клевала носом (она обычно рано ложилась спать). А я думал о том, что мне всё-таки повезло с семьей. Это был лучший Новый год впервые за несколько лет.

В новогодние каникулы я пересмотрел все любимые фильмы, часами сидел в соцсетях, поздравляя всех знакомых с Новым годом, уничтожил все съестные запасы и несколько раз проиграл скучающему отцу в шахматы.

С Таней мы болтались по заснеженным скверам, один раз даже слепили снеговика. Она научила меня видеть в морозных узорах странные фигуры и лица. Это была игра, в которую нам никогда не надоедало играть.

Иногда мы забредали в маленькое кафе на углу проспекта Победы и стучали зубами, держа в ледяных пальцах обжигающе горячие чашки с какао. Полупустое кафе было наполнено ароматами кофе и бисквитов. Официанты, замученные предновогодней суматохой, теперь не спеша передвигались между столами. Город как будто вымерз и вымер, на улице ни души. Все, наверное, дома сидят вокруг великого включённого ящика, откуда достают то белых кроликов, то чёрные револьверы.

И только здесь, в кафе, телевизора не было. Здесь играла музыка, а на маленькой кухне повар колдовал над стейком для толстого мужика, обнимавшего пивную кружку одной рукой, а другой – свою глупо ржущую спутницу.

– Может, мне стать поваром? – сказал я с улыбкой Тане. – Буду всегда в тепле и заварном креме.

– А ты попробуй сначала что-нибудь приготовить, – ответила она на полном серьёзе. – Вот тогда и посмотрим, будет ли из тебя толк.

– Ну, да, – кивнул я, – будешь ты такое есть. Уж скорее на голову мне оденешь.

Мы рассмеялись, и в это время в кафе скользнула скрюченная фигурка в поношенном пальто. Старушка в вязаной шапочке медленно ковыляла между столами, что-то протягивая посетителям и шевеля замёрзшими губами. Она подошла к толстяку с пивом и начала что-то говорить, но тот сначала делал вид, что не слышит её, потом, поняв, что она так просто не отстанет, повернулся к ней и заговорил:

– Иди отсюда, кошёлка старая! Здесь тебе не паперть. Я по пятницам не подаю. Пошла, говорю! Ну, я кому сказал! – Он завертел головой в поисках официанта. – Эй, позовите администратора. Я сюда отдохнуть пришёл или что?!

Старушка что-то бормотала в ответ, кажется, извинения. Администратор всё не появлялась. И тогда толстяк поднялся со своего места и, взяв старушку за руку, пихнул к входной двери. Мы с Таней вскочили со своих мест одновременно. Я подбежал первым и увидел, что было у старушки в руках. Это были срезанные комнатные цветы, собранные в букетик. Она просто хотела заработать себе на хлеб.

– Отпусти руку, – сказал я мужчине.

Он и правда отпустил старушку, а потом повернулся и спросил:

– Бабка твоя, что ли?

– Это не важно, – ответил я.

Это и правда было не важно. Я смотрел на цветы в дрожащих руках, на стоптанные, но чистые сапоги, на шерстяное старое пальто, слегка побитое молью.

– Пойдёмте, – пригласил я бабушку за наш столик.

Наскрёб в кармане оставшиеся деньги и заказал суп, котлету и горячий чай. Старушка не верящим взглядом смотрела на то, как перед ней выставляют тарелки с едой. Она взяла ложку, потом начала есть, и, наконец, посмотрела на нас. У неё были очень яркие для её возраста голубые глаза. Старушка вздохнула и сказала печально:

– Спасибо вам. Я и не думала, что сейчас молодёжь бывает такая… Я живу одна, а тут так сильно заболела, все деньги на лекарства пришлось потратить. Вот и надумала что-нибудь продать. Глупо, конечно. Кто ж это купит…

Мы с Таней сидели напротив и смотрели на букетик фиалок, положенный на блюдечко из-под пирожных. И мне почему-то было стыдно, словно мы совершили что-то, о чём лучше никому не рассказывать. Я думаю, Майкл бы сказал, что меня развели, как лоха, что такие бабки в переходах, при входе в магазин или на улице зарабатывают не меньше, чем мой отец. Но даже если это и так, букетик всё сполна окупил.

Кстати, о Майкле – он был в поиске площадки, где мы могли бы иногда выступать. И, кажется, уже нашёл. Мы выступали в небольших клубах. Играли мы пока не столько свои песни, сколько то, что заказывали. А выступали только по выходным и не допоздна, чтобы не доводить моего папашу и иных родственников до полной потери терпения. Зато теперь у меня появились первые заработанные деньги.

Я постепенно подталкивал Майкла и других участников группы к тому, чтобы взять к нам солисткой Таню. И однажды она снова пришла в гараж, подошла к микрофону и спела «Гостью». Потом «На берегу», «Десять замков» и «Зиму». И Майкл повернулся ко мне с таким удивлённым лицом, что я рассмеялся.

– Блин. Это же то, что нужно. – Майкл огляделся вокруг, словно впервые всё увидел, и гараж, и нас, и собственную гитару, а потом кивнул. – Я согласен. У неё классный голос и всё такое. Несколько репетиций, и пусть поёт вместе с нами. Эй, Таня, будешь с нами выступать?

Таня сначала обрадовалась, а потом, когда мы шли домой, надолго умолкла. Видно было, что она о размышляет о чём-то. Я не выдержал и спросил:

– Что с тобой?

– Я боюсь. Я всегда боялась выступать на публике. Если меня когда-нибудь просили выступить на школьном концерте или ещё где-то, я слов от волнения связать не могла. Я не смогу. У меня не получится.

– Надо попробовать, – сказал я, – сдаться ты всегда успеешь.

Всё, конечно, не прошло гладко. Таня растерялась, начинала петь невпопад, и чуть не убежала со сцены, когда на неё налетел взбешённый Майкл.

И всё же, глядя мимо пляшущих теней и мелькающих огней, а то и вовсе закрыв глаза, Таня начала петь. Её голос летел выше всех крыш этого города. Тонул где-то в сумраке вечера. Взлетал вместе с птицами, совершавшими последний круг перед сном. Таня пела, и слова звучали так, словно она пела и о себе, и обо всех нас:

Что будет, если я проснусь,

Увижу землю вдалеке?

Я облаков тогда коснусь,

Следы оставив на песке…

Мы слушали и не верили волшебству. Так хорошо она ещё не пела никогда. Тесно набитый людьми концертный зал «Артзавода» замер. Когда песня кончилась, всё вокруг словно взорвалось. Так нам никогда не аплодировали. Просили спеть ещё и ещё.

Теперь ты знаешь, Таня, кем ты захочешь стать. Если, конечно, тебе это нужно. Может быть, теперь Алка Финогеева, услышав тебя на школьном концерте, поймёт, что искусство можно любить и просто так. Может быть, тысячи таких, как Алка, будут знать тебя, как певицу и самого доброго человека на свете. Человека, который никогда не лжёт.

Часть 2. Дневник Тани

Глава 1

Первое правило клуба Аспергера – никому не говори, что у тебя его синдром.

Из интервью с девушкой с синдромом Аспергера.

Сегодня я впервые иду в новую школу и поэтому начинаю вести новый дневник. Я начала вести дневники ещё с начальных классов. Это помогает мне запоминать каждый важный момент моей жизни. Внутри от мысли о походе в новую школу всё начинает сжиматься до головокружения. Страх сковывает иногда так сильно, что начинает болеть всё тело. А снаружи я это показать не могу. Мама и не догадывается о моих муках.

– Что, Танюша, волнуешься? – понимающе улыбнулась мама.

Я молча кивнула, глядя в сторону.

Как ей объяснить, что любая новизна для меня – это целое испытание? Когда я боюсь или волнуюсь, лица людей расплываются в глазах, будто маски. Из-за волнения я почти ничего не вижу, маски начинают кривляться и скалиться. А голоса сливаются в густой неясный шум. В нём я не слышу ни своего голоса, ни тишины, которую так люблю. Всё внутри начинает вибрировать в такт этому шуму. И тогда я готова закричать или убежать куда глаза глядят.

Я шумно сглотнула и вжала голову в плечи.

– Таня, милая, ну что ты? – мама тяжело вздохнула и присела рядом со мной на краешек дивана. – Я понимаю, ты очень переживаешь. Поверь мне, я тоже. Но вот увидишь, ты найдёшь там новых друзей. Ты ведь у меня умница. Просто не молчи, не замыкайся в себе. Хорошо?

Мама долго смотрела на мою опущенную вниз голову и добавила:

– Ну, ладно. Знаешь, что я придумала? Помнишь, как однажды ты маленькая потерялась? Ты убежала так далеко, что я тебя потеряла из виду. Я чуть с ума не сошла, пока тебя искала. Но ты ведь не растерялась. Ты пошла домой той дорогой, которую запомнила. Шла одна по городу. Ты знала, что обязательно найдёшь путь домой. И ты дошла до дома и ждала меня, пока я не прибежала к подъезду. Помнишь?

– Помню, – я подняла голову и посмотрела на маму. – Но при чём тут это?

– Вспомни, как ты шла по большому городу совсем одна, – улыбнулась мама, глядя мне в глаза. – Ты не боялась чужих людей, не думала, что можешь потеряться. Или что тебя кто-то обидит. Будь и сейчас такой же смелой. Понимаешь? Твоя дорога – она только твоя. Её никто не пройдёт, кроме тебя. Ты ведь не сможешь всю жизнь провести дома рядом со мной.

– Теоретически могу, – быстро ответила я.

– Это теоретически. А на самом деле тебе это быстро наскучит. Мы живём для того, чтобы идти вперёд. И понимать, для чего идём.

Мама подождала моего ответа. Но я промолчала.

Когда мама ушла из комнаты, я попыталась представить себе, как день за днём сижу в своей комнате. Как перестаю слышать голоса людей. Как за окном солнце и луна догоняют друг друга. Как я перестаю замечать, день сейчас или ночь и когда я в последний раз ела. Пустота начинает окружать, сжимать в кольцо.

Я вздрогнула, вскочила с дивана. Подошла к окну. И подумала, что ни один дом не вместит в себя весь мир. Дом – это место, куда спешишь, чтобы рассказать о том, что встретил по дороге.

И вот сейчас я стою у двери в школьный класс, и не могу решиться войти. Вместо этого я разглядываю закрытую дверь и думаю, что даже одинаковые на первый взгляд двери могут отличаться друг от друга. Так же и люди. И улыбка на их лице ещё не означает, что они искренне тебе рады.

Дверь в класс была обычной, белого цвета. Но мне казалось, что она сейчас откроется и захлопнется, как пасть. Открыть дверь и войти внутрь меня заставило только неминуемое опоздание. А опаздывать я ненавижу. Шагнуть-то я шагнула. А вот куда идти дальше – не знала. В классе стоял такой гвалт, все слонялись туда-сюда, а кто-то сидел и на парте, болтая ногами. Я снова встала как вкопанная. Будь проклята моя нерешительность!

– Блин, чо, у нас новенькая, что ли? – спросил кто-то из толпы.

Меня начали разглядывать, как манекен в магазине. Я почувствовала, как у меня загорелись уши, щёки. Ещё миг, и я сбегу отсюда. Но тут в класс вошла учительница Светлана Ивановна, и все сразу затихли, сев на свои места. Учительница показала мне свободное место. Я уселась за парту с огромным желанием залезть под неё целиком, но сдержалась.

Учительница объявила:

– Здравствуйте, ребята. С этого года вместе с вами будут учиться два новых ученика. Это Борис Мушинский.

Я даже не посмотрела в сторону Бориса. Нашла одну точку на классной доске и глядела прямо в неё. Может, так у меня получится успокоиться.

– А это Татьяна Лагутина.

Я быстро встала и чуть не опрокинула парту. Послышала пару смешков за спиной и совсем растерялась.

– Таня, ты можешь садиться, – сказала учительница.

Но в моей голове сейчас было столько информации, что я никак не могла заставить себя опуститься на место. Мне просто жизненно необходимо было хоть немного подвигаться, чтобы прийти в себя. И я, понимая, что делаю (опять!) что-то не так, начала ходить по проходу между партами. Я искала взглядом какой-нибудь знакомый предмет или лицо. Всё что угодно, чтобы осознать, что я в порядке. И не находила.

Светлана Ивановна внезапно взяла меня за руку и отвела на место. Обычно я не люблю, когда меня касается малознакомый человек. Но в этот момент я была благодарна учительнице. Этот простой жест успокоил меня. Буря внутри улеглась, я снова могла здраво мыслить. И внезапно осознала, что за партой я не одна. Рядом сидел какой-то парень. Но сейчас я могла концентрироваться только на чём-то одном. Я слушала учителя и старалась не думать о том, что чувствую на себе взгляд этого мальчика. Не люблю, когда меня разглядывают, как экспонат в музее. И что он уставился? Потому что я новенькая?

Кажется, что весь класс смотрит только на меня. Девчонки шушукаются, обсуждают что-то за моей спиной. Но я не слышу точно, о чём они говорят. Слышу только тихий шепот и хихиканье. Я помню, что в старой школе надо мной тоже иногда смеялись. Но это потому, что я часто не понимаю шуток. Вот такая проблема, которая обычно мне не мешает, пока я не начинаю общаться с другими людьми.

Урок шёл, все затихли, начали заниматься. Я тоже затихла внутри себя, попыталась привести в порядок свои мысли. Парень, что сидел рядом, не мешал мне. Казалось, его мысли витают далеко. Но я чувствовала, что иногда он обращает на меня внимание. Я не понимаю, что со мной, но и мне иногда очень хочется посмотреть на него. Но как это сделать, не привлекая внимания?

Я пыталась слушать голос учительницы, записывать домашнее задание, всё что угодно, лишь бы не чувствовать рядом его присутствие, не слышать его дыхание. Не ощущать случайное прикосновение его колена к моей ноге.

Я была рада, когда прозвенел звонок на перемену. Выбежала в школьный коридор. Я ходила из одного конца коридора в другой, не обращая внимания на удивлённые взгляды или смешки моих одноклассников. Ходьба – это всё же лучше, чем истерика. Вокруг бродили и бегали целые толпы народа.

Иногда, когда я в толпе, мне хочется, чтобы все люди замерли. От них постоянно исходит какая-нибудь информация, и это очень мешает сосредоточиться. В такой момент я искренне жалею, что людей нельзя выключить, как компьютер. Или отложить в сторону, как книгу, чтобы успеть переварить информацию, или не потерять контроль над тем, что мне важно.

Конечно, я понимаю, что совсем без людей мир не был бы таким, к какому я привыкла. Я рада, что у меня есть семья и знакомые. Иногда они слишком много разговаривают. Неважно, со мной или с кем-то ещё. И это порой доводит меня до белого каления. Когда какая-нибудь из знакомых девчонок много болтает, я прошу её помолчать. И чаще всего мои друзья догадываются о моих проблемах и ждут. Те, кто хорошо знают меня, понимают, что это важно. Вот только нельзя попросить замолчать всю школу.

Вот если бы мир, весь огромный мир замолчал хотя бы на одну минуту так, чтобы зазвучала вокруг тишина! Я думаю, в этой тишине мы бы услышали что-то важное. То, что ищут и не могут найти учёные. То, чем дышит земля, о чём сейчас шепчет моё сердце.

Я возвращаюсь в класс и сажусь за свою парту. Тот парень сидит ко мне спиной и говорит о чём-то с другим мальчиком. Его голос мне кажется давно знакомым, родным до боли. И я с ужасом понимаю, что моё сердце стучит как сумасшедшее.

Неужели он так мне нравится? Я прислушиваюсь к себе. Да, нравится. Очень.

Глава 2

Мне физически некомфортно, если я кому-то смотрю в глаза. До тошноты, до нервного тика.

Из интервью с девушкой с синдромом Аспергера

Люблю быть в стороне. Когда я сижу дома одна, я чувствую себя самой собой. Настоящей. Я начинаю слышать всё вокруг иначе.

Слух обостряется, шум города такой близкий, такой громкий. Я слышу разговоры прохожих. Звон колёс трамвая, спешащего куда-то по рельсам. Голос мамы из соседней комнаты. Она разговаривает с отцом по телефону. Отец уже давно живёт от нас отдельно. Но я по нему не сильно скучаю. Когда люди уходят из моей жизни, неважно куда – в другой дом, в другую семью, в другой мир, я их словно вычёркиваю из внутреннего дневника и стараюсь не вспоминать. Но мама так не может. Поэтому они с папой продолжают общаться и даже дружат.

Когда я одна, я могу спокойно наблюдать за другими людьми. Запоминать, что они в разных случаях ведут себя совсем по-разному. Смотреть на двери парикмахерской напротив нашего дома. Заходят в парикмахерскую одни люди, а выходят совсем другие, улыбчивые, светящиеся изнутри.

Больше всего я люблю вечера. Люди возвращаются домой. Я стою у окна и вижу, как заходит в дом старенькая соседка баба Вера с жёлтой собачкой. Потом сосед дядя Ваня. Он каждый день ходит в магазин за бутылкой. А потом они с женой начинают ругаться. Когда они это делают, я застываю. Я будто не могу пошевелиться. Мне кажется, если я начну двигаться, они начнут кричать и на меня.

Сегодня их дети постучались к нам в дверь. Мама и раньше звала их попить чаю. Они сидят на кухне – брат и сестра. И они, как и я, тоже боятся лишний раз пошевелиться. Они смотрят себе на колени или на чашки с чаем и молчат. Младшая, Настя, всё-таки решает поднять голову и протягивает мне листок бумаги. На нём нарисованы мы с мамой, Настя и её брат Виталик на пороге большого дома.

– Это вам, тётя Наташа, – прошептала Настя.

Я заметила, как мама вытерла глаза ладонью, а потом погладила детей по головам. Пододвинула им вазочку с конфетами.

– Берите, – сказала она. – Не стесняйтесь, берите.

Настя протягивает руку к вазочке, и я замечаю у неё на запястье синяк. Настя больше не смотрит на свои колени. Начинает что-то говорить, но я вижу только этот синяк. И мне больно, будто этот синяк – на моей руке. Я протягиваю правую руку и глажу её запястье. Вдруг от этого исчезнет боль?

После того, как все выпили чай, я веду ребят посмотреть свою коллекцию колокольчиков. У меня на книжной полке стоят колокольчики. У каждого из них своя ветреная мелодия. Я расставляю их в ровный ряд по высоте и форме. И могу долго разглядывать каждый из них. У каждого есть своя особинка, у одного чуть погнут бок, у другого есть крапинки. И поэтому звучат они уникально.

Настя аккуратно берёт глиняный колокольчик, слушает, как он звенит, закрывает глаза. Мне кажется, что в этот момент брань и крики, которые живут в соседней квартире, затихают. Потом мы вместе рисуем. Я рисую плохо. Вместо людей – смешные корявые фигурки, вместо цветка – три тычинки. А вот Настя рисует очень хорошо. Сегодня она решила нарисовать мой портрет. На нём у меня оранжевые яркие губы, глаза, правда, не как у меня, голубые, а один зеленый, другой фиолетовый. Волосы точь-в-точь как мои – светлые.

– Это очень красиво! – сказала я искренне.

Тут во входную дверь позвонили. Настя и Виталик вздрогнули, переглянулись, их глаза, такие яркие и смеющиеся, погасли. Они прижимаются ко мне оба. Это было неожиданно. Я поёжилась. Но вдруг почувствовала, что им станет легче, если я просто не буду двигаться. Я замираю. Настя дрожит. А Виталик весь как плотный кокон с сильно бьющимся сердцем внутри.

Слышу, как мама открывает входную дверь, тихо кому-то отвечает. Через минуту в мою комнату входит соседка тётя Люда. Дети срываются с места, обнимают свою маму.

– Простите, – бормочет тётя Люда то ли нам, то ли детям.

А может, самой себе. И вдруг начинает плакать. Так внезапно обрушивается на деревья прямой, холодный дождь. Она падает на колени, обнимает детей. У тёти Люды краснеют щёки и даже уши. И я понимаю – ей стыдно. Моя мама подходит к ней, обнимает за плечи, утешает. А я стою и не знаю, куда деть руки. Мне неудобно, будто я подглядываю за кем-то в замочную скважину.

– Совсем он меня довёл, – сквозь рыдания пытается выговорить тётя Люда. – Прости, Наташа, не могу больше.

– Ничего, это ничего, всё в порядке, – говорит мама. – Сегодня переночуете у нас. А там решишь сама, что тебе делать.

Мама и тётя Люда уходят на кухню. Мы с Настей и Виталиком остаёмся в комнате. Встаём у подоконника и смотрим, как в дом входят разные люди, чтобы принести в него что-то своё.

Так и в нашу жизнь приходят люди, совсем не похожие друг на друга.

Я долго думала о том, почему люди так нуждаются в ком-нибудь ещё. Ведь я часто считала, что мне никто не нужен. Но, может быть, я ошибалась?

В школе всё идёт своим чередом. Не считая того, что мой сосед по парте пытается со мной заговаривать. А для меня это просто шок. Я так боюсь ляпнуть что-нибудь не то, теряюсь. Я почти ничего ему не говорю. И, несмотря на это, он не сдаётся.

Его зовут Фёдор. Федя. Такое красивое имя! Я иногда шепчу его перед сном. Но так, чтобы не услышала мама. Мне всё нравится в Феде. Ну, почти всё.

Правда, меня раздражает, что Федя опаздывает на уроки. И не только меня. Учительницу это тоже очень злит. И она отчитывает Федю прежде, чем разрешить ему сесть на место.

Ещё он очень шумный. У Феди громкий голос и бумкающие громкие ботинки. Но когда он смеётся, я улыбаюсь тоже. Мне нравится его смех. Однажды Федя повернулся ко мне и попросил линейку. Странно, я ведь видела у него в рюкзаке небольшую линейку. Но, кажется, он пытался скрыть от меня, что она у него есть. Непонятно, зачем Феде это понадобилось. Конечно, я дала ему свою. А вот просто повернуться и посмотреть Феде прямо в глаза или улыбнуться, как я мечтала, не смогла. Протянула линейку, глядя в сторону.

Но Федя на этом не остановился. Он попросил ручку взамен сломанной, листок из тетради, резинку. Вроде как моя резинка мягче. И почему он такой несобранный? Ведь это всё совсем нетрудно купить в канцелярском магазине. Но я так радовалась, что он заговаривает со мной, что с радостью протягивала Фёдору и листок, и ручку.

Сегодня после урока, стоя на крыльце школы, я позвонила маме. Обычно она заходит за мной по пути. И мы вместе идём домой. Но сегодня мама меня не встретила. Странно. Это немного выбило меня из привычного ежедневного ритуала. Я начала набирать на телефоне мамин номер и поняла, что от волнения не могу нажать нужную кнопку. Знаки на экране просто начали сливаться в одно цветное пятно. В этот момент захотелось швырнуть телефон о стену.

И тут услышала голос Феди за спиной:

– Хочешь, я провожу тебя?

Я искоса посмотрела на Фёдора, на его чёрную куртку и джинсы, на большие наушники.

Зачем ему меня провожать? Ну зачем? Я потянулась рукой к волосам, чтобы по привычке потянуть прядь. Иногда это меня успокаивает.

– Ну так что? Пошли? – спросил Федя.

Что же я молчу и стою, как истукан? Мне надо что-то ответить? Я не знаю, не знаю. Если начну говорить, точно всё испорчу.

Я молча кивнула и начала спускаться с крыльца. Федя пошёл рядом со мной. И я вдруг почувствовала огромную благодарность. За то, что он не задавал вопросов. За то, что просто был рядом. Мы долго шли молча. А потом я и сама не заметила, как начала ему отвечать. За разговором время прошло совсем незаметно.

И я даже посмотрела ему в глаза. Они у Феди очень красивые – карие. Он болтал о чём-то. А я шла и считала наши шаги. Кажется, я больше не боюсь смотреть ему в глаза. И мы идём рядом так, будто всегда шли по жизни вместе. Может быть, своего человека можно узнать по цвету глаз? Или по походке? А может, по смеху?

Глава 3

Мне казалось, что все вокруг знают какие-то скрытые правила поведения и вещи, а мне об этом рассказать забыли.

Из интервью с девушкой с синдромом Аспергера

Когда я была маленькой, я не умела сидеть на месте. И если мы шли в театр, мама брала с собой кучу вещей – телефон, питьё, сладости, сухарики. Всё что угодно, чтобы я хоть недолго посидела спокойно. И всё равно меня хватало ненадолго. Толпы людей и новые места приводили меня в такое ошеломлённое состояние, что я просто должна была хоть немного подвигаться, чтобы успокоиться.

Но однажды мама привела меня на выступление симфонического оркестра. До этого я мало слышала классическую музыку. Но в этот раз даже знакомые мелодии звучали совсем по-другому. И зал, и люди будто исчезли. Со мной осталась лишь музыка, она была словно ветер, свежий ветер, подхвативший меня. Когда мы возвращались домой после того концерта, музыка продолжала звучать у меня внутри. Я тогда практически не разговаривала, хотя мне было пять лет. В один момент я не смогла сдержать музыку внутри и начала петь. Мама будто споткнулась, остановилась, удивлённо посмотрела на меня. Она села на корточки, чтобы её лицо было на уровне моего лица, и прошептала:

– Таня! Танечка! Наконец-то.

Я почти не слышала маминого голоса, так громко внутри меня звучала музыка. Но я заметила, что мама рада. Очень рада и довольна. С этих пор я стала петь чаще и больше, сначала я просто напевала мелодии без слов. А потом начала повторять песни. Потом я узнала, что музыка бывает разной. В первое время мне было всё равно, что звучит из динамиков – классика или рок. Но постепенно я начала разбираться в музыке. Она стала для меня способом проникнуться к миру доверием.

Маленькая, я очень удивилась, когда мама сказала, что музыку увидеть нельзя. Ведь я вижу звуки. Когда звуки музыки рождаются из темноты, они расцветают в виде разноцветных ярких пятен. После концерта я только и делала, что слушала музыку. Включала любимые мелодии. Ложилась на ковёр у себя в комнате и плыла, плыла в объятиях звуков. Они окружали меня и баюкали.

Помню, как мама купила мне пианино. Мне тогда было шесть лет. Это был огромный чёрный шкаф, на крышке в нескольких местах лак почти вытерт. Сколько рук поднимало эту крышку до меня? Маме отдал пианино сосед. Он всегда жил один, а пианино ему досталось в наследство от матери. И всю жизнь инструмент простоял в квартире никому ненужный, на нём играл только кот. Вставал на клавиши лапами и извлекал из пианино очень странные звуки.

Я прикасаюсь к пианино осторожно – уж слишком клавиши похожи на чёрно-белые зубы чудовища. И отдёргиваю руку.

Мама смеётся:

– Танюша, не бойся. Это пианино. Ты будешь учиться играть на нём.

Я ещё очень нескоро решилась подойти к инструменту. Но, когда я переборола себя и нажала кончиками пальцев на «белые зубы чудовища», из его глубины родились самые волшебные звуки. Так началась наша с пианино дружба. Чтобы не происходило, я могла прийти и рассказать об этом своему инструменту. И он отвечал, правда же, он отвечал мне взаимностью.

Бывало так, что я хотела поделиться с кем-нибудь своими чувствами. И тогда я садилась за пианино, нажимала пальцами на клавиши. Звуки, вылетающие из чёрного огромного существа, обнимали меня и успокаивали.

Иногда в дом приходили гости.

– Танечка, сыграй нам что-нибудь, – просила мама.

Но я не могла. Мы с пианино немели и растерянно молчали.

Репетитор по музыкальным занятиям приходила к нам на дом. Её звали Алина Витальевна. Она была маленькая, круглая женщина, у которой в горле будто жила звонкая птица. Она приходила заниматься со мной два раза в неделю.

– Какой удивительный ребёнок, – смеялась Алина Витальевна, – любит играть гаммы. Другие дети их терпеть не могут.

А я действительно люблю играть гаммы. Мне нравится их порядок и гармоничность. Но почему-то, когда я их долго играла, к нам в стену начинал стучать сосед. Тот самый, что отдал нам пианино. Стучал и кричал:

– Танька, прекрати, а то отберу инструмент.

Я в ответ ненадолго замолкала, а потом начинала наигрывать тихонько снова. Иногда я решала, что сосед и впрямь сейчас зайдёт к нам в квартиру, поднимет на плечо шкаф с зубами и унесёт его навсегда. Тогда я отходила от пианино и тихо сидела на диване, с тоской глядя на лакированный бок.

Раньше, когда я была маленькой, все учителя приходили ко мне на дом. Одна учительница была с пустотой внутри. У меня в комнате есть спортивный уголок со шведской стенкой. Как только эта женщина заходила к нам в дом, я забиралась на стенку, и сидела на ней под самым потолком. Мама пыталась стащить меня оттуда, учительница уговаривала спуститься, но это было очень трудно сделать.

Я видела, что маме был очень неудобно перед учителем. И я сама понимала, что веду себя нехорошо. Но я не хотела спускаться вниз и приближаться к этой пустоте. В ней было слишком много холода.

Вскоре эта учительница сдалась и перестала к нам приходить. Её сменила другая. У неё был весёлый голос и длинные светлые волосы, почти такие же, как у меня. Меня эта женщина просто завораживала. У неё внутри жила горячая точка, как маленький реактор. Я чувствовала это тепло. Мне хотелось побыть рядом с ней. Эта учительница придумывала самые разные игры, чтобы привлечь моё внимание.

Тогда я очень мало говорила, а рядом с ней мне вообще хотелось замереть, прикрыть глаза и слушать, слушать её теплый, мягкий голос, который будто гладит по голове.

– Таня, ты опять в облаках? – весело спрашивала учительница. – Вернись на землю. Давай поговорим.

Я знала, что, если заговорю, волшебство улетучится. И поэтому я долго не хотела даже раскрывать рот. Но учительница не отставала. Она знала целую кучу способов разговорить кого угодно, даже дерево. А я так хотела её порадовать, что начала отвечать.

– Это что, Таня?

– Это что?

– Скажи, как называется предмет? Повтори. Это что? Это шкаф!

– Это что – шкаф, – бормотала я. – Это что? Лиса. Это что? Сердце.

Иногда мы с ней вместе шли в парк, садились на скамейку под деревьями и просто называли все предметы вокруг их именами. Я часто думала, кто дал животным, растениям, предметам их имена? Подходят ли им их названия? Подходит ли мне моё имя? И что изменится, если я назовусь по-другому.

А теперь я думаю о том, как меняюсь внутри, в душе, когда меня по имени зовёт Федя. Как там, в груди, разгорается горячая точка и жаром заливает всё внутри.

Феде очень подходит его имя. И я так рада, что у него внутри нет места пустоте.

Глава 4

– Какие ещё характерные особенности человека с Аспергером вы можете выделить?

– Общее офигевание от этого мира.

Из интервью с девушкой с синдромом Аспергера

Когда я была маленькой, мы с мамой часто лежали в больнице. Мне там нравилось. Там всегда одни и те же люди, строгое расписание и тишина. Я люблю заранее знать, что произойдёт. Конечно, я понимаю, что это нереально. Мир полон неожиданностей. Разве я могла себе представить, что однажды полюблю? И разве я смогу сказать об этом Феде?

Это как прыжок в воду. Многие боятся прыгнуть. Многие не видят, что в глубине. Прыгают лишь уверенные в себе или глупые. Ты же не глупая, Таня. Почему ты никак не решишься? Почему не скажешь ему, что он тебе нравится?

Сегодня я задержалась в классе после уроков. Никак не могла найти наушники. Я всегда кладу их в боковой карман рюкзака, чтобы после занятий сразу включить музыку и слушать по дороге. Но сейчас в кармане их не было. Я обшарила все карманы, нигде нет. Две девочки, которые тоже остались в классе после урока, стояли у окна и о чём-то тихо разговаривали с Борей Мушинским и ещё каким-то парнем из нашего класса. Я долго собиралась с духом, прежде чем подойти к ним:

– Девочки, вы мои наушники не видели? – нерешительно пробормотала я.

У Риты вытянулось лицо. Её подруга Лена посмотрела на меня так, будто увидела что-то противное.

– Ты что, крыса? – протянула Рита. – Может, ты думаешь, что это мы твои наушники взяли?

– Я не крыса! – ответила я. – Меня зовут…

– Ты думаешь, кому-то интересно, как тебя зовут? – Рита удивлённо приподняла брови. – Ты такая тупая? Не в курсе, что за своими вещами следить надо?

– Я просто хотела узнать…

– Отвали, слышишь?! Пошла отсюда! – выкрикнула Рита.

Я не понимаю намёков. Мне трудно понять завуалированный смысл. Мои отношения с обычными людьми чаще всего – настоящее испытание. Когда я пытаюсь общаться с новым для меня человеком, это можно сравнить с изучением иностранного языка. И сейчас я не вполне понимала, что происходит. Да и не слишком хотела понимать. Я просто не могла уйти, думала о том, как расстроится мама, когда узнает, что я потеряла наушники. Они же совсем новые, мама мне их только на прошлой неделе подарила. Я заглядывала под парты, искала на полу. И не заметила, как Рита взяла со спинки стула мой школьный пиджак. Я выпрямилась, повернулась, глядя на девочек. Рита приподняла пиджак на согнутой руке, зачем-то его понюхала:

– Фу! Кажется, помойкой пахнет? Чуете? Крыса, ты что, живёшь на помойке?

– Нет, – растерянно ответила я. – Я живу на…

Рита кинула пиджак на пол и вдруг наступила на него ногой в белой кроссовке.

– Отдай! – сказала я.

– Что отдать? – усмехнулась Рита. – Эту вонючую тряпку? Слышите, ребята. Она просит отдать ей это. Что, отдадим?

– Конечно, – поддакнула Лена, – только сначала хорошенько вытрем ноги об тряпку.

И они встали на мой пиджак и начали его топтать. Я просто задохнулась от шока. Не зная, что делать, повернулась к парням. Они смеялись и хлопали девочкам в такт. В голове зашумело. Я почувствовала, как на глаза навернулись слёзы. И тут в класс вошёл Федя. Он не сразу понял, что здесь происходит. Я даже объяснить ничего не успела. Но он меня просто спас. Когда он помог мне забрать пиджак и оттолкнул девочек, а потом мы шли рядом по улице, я думала только об одном – как не разреветься самым постыдным образом. Я растерянно смотрела по сторонам и размышляла о том, почему это происходит именно со мной.

– Не обращай внимания, слышишь, – сквозь зубы говорил Фёдор, – дуры они.

Я не могла вымолвить ни слова в ответ. Скажу что-нибудь и точно расплачусь.

– Больше они к тебе не сунутся, – пообещал Федя будто не мне, а себе самому.

Потом остановился, уставился на меня, отчего я совершенно растерялась. И внезапно предложил пойти к нему в гости.

В гости меня ещё не приглашал никто из одноклассников. Даже моя новая знакомая Марина, которая со мной болтает на переменках. А о других и говорить нечего.

А тут Федя запросто приглашает меня к себе. Обалдеть.

– Я… я не могу, – попыталась отвертеться я.

– Пошли, – коротко сказал как отрезал Федя, – тебе надо отвлечься.

Я подумала о том, что мама наверняка пока занята делами и, если я приду домой, то буду там совсем одна наедине со своими мыслями. Я немного подумала и неожиданно для себя согласилась на Федино предложение. И не пожалела об этом.

Какая же у Феди замечательная бабушка! Есть люди, для которых равны все. Они любят всех вокруг, такое у них большое сердце. Света в этом сердце хватает и на родных, и на бездомных животных, и на растения. И бабушка Феди, Ида Леонидовна, именно такая. Когда она посмотрела на меня, я почувствовала, что мне здесь, в этом доме, рады. И мгновенно успокоилась. Ида Леонидовна даже улыбается так, будто знает какую-то твою тайну и понимает тебя как никто другой. Не знаю, мудрость это, или она всегда обладала этим даром. Но рядом с ней чувствуешь себя спокойно, как у себя дома. Наверное, именно поэтому я согласилась пойти вместе с Федей на репетицию в гараж.

Вернулась я домой очень поздно. То есть поздно по мнению мамы – в девятом часу вечера. Мама накричала на меня. Назвала неблагодарной. Я молча ушла к себе в комнату. Встала у окна и смотрела в одну точку. Я не обиделась на маму, ведь она права. Я действительно забыла позвонить ей, а ведь мама ещё и плохо себя чувствует. Наверное, всё дело в том, что когда я вместе с Федей, я будто забываю обо всём на свете. А ведь он за меня заступился. Я даже не успела с ним об этом поговорить.

Почему люди часто говорят о какой-то ерунде, когда из груди рвётся боль? Почему мы молчим в то время, когда чувства нас переполняют? Почему мне так трудно сказать даже самой себе, что я люблю Федю?

Глава 5

Социальные договоры, «поглаживания», приветствия, «как у тебя дела» – пустая трата времени и очень скучная, но, поди ж ты, не поздоровайся с кем-то – и обида на всю жизнь.

Из интервью с девушкой с синдромом Аспергера

После всего, что произошло с моим пиджаком, Федю будто подменили. Он стал нервным, всё чаще отмалчивался. И на меня это сильно повлияло. Когда я волнуюсь, я начинаю зацикливаться на чём-то одном. Я знаю, что это странно для других людей. Но я ничего не могу с этим поделать и начинаю стиммить, то есть повторять одно и то же движение. Начинаю тянуть волосы и завивать их в кольца, а ещё повторять слова и фразы. Иногда это помогает мне прийти в себя и успокоиться. Только вот других это раздражает.

– Прекрати, Таня, хватит твердить одно и то же, – просит мама.

Блин, да разве я специально?! Иногда я чувствую, как раздражаю людей своей непохожестью. Часто я очень дотошно отношусь к мелочам. К разным деталям, которые другие люди могут даже не заметить. Но близких это только раздражает. Они просят «отстать от них со всякой фигнёй». Но для меня это не фигня. Ведь мама же сама мне всегда любит повторять, что в жизни не бывает мелочей.

Сегодня в школе должен состояться праздник. Я вообще-то не любитель шумных компаний. Но Марина, моя одноклассница, упросила меня пойти вместе с ней. Мы с ней стали общаться, когда на уроке музыки я рассказала, что увлекаюсь игрой на пианино и пением.

Мы стояли у окна на переменке и внезапно разговорились. Марина – такая болтушка. Она и за себя скажет, и за меня ответит.

– Это так круто! – восхитилась Марина, когда я рассказала, что играю на фортепиано с семи лет. – Так тебе выступать надо.

– Я не могу, – покачала я головой. – Я теряюсь, когда на меня смотрит столько людей.

– А какое количество людей тебя бы не смутило? – хихикнула Марина. – Думаешь, сразу стадионы набегут? Выступай перед одним человеком. Ну, например, передо мной.

– Ты серьёзно? – спросила я. – Тебе правда интересно?

– Люблю музыку, – кивнула Марина и добавила. – На праздник завтрашний пойдёшь? Давай вместе!

Я по привычке хотела отказаться от приглашения. Но потом подумала, что, если мне не понравится, я могу сразу же оттуда уйти. И я согласилась. Одела любимое светло-зелёное платье, прихватила с собой туфли на небольшом каблуке. Косметикой я почти не пользуюсь, только подкрасила тушью ресницы.

В школе всё ходило ходуном. Стоял такой гвалт, что я уже пожалела, что пришла. Чуть было не собралась уходить, но увидела Федю. Он улыбнулся мне и кивнул, здороваясь. И гвалт вдруг немного поутих, а на сердце потеплело.

Я успокоилась, стала осматривать красивый зал. Маринка на высоких каблуках уже отплясывала с кем-то на танцполе. Мне нравилось стоять и наблюдать за другими так, будто я и здесь, и где-то в другом месте.

А потом Марина подбежала ко мне, испуганная и бледная, и крикнула что-то. Но из-за ревущей музыки я не сразу услышала, что.

– Твоего Федю бьют! Там, во дворе.

Я выбежала из зала и только потом осознала. Моего Федю? Моего? И в сердце отозвалось: «Да. Моего». Я сама не поняла, как оказалась возле парней.

– Таня! – взвизгнула Маринка с крыльца. – С ума сошла?! Они же тебя прибьют!

Но я повисла на Боре и вдруг сама не поняла, как оказалась на земле. Он стряхнул меня одним движением.

«Сволочи. Гады!» – думала я, глядя, как кулак Мушинского целится в Федин живот. И вдруг потасовка закончилась. Парни разбежались, как только вмешалась директор Мария Вадимовна. У Феди из носа текла кровь. А у меня кружилась голова и дрожали колени. Я почти не помню, что происходило дальше. Голова раскалывалась от боли. Помню лишь, как Федя проводил меня до дома.

Сегодня я была рада, что вовремя приехала домой. У меня просто не было бы сил что-то объяснять маме.

Прошло несколько дней с того злополучного вечера. Феди не было в школе. Марина сказала, что он уехал на отдых вместе с семьёй и что никто не знает, надолго ли. Я не понимала, почему он не сказал мне, что уедет? Почему не предупредил? Я долго стояла, прижавшись лбом к окну, и слёзы бежали, бежали по щекам.

Я не помню, сколько прошло дней с тех пор, как Федя уехал. Кажется, всё это время я почти ничего не ела и выключила телефон. Я даже не думала о том, чтобы его зарядить или проверить сообщения. Не хотела идти в школу. Вообще ничего не хотела делать. Лишь вновь погрузиться в себя, как в детстве.

Это оказалось очень легко. Я словно залезла в яйцо, где меня никто не мог достать. Голоса снаружи доносились, как шёпот, время бежало будто поток мимо меня. Я не хотела знать, что происходит на улице, что творится в школе. Ничего о том, что не касается Феди. Но он уехал. Он вычеркнул меня из своей жизни. Он забыл. Забыл меня.

Мне хотелось плакать, но даже слёзы кончились. Я сидела, как кукла, в своей комнате и смотрела в окно.

Мама со своими вопросами меня только раздражала.

– Что с тобой, Танюша? – мама положила ладонь на мою руку.

Я отдёрнула руку и опустила взгляд. Ты не поймёшь. Ты не услышишь, как кричит моё сердце. Никто не может услышать.

– Ну, пожалуйста, скажи, что с тобой? – мама умоляюще посмотрела на меня. – Может, вызовем врача? Или давай вместе сходим на прогулку? Тебе надо подышать свежим воздухом.

Я лишь отрицательно покачала головой.

– Господи, что же мне делать? – пробормотала мама, будто говорила сама с собой. – Ну скажи, неужели это из-за того мальчика? Хочешь, я разыщу его, чтобы вы могли поговорить. Я слышала, что он в школе с кем-то подрался. Но это ведь ничего. Мальчики часто дерутся. Помню, как твой папа заступился за меня, когда ухаживал за мной. Он так красиво ухаживал, – мамин голос вдруг задрожал. – Жаль, что после свадьбы он забыл, как это делается.

Мама вытерла глаза, вздохнула, встала и сунула руки в карманы халата.

– Ну, вот что, Татьяна! Если ты не прекратишь это затворничество, я буду принимать меры. Понадобится – начну кормить тебя насильно. И выводить гулять. Хватит! Сил моих больше нет видеть тебя такой.

Я подняла глаза. Посмотрела на маму. Но она уже развернулась и вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Из кухни ошеломительно вкусно пахло свежеиспечённым пирогом с яблоками и корицей. Моим любимым.

Я повернулась к окну. Во дворе не было ни души. На чёрную землю очень медленно падал первый снег. И я вдруг что-то почувствовала. Сердце забилось чаще. Будто кто-то прошептал мне: «Сейчас!». И вот тогда раздался звонок у входной двери. К нам не так уж часто заходили незваные гости. Это мог быть кто угодно. Например, старушка-соседка. Или тётя Люда, которая недавно выгнала своего мужа из дома. Или её дочка Настя, она иногда приходит ко мне в гости.

Но я чувствовала, что это не они. И вдруг услышала голос Феди. Он о чём-то тихо, неуверенно заговорил с мамой. Мама тоже говорила спокойно, не повышая голос.

Я не могла сделать и шага. Сидела на стуле, подтянув колени к подбородку, и боялась смотреть в сторону прихожей. Сердце так и ухало вниз от волнения. Значит, я ошибалась, и он меня не забыл?

А потом Фёдор вошёл в мою комнату. Будто и не было этих долгих дней. Будто не было расставания.

Глава 6

Я вот люблю хоррор-фильмы, особенно азиатские, собак (могу различить несколько сотен пород на вид или по описанию) и литературу.

Из интервью с девушкой с синдромом Аспергера

У меня есть любимое место у озера в городском парке. Там растёт большое дерево. Мама говорит, что это ива. В детстве, когда мы с мамой приходили сюда играть, я залезала на дерево и усаживалась верхом на изогнутую ветку. Наблюдала за всем парком и озером.

Однажды я так же сидела на дереве и болтала ногами, а мама читала что-то в телефоне. И вдруг я увидела, как в озеро вбежала маленькая девочка. Её мама отвлеклась на разговор и не заметила, как дочка начала заходить в воду всё глубже и глубже. Вскоре вода достигла её шеи. Я с интересом наблюдала за тем, как девочка смело идёт вперёд. А потом вода скрыла малышку с головой. Мне это показалось странным. И руки, которые били по воде, и что она не вылезает обратно. Я закричала:

– Мама! Где девочка?!

Мама девочки ахнула, бросилась в воду. Она успела вытащить дочку из воды, хоть та и нахлебалась, кашляла и плакала одновременно.

Мне кажется, я была совсем недавно точь-в-точь как эта девочка. Я сама зашла в безрадостное пространство и не знала, как оттуда выбраться. Если бы Фёдор сам не пришёл ко мне, я бы ушла с головой в беспробудную тоску.

Мы шли рядом по улице, а во мне всё ещё звучала музыка. Федя наклонялся ко мне, чтобы что-нибудь спросить (он выше меня ростом). И тогда мне казалось, что я всегда была рядом с ним, помню его голос с незапамятных времен. Мне так нравится, что в его глазах живёт улыбка, что мне не надо угадывать, о чём он сейчас думает. Он готов говорить со мной часами и слушать, если я захочу что-нибудь рассказать.

Помню, как трудно мне было в первый раз войти в тот гараж, где они репетируют. Страхи – это часть моей обычной жизни. Я вообще ещё та трусиха.

Помню, как в детстве меня сильно напугала большая собака. После этого я боялась любых собак. Даже тех, которых можно спрятать в кармане. Боялась до визга и дрожи в коленках. Хотя и сама уже не помню, что меня так напугало. Мама уже не знала, как пройти со мной по улице. Ведь собаки в обычной жизни встречаются везде – и у соседей, и у прохожих. Но как только я видела пса, я пряталась куда угодно, например, садилась на уличную скамейку и поджимала ноги. Это только со стороны выглядит забавно. А тогда мне было не смешно.

Тогда я посещала детский центр, мне было около десяти лет. Однажды мы не пошли на обычное занятие. Вместо этого мама привела меня в один дом, где собаки помогают людям избавиться от страхов и стрессов. Это немного выбило меня из колеи.

Лишь спустя несколько занятий я смогла перебороть себя. Я погладила пса. Помню, как собака по кличке Дина потянулась ко мне чёрным влажным носом. И заглянула мне в глаза своими большими карими глазами. Я почти не дышала от волнения. И вдруг что-то во мне изменилось от лёгкого прикосновения любопытного носа, который будто жил своей жизнью. Нос изучал меня с добрым интересом. А огромная пасть… улыбалась! Я вдруг поняла, что опасности нет. Я могу спокойно и ровно дышать. Моя рука невольно прикоснулась к гладкой струящейся золотистой шерсти. Моя рука скользила по шерстинкам, как по ручью из золота. Я почувствовала доброту и тепло, исходившие от существа, что стояло напротив меня. Я гладила снова и снова, и это было ни с чем не сравнимое удовольствие. А после меня положили рядом с собаками. И я лежала среди них, ощущая себя в мягком коконе. Одной из стаи. Одной из своих.

Я поняла, что многие страхи мы придумываем себе сами. Так же и прилепляем себе ярлыки. Я не верила в себя, потому что кто-то когда-то мне сказал, что я не смогу. Но разве этот кто-то знает на самом деле, кто я.

Когда мы с Федей спасли того щенка у гаража, я сразу поняла, что этот малыш будет моим. Федя предложил назвать его Кешей, в честь Кощея Бессмертного. Смеётся, говорит:

– Он такой тощий, как Кощей. А когда растолстеет на твоих хлебах, назовёшь Иннокентием.

Мы смеёмся, а Кеша идёт рядом с нами на самодельном поводке, заглядывает нам в глаза: «Вы же не обидите? Вы самые лучшие!» – «Да, малыш, мы не обидим, мы любим тебя».

Привела Кешу домой. Малыш зашёл в квартиру осторожно. Видно, страх ещё слишком силён. Худенькие лапки с цокотом переступают по ламинату. Глаза выискивают возможные опасности. Я снимаю поводок, становлюсь на колени перед ним, осторожно обнимаю щенячью мордочку ладонями.

– Не бойся, маленький. Теперь ты дома. Это твоя квартира. Здесь ты будешь жить.

На шум из комнаты вышла мама. Увидела щенка, ойкнула. Кеша вздрогнул от неожиданности.

– Это что за гость такой? – удивлённо спросила мама.

– Он будет здесь жить, – сказала я, хмуро глядя на маму. – Не отдам.

– Милая, а кто его кормить будет? – усмехнулась мама, качая головой. – И выгуливать надо, пока он маленький, по три-четыре раза на дню. Кто лечить его будет, он ведь наверняка блохастый.

Я молча повела щенка в ванную комнату. Собачий шампунь мы с Кешей купили по дороге. Но я и не думала, что помыть такого малыша окажется настоящим квестом. Вскоре и ванна, и я были в мыльных брызгах. Кеша явно никогда не мылся, и ему не слишком понравилась эта процедура. Мокрый он показался мне совсем тощим. Мама подошла к нам, молча протянула мне чистую старую пелёнку. Я вытерла Кешу и вытащила из ванны.

Вымытый, щенок будто понял, что теперь ему можно пройти дальше. Кеша начал исследовать квартиру. А я налила воды в миску, нашла остатки манной каши после завтрака. Щенок ел с жадностью и искоса поглядывал то на меня, то на маму.

А я думала о том, что каждый из нас иногда может попасть в беду, каждый из нас боится перемен. И главное здесь – не бояться и думать о хорошем.

Ведь когда я заходила следом за Федей в гараж, первым моим желанием было выбежать оттуда. Я перешагнула порог практически с закрытыми глазами. Но после, когда я осмотрелась, то поняла, что никто меня не гонит. Ребята готовились к репетиции, настраивали свои инструменты. Я им не мешала. Я тихонько присела в кресло и закрыла глаза. Так мне легче привыкнуть к малознакомому месту.

Когда заиграла музыка, я поняла, что уже не волнуюсь и не стесняюсь. Каждый звук будто пронизывал меня, заставляя подпевать. Сначала внутри себя. Но потом я просто не смогла удержаться. Я начала петь. Петь, следуя мелодиям каждой песни. Музыка во мне не желала умолкать ни на минуту. Фёдор не смотрел на меня, перебирая струны гитары. Но я знала, что сегодня он играет только для меня. Я чувствовала это.

Для меня стало привычкой ходить вместе с Федей на репетиции. Я будто стала частью команды. И не думала уже, что кому-то могу помешать, что меня здесь не ждут. Ребята привыкли ко мне. А я была рада слушать живую музыку. А потом мы шли домой. Фёдор провожал меня, а я мурлыкала себе под нос услышанные мелодии. Однажды Федя, когда мы уже дошли до моего дома, вытащил из рюкзака листы бумаги с напечатанными текстами.

– Это тебе, – протянул он листочки.

– Что это? – спросила я, взяв листы.

– Это тексты наших песен. Мы с ребятами хотим предложить тебе выступать с нашей группой. Ты классно поёшь.

– Я? Нет. Я не могу. – Я попыталась отдать листочки обратно, запихнуть их в рюкзак.

Но Федя со смехом увернулся.

– Нет, нет, отказы не принимаю. Ну, серьёзно. У тебя отличный голос. Поёшь ты чисто. Осталось только выучить тексты, и дело в шляпе. Ну, соглашайся, Танюша, – Федя ласково провел ладонью по моим волосам.

По телу пробежала дрожь. Я опустила голову, чувствуя, что сейчас ни в чём не смогу ему отказать. Федя наклонился и поцеловал меня в щёку нежно-нежно.

– Ты сможешь, – прошептал он. – Я это точно знаю.

– Хорошо, – ответила я и посмотрела Феде в глаза, прижимая листочки к груди. Потом убрала листы в сумку.

Я не помню, сколько мы ещё так стояли. Помню, как он меня обнимал. Помню, что время перестало существовать. Было лишь тепло его объятий.

Глава 7

Было бы просто здорово иметь возможность свободно сказать, что ты есть такой, как ты есть.

Из интервью с девушкой с синдромом Аспергера

Новый год каждому приносит свою радость. Для меня этот праздник всегда был временем ожидания. Я всё время чего-то ждала. Обещанных подарков. Снега. Появления Деда Мороза. А когда мама и папа разошлись, я с начала декабря начинала ждать в гости отца. Он приходил, но совсем ненадолго.

Мама суетилась, накрывала на стол. Отец тоже суетился. Доставал из пакетов шуршащие свёртки подарков, открытку от бабушки, пакетики с шоколадом. И во всём этом было какое-то стеснение. Будто что-то мешает им говорить и двигаться свободно. В такие моменты мне хотелось закричать или швырнуть эти свёртки с балкона. Я сидела за столом рядом с ними, пила чай из любимой кружки, смотрела в неё, разглядывая пузырьки на поверхности чая, вдыхала его аромат. А внутри зудело непрестанное противное ощущение, которому я не находила названия.

И вроде бы папа такой же, как раньше, когда мы были все вместе. Вот и сегодня он вошёл в дом, такой же, как и был, полноватый, в мохнатой большой шапке, длинной чёрной куртке, в любимых джинсах.

Папа пытается шутить, чешет затылок привычным движением, откидывается на табурете назад, прислоняясь спиной к кухонной стене. Мама отвечает на папины вопросы, подмигивает мне, протягивая шоколадку. Но почему всё это очень похоже на хорошо отрепетированный спектакль?

Я допиваю чай и ухожу в свою комнату. Родители остаются на кухне. Молчат. Звенькают чашки о блюдца. Звенят мельхиоровые ложечки. Шуршат, шуршат пакеты.

Я могла бы подойти к отцу и спросить: «Почему ты ушёл, что тебя заставило?»

Но я сижу на стуле у окна и смотрю, как на небе появляются первые звёзды. Я знаю, что все мои вопросы останутся без ответа. Отец будет молчать и улыбаться, но его глаза смотрят мимо меня.

И вот сейчас до меня начало доходить, что точно так же обычные люди не замечают таких, как я. Им так удобно. Они старательно делают вид, что всё хорошо. Что я либо не существую, либо незаметно вписалась в общую картину этого мира.

После новогодних каникул нужно было возвращаться в школу. Вот это для меня было настоящим испытанием. Умом я понимала, что доучиться осталось всего полгода. И тогда школа для меня закончится навсегда. Но эти полгода надо как-то пережить.

Я очень долго собирала школьную сумку, перебирала тетради, ручки в пенале. У меня всегда вещи находятся в полном порядке. Но сегодня я дошла до крайней степени собранности, бесконечно поправляя то один предмет, то другой. Когда я в очередной раз начала поправлять стопку тетрадей, мама подошла ко мне сзади, обняла за плечи.

– Танечка, послушай. Трудно будет только войти в класс. Поверь мне. Тебе просто нужно настроиться на учебу и не думать ни о чём другом. А о плохом забудь. Теперь всё будет иначе, обещаю. Я понимаю тебя. Я ведь тоже когда-то училась в школе. И мне иногда было сложно.

– Я знаю, мам, – ответила я.

Но сама я подумала совсем о другом. Вряд ли мама представляет, насколько я от неё отличаюсь. С самого начала я не понимала, зачем в школе нужно столько правил? А ещё мне очень трудно смотреть людям в глаза, и поэтому я смотрю, например, на нос, или подбородок. И только потому, что это жизненно необходимо, я научилась приспосабливаться и стараться делать всё так, как это делают другие. Я чувствовала, что иначе моя жизнь станет совсем невыносимой.

Но всё-таки одно радовало – я знала, что Федя тоже будет в школе.

Самым странным для меня стало то, что, как только я оказалась в классе, я перестала думать о том, как ко мне все относятся.

Я молча зашла в класс, кивнула паре знакомых людей. Поздоровалась с Мариной. Села за парту рядом с Федей. Он улыбался мне так, будто мы виделись всего минуту назад. Поздоровался со мной. И моё волнение куда-то ушло.

Я вдруг заметила, что никто не бросает на меня косые взгляды. Не шепчется за спиной. Хотя меня это и раньше не сильно беспокоило. На переменке Марина жарко зашептала мне в ухо свежие школьные сплетни. Оказывается, после драки Фёдора и Бори девочки решили, что они устроили это из-за меня. Я удивлённо посмотрела на Марину. А та продолжала заливаться соловьём. Каким-то непостижимым для меня образом та заварушка повлияла на отношение ко мне всего класса. Раз уж два главных красавчика дерутся из-за моей персоны, значит, во мне есть что-то уникальное.

Я слушала Марину и не знала, смеяться мне или плакать. Разубеждать подругу я не стала. Какой смысл? Боря, конечно, на меня взглянул всего пару раз. Но ведь этим сплетницам и одного взгляда хватило бы, чтобы сочинить целую историю. Тем более что Бориса, кажется, теперь переводят в другую школу. Так что доказать правду уже вряд ли получится.

А я была рада и тому, что теперь на моём пиджаке никто не будет танцевать. Рита явно стала вести себя тише. И хотя иногда хмуро смотрела на нас с Фёдором, но перестала меня задевать. А мне только этого и надо было.

Марина умолкла, посмотрела на меня внимательно и со вздохом сказала:

– Ну, ты чего, опять меня не слушаешь? Понимаешь, теперь все в классе только о тебе и говорят.

Этого мне только не хватало! Я замотала головой, не желая больше ничего слышать.

– Давай закроем эту тему, пожалуйста, – пробормотала я.

– Ну, давай, – с неохотой ответила Марина, а потом, вспомнив что-то добавила. – Мой Гриша достал три билета на концерт в «Артзаводе». Там так круто! Пошли вместе!

– Прости, Марина. Я не могу, понимаешь. Я буду очень занята.

– Да чем ты можешь быть занята? – Марина надула губы. – Ну, ты и зануда, Тань. Так можно всю жизнь дома просидеть.

– Я не дома… то есть, я не смогу. Не получится в этот раз.

Я пыталась объяснить ситуацию. Ведь я действительно не смогу с ней пойти. Именно в этот вечер в «Артзаводе» я буду выступать вместе с Фединой группой. Но Марина демонстративно уставилась в телефон, нацепив наушники.

Я достала из сумки листочки с текстами песен. Надо готовиться. Выступление уже через неделю.

Глава 9

Каждый человек с синдромом уникален так же, как и человек без синдрома.

Ярлыки подходят только манекенам.

Никогда я ещё не выступала со сцены. Никогда не пела для зрителей. Сплошные «никогда». Они жутко мешали. Но я старалась гнать их от себя.

Сам «Артзавод» мне показался уютным. Будто я здесь когда-то уже бывала. Я заметила, что бывают такие места. Ты никогда там не был. Но ощущения говорят тебе совсем другое.

Я надеялась, что на концерт придёт всего несколько человек. Мы начинали, а после выступали ещё две более раскрученные группы. Но, как говорил Майкл, некоторые становились знаменитостями именно на разогреве. Он, кажется, вообще не боится выступать. А у меня от переживаний трясутся коленки и уши закладывает.

Когда я заглянула сквозь дырочку в занавесе и увидела в зале толпу народа, то вообще похолодела и, кажется, забыла тексты всех песен. Парни уже настраивали инструменты на сцене. А я забилась в кресло за кулисами и не могла вспомнить, как надо дышать. Ни за что не выйду на сцену. А даже если и выйду, то не смогу раскрыть рта. А если…

– Какого чёрта! – раздался вопль Майкла прямо мне в лицо. – Таня!

Он стоял напротив меня, раздувая ноздри от гнева.

– Ты что, решила концерт сорвать?!

– Я не смогу, – бормотала я, глядя на точку в полу. – Я не могу. Правда.

– В чём дело? – буркнул Майкл. – Мешает что-то?

– Мешает! – обрадовалась я. – Туфли мешают. Жмут. Я ногу натерла. И…

– Тогда иди босиком, – раздался голос Феди.

Он наклонился, снял с моих ног туфли, взял меня за руку и вывел на сцену, как слепую.

– Ромео долбанутый, – прошипел Майкл, но уже потише. – Притащил на мою голову неизвестно кого.

И тут же побежал следом за нами. Майкл ударил по струнам гитары. Барабанщик подхватил ритм. И музыка обняла меня. Я сначала действительно ослепла от яркого света рамп. Но постепенно звуки музыки помогли настроиться на нужную волну. Я слушала вступление и звуки сами собой полились из груди. Я запела. Лица зрителей сливались в одно смутное пятно, сердце стучало как заведённое. Но вскоре я взяла себя в руки. Песни вылетали у меня из груди на свободу, и я видела их, будто цветные волны, наполненные теплом. Эти волны пронизывали меня, прикасались к душам других людей. Это было так красиво, что я захотела спеть ещё и ещё. Но потом внезапно музыка остановилась и вокруг меня повисла тишина. Я очнулась, обвела взглядом зал. И услышала шум. Нам аплодировали. Зрители хлопали сильнее и сильнее, кто-то свистел. Мальчики кланялись. А я очень хотела, чтобы музыка никогда не заканчивалась. Ради этого я готова была петь часами.

Мы принимали поздравления за сценой, когда ко мне подбежала Марина.

– Ну, ты даёшь! – ахала она с упрёком. – И не сказала мне! Какой у тебя голос красивый. Танька, ты талант! Я всем в классе расскажу.

– Не надо… – прошептала я.

– А почему классу?! Всей школе! – воскликнула Марина, не слушая моих возражений. – Пусть знают. Но вообще я на тебя обиделась. Могла бы и предупредить. Ладно, ладно, не обиделась, но вообще-то нельзя быть такой тихушницей…

Я слышала Маринкин голос, улыбалась ей и Феде, и думала о том, что теперь хочу только одного – вернуться на сцену, чтобы петь, радуясь каждой ноте.

Пришла весна. Снег таял, превращаясь в грязные лужи. Я часто открывала окно, чтобы вдохнуть побольше весеннего света. Кеша подрос, стал, наконец, округлившимся Иннокентием. Мы с группой успели выступить на двух площадках. А Марина успела расстаться и помириться с Гришей.

Сегодня Майкл объявил, что мы снова будем выступать. Как оказалось, нам предстоит исполнить две песни на нашем с Федей выпускном. Тут я начала волноваться. Хорошо, когда выступаешь перед теми, кто тебя не знает. Но выступать перед одноклассниками? Я опять начала переживать и ходила как в воду опущенная.

Мама с трудом уговорила меня купить платье для выпускного. Я знаю, что для многих этот день – один из самых важных в их жизни. Но для меня это просто очередное мероприятие, после которого я уже никогда не войду в школу в качестве ученицы.

Я стояла в фойе школы и смотрела в зеркало. Из него на меня глядела малознакомая девушка со светлыми завитыми волосами в длинном розовом платье. Наверное, это хорошо, что почти никто не видит, что у людей внутри. Иначе все увидели моё волнение. Мои страхи.

Мама умело наложила мне макияж. И я с трудом узнавала себя в этом образе принцессы. Одноклассницы тоже прихорашивались рядом со мной. И уже меня не сторонились. Нарядная Марина подбежала сзади, обняла за талию.

– Хватит на себя любоваться, – хихикнула она. – Пошли.

– Пойдём, – кивнула я.

Подумав о том, что скоро мне предстоит выйти на сцену перед всей школой, я чуть не расплакалась. Но в актовом зале, где проходило торжественное мероприятие, плакали, как оказалось, почти все. Я не сразу поняла, что происходит. Все те, кто обычно старается быть или казаться независимым и сильным, сейчас еле сдерживали слёзы. И только потом я осознала, что сегодня, сейчас последний день, когда мы все ещё можем побыть детьми.

Это всё равно что выйти на минуту на улицу и вернуться в дом. А он уже совсем другой. Чужой и новый.

И когда начался концерт, я больше не волновалась. Я знала, что сейчас должна спеть так, чтобы каждому из нас стало легче на душе. И я пела для каждого – для Феди, для Марины и даже для Риты о том, что важно, о том, что останется в сердце. О том, что каждый из нас будет вспоминать всю свою жизнь.

Content

Анна Монахова
Что будет, если я проснусь

Часть 1. История Феди

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть 2. Дневник Тани

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 9