Николай Николаевич Ободников

Сирены Амая

© Ободников Н. Н., 2023

© Оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2023

Часть I. Берега

1. Наказание Аннели

Марьятту пошатывало от усталости. Временами перед глазами вставал образ двух зеленых холмов, способных накормить стада овец, а потом с неба начинало изливаться пламя и холмы вскипали. Затем они проваливались, и на их месте возникала огненная шахта, уводившая в недра земли.

В груди вспыхнули два очага боли, и Марьятта застонала. Действие обезболивающего заканчивалось. В голове пронеслась безумная, но правдивая мысль: Красный Амай следит за ней тысячами глаз, прислушивается к ее дыханию. К счастью, глаза, которые могли бы обнаружить ее грех слабости, были обращены в другую сторону.

На небольшом деревянном помосте кричала Аннели, одна из немногих в общине, чье лицо было ровным, как крылья бабочки. Ее прерывистый вопль, походивший на стон рожавшего в муках животного, разрывал ночные звуки тайги и, отражаясь от камней, уходил в звездное небо.

В отблесках факелов было видно, как Аннели, голую и безгрудую, удерживают две фигуры в черных рясах. Секунда-другая, и девушку поднимут на плечи, ее похоронное ложе.

«Камни – ваши матери! Они же вас и прихлопнут!» Марьятта едва сдерживала себя, но это не мешало ей кричать в своем внутреннем мире. В глазах все расплывалось, и она быстро протерла их ладонью.

За помостом и под ним сгущалась тьма. Марьятта знала, что там находится огромная дыра в скальном массиве, ведущая прямиком в живот их бога. Дыра так и называлась – Глотка Амая. Да и могла ли по-другому называться пасть, не ведавшая никакого насыщения?

Крики несчастной Аннели сменились захлебывающейся отрыжкой, и ее стошнило кровью. Такое нередко случалось, когда желудок был заполнен пищей. В таких случаях бусины, прежде чем обжечь внутренности и прикипеть к ним, выталкивали наружу все лишнее. Как правило, вместе с кровью.

Джакко и Димитрий зашептались, вытягивая шеи, и Марьятта ощутила злорадство. Ей было жаль Аннели, но она хотела, чтобы все пошло не по плану. И если уж земля не провалится, чтобы сожрать всех, то пускай хотя бы это крошечное отклонение досадит остальным. Одна из фигур присела и принялась шарить пальцами по крови, исторгнутой Аннели. Наконец показала, что все в порядке.

Люди, казавшиеся призраками в оранжевой тьме, оживились. Марьятта не видела лиц, не желала смотреть на них, но догадывалась, что сумасшедшая радость превращала улыбки в оскалы, а глаза – в горящие угли. Даже дети напоминали крошечных истуканов, впавших в ночной безумный раж.

Справа колыхнулись черные ленты широкополой шляпы, и Марьятта беззвучно ахнула. Вирпи, одна из страшнейших женщин общины, стояла совсем рядом. Навеваемый ею страх происходил от осознания того, чем именно она занималась в сарайчике со странным и бессмысленным названием.

Вирпи запрокинула голову и тяжело задышала; глаза выкатились, губы задрожали, выталкивая бессвязные слова благодарности. Это состояние исступления, будто по цепи, передалось остальным, и вскоре Марьятта, едва не съеживаясь от ужаса, очутилась в центре бормочущей толпы. Ритуал впервые вызывал у нее такое отвращение.

Аннели испустила крик, который с уверенностью можно было назвать воплем яростной обиды.

– Я просто хотела другой жизни! – прорыдала она.

Ее голос, словно длинная игла, уколол мозг прямо сквозь череп. По крайней мере, такое ощущение возникло у Марьятты. Но куда важнее было то, что она распознала в этом рыдании. Ересь. Слабость, облеченную в слова. А еще мечту, которую убивали на глазах нескольких десятков человек.

От группки фигур в рясах, обособленно стоявшей у помоста, отделилась самая высокая. Антеро. Если кто-то и должен был ответить вероотступнице, так это старейшина.

– А ты попроси о другой жизни лично, – посоветовал он, обращаясь к Аннели. – Только говори громче, экотаон: чтобы Он тебя услышал. А еще лучше – вопи об этом.

В груди Марьятты все замерло, кровь будто смерзлась от страха. Из дыры выползало тяжелое и мощное дыхание.

А потом оттуда рванул рев.

Сперва он напоминал протяжный выдох, несший в себе простейший звук, который мог исторгнуть даже новорожденный. Затем звук трансформировался в нечто визгливое и настолько глубокое, что оно могло принадлежать только древнему существу, выражавшему ярость где-то глубоко под тоннами земли.

Несколько рук встряхнули Аннели, на мгновение приглушив ее рыдания, и подняли. Марьятта, единственная, кто не запрокинул голову в экстазе, в последний раз посмотрела на эту маленькую девушку, лишенную даже права называться женщиной.

Тени от факелов вздрогнули, когда те же руки сбросили жертву в ревущую глотку земли.

Истошный и безобра́зный крик Аннели, в котором не было ни красоты, ни благородства, лишь животный страх смерти, парализовал Марьятту. Она замотала головой, размазывая ладонями по лицу слезы.

Вопль Аннели сменился звуком, какой обычно бывает, если резко приложиться грудью о препятствие, а потом и вовсе стих. Амай не церемонился с отступниками. Подземный рев стихал, говоря об удовлетворении его обладателя.

Члены общины один за другим расходились, исчезали в ночной тайге. Но едва ли кто-либо из них осознавал собственную ничтожность или уродство. Огни факелов разбрасывали острые тени. Где-то на западе завыла дыра поменьше. Нет, бог на сегодня сыт. Он просто напоминал о себе – этим жутким воем в ночи.

Побрела со всеми и Марьятта, спотыкаясь в темноте. В груди двумя змейками, свернувшимися в клубок, пульсировала боль. У нее еще оставался кеторол. Последний блистер с убийцами боли. Но что будет, когда и он закончится? Да ничего нового. Придется опять посмотреть в глаза той, что продолжала резать и резать, несмотря на все крики и увещевания.

Ладони сами собой сжались в кулаки, и Марьятта тихо, сквозь слезы, рассмеялась.

2. Находка Пикуля

Вид пса, с лаем носившегося за чайками, мог вызвать улыбку у кого угодно, но только не у человека, собиравшегося позвать собаку по имени, которое сложно было назвать собачьим. Спрятав нос в воротник стеганой куртки, Антон Юрченко, больше известный на работе как Юрч, еще раз огляделся. Коттеджи и многоэтажки Пираостровска, оставшиеся вдалеке и ставшие добычей утренней хмари, утверждали, что никто ничего не услышит. Прибой также клялся в том, что звук будет погашен в радиусе двадцати-тридцати метров.

Море, редкие острова и небо напоминали монохромную картинку, и только по каменистому берегу сновало яркое тигровое пятнышко. Пес породы басенджи напоминал точку от исполинской лазерной указки, которой забавлялся какой-то шутник, сидевший на черно-серых облаках.

– Господи, ну за что мне это? – Юрч покачал головой, проклиная собственную мягкотелость.

Пес объявился в его жизни около пяти месяцев назад – возник вместе с датой календаря, утверждавшей, что не худо бы девочке на свое десятилетие получить сто́ящий подарок. Бог – свидетель, Юрч любил дочь и потому купился на все эти уговоры, гарантировавшие, что собака будет бременем юной леди с косичками.

– Ну и кто теперь идиот? – пробормотал он. Еще раз удостоверился, что на берегу только он, пес да сумасшедшие чайки, затеявшие склоку чуть впереди. – Пикуль! Пикуль, черт возьми! Ко мне, полосатая ты труба на ножках!

Пес поднял голову, гавкнул и продолжил распугивать птиц.

Чертыхнувшись, Юрч сунул озябшие руки под мышки и побрел к собаке. Пикуль. До чего же нелепое имечко для собаки. Особенно для кобеля! Лишь по этой причине Юрч вот уже второй месяц выгуливал пса на берегу Белого моря.

Много ли можно вытерпеть снисходительных улыбок, так и говоривших, что кличку придумал именно он, Антон Юрченко, а не его дочь? Что вы говорите? Десятилетняя крошка наградила питомца таким прозвищем? Ну что вы. Оно больше походит на мечту выпивохи… коим Юрч себя, конечно же, не считал, хоть и признавал достоинства маринованной закуски.

О писателе по фамилии Пи́куль, авторе исторических и военных книг советских времен, он, на беду, не знал. Как и не знал о том, что пикули, они же – маринованная закуска, пишутся исключительно во множественном числе.

Как бы то ни было, факт оставался фактом. Дочь дала псу кличку, а отдуваться и краснеть за нее приходилось Юрчу.

– Пикуль! – взревел он. Раздражение поднималось к горлу кислой пеной, и кислота в глотке начала жечь с утроенной силой.

Басенджи наконец-то распугал всех чаек и теперь с удивлением смотрел, как голова и левая рука объекта, пробудившего интерес птиц, полощется в темной волне.

Голова трупа качнулась, челюсть приоткрылась, и пес с повизгиванием бросился к хозяину.

Возможно, в другой момент Юрч и оценил бы то, что пес ищет у него защиты, но сейчас всем его вниманием завладела мертвая девушка. На какой-то миг этот сорокалетний мужчина, резко постаревший, застыл, а потом подхватил скулившего пса на руки и осторожными шагами направился к мертвецу.

– Тише, Пикуль, успокойся. Да уймись же ты, ради бога! Мы просто убедимся, что тетя не может встать сама, хорошо?

В следующую секунду Юрч засомневался в правдивости собственных слов. Мертвец будто бы пытался ввести стороннего наблюдателя в заблуждение относительно своего пола: короткая стрижка, наполовину зарубцевавшиеся раны в области груди, в лобковых волосах – все казалось сжатым и перекрученным.

Но это была девушка. Об этом говорило все: от широких бедер до типично женского расположения жирка – на талии, ляжках и, вероятно, ягодицах. Вдобавок нагую и юную покойницу покрывали раны столь глубокие, что они походили на следы от ударов штыковой лопатой. Многие участки кожи на животе благодаря холодной воде превратились в тонкие красные кружева.

Но даже эти повреждения не могли скрыть явного уродства неизвестной. Юрч вдруг понял, что если он сейчас же не отведет глаз, то навсегда запомнит эти чудовищные ступни и приветливое помахивание левой рукой. «Привет-привет, я приду к тебе в кошмарах, Антоша! Там мы помашем друг другу ручкой, а потом я откушу от тебя маленький кусочек».

– Господи, нет! – Юрч резко отвернулся.

Еще до того, как вызвать полицию, он внимательно посмотрел на время и дату календаря на смартфоне. Их стоило запомнить хотя бы потому, что сегодня, двадцать шестого апреля, в половине девятого, он нашел свой первый в жизни труп.

3. История шокирующего расследования (стр. 4)

Из книги «Сирены Амая: история шокирующего расследования», Ярослав Доргун, издательство «Черная Древесина», 2023 г., страница 4

«Память мира – все равно что глина.

Незначительные события, вроде пожаров, обрушения домов или авиакатастроф, оставляют на глине едва заметный след. Проходит мгновение – перст судьбы смазывает их, и на глину памяти вписывается нечто посущественнее. Безусловно, войны и вооруженные конфликты навсегда оставят в глине глубокий след, но есть вещи, которые будут лишь на ее поверхности.

Например, история того же Чикатило, жестокого серийного убийцы, лишившего жизни свыше пятидесяти человек на почве собственных сексуальных расстройств, способная вызвать омерзение практически у любого здравомыслящего человека. Загадочное появление пары десятков кроссовок с человеческой ступней внутри каждой, обнаруженных в 2007 году на побережье моря Селиш, также останутся на глине памяти.

К слову, отмечу, что в последнем случае виновными оказались не пришельцы или картавые маньяки из глубинки, а обыкновенные креветки, питавшиеся утопленниками. Кто бы знал, что ракообразные в восторге от вкуса наших тел! Цинично, правда?

Следов на глине – множество, и некоторые из них поистине шокирующие. И обстоятельства, в которых оказалась следственно-оперативная группа „Архипелаг“, можно смело отнести к таковым – шокирующим и, без сомнения, чудовищным.

Эта книга представляет собой наиболее полную версию событий, случившихся 27 апреля 2023 года на Сиренах Амая, одном из островов Онежской губы. И события эти настолько ужасающие и невероятные, что поверить в них практически невозможно. Только благодаря неоспоримым доказательствам, коими, как ни прискорбно, выступают тела жертв, можно принудить разум уверовать в подобные злодеяния.

Здесь читатель найдет абсолютно все об этом деле: от сомнительной истории одного из специалистов Корпуса военных топографов, случившейся в 1920 году, до настоящего времени, когда 26 апреля 2023-го Белое море, близ поселка Пираостровск, вытолкнуло из холодных недр труп неизвестной.

Именно загадки обнаруженного тела привели к событиям, вследствие которых погибли 153 человека, включая пятерых членов следственно-оперативной группы, а один из двух выживших „Архипелага“ попал под прицелы судебной и правоохранительной систем.

Речь пойдет не только об организованных и чрезвычайно жестоких убийствах, совершенных на религиозной почве, но и о том, что осталось за кулисами событий, произошедших на острове Сирены Амая. И, конечно же, читатель получит ответ на главный вопрос.

Каким богом будет человек, оказавшийся на грани смерти?»

4. Холодный пляж

Волны вдалеке казались свинцовыми и твердыми; нырни в такую – и раскроишь себе череп. Солнце, походившее на линзу мутного прожектора, едва грело, и Симо пожалел, что не сумел подъехать ближе. Комфортная «Хендэ Крета» осталась позади, вместе с прочим служебным транспортом, который не сумел преодолеть каменистый ландшафт дикого пляжа.

От мысли о прокуренном салоне брошенной машины во рту Симо пересохло, и он сунул в рот никотиновую жвачку, ненавидя каждого, кто мог курить без кашля. Идти по скользким камням было неудобно, поскольку приходилось смотреть не только под ноги, чтобы не поскользнуться, но и по сторонам в поисках улик. Но что, скажите на милость, можно найти на пустынном берегу, от которого, казалось, отворачивалось даже солнце?

Тем не менее Симо не оставлял попыток обнаружить хоть что-нибудь. Это была полезная привычка, в отличие от того же курения, и отказ от нее означал бы отказ от сути профессии – расследовать. Когда до берега, покрытого камешками и пеной, осталось не более тридцати метров, Симо испытал мрачное удовлетворение, увидев работавшую следственно-оперативную группу.

Слева участковый уполномоченный Владислав Терехов опрашивал какого-то мужичка с забавной собачонкой на руках. Бледный участковый хмурился, записывал что-то в блокнотик и зачем-то смотрел на пса. Сам хозяин собаки выглядел опустошенным и испуганным.

Прямо по курсу, присев на корточки у самой воды, над трупом корпела Лина Щурова, серьезный эксперт-криминалист, в присутствии которого даже камни могли ощутить себя весельчаками. Но к ней покамест идти не стоило, если, конечно, не не терпелось взяться за бумажную работу.

По правую руку от места происшествия торчал Назар Евсеев. К нему-то Симо и направился. Он не исключал, что свою роль в выборе собеседника сыграл огонек сигареты. Вот они на пару и покурят. Назар – свой «Винстон», а Симо – свою жвачку.

Старший оперуполномоченный курил, кутаясь в легкую куртку. Лицо и кожа на шее пошли красными пятнами от холода. Левая нога нетерпеливо постукивала. Только острый взгляд был ветру не по зубам.

– Что, бодрит? – спросил Симо, протягивая руку.

– До синевы. – Назар ответил на рукопожатие и чуть дольше, чем следовало бы, подержал руку следователя в своей руке, наслаждаясь ее теплом. В который раз пожалел, что поставил мобильность выше собственного здоровья. – Что с головой?

Рука Симо метнулась к крошечному порезу. Для своих сорока одного у него еще оставалось прилично волос, чтобы он каждый третий день сбривал редкие волоски, оповещавшие о том, что полное облысение не за горами. И так же часто он резался, если спешил. Как сегодня.

Не дождавшись ответа, Назар произнес:

– Я бы предпочел, чтобы эту недодевку прибило к финской бане. Желательно прямиком в сауну.

– «Недодевку»?

– Да. Господи, и не надо на меня так таращиться. Лучше сам взгляни. – Назар поднес сигарету ко рту, но рука дрожала и траектория сигареты вышла кривой. Губы едва успели подхватить ее.

Оставив Назара докуривать, Симо зашагал к кромке воды, направляясь к Лине. Рядом с ней, на вполне удобном, хоть и мокром камне лежал открытый криминалистический чемоданчик. Профессиональный цифровой фотоаппарат, который криминалист достала из кейса, зажужжал, когда женщина включила его.

– Привет, Лина. – Симо вынул изо рта никотиновую жвачку и понял, что не может ее выкинуть на месте преступления, иначе может сделать из нее ненароком улику.

Заметив его замешательство, Лина полезла в чемоданчик и подала пустой пластиковый пакетик, куда обычно помещали всякие крохотные частицы, такие как волосы или лоскутки кожи. Симо кивнул и, сплюнув жвачку в пакетик, убрал ее в боковой карман твидового пальто.

– Время – семь минут десятого, – сказала Лина, мельком взглянув на наручные часы. – Температура воды – один градус; температура воздуха – плюс четыре.

– Погоди-погоди. – Симо вынул из-под мышки папку и достал из нее пустой протокол осмотра места происшествия. Приготовил авторучку. – Ну, давай, пришпоривай.

Лина терпеливо повторила сказанное, добавив к этому скорость течения, и сделала первый снимок. Эту плотную сорокатрехлетнюю женщину в теплой синей курточке с надписью «Криминалистический отдел ОМВД России по Кемскому району» Симо уважал едва ли не больше остальных. Да, Лина имела скверный характер, отрицавший такие вещи, как юмор и жизнерадостность, но тем не менее она была настоящим профессионалом.

Немного поразмыслив, Симо пришел к выводу, что он и сам не без странностей.

Например, он так и не взглянул на труп, хотя тот маячил прямо перед глазами. Некая жилка вынуждала следователя отсрочить момент знакомства с мертвецом. Оказавшись на месте преступления, Симо первым делом изучал эмоции окружавших людей, в том числе коллег. Потому что улику можно скрыть или подбросить, но настоящую эмоцию, пока ее не замяли, – никогда.

– Труп – молодой женщины, – продолжила Лина, делая еще несколько снимков. – Лет пятнадцати-шестнадцати. Лицом вверх. Левая рука и голова находятся в водоеме.

На этот раз Симо обратил внимание на тело и едва не выронил авторучку.

На зыбкой границе берега и моря лежала девочка-подросток с лицом цвета подгнившего лимона. Тело покрывали глубокие раны; с правого бока свисал особо крупный бледно-розовый ломоть. Кожу бедер и рук покрывали красноватые буквы, похожие на те, что оставляют с помощью ножа на деревьях и скамейках влюбленные.

Но не это привело Симо в состояние шока. Его разум выхватил три детали.

Первая – груди девушки были начисто срезаны. Рубцы напоминали плохо стянувшиеся кратеры.

Вторая – из промежности неизвестной торчала нитка, напоминая крошечную антенку. Не прилипла, а именно торчала – Симо сразу это понял.

И третья деталь – ноги девушки заканчивались ступнями, не имевшими сразу трех пальцев на каждой. К ужасу Симо, это уродство явно было генетическим. Девушка словно одолжила ноги у страуса.

– Господи боже! – прошептал Симо.

Это объясняло странную молчаливость Назара, который зачастую путался у всех под ногами, требуя немедленных действий, и бледные лица Терехова и мужичка в стеганой куртке. Нормальными выглядели только собака и Лина. Да еще медики, тащившие от дороги носилки и черный пластиковый мешок, пребывали в блаженном неведении.

Кое-как уняв волнение, Симо перевел взгляд на протокол и вывел: «Предметы, удерживающие тело на плаву и/или способствующие погружению, – отсутствуют. Одежда и обувь – отсутствуют».

Вернув фотоаппарат в чемоданчик, Лина надела белые латексные перчатки. Затем она отвела правую руку трупа в сторону и заглянула в подмышечную впадину, потом подвергла осмотру короткие черные волосы девушки. Запустила пальцы в пушок на лобке.

– При поверхностном обследовании наслоений, вызванных длительным пребыванием в водоеме, не обнаружено. Паразиты человека также не обнаружены.

Демонстрируя прилежание, Симо записал вывод криминалиста и в который раз подумал, что сказать «вошь» не так уж и сложно.

– Под ногтями чисто. Кожные покровы преимущественно бледно-фиолетовые. Мелкая мацерация ороговевших участков кожи. Молочные железы отсутствуют. Многочисленные раны в области рук, живота и ног. В отверстиях носа и рта мелкопузырчатая белая пена.

– Что за пена? – спросил Симо.

Оставив вопрос без ответа, Лина села у ног трупа и бесстыдно заглянула между ними. Прошлась пальцами, затянутыми в латекс, по вульве. Симо уже знал, что сейчас сообщит криминалист.

– Внешние половые губы сшиты шовной нитью. Стежки аккуратные, хирургические. Чуть разошлись. – Лина перевела взгляд ниже. – Имеется дефект ступней. Деф… деф…

– Ты в порядке?

Во взгляде Лины сверкнуло и погасло нечто похожее на алчность, будто при виде горшочка с золотом. Но это случилось слишком быстро, чтобы Симо успел проанализировать хоть что-либо. Поэтому он просто повторил вопрос:

– Лина, ты в порядке? Заметила еще что-то?

– Нет. Ерунда. Показалось. – Она распрямилась и потянулась к чемоданчику за пустой пол-литровой банкой с каучуковой пробкой, чтобы взять воду для анализа. – Предварительное время пребывания трупа в воде – не больше суток. Точнее скажет только вскрытие.

За время работы Симо повидал всякого, даже десятилетнюю девочку, смеявшуюся после того, как она натерла лицо спящей матери бензином и подожгла. Утопленников на открытых водоемах встречать еще не доводилось. Самоубийцы в ванных были не в счет. Эти кретины попросту сводили счеты с жизнью максимально комфортным способом. Только знать об этом никому не полагалось, верно? Но кое в чем Симо был твердо уверен: тело, вынутое из воды, быстро разлагалось.

Словно подтверждая этот факт, те немногие участки кожи девушки, которые еще оставались белыми, прямо на глазах обретали нежный зеленоватый оттенок, навсегда отбивая охоту к свежей зелени.

– Лина, заканчивай здесь и отправь тело Харинову, пока оно не превратилось в газовую бомбу.

Та кивнула. Ее рассеянный взгляд опять отыскал эти удивительные ступни и, затухая, заскользил по ним.

Не обратив внимания на эту странность в поведении криминалиста, Симо направился к участковому и мужичку с псом. Буквально на третьем шаге его правая нога съехала на камне, и он, едва не растянувшись, уткнулся носом в незаконченный протокол. Из состояния раздражения его вырвал резкий окрик.

Назар, позабыв о холоде, хищно вглядывался в северную сторону каменистого пляжа.

– Эй, пацан! Пацан! Стой!

Повернув голову, Симо увидел, как прочь несется мальчик в яркой курточке салатового цвета. Бежал так, что, не будь камни влажными, могли вспыхнуть пятки.

Перехватив вопросительный взгляд Назара, Симо кивнул.

Оперуполномоченный рванул за ребенком. И сделал это с облегчением, какое обычно испытывает замерзший человек, получивший наконец-то возможность хорошенько разогреться.

– Стой, кому сказал!

– Только попусту не пали, Назар! – с улыбкой бросил Симо вдогонку, и оперуполномоченный отмахнулся.

Пока Назар наслаждался ролью гончей, Симо подошел к участковому и пожал ему и мужчине руки. Погладил задремавшего пса. Между тем медики наконец дотащили свою ношу до трупа и Лины. Лицо медика помоложе позеленело. Симо мысленно усмехнулся выражению лица парня, которое как бы говорило: «И ты такого не видал, да?»

Но мысль проскользнула и ушла, потому что Симо анализировал рукопожатия, делая это на почти что бессознательном уровне.

Он не имел предубеждений относительно того, кому стоит жать руку. Он с равным холодным интересом приветствовал каждого, будь то коллега, женщина или кретин, который час назад вышиб дух из собственной жены с помощью гитары. Умей мертвецы хотя бы вздрагивать в такие моменты, Симо жал бы руки и им. В этом плане рукопожатие не уступало мимике. Влажность, твердость, наклон – все имело значение для того, кто полагался не только на глаза.

Рукопожатие Терехова было твердым и быстрым – рукопожатие того, кто ставит работу выше личной неприязни. А в том, что участковый испытывал к Симо необъяснимую неприязнь, сомневаться не приходилось. Иногда люди просто не нравятся друг другу. Их раздражают в человеке запахи, улыбка, габариты, служебное положение и многое другое.

А вот рукопожатие мужичка с собакой было иным. Оно напоминало горячечную встряску больного, встречавшего диагноз о выздоровлении. Никакого страха или жестокости – лишь надежда на то, что унылый пляж с трупом вскоре останется в прошлом. Явно не убийца. Собачонка, надо полагать, тоже.

– Симо Ильвес, Кемский межрайонный следственный отдел.

Мужчина сглотнул. Хоть финские имена и фамилии не были редкостью в Карелии, собаковод из услышанного понял лишь то, что разговаривает со следователем.

– Антон Юрченко, бедолага, вышедший на прогулку.

– Насколько я понимаю, тело обнаружил пес. Как зовут следопыта?

Хмурое лицо Терехова озарила улыбка, а Юрченко словно оказался в тени внезапно наплывшей тучи. Глядя на их столь непохожие эмоции, Симо понял, что кличка животного, которую он сейчас услышит, станет еще одной деталью, благодаря которой он хорошенько запомнит это холодное утро.

Тело обнаружил басенджи по кличке Пикуль.

5. Зыбкий след

Холодный воздух от бега превратился в пронизывающий ветер, и Назар обругал себя за привычку легко одеваться. Синие джинсы, в состав которых входил эластан, гарантировали преодоление препятствий без разрыва ткани, а спортивные черные ботинки – безопасное приземление даже на кирпичные осколки. Еще на нем была надета серая водолазка, этакий отличительный признак сотрудников уголовного розыска, и легкая кожаная куртка.

И куртку пришлось расстегнуть. В этом действии, грозившем воспалением легких, не было никакой необходимости. Просто сработала еще одна привычка: рука должна без помех дотягиваться до наплечной кобуры. От подобных мелочей зависело очень многое, иногда – чья-то жизнь. А чья жизнь дороже, чем собственная?

В какой-то момент до Назара дошло, что он преследует обычного пацана и пистолет совершенно ни к чему. А еще он был уверен, что сорванец услышал крик о том, что Назар из полиции. И все же предпочел сбежать от него.

Мальчик мчался в сторону Красной Нерки, рыбацкой деревушки, располагавшейся в двух километрах к северу от Пираостровска. Бежал вприпрыжку, поминутно оглядываясь. От его ядовито-салатовой курточки рябило в глазах, и Назар, усиленно моргая, отвернулся к морю. Вид тяжело перекатывавшихся волн свинцового цвета окончательно испортил настроение.

Наконец запыхавшийся мальчик остановился. Назар, тяжело дыша, сбавил шаг и с раздражением отметил, что они добежали до окраины Красной Нерки.

Здесь берег покрывал темный песок. Набегавшие волны пытались добраться до пяти весельных лодок и катера с облупившейся лазурной краской, находившихся на берегу. На жердях, установленных на земле, сохли сети. Домики с заборчиками, расселившиеся на склоне, напоминали узколобых идолов.

– Куда бежал? Ты что, оглох, а? Полиция! – выдал Назар на одном выдохе, так и не найдя сил для должной гневной отповеди. В правом боку кололо. Казалось, там работала швейная машинка, строчившая прямо сквозь плоть. Что и говорить, бег по камням и песку дался нелегко.

Лицо мальчика отражало крайнюю степень настороженности. На вид ему было немногим больше двенадцати. Светлые волосы. Широко посаженные глаза, почти рыбьи. Поджатые губы.

– Все-все, успокойся. Уголовный розыск. – Назар потянулся было за служебным удостоверением, но вместо этого откинул полу куртки. Посчитал, что пистолет в кобуре впечатлит пацана куда сильнее, нежели какая-то книжица с фотографией. – Чего убегал-то?

– Я слышал, как тот, в пальто, сказал, чтобы вы не палили.

«Господи, Симо! Что на тебя вообще нашло? Надо ж было такое ляпнуть!» – мысленно простонал Назар. Не без удовольствия представив, как выскажет Симо за дурацкую выходку, он застегнул куртку.

– Как видишь, я и не палю. Это была крайне неудачная шутка. А чего остановился?

– Ну, вряд ли вы станете стрелять при чужих. – Сказав так, мальчик сделал неопределенный жест, обводя деревню.

– А ты умен не по годам, верно? Как тебя зовут?

– Матвей.

– Знаешь, что случилось там, на берегу, Матвей?

Мальчик понизил голос:

– Там кого-то убили, да?

– Этого мы не знаем. Иногда люди сами умирают. – Назар выдержал паузу. – А почему ты решил, что там кого-то убили?

Матвей пожал плечами:

– Слишком много людей. К моей бабке в прошлом году только медики приехали, когда она умерла, да и то сказали, чтобы отец сам ее в морг тащил.

Налетел порыв ветра, и Назар ощутил, что дрожит всем телом. Все-таки бежать нараспашку было не лучшей идеей.

– Хорошо, да, на берегу нашли кое-кого, и здоровье этого человека, скажем так, опустилось до нуля не самым естественным образом. Видел что-нибудь странное? Каких-нибудь подозрительных или страшных людей? Может, кто-то громко кричал? Или стонал?

Лицо Матвея исказило задумчивое выражение, сделав его некрасивым. И почти сразу он просиял:

– Вам нужно на Сирены Амая.

– Сирены Амая?

В памяти оперуполномоченного всплыла позабытая информация о том, что так назывался один из островов Онежской губы. Остров считался пустым и неприступным. Таким он был и в детстве Назара, таким оставался и сейчас. Ничего интересного для обычного человека или того же рыбака. Если ты, конечно, не из тех, кто проворачивает делишки там, где потемнее. А после таких… да, после таких личностей частенько остаются трупы. Хоть и не столь жуткие.

Назар посмотрел на море, выискивая среди далеких синеватых громадин искомый кусок суши.

– И что там, на этих Сиренах?

Матвей огляделся, словно собираясь выдать тайну, и поманил Назара к себе. Тот послушно наклонился.

– Оттуда по ночам приплывают страшные люди, – прошептал мальчик. Его широко раскрытые глаза говорили о том, что он не шутит.

– Для чего? Для чего приплывают эти страшные люди?

Матвей открыл было рот, чтобы ответить, но с его обветренных губ сорвался вскрик.

На голову мальчику легла чья-то грязная пятерня и, собравшись в горсть вместе с волосами, откинула его назад.

Назар распрямился. Над всхлипывавшим Матвеем возвышалась фигура. Типичный обитатель прибрежной деревни. Красное лицо. Высокие резиновые сапоги. Пятнистые штаны. Теплая фланелевая рубашка. Фуфайка со следами песка на левом рукаве.

– Это кто? – быстро спросил Назар у мальчика, хотя и догадывался, что услышит в ответ. Подобным скотским образом мог вести себя только родственник.

– Этот кто – его отец, – холодно произнес мужчина. Ничего больше не говоря, он потащил Матвея за шкирку к дому, на крыше которого чайка клевала рыбий хребет. Через три шага мужчина обернулся: – Ты – стой здесь.

Назар никогда не считал себя импульсивным человеком. Но сейчас ему пришлось обуздать все свои желания. А хотелось многого. Например, схватить этого кретина за лицо и сдавить так, чтобы лопнула кожа. Или просто вышибить его из собственных хлябающих сапог. Да, последний вариант был наиболее реалистичным, но и к нему он не мог прибегнуть, потому что любое действие, умаляющее авторитет отца в глазах сына, выйдет ребенку боком.

Назар знал, что где-то по Красной Нерке рыскали ребята из уголовного розыска или той же патрульно-постовой службы – наводили справки о найденной девушке. Один звонок, и озябший коллега, готовый разогреться, отдубасив деревенского дурачка, примчится без лишних вопросов. Однако Назар предпочел не будить лихо. Так что он остался на месте, пронизываемый холодным ветром.

Не успела дверь дома закрыться за вошедшими, как опять показался отец мальчика, а следом выскочил и сам Матвей. Его левая щека горела румянцем, красноречиво свидетельствуя о контакте с жесткой ладонью родителя. Матвей, не оборачиваясь, помчался вглубь деревни и вскоре исчез за заборчиками.

«Ясно, эта экзекуция была только для своих», – со злостью подумал Назар.

Мужчина тем временем вернулся к оперуполномоченному. Белокурые волосы вспыхивали на ветру. Глаза сверкали гневом. Через мгновение он буквально выплюнул:

– Хочешь что-то вызнать – спрашивай у меня.

– Я тебя понял, здоровяк.

Назар опустил голову, пряча оскал. Он прикидывал, как лучше поступить. Мысль о том, что любое действие может навлечь на Матвея гнев отца, вытеснила заботы о мертвой девушке. Ему не хотелось, чтобы поздне́е, наедине, этот кретин выместил обиду на пацане.

Наконец соломоново решение было найдено, и Назар полез за бумажником. На свет божий появились четыре однотысячные бумажки. Секундой позже они легли на мозолистую ладонь рыбака.

– Это тебе – чтобы ты не трогал пацана. – Злость неожиданно взяла верх, и Назар, расстегнув куртку, вот уже второй раз за утро показал кобуру. – А если узнаю, что ты продолжаешь распускать руки, отстрелю тебе яйца, понял? Ну так что? Деньги и яйца – хочешь их себе оставить?

Купюры, будто по волшебству, исчезли, говоря о том, что их новый владелец желал оставить себе все.

Мужчина мрачно улыбнулся:

– Что мелкий гаденыш наплел?

– Кто живет на Сиренах Амая? – вместо ответа спросил Назар.

Краснота с лица мужчины схлынула.

– Кто живет… Там обитают уроды. В смысле – настоящие, а не какие-то придурки. Хотя, может, они и такие. Приплывают только по ночам. Наверное, стыдятся себя. Ну, своих рож и тел. Как по мне, стыдиться нечего, ежели на раздаче достался маленький член или горб.

Перед мысленным взором Назара возникла мертвая девушка. Он со стыдом подумал, что ее ноги, пожалуй, действительно уродливы. Да и от срезанных грудей в дрожь бросало. Размышляя над этим, оперуполномоченный закурил.

– Можно? – Мужчина взглядом указал на сигареты.

– На берегу нашли труп девушки. Некоторые раны – чуть ли не до костей. – Назар затянулся и убрал в карман сигареты, обманув ожидания рыбака покурить на халяву. – Знаешь про это что-нибудь?

– Нет.

– Что этим уродам от вас нужно?

– Ну, пенициллин, обезболивающее, иногда одежда или туристическая мелочевка вроде непромокаемых спичек. Торгаши они, понимаешь? Расплачиваются украшениями, которые сами же и лепят из какого-то местного камня. Эту дрянь на рынке в Кеми с руками отрывают.

А вот это уже было интересно, и Назар подобрался.

– Откуда вы знаете, что им понадобится в следующий раз?

Мужчина вздохнул и зашагал обратно к дому. Бросил через плечо:

– Стой здесь.

Усмехнувшись, Назар двинулся следом. Когда до влажного заборчика осталось не больше пяти метров, со двора донеся хриплый лай, и оперуполномоченному волей-неволей пришлось замереть. Судя по злобному голосу, где-то на цепи прыгала настоящая зверюга.

Едва Назар выбросил окурок, как из дверей, пригнувшись, вышел рыбак. Протянул руку. На ладони, насквозь провонявшей рыбой, лежал пожелтевший, смятый листок блокнота. В центре бумаги покоилась бусина – черная и пористая. Размерами она чуть не дотягивала до ногтя большого пальца мужчины.

Назар взял бумагу и шарик, перевел недоумевающий взгляд на рыбака:

– Что это?

– То, что ты купил за свои четыре тысячи, полицейский. Люди с острова всегда оставляют список – чтобы мы наперед знали, что им потребуется.

Вглядевшись в водянистые глаза мужчины, Назар увидел в них страх. Рыбак боялся. И не того, что его лишат странного заработка, нет. Этот страх был сродни тому, что испытывает человек, который не способен самостоятельно остановить нечто для себя неотвратимое. Вроде удаления желчного пузыря или падающего лезвия гильотины.

– И когда они планируют вас проведать? – поинтересовался Назар.

– Мы не знаем. Никто не знает. Как только мы собираем необходимое, они приходят. Просто заявляются посреди ночи и забирают свое. Так это и бывает.

Повторив себе под нос «так это и бывает» еще раз, рыбак обогнул угол дома и отправился вглубь грязного двора. Лай зверюги стих, сменившись поскуливанием.

– Эй, купи пацану чего-нибудь! – крикнул Назар, особо и не рассчитывая, что его услышат.

Колени отказывались гнуться от холода, и оперуполномоченный, выйдя на разбитую дорогу, тянувшуюся вдоль деревенских домов, достал смартфон. Небо прямо на глазах становилось черным. Вот-вот пойдет дождь. Море тревожно рокотало.

Назар взмолился про себя, чтобы по Красной Нерке все еще кто-нибудь бродил. Тогда бы его без проблем доставили к трупу – холодному олицетворению этого утра. Ковылять второй раз по берегу было выше всяческих сил.

Но перед тем, как обзванивать тех, кого могли бросить на это дело, Назар спрятал шарик в куртку и развернул бумажку. Брови оперуполномоченного поползли вверх.

Список был чертовски странным.

6. Экотаон и камни

Земляная шелуха камня неожиданно поддалась, и пальцы Марьятты вонзились в нечто твердое. Безымянный палец на правой руке обожгло болью. Ноготь отошел от фаланги и теперь напоминал окровавленное надкрылье насекомого.

Марьятта плюхнулась на землю и уперлась в нее коленями. Надвинула кепку-шестиклинку на глаза. Обхватила здоровой рукой камень и принялась выкручивать его из земли. Плуг, который она же полчаса назад и тащила, пока сзади за ним вышагивал Юсси и вытаскивал из земли камни.

– Прокля́тый камень, – пробормотала Марьятта. – Пусть будут прокляты твои дети и твоя холодная жена.

– Хорошо сказано.

Марьятта обернулась, хоть и боялась, что ее слезы заметят. Слезы приравнивались к предательству: плачешь – значит, недоволен. Вот почему шестиклинка была сдвинута почти к самой переносице. Девушка встретилась взглядом с Юсси. Парень вынимал из земли камень вдвое больше, чем тот, с которым пыталась совладать Марьятта.

Мгновением позже камень с грохотом ударился о дно помятой тачки, а сам Юсси распрямился. Ветер шевелил белые волоски на его предплечьях.

«Сильный, высокий, настоящий», – пронеслось в голове Марьятты.

Стоило ей так подумать, как в груди возникла боль. Перед глазами возникли образы двух зеленых холмов, которые уже через миг вспыхнули ярким пламенем.

«Пожалуйста, не надо. Я не хочу этого больше вспоминать… пожалуйста…»

Сипя от боли, Марьятта осторожно налегла на камень. Тот немного сдвинулся под ее весом, и она, шмыгнув носом, улыбнулась. Взглянула вперед, пытаясь оценить, сколько еще осталось.

Она и другие мужчины – настоящие и такие, как она, – трудились на лесном поле. Само поле представляло собой прерывистые полосы, разделенные в хаотичном порядке соснами. Находясь в тени хвойных великанов, труженики вспахивали и очищали участки земли длиной в тысячу метров. Тайга скрывала и кормила общину.

Саргул иногда посылал неподвижных белых птиц, чтобы найти их, и тогда Амай в отместку заставлял деревья расти пуще прежнего. Так облачный демон и подземный бог состязались в давней и бесконечной игре, известной человеку с древности. Они играли в прятки. Но вот беда: никто не мог с уверенностью сказать, кто кого искал.

Наконец Марьятте удалось совладать с камнем, и она зашвырнула его в тачку. Каждую весну остров выталкивал из себя вот такие подарочки, и объяснений тому не было. Поле обрабатывали каждый год, полностью очищая его от камней, но земля бунтовала и злилась, порождая все новые и новые глыбы. Говорили, что таким образом Амай дает шанс показать силу, но Марьятта в это не верила. Она была убеждена, что у этих капризов имелось настоящее объяснение, не связанное с чьей-то сверхъестественной жестокостью.

– Экотаон, ты кровоточишь, – внезапно сказал Юсси.

Марьятта опустила глаза и обнаружила на своей желтой сорочке пятна крови. Крошечные, будто слезы. В тех самых местах. Тело опять рыдало, вспоминая о сгоревших зеленых холмах, что, конечно же, никогда не были холмами и тем более зелеными.

– Мое имя Марьятта, – чуть ли не жалобно напомнила она.

– Это имя женщины, – Юсси пожал плечами, – а ты уже не она. Красный Амай решил, что ты – мужчина. Так что либо мужское имя, либо экотаон, сама знаешь.

«Экотаон».

Это слово обозначало мужчину, который по ошибке родился женщиной. Вот так. По чьей-то ошибке человек родился не тем, кем следовало. Разум Марьятты охватили черные вспышки ненависти и страха. Экотаон. Да, теперь она тоже экотаон – изгой, некое промежуточное звено между мужчиной и женщиной.

Марьятта опять взглянула на Юсси. Тот, задрав голову, следил, как за ветвями сосен гаснет в чернеющих облаках солнце.

– Там дождь, – неопределенно протянул он и вернулся к работе. Очередной камень, обсыпанный землей, ощутил на себе силу его рук.

– Почему? – тихо спросила Марьятта.

– Ты что-то сказал, экотаон?

– Ничего, просто с камнем ругаюсь.

– Всыпь этой заразе по первое число. – Юсси поплевал на ладони и закряхтел, поднимая камень.

«Ты ведь тоже не идеален, Юсси, разве не знаешь?» – подумала Марьятта.

Красный Амай обожал, когда люди рождались непохожими друг на друга. Поэтому Юсси был награжден кривым позвоночником и сильными руками, а Марьятта – ногами с птичьими ступнями, как и бедняжка Аннели.

Какое-то время ей мнилось, что они половинки разломанного дерева. Соедини такие – и образуется нечто целое, волшебное, лучшее, из чего возникнет счастливый поющий лес.

Но воссоединения не произошло. Никакого. Совсем.

Когда Марьятте исполнилось тринадцать, ее впервые отвели в Яму Ягнения. Три дня ей полагалось ублажать мужчин. Это время она провела в полнейшем одиночестве. Так было и в последующие семь раз. Почти два года Марьятта ждала, но никто так и не возжелал плачущую в колодце девочку.

Не пришел даже Юсси, когда ему исполнилось пятнадцать. В этом возрасте он мог наравне с другими мужчинами наслаждаться женщинами. Возможно, Юсси попросту не хотел видеть лицо той, что временами смотрела на него чересчур уж внимательно и нежно. Марьятта понимала это… и не могла ему простить.

Теперь она была той – или тем, – кому Красный Амай поручил бремя мужчин: пахоту, расчистку поля от камней, добычу угля и прочее. За этот тяжелый труд мужчины имели право на безграничную любовь женщин. Но Марьятта по понятным причинам была лишена подобной примитивной радости. Зато она по полной наслаждалась ссадинами, синяками и болями в спине и суставах. А еще внутри нее зрело облако чего-то вязкого, обшитого колючками. Вероятно, Аннели переполняло схожее чувство бессильного гнева.

Воспоминание об этой жертве мужского равнодушия переполнило Марьятту горечью.

До Аннели тоже не снизошел ни один мужчина, и в январе ее объявили экотаоном. Когда Вирпи в своем сарайчике ужасов с ней закончила, Аннели еще два дня не могла встать с постели и ходила под себя кровью. В этом плане ее судьба не отличалась от судьбы Марьятты. С той лишь разницей, что позавчера Аннели поймали, когда она пыталась покинуть остров, а на следующий день заставили харкать кровью и вопить от боли. И все во славу Красного Амая.

Неожиданно Марьятта осознала, что просто стоит и смотрит на землю. Она торопливо огляделась и наклонилась к очередному камню, надеясь, что никто не заметил ее оплошности.

В северной части острова завыла далекая зубастая шахта. Так Амай благословлял прокля́тую жизнь Марьятты.

7. Загадки секционной

1

Поставленный баритон патологоанатома Бориса Харинова пробирал до мурашек, особенно сейчас, когда его голос звучал в западной секционной городского морга Кеми. Вот как сейчас.

В узкие окошки, расположенные почти под самым потолком, лился мутный дневной свет, бросая вызов металлогенной медицинской лампе. За отдельным столиком сидел патлатый парень, выполнявший роль регистратора: то есть со скучающим видом заносил все, что говорил Харинов, в протокол вскрытия. Симо, занявший стул на колесиках в другом углу помещения, с непроницаемым выражением на лице следил за ходом аутопсии.

Мертвая девушка, покоившаяся на секционном столе, выглядела зеленоватым экспонатом некоего чудовищного показа. Харинов уже извлек из ее ран фрагменты черного минерала, природу которого еще только предстояло выяснить. Складывалось впечатление, что неизвестная перед смертью побывала в огромной барабанной сушилке с зубами. И мотало ее там до тех пор, пока зубы этой самой сушилки не обломались.

– Продолжаем внешний осмотр, – произнес Харинов. Потирая пальцы, он переместился к изножью секционного стола. Заскрипели галоши. В правой руке возник нож, отдаленно напоминавший хищную версию столового ножа. – Налицо проведенная вагинэктомия. Оставлен канал для отвода менструальных выделений. Следовательно, матка и яичники не удалены. Ну что ж, вызов принят.

Патологоанатом склонился к паховой области девушки и, подняв локоть, принялся аккуратно водить там ножом. Симо отвернулся. Никакой брезгливости или отвращения к происходящему у него не было. Но смотреть на такое нет необходимости.

В морге было чертовски холодно, гораздо холоднее, чем снаружи. Настоящая морозильная камера. Возможно, это игра воображения и никакой холодрыги на самом деле не было. Да, признал Симо, озноб вызывало лицо девушки, ее обезображенное тело и птичьи лапы.

И этому самому существу между ног заглядывал пятидесятилетний патологоанатом с паршивым чувством юмора.

Симо взял цветные снимки, часть которых была сделана Линой еще на берегу, а часть – здесь же, в морге. Благо струйный принтер, чтобы их распечатать, нашелся в административной комнатушке. Следователя интересовали руки и бедра девушки. Точнее, то, что на них оставил неизвестный. Слова. Четкие и читаемые, покуда их не обрывали раны.

Глаза Симо остановились на одном из снимков. «Я испрашиваю суть его Золотого Правила и хочу знать…» – было написано на левой ноге трупа, а потом надпись пропадала в бескровной яме, на дне которой остро поблескивала кость.

«Что ты хочешь знать? Кто ты? К кому обращаешься? – Симо перевел взгляд в никуда. – Какая странная фраза».

– Предположение о том, что матка и яичники на месте, абсолютно верно, – подытожил Харинов, и парень-скучающий-регистратор записал это. – Как дела у Щуровой? Симо? Эй?

Симо вскинул голову, сообразив, что по какой-то причине искал ответы на свои вопросы на чистом линолеуме секционной.

– Она в порядке. Все такая же безрадостная, как воды Белого моря.

– Как думаешь, мне пригласить ее на свидание?

На мгновение их взгляды встретились. Симо считал, что высокий и худой Харинов – такой же пришелец с Луны, как и молчаливая женщина-криминалист. Так почему бы этим двоим не образовать союз лунных жителей?

– Попробуй. Только, умоляю тебя, не шути при ней, – посоветовал Симо.

Усмехнувшись, Харинов вернулся к вскрытию. На его желтоватом лице с ввалившимися щеками играл румянец.

– Срезанные груди и вагинэктомия говорят о попытке смены пола. Успешной на… ну, пусть этак процентов на пятьдесят. И на все сто – насильственной. – Харинов пригляделся к ранам на груди девушки и опустил взгляд ниже. – Грубая ампутация молочных желез и крайне аккуратная работа с вульвой трупа. Не исключено, что к моменту проведения вагинэктомии девушка смирилась с происходящим и позволила неизвестному завершить работу с должной тщательностью.

– Или же она была без сознания, – угрюмо подсказал Симо.

– Или же она начала получать удовольствие, – возразил Харинов и хохотнул, сообразив, что взобрался на очередную вершину цинизма.

Видя, как Харинов, поигрывая ножиком, выполняет разрез на груди трупа, Симо ощутил, как губы попытались сжать фильтр несуществующей сигареты. Он сунул руку в карман пальто, чтобы достать «Никоретте», но сразу отказался от этой идеи. Ему не хотелось что-либо жевать в морге, даже заменитель никотина. Раздался хруст вскрываемой грудной клетки, и желание закурить переросло в нестерпимое жжение где-то в глотке.

Пытаясь отвлечься, Симо взялся за смятый клочок бумажки и бусину, которые Назар получил от рыбака. Конечно, эти вещицы следовало передать в лабораторию, но сейчас это не имело значения, поскольку бумага и бусина уже побывали в руках уймы людей. Так что изначальные отпечатки пальцев, если они и имелись, к этому моменту были безнадежно заляпаны или стерты.

Он еще раз углубился в изучение списка. Снова отметил, что буквы выведены чересчур усердно – не так рублено, как на трупе. Так обычно пишут дети, еще не зная, что вскоре жизнь потребует от них не красоты написания, а скорости.

Неизвестным с острова Сирены Амая требовались, казалось бы, несочетаемые вещи:

Прорезиненные сапоги (размеры 40 и 42) – 5 пар.

Витамины для беременных – 20 шт.

Семена картофеля «Лакомка» – 30 шт.

Семена свеклы «Пиковая дама» – 25 шт.

Семена моркови «Рубиновая» – 30 шт.

Семена капусты «Белорусская» – 40 шт.

Тонкогубцы – 1 шт.

Портновские кусачки – 1 шт.

Сборочный коврик – 3 шт.

Кримпер – 1 шт.

Застежки для бижутерии – 60 шт.

«Супрастин» – 30 шт.

«Хлоропирамин» – 30 шт.

«Спазмалгон» – 50 шт.

«Кеторол» – 70 шт.

«Найз» – 40 шт.

«Черная книга» (Холокост) – 1 шт.

Симо нахмурился. Понятное дело, речь шла об упаковках, а не о тридцати семечках, из которых вырастут тридцать морковок, и не о тридцати таблетках от аллергии. И рыбакам удавалось без лишнего шума доставать столько лекарств? Харинов тоже видел список и однозначно указал, что подобного рода обезболивающие назначаются при болевых синдромах, характе́рных для воспаления связок и дьявольских сращиваний.

«Дьявольское сращивание». Симо тогда впечатлило это словосочетание, хотя ничего конкретного, кроме язвительного обозначения процесса заживления, оно в себе не несло.

Однако это не помешало разуму сотворить образ темных фигур, будто сошедших со страниц творчества Лавкрафта[1]. И эти дикие, немыслимые существа, в которых едва угадывались очертания людей, скользили сквозь морскую темень на лодках. Они упрямо плыли к берегу, чтобы забрать свои средства от аллергии и пять пар прорезиненных сапог сорокового и сорок второго размеров.

Но для чего им могла понадобиться книга об ужасах холокоста?

Ход мыслей следователя нарушил приятный баритон Харинова.

– Симо, пам-парам, результат! Наша девочка захлебнулась. Впрочем, это ничего не меняет: через минуту-другую она умерла бы от кровопотери. В воде пробыла не больше суток. Посмотри-ка сюда.

Симо без особого желания поднялся со стула и подошел к секционному столу. Неизвестная напоминала экзотический цветок – влажный, смердящий и вывернутый наизнанку.

– Обрати внимание на эпидермис ладоней и подошв. Симо, это «рука прачки», – сказал Харинов так, будто знакомил между собой гостей банкета. – Эпидермис бело-серый, набухший. Пробудь она в воде чуть больше, и мы увидели бы формирование «перчаток смерти».

– Как это? – спросил Симо и тут же пожалел о заданном им вопросе.

Широко улыбаясь, Харинов произнес:

– Это когда кожа слезает, будто перчатки. Или носки.

Парень, выполнявший роль технического регистратора, вздохнул. Харинов расхохотался и попытался толкнуть следователя кулаком в плечо, чтобы тот оценил шутку, но вовремя вспомнил о перепачканных перчатках.

– Кстати, что любит Лина? – поинтересовался Харинов.

Симо ошарашенным взглядом окинул его с головы до ног, удивленный столь быстрой сменой темы. «Он безнадежен», – наконец подумал он и направился к своему месту.

– Расскажи ей про эти «руки прачки».

– Ты шутишь? Она же это знает.

Харинов сказал еще что-то, но Симо не стал слушать. Он пытался увязать мертвую девушку и остров, на котором, если верить слухам, никого не было… кроме мрачных фигур из воображения, нуждавшихся в предметах из списка.

– Только не уходи, Симо, – сказал Харинов и широко улыбнулся. – Мы еще не заглянули в желудок и кишечник нашей девочке. Любопытно, она откапывала этими лапками червяков? Знаешь, как называется подобное отклонение в развитии плода?

– Нет, – с усталостью отозвался Симо.

– Эктродактилия! Ду-да! Ду-да!

Вид запевшего Харинова окончательно привел Симо в смятение. К счастью, в этот момент в секционную вошел Назар.

2

Заметив, что грудная клетка девушки раскрыта, оперуполномоченный поморщился. Затем сунул озябшие руки под свет настольной лампы, в котором Симо не так давно изучал фотографии и список.

– Узнал что-нибудь, Назар?

– Как сказать… Сирены Амая – самый обыкновенный клочок земли, поросший лесом. Береговая охрана сообщила, что с воздуха ничего не видно, вертолету сесть негде, а пристать к острову можно только со стороны моря. Кругом крошево из скал.

– То есть девушек там нет? – встрял Харинов. Он как раз выкладывал извлеченный розовато-белесый мешочек, бывший желудком, на эмалированный поднос. Мерзко шлепнуло.

– Каких еще девушек? – не понял Назар.

– Как вот эта. Сирен. Остров же называется Сирены Амая, так?

Все опять посмотрели на труп, даже парень-регистратор обернулся. Взгляды остановились на отталкивающих лапах. При их виде не содрогнулся только патологоанатом.

– Из ума выжил, Боря? Я бы скорее поверил в настоящих Сирен, чем в певучих девок. – Назар вынул из куртки смартфон, открыл заметки и отыскал последнюю. – Так. Вот. В двадцатых годах некий Тарой Кеттунен из Корпуса военных топографов посетил со своей группой скопление мелких островов Белого моря – от Кандалакшского залива до Онежской губы. Он финн, я прав, Симо?

– Да, Назар, господи, он финн. Давай дальше.

– А дальше, собственно, ничего и нет. Этот финн сгонял на остров, заявил, что тот непригоден для чего бы то ни было, а после Тарой и его группа, включая семьи членов группы, бесследно исчезли. Может, есть еще что-то интересное, но я так глубоко уже не рыл.

Симо нахмурился. Исчезновение военного топографа казалось важным, но сейчас это больше напоминало ответ, для которого не находилось вопроса.

– А у меня для вас подарочек, – неожиданно заявил Харинов. В его голосе чувствовалась задумчивость. – Прошу ко мне. – Заметив, что парень-регистратор тоже начал подниматься со стула, он добавил: – К тебе это не относится, Рома. Веди летопись.

Парень без особого сожаления плюхнулся обратно на стул.

Симо и Назар подошли к патологоанатому и увидели, что тот орудует пинцетом во вскрытом желудке, вынимая предметы, похожие на бусины. С каждой из них Харинов брал соскоб с помощью ватной палочки. После этого палочки отправлялись в индивидуальные пакетики, а бусины – в широкую литровую банку с дистиллированной водой. Распространяя вокруг себя красную вуаль, они стукались о дно банки и медленно подпрыгивали.

– Вот черт. – Симо торопливо вынул из кармана пальто бусину, «купленную» Назаром у рыбака. Сравнил с теми, что находились в банке, и пришел к выводу, что они вполне могли болтаться на одной нити. – Боря, можно одну?

– Хоть все. Секунду. – Харинов хорошенько перемешал пинцетом воду, затем достал первую попавшуюся бусину и положил на свободный медицинский лоток. Подал следователю латексную перчатку. – Я вот о чем думаю. Мышцы нашей девочки перед смертью были… как бы это сказать… вроде как обесточены неким спазмом.

– Спазмы как от удара током, что ли? – спросил Назар, не сводя глаз с Симо, натягивавшего в этот момент перчатку.

– Больше похоже на легкий паралич, вызванный действием яда. И яд, даю голову на отсечение, вот на этих крошках.

Все воззрились на бусины, а потом перевели взгляды на ту, что задержалась в руке побледневшего следователя.

– Нет-нет, эта абсолютно чиста, – поспешно заверил Харинов.

Симо убрал бусину в карман и уставился на улов из желудка мертвеца, не решаясь его коснуться.

– Неизвестную парализовали ими?

– Не знаю, не знаю, я могу и ошибаться. Нужна отдельная экспертиза. Но одно точно: внутри желудка – ожоги. Проглоти такую дрянь – и тебе конец, если ты, конечно, не съел перед этим тухлую рыбу и беляш, поданные на обувной стельке. Спасение через рвоту, господа. Или чик-чик – зовите хирурга.

Симо очень внимательно выслушал патологоанатома, потом осторожно взял бусину с медицинского лотка и поднес к глазам. На покатой поверхности была выточена буква «Ш».

– А остальные? – быстро спросил он. – Что там?

Когда все бусины перекочевали на поднос, выяснилось, что их одиннадцать и на каждой – буква. Итого получалось: две «Ш», две «М», две «А» и по одной «Х», «Р», «Ф», «Е», «О». Мужчины сгрудились у подноса. Ни о чем конкретно не думая, Симо принялся переставлять бусины, пытаясь собрать слово. Но ничего не получалось, крепкий орешек анаграммы не давал себя раскусить. Выходили всякие «фарш», «хром», «хер» – и больше ничего путного.

– Как я понимаю, мы посетим Сирены Амая, да? – Назар опять достал смартфон и сделал несколько снимков бусин.

– Несомненно, – отозвался Симо. Он все еще переставлял бусины местами. На этот раз ему повезло чуть больше, и получилась «ферма». – Но сперва нам потребуется помощь религиоведа.

Харинов, следивший за перемещением бусин с вялым интересом, встрепенулся.

– А позвоните в Управление образования, – предложил он. – Преподавание – обычный исход для растяп с дипломом религиоведа или философа. Никакой практической ценности, доложу вам, от них нет.

– Да, хорошая идея. Спасибо, Боря. – Симо наконец-то оставил бусины в покое.

К нему наклонился Назар:

– А я выяснил, для чего нужны тонкогубцы и кримпер. Ну, те вещи из списка.

– Для создания украшений?

– Черт, я мог бы и не стараться. Кстати, не займешь пару тысяч?

Симо против воли улыбнулся. В животе у него все то замирало, то резко пускалось в пляс, будто он катался на американских горках. Это дело грозило стать самым громким в его карьере.

8. Специалист

Регина Ошукова была переполнена яростью и негодованием. И ярость эта выражалась в потряхивании вторым подбородком и покачивании серебряными сережками в ушах, а также тем, что изредка ее ногти впивались в подлокотники кресла. Иногда она бросала взгляды на мозаичного Иисуса, висевшего на стене среди всяких дипломов, и буквально читала по его красным губам: «Успокойся, Регина. Когда-нибудь и она поймет». Эти увещевания подхватывал Иисус поменьше, глиняный истуканчик за клавиатурой. Он разводил свои крохотные ручки и как бы добавлял: «Ну что же ты, Регина? Просто раскрой пошире пасть и проглоти эту вертлявую дурочку. А потом мы послушаем какой-нибудь церковный хор и бахнем по стаканчику. Что скажешь?»

Ева не сводила глаз со своей начальницы и примерно представляла, как крутятся некие колесики в этой русоволосой головке. Скрип-скрип-аминь. Скрип-скрип-аминь. И так – до вселенской бесконечности, в которой есть только один Бог и имя ему… Ну, вы поняли. А если не поняли – оглянитесь и непременно отыщете еще парочку Иисусов.

Когда Ева устраивалась на работу в Управление образования, а было это три года назад, ее как бы невзначай предупредили: начальница наша слегка того, повернута на религии. Сердце девушки в тот момент чуть не раскололось от восторга. Ну а как же! Направлять ее будет человек, разделяющий те же ценности, что и она!

Только ценности, как оказалось, были совершенно разными.

Ева горячо верила в познание Высшего бытия, и ее мировоззрение, надо отметить, полностью соответствовало квалификации «религиовед». Регина тоже была квалифицированным религиоведом и тоже верила в сверхъестественную силу – только сила эта, по ее мнению, была единственной в своем роде. Словом, был, есть и будет только Иисус. Аминь. Остальным религиям предлагалось выкусить и разойтись по домам.

Эти фундаментальные расхождения и легли в основу противостояния, впервые давшего о себе знать в апреле прошлого года, когда Ева подала заявку на организацию курса «Введение в религиоведение» для населения Кеми. Ничего особенного. Но Иисус бы так не сказал, и Регина верила ему.

Находясь в логове самой крепкой фанатки Сына Божьего, Ева признавала, что сегодня у Ошуковой, пожалуй, были причины злиться.

Едва часы показали десять утра, как Ева подала на имя Андрея Моисеенко, главы управления, такое же прошение, которое в прошлом году огорошило Регину. Бумажка совершила оборот в бюрократической машине и вернулась к ним в отдел, содержа жизнеутверждающую пометку: «Доложить по существу».

Потому-то в темно-изумрудном кабинете в половине третьего пополудни и перетягивали незримый канат две женщины. Девушка, которой в январе исполнилось двадцать четыре, дышала спокойно, хоть и чуть взволнованно. Та, которой давно перевалило за пятьдесят, казалось, не дышала совсем.

– Я не буду извиняться, – наконец выдохнула Ева. – Наверное, не стоило подавать прошение в обход вас. Но какой у меня был выбор?

Уголки губ Регины опустились:

– И что с того? Как будто до тебя никто не пытался меня перешагнуть. Иисуса тоже пытались. И где они? Все поголовно в аду!

«Сумасшедшая ты стерва, я же пытаюсь помочь людям!» – чуть не ляпнула Ева, но вовремя прикусила язык. Нет, для оскорблений еще не время.

– Я тебя уволю, Ивкова, – проворковала Регина. – Сейчас ли, завтра, через год – без разницы. Я даже буду поздравлять тебя с праздниками. И каждый раз, когда мне придется это делать, я буду приставлять к твоему лбу маленький невидимый гвоздик. И будь уверена, Иисус вобьет каждый со всей мощи!

Угроза была довольно странной, и Ева растерялась, не зная, как реагировать. По сути, ей пригрозили Иисусом, а это, согласитесь, кого угодно вгонит в ступор. Затем в ее груди вспыхнула злость, и неуверенность испарилась.

– Ты непроходимо тупа для такой работы, Регина! – выпалила она. – Тупа как пробка! На улицах полно тех, кто не знает, во что верить. Можно не верить в государство или в собственных родителей, но смысл в этом бардаке найти можно. Людям нужны ответы и выбор! – К собственному удивлению, Ева шипением процитировала четырнадцатую статью Конституции, хотя раньше и не замечала за собой тяги к закону: – «Никакая религия не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной»! Хоть это тебе известно?

– Иисус, – Регина неторопливо поднялась, – любит тебя, дрянь. А еще он говорит, что есть только христианство, понимаешь? Все остальное – дым, выжигающий глаза до слез. Хватает и того, что правительство забивает этим головы детям. А здесь правительство…

– Кто?! – перебила ее Ева. Она тоже вскочила. Поняла, что готова вцепиться этой жабе в волосы. – Неужели Иисус?

Неизвестно, к чему привел бы этот разговор, но его прервал телефонный звонок. Старенький аппарат с дисковым номеронабирателем задребезжал, разрываясь от вибрации.

Коснувшись трубки, Регина сделала глубокий вдох и нацепила улыбку, хотя ее никто не видел, кроме Евы и, разумеется, Иисуса.

– Управление образования. Чем можем быть полезны?

В трубке что-то пробормотали, и Ева увидела, как выражение ярости и негодования покинуло лицо соперницы. Прислушиваясь, Регина неосознанными движениями поправила клавиатуру и переставила стакан с ручками и карандашами. А потом глубины ее лица вытолкнули из себя нечто белесое и отвратительное. По скулам, лбу и щекам разлилась молочная бледность.

Встревоженный взгляд Регины вскинулся и уперся в Еву, отчего та смутилась и присела обратно в креслице для посетителей.

– Да, да, у нас найдется подходящий специалист. А это надолго? Да? Хорошо. Да, диктуйте адрес.

Завороженная необычными эмоциями начальницы, Ева вытянула шею. Регина в этот момент что-то быстро записывала на розовой бумажке для заметок. Наконец телефонная трубка со стуком вернулась на базу. Глаза Регины были на мокром месте.

– Только Иисус не боится крови, – пробормотала она извиняющимся тоном и протянула бумажку.

Ничего не понимая, Ева взяла розовый клочок и уставилась на него. Надпись, сделанная на скорую руку, гласила: «Городской морг, Энергетиков, 16, НЕМЕДЛЕННО». И «НЕМЕДЛЕННО» было подчеркнуто два раза.

– Что это значит?

– Это значит, что Иисус ничего тебе не сделает. А еще ты получишь свой тарабарский курс. Но сперва придется помочь в расследовании убийства. И выложиться придется на все сто.

– Убийства? Как это? В смысле… настоящего убийства? – Ева ощутила, как желудок начал пихаться во все стороны. – Там что-то религиозное, да? Иначе с чего бы, ну… понадобились мы, правильно?

А потом случилось то, чего Ева никак не ожидала. Броня Регины Ошуковой, этой несносной набожной особи, окончательно разлетелась на куски.

– Не все ли равно, религиозное там дерьмо или нет?! – возопила она и, разрыдавшись, тяжело плюхнулась в кресло. – Иисус не боится крови, а я – боюсь! Разве тебе мало этого, дрянь? Мало?!

– Нет-нет, в самый раз, до горлышка, – торопливо кивнула Ева.

Она покинула кабинет. В голове была сумятица.

9. Разгадка

1

На улице бесновался промозглый ветер, но рассудок упрямо твердил, что в секционной еще холоднее. Да что там! Весь морг – обитель мороза, только и ждавшего, чтобы с похрустыванием пробежать по коже. А еще там повсюду лежали холмики с белыми снегами-простынями, а прохаживались там лишь те, кто в этих самых холмиках копался.

Но отнюдь не эти фантазии вынудили Симо и Назара торчать на ступенях морга, укрывшись под козырьком центрального входа. Они ожидали прибытия специалиста-религиоведа, надеясь, что тот ответит на несколько вопросов.

Назар грел руки о пластиковый стаканчик. Это была уже третья порция кофе, но тепла в теле так особо и не прибавилось. Оперуполномоченный по-прежнему напоминал музыканта, который слышал музыку, но не имел инструмента, чтобы ее сбацать и унять тремор. Симо же ограничился чаем из кафетерия.

Оба поглядывали на небо. Облака в его западной части словно сгустились и застыли. Те, что находились прямо над головой, выдавливали из себя морось.

– Ты хоть раз сталкивался с подобной дикостью? – вдруг спросил Назар, шаря отсутствующим взглядом по дороге и проезжавшим машинам.

Симо не было нужды уточнять, о чем шла речь.

– С такой необъяснимой – только единожды, – отозвался он с сухой грустью. – В Леснереченске одна мамаша перебрала и решила, что неплохо бы разрезать трехлетнего сына на шесть частей. Бог знает почему именно на такое количество, но она справилась с задачкой на отлично. Потом приколотила части тела к кухонной стене и спокойно села ужинать. Ела консервированного тунца. Полицию вызвала соседка. И еще несколько людей.

– Да, я слышал об этом. Больная сука.

– Больнее некуда. Сказала, что голоса ангелов заставили ее так поступить. А еще спросила, почему тунец такой кислый.

Они помолчали, обмозговывая странные проказы человеческого разума.

– Банально, да? – усмехнулся Симо. – Но это была просто дура, сумасшедшая одиночка.

Назар взглянул на следователя:

– Думаешь, на Сиренах Амая завелась какая-то секта?

– Возможно. Как долго обитатели острова посещали Красную Нерку?

– Черт, знаешь, я как-то не догадался спросить.

Симо кивнул, словно именно такого ответа он и ожидал.

– Я думаю, не меньше полугода. Минимум. И еще столько же, а то и больше, могли торговать с каждой прибрежной деревней Карелии.

– Люди-призраки, ей-богу.

Оперуполномоченный выкинул пустой стаканчик из-под кофе, и одновременно с этим перед моргом остановилось такси. Из машины с растерянным видом вылезла девушка. Спохватившись, она забрала сумочку с заднего сиденья и воззрилась на мужчин.

Симо всмотрелся в нее. На широком лице девушки колебалось нечто среднее между выражением злости и нерешительности. Умная, но не зазнайка. Этакий женственный борец за идею. Очки в металлической оправе – дешевые, но вместе с тем элегантные. Каштановые волосы. Теплые прорезиненные сапожки с заправленными в них джинсами. Горчичного цвета парка и оранжевый свитер.

Назар окинул ее скептическим взглядом и отвернулся. Губы оперуполномоченного шевельнулись, произнеся тихое проклятье.

Симо сделал шаг вниз по ступеням и протянул руку.

– Вы из Управления образования?

– Да, все верно. А вы?

Касание девушки, как и ожидалось, было мягким, но в то же время уверенным. Симо ощутил расположение к ней.

– Симо Ильвес, следователь, – отрекомендовался он. – Это Назар Евсеев.

– Тоже следователь?

– Опер. – Уловив в глазах девушки непонимание, Назар с неохотой пояснил: – Оперуполномоченный, уголовный розыск.

– О, хорошо. – Девушка указала на себя рукой и, смутившись, сразу убрала ее. – Ева Ивкова.

– Вы тепло одеты, Ева, – сказал Симо с загадочной улыбкой. – Это хорошо.

– Почему?

– В морге холодно.

– Л-ладно.

Поманив девушку за собой, Симо подошел к тяжелой входной двери городского морга и распахнул ее.

– Не переживайте так. Вам нужно будет взглянуть на фотографии и кое-какие предметы. Лучше сделать это внутри.

– А труп?

– Только если вы будете к этому готовы.

Это предложение полностью устроило Еву, и она заметно расслабилась.

2

Они зашагали по унылым зеленым коридорам, по которым витал костный душок, похожий на тот, что возникает, когда сверлят зуб. Ева спрятала нос в воротник свитера и постаралась реже дышать.

В западной секционной их поджидал Харинов. Патологоанатом избавился от клеенчатого фартука, перчаток и галош, в которых проводил вскрытие, и теперь сидел на месте парня-регистратора, изучая свежий выпуск «Спорт-экспресса». Увидев гостей, Харинов изобразил пальцами ключик, которым запер себе рот, после чего углубился в изучение спортивных новостей. Стол секционной был пуст: труп неизвестной коченел в одной из камер хранения.

– Присаживайтесь, Ева. – Симо указал на свободный стул, на котором час назад сидел, следя за вскрытием.

Девушка подчинилась и стала покорно ожидать продолжения разговора. Назар поставил перед ней медицинский поднос, подвинув его под свет настольной лампы. По эмалированной поверхности прокатились одиннадцать черных бусин. Следом оперуполномоченный протянул девушке комплект латексных перчаток.

– Что это? – Ева подняла глаза на мужчин.

– Вы нам скажите. – Назар с раздражением упер руки в бока, но быстро передумал и обхватил себя, борясь с ознобом.

Пожав плечами, Ева надела перчатки и указательным пальчиком принялась перекатывать бусины, пытаясь собрать слово, как совсем недавно делал Симо. Не прошло и минуты, как она отказалась от этой затеи.

– А есть еще что-нибудь? – Ева опять посмотрела на мужчин. – Разуму нужен толчок. Хоть какой-то. Понимаете?

– Предупреждаю, Ева, это может вас шокировать, – сказал Симо.

– Я уже здесь. А это и без того шокирует, не находите?

Симо кивнул Назару, и тот положил рядом с подносом пачку цветных фотографий. Ева ахнула и прикрыла рот ладошкой. Ее глаза при этом походили на две всходящие светло-карие луны, и по мере разглядывания снимков они становились все больше.

Внезапно в Еве произошла разительная перемена. Она вскочила, вцепившись в снимок левого бедра. Вырезанная на плоти надпись вызвала в ее памяти позабытые знания. И эти знания, надо признать, были донельзя неприятными.

– Господи боже! Господи! – Ева отбросила фотографию и принялась с лихорадочной поспешностью выстраивать бусины в ряд.

– Вы что-то узнали? Что это? – Симо ощутил, как возбуждение девушки передалось ему. – Ради бога, не молчите, Ева!

За спиной встревоженного Назара возник Харинов. Глаза патологоанатома неотрывно следили за руками девушки. Газетка смялась.

– Вот, – наконец сказала Ева и сдула прилипшую ко лбу челку.

Все склонились к подносу с бусинами, и Назар с запинками прочитал:

– «Шемхамфораш». – Бусина с буквой «Ф» сдвинулась, и он вернул ее на место зажигалкой. – Шемхамфораш? Это что еще за белиберда?

Симо и Харинов посмотрели на Еву, ожидая объяснений, но просить об этом и не пришлось. Она схватила фотографию, которую взяла первой, и продекламировала:

– «Я испрашиваю суть его Золотого Правила и хочу знать, зачем нужны его девять заповедей»! – Взяв другой снимок, с таким же неполным посланием, она чуть ли не выкрикнула: – «Я смотрю в стеклянный глаз твоего страшного Иеговы и тяну его за бороду; я воздымаю топор и вскрываю его изъеденный червями череп»!

– Вы знаете это наизусть? – с недоверием спросил Симо. Он взял снимки и убедился, что Ева безошибочно подставила недостающие буквы и слова на плохо читаемые места. Творчество неизвестного садиста стало еще тошнотворнее.

– Это цитаты из «Сатанинской библии». Она же «Черная библия». Написана американцем Антоном Лавеем в шестьдесят девятом[2]. А это, – Ева указала на бусины, – имя, восхваляющее семьдесят двух демонов.

– Иисусе, у меня сейчас голова к чертям взорвется, – пробормотал Назар.

Образ Регины, вставший на миг перед глазами Евы, возмущенно ахнул, заслышав, как Иисуса поминают всуе. Мотнув головой, девушка сказала:

– В привычном смысле – в еврейском, если угодно, – Шемхамфораш означает «семидесятидвухкратное имя Бога». Но, согласно Лавею, это слово означает падших ангелов.

– Погодите-погодите. Одиннадцать букв на семьдесят два имени? – Харинов выглядел обескураженным не меньше остальных.

– И их описания можно найти в «Малом Ключе Соломона», – подтвердила Ева. Ее глаза искрились от восторга.

В висках возникла ноющая боль, и Симо помассировал их указательными пальцами.

– Ева, как думаете, этот Лавей мог недавно посетить наши края и наплодить здесь последователей?

– Нет. – Ева поморщилась, пытаясь кое-что припомнить. – Лавей умер в девяносто седьмом, оставив после себя тысячи осиротевших последователей. Но в сатанизме нет четких граней, поэтому могло быть и наоборот.

– Что вы имеете в виду?

– Только то, что верховный жрец Церкви Сатаны в прошлом мог и сам приникнуть к истоку, если бы тот находился где-то здесь.

– Господи…

Симо присел на свободный стул, оперся локтями на столик и сцепил пальцы в замок. Мысли были словно чужими. Казалось, принять верное решение попросту невозможно. «Сколько на чертовом острове может скрываться людей? Два человека? Десять? Может быть, все сто? – Он вспомнил про список. – Таблеток там на целую роту, это правда, а вот сапог всего пять пар. Всего-то? – И сам себе ответил: – Да, всего-то».

– Ладно, завтра мы наведаемся на Сирены Амая, – наконец промолвил Симо. – Думаю, обойдемся малыми силами.

– Без разведки больших и не дадут, – хмыкнул Назар.

– Что это за место? – Ева не сводила глаз со следователя.

– Остров, на который указывают кое-какие данные.

Установившееся молчание нарушило покашливание. Все посмотрели на Харинова.

– А скажите-ка мне, друзья: Лина войдет в состав группы? – как-то чересчур вежливо поинтересовался патологоанатом.

– Криминалист отправится с нами обязательно. – Симо уже догадывался, куда клонит прохвост. – Тело осматривала Щурова – вероятно, она и поедет. А что такое, Боря? Амур жмет?

– Нет, конечно. Но запишите-ка и меня. Вам ведь понадобится медик, так? К тому же я ничего не боюсь.

– Ты не боишься трупов, кот Борис, – справедливо заметил Назар. – А тут живые люди. Совсем другое дело, да?

– Почему другое? – возразил Харинов, ничуть не обидевшись на «кота». – Все мы – трупы, разве нет? А если там будет такая же девочка, как эта, но полуживая? Какую помощь вы ей окажете?

– Ладно, медик нам действительно может пригодиться, – согласился Симо, и патологоанатом просиял.

Ева наблюдала за этим разговором с открытым ртом. Перед глазами опять возникла Регина. На сей раз начальница учебно-методического отдела хохотала и тыкала в Еву пальцем. «Что, обскакали мы тебя с Иисусом? – визжала эта фантомная версия. – Ничего ты не добьешься, потому что есть только Он. Или хочешь выложиться на все сто, чтобы потом взгреть меня? Ну попробуй, а мы с Иисусом полюбуемся».

– Я отправлюсь с вами, – твердо заявила Ева. – Буду помогать на Сиренах Амая.

– Я против, – быстро вставил Назар. – С ума сойти! А больше никто не желает?

– Ева, вы хоть понимаете, как могут быть опасны люди, сотворившие это? – Симо испытующе посмотрел на девушку.

– Вероятно, я единственная, кто по-настоящему понимает, насколько они опасны. А вы?

Симо взглянул на выложенное слово. Осталось только «ШЕМХАМ… ОРАШ», потому что буква «Ф» все-таки откатилась. Да, без посторонней помощи они бы не узнали про семидесяти-какое-то-там имя и все остальное. Только на Сиренах Амая вряд ли придется складывать буковки. И все же…

– Ваши знания и впрямь могут быть полезными, Ева, но мне нужно этот вопрос согласовать. Возможны трудности.

Но трудностей не возникло, и уже к семи вечера был утвержден состав группы, которой предстояло назавтра отправиться на Сирены Амая.

10. Запоздалое озарение

Марьятта с облегчением стянула сорочку, задубевшую от соли на спине и в области подмышек, и швырнула ее в ворох грязной одежды. Рубашка со следами крови затерялась среди остальных вещей. Переживать об этом не стоило: одежда все равно была общей, и вряд ли кто-нибудь расстроится, обнаружив на сорочке плохо отстиравшееся розовое пятнышко.

Рядом толкались полуголые мужчины – липкие и остро пахнущие, как сумасшедшие животные, которые весь день гнались за солнцем. И животные планировали смыть с себя пот и грязь. За окнами предбанника, разделенными переплетами на четыре части, набирал силу красный цвет заката, выкрашивая низкие домики общины в кровоточащие алтари гигантов.

Чей-то локоть задел Марьятту, и она едва не задохнулась. Боль, пронзившая круг рубцов там, где раньше находилась правая грудь, отдалась в глазах ослепительной белой вспышкой.

Первые мужчины уже заходили в Зал Омовения, и их лоснящиеся от пота фигурки исчезали в полумраке. Промелькнул Юсси, и Марьятта опять задалась вопросом: как ему, с изогнутыми позвонками, удается держаться прямо? Под кожей парня словно обитала длинная суставчатая змея. Вытянись такая до конца, и голова Юсси болталась бы не на шее, а на тонком стебельке.

Помявшись, Марьятта отправилась вместе с остальными.

В Зале Омовения, представлявшем собой вытянутое полутемное помещение метров сорока длины, плясали огоньки. Самые крупные блики света высвечивали три каменные печи, нагревавшие зал и пресную воду, подававшуюся по трубам с помощью ручных насосов из артезианской скважины за общиной. Огоньки поменьше давали десятки свечей, расставленные под матовыми стеклянными колпаками на полках.

В груди Марьятты похолодело, когда она наткнулась взглядом на статую Красного Амая, стоявшую в центре Зала Омовения. Подземный бог, сотворенный из темного лавового камня, следил за своей паствой даже здесь.

Общими чертами Амай напоминал человека: две руки, две ноги, одна голова. Дальше наступал черед зловещих различий, призванных устрашать и покорять души. Перекрученные асимметричные рога. Козья морда. В области паха – натуралистичные пенис и вульва; причем вульва находилась выше, словно нераскрытый вертикальный третий глаз.

Поговаривали, статую вытолкал из себя остров, как те камни на поле. Но кто верил в эту сказку на самом деле? Не Марьятта, это уж точно. А еще казалось, статую искусал кто-то крошечный и очень злобный. Плечи, плотный торс, даже рога – все несло отпечаток чьих-то острых зубок. Это лишь закрепляло в сознании наблюдателя образ Красного Амая – жестокий и двойственный.

Пройдя около десяти метров вглубь зала, Марьятта беспомощно замерла, не зная, куда себя деть. Закон запрещал мыться самой, потому что «усладу и очищение приносили только чужие касания».

Помимо Марьятты в общине были и другие экотаоны, признанные в разное время недоженщинами. Все они находились здесь, в Зале Омовения. Они могли бы помочь друг другу. Девушка еще помнила прежние имена некоторых из них: Мария, Лотта, Элла, Аники. Но клубы пара мешали найти их, а шляться без дела было опасно.

– Я тебя помою, – раздался бодрый голос.

Юсси. Беззаботно улыбаясь, он держал в руках банную шайку с горячей водой и мочалкой, пускавшей мутные разводы. Марьятта едва не разрыдалась от облегчения. Раньше она мылась с женщинами, будучи одной из них, но потом все изменилось… все так сильно изменилось.

Да, мужчины тоже ее мыли, как мыли себе подобного, но только потому, что Амай требовал чистоты даже от таких, как она. Но до того приходилось долго стоять, унизительно пялясь в пол, ожидая, пока за нее хоть кто-нибудь примется.

– Спасибо, Юсси, – прошептала она.

– Красный Амай запрещает благодарности, – сурово сказал Юсси и улыбнулся, смягчая сказанное: – Не стесняйся, мой других, и чистота найдет твое тело.

«„Чистота“ уже нашла мое тело, – с горечью подумала Марьятта. – Разве ты не видишь, Юсси? Я чиста настолько, насколько это возможно. И если быть собой означает быть грязной, то я желаю забиться в самый дальный уголок этого острова».

Клубы пара чуть схлынули, и на глаза попались Мария и Лотта. Экотаоны равнодушно отмывали двух грязных животных, не стесняясь касаться их пенисов. Но делали это скупыми движениями, будто отбывая ненавистную повинность. Впрочем, повинностью это и было.

Горячая вода полилась Марьятте на грудь, и она с наслаждением закрыла глаза. А когда открыла их, то заметила у второй печи Вирпи. Обладательница черных глаз следила за огнем. Ее главный атрибут, широкополая шляпка с лентами, остался где-то снаружи этой огромной бани. Рабочий сарафан, промокший от пота и влаги, обвис.

Но Вирпи была известна не только тем, что каждый третий день отвечала за работу каменных печей, или врачевала, или носила ту ненавистную шляпку. Вирпи исполняла волю Амая. Именно благодаря ее рукам женщины, отвергнутые мужским началом, становились в Иатриуме экотаонами. Срезались волосы, усекалась лишняя плоть, смыкалось естество.

При виде этого сосредоточенного чудовища, орудовавшего кочергой, в голове Марьятты зазвучал собственный крик, эхом пришедший из глубин памяти. Перед глазами возник образ пылавших холмов, не имевший ничего общего с реальностью или тем, что на самом деле происходило в том раздутом сарае, который полагалось величать Иатриумом.

«Я убью тебя, Вирпи. Разделаюсь с тобой твоими же инструментами. Как тебе это, а? А потом загляну в твою дырявую душу и посмеюсь. И буду хохотать, пока не лопну». Эти мысли доставили Марьятте неожиданное удовольствие. Мстить и угрожать обидчикам, хотя бы и мысленно, было очень приятно.

Пусть и не сразу, но до Марьятты дошло, что Юсси остановился. По какой-то причине прекратил ее мыть. Она перевела на него вопрошающий взгляд и все поняла.

Парень не сводил глаз с ее страшных ступней.

В груди Марьятты зародилось бездонное отчаяние. Ее ноги походили на ноги Аннели. «Уже мертвой Аннели», – напомнила она себе, только вряд ли это что-то меняло. Обе ее ступни не имели по нескольку пальцев, отчего она прихрамывала. Оставшиеся большой палец и мизинец – оба здоровенные и длинные, росшие чуть ли не от самой пятки, – не позволяли нормально ходить.

Марьятта никогда не увязывала эту особенность с той неприязнью, которую вызывала у мужчин. Пребывая в Яме Ягнения, она все ждала, когда спустится тот, кто признает в ней женщину. Но вот беда – снизу не было видно лиц тех, кто подходил к колодцу. Иначе она бы увидела ужас в их глазах.

Внезапно она все поняла. Причина неприязни лежала на самой поверхности. Страх общины перед Саргулом, облачным демоном, выливался в недоверие к птицам. Живым или огромным стальным – не имело значения. Главное, женщины с птичьими ногами тоже внушали подлинный ужас. Словно Саргул таким образом пытался проникнуть в общину. Вот и ответ. Будь Марьятта поопытнее для своих пятнадцати лет, поняла бы это сразу.

– Оставь их, Юсси, я уже чистая, – бросила она, закусив от стыда нижнюю губу.

Парень замешкался, не зная, как лучше поступить.

Марьятта перевела взгляд на Марию и Лотту, продолжавших в поте лица мыть мужчин. Заметила чуть дальше хмурую Аники. У экотаонов были чистые и ясные лица, на удивление пропорциональные. Все, что находилось выше бедер, тоже было по-своему прекрасно. Куда прекраснее, чем у остальных. Без изъянов. Естественнее.

Но вот ступни…

– Я здесь закончу, Юсси.

Из клубов пара вынырнула долговязая фигура. Старейшина. Антеро был единственным человеком в общине, который, как знала Марьятта, вообще не имел никаких уродств, столь угодных Красному Амаю. Седая мокрая борода. Редкие длинные волосы, облепившие голову и шею. Взгляд карих глаз был одновременно недоверчивым и лукавым. Эти же глаза не меняли своего выражения, когда руки отправляли жертв на смерть.

– Не волнуйся, Юсси, иди.

Парень с видимым облегчением поднялся, после чего поклонился старику и быстренько убежал.

«Юсси, постой! Не бросай меня!» – воззвала к нему Марьятта, боясь произнести эти слова вслух. Чуть не заплакала от досады.

– Не вини Красного Амая, экотаон, не надо, – произнес Антеро.

Он опустился на корточки и безбоязненно погладил уродливые ступни девушки, вызвав у той по всему телу неприятную дрожь. Взял мочалку. Со стороны могло показаться, что старик пришел на помощь члену общины, оказавшемуся в затруднительном положении. Только Марьятта знала, что это не так. Духовник был куда опаснее, чем Вирпи.

– Амай – отец мой, а я – верная дочь его, – прошептала Марьятта.

Она боялась опустить глаза. Тот факт, что ее мыл сам Антеро, говорил о многом. Например, о том, что ей не доверяют и что место следующей жертвы вот-вот перестанет быть вакантным.

– Саргул лишь инструмент Красного Амая, как и мы лишь носители невежества, – промолвил Антеро в смирении, столь же лживом, как и его улыбка. – Прости нас, экотаон. Но заруби себе на носу: только Амай никого не прощает.

Сказанное было одновременно предупреждением и угрозой, и Марьятта хорошо поняла это. Как и то, что может в любой момент обмочиться. Прямо на руки старику.

Антеро распрямился, оставив правую ногу девушки недомытой. В его взгляде была сталь. От лукавости или мягкой обманчивости не осталось и следа.

– А теперь, экотаон, ты помоешь меня.

– Конечно, старейшина Антеро, – просипела Марьятта. В горле у нее пересохло, хоть кругом и витала влага.

Едва не упав, девушка кинулась к ряду заготовленных банных шаек. Убедившись, что одна из них наполнена чистой водой, потащила ее обратно. Взбив в мочалке мыльную пену, Марьятта принялась омывать жилистую шею Антеро. Ее руки тряслись.

Старик улыбался, повторяя оскал статуи их темного бога.

11. Экспертиза и яд

1

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ЭКСПЕРТА № 135/7

27 апреля 2023 года.

Мне, Василию Николаевичу Трунько, поручено провести экспертизу по уголовному делу № 1001-01.

В соответствии со ст. 199 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации (далее – УПК России) руководителем Экспертно-криминалистической лаборатории г. Кемь мне разъяснены права и обязанности эксперта, предусмотренные ст. 57 УПК России. 27 апреля 2023 года предупрежден об уголовной ответственности за дачу заведомо ложного заключения в соответствии со ст. 307 Уголовного кодекса Российской Федерации.

На основании постановления Кемского межрайонного следственного отдела от 26 апреля 2023 года, вынесенного капитаном юстиции А. Ф. Геборевым, старшим экспертом В. Н. Трунько проведена криминалистическая экспертиза.

Время проведения экспертизы: с 10:05 по 15:22 (27 апреля 2023 года).

I. Описание поступивших на исследование объектов.

На исследование поступили 11 (одиннадцать) основных объектов, находящихся в упаковочном материале с пузырьками. Каждый объект представляет собой сферическую бусину диаметром 1,2 сантиметра. Бусины – черные, поверхностность – пористая. Объекты содержат русскоязычные литеры (по одной на объект): «Х», «Р», «М», «М», «Ф», «А», «Е», «А», «Ш», «О», «Ш».

Дополнительно на исследование поступили 11 (одиннадцать) ватных палочек, находящихся в упаковочном материале без пузырьков.

II. Вопросы, поставленные перед экспертом.

1. Каковы физические и химические свойства объектов?

2. Каково вероятное практическое применение объектов?

III. Исследовательская часть.

Основные объекты были условно промаркированы от одного до одиннадцати, после чего была определена весовая форма каждого из них. Средний вес – 2–3 грамма. Далее был взят соскоб с трех выбранных наугад объектов, а именно: с объектов № 3 (литера «Ф»), № 7 (литера «А») и № 10 (литера «Ш»). Полученный соскоб был исследован с помощью «Милихрома А-02». Вдобавок объекты исследовались на световом бинокулярном микроскопе «Аксиоскоп».

Дополнительные объекты были также промаркированы от одного до одиннадцати и также исследованы с помощью вышеупомянутых приборов.

IV. Выводы эксперта.

Основные объекты исследований представляют собой вулканические минералы, а именно: пемзу (маркеры № 1, 2, 4, 6, 7, 9, 11), шлак (маркеры № 3, 5, 8) и криолит (маркер № 10). Объектам намеренно придана сферическая форма. Внешняя оболочка объектов (не более 0,1 сантиметра) имеет устойчивую пропитку из нейротоксина животного происхождения.

Дополнительные объекты исследований в части ватного основания содержат кровь (В (III) Rh-) и тот же нейротоксин животного происхождения, обнаруженный на основных объектах исследования.

Учитывая, что основные объекты были извлечены из тела неопознанной девушки, считаю необходимым отметить, что обнаруженный нейротоксин опасен для человека. Однако общее количество вещества на всех объектах не превышает сублетальную дозу. Это позволяет говорить о поражении исключительно нервно-мышечных синапсов. Следствие такого поражения – нарушение координации движений и слабый, условно преодолимый паралич.

Дополнительные объекты исследования представляют собой стерильные зонды-тампоны. Применяются в бытовой гигиене. Материал ватной основы – хлопок (100 %). Материал палочки – полипропилен.

Также не имею возможности дать ответ на второй вопрос относительно основных объектов, поскольку это выходит за рамки моих специальных навыков и познаний.

Приложение: распечатка хроматограммы физико-химических свойств нейротоксина (2 листа).

2

Из книги «Сирены Амая: история шокирующего расследования», Ярослав Доргун, издательство «Черная Древесина», 2023 г., страница 106

«27 апреля Василий Трунько дал вполне исчерпывающий ответ относительно того, что могло ожидать „Архипелаг“ на Сиренах Амая. Попало ли заключение эксперта в нужные руки? Попало ли оно в них вовремя? Увы, нет и нет. Потому что этим же днем, 27 апреля, для следственно-оперативной группы „Архипелаг“ все закончилось.

Остается лишь гадать, сложилась бы судьба оперуполномоченного Назара Евсеева иначе, получи группа заключение эксперта до отплытия. Гадать и сожалеть.

Сам яд для „условно преодолимого паралича“ не так уж и сложно раздобыть. Достаточно арендовать какую-нибудь посудину, выйти на ней в море, этак на глубину в 25 метров, и достать заготовленные снасти. Можно, конечно, сесть в лодку на веслах и позвать на помощь двух гребцов.

Что бы вы ни выбрали – придется рыбачить. И если вам повезет, вы поймаете эту рыбу глубоко-красного цвета, благодаря которому „условно преодолимый паралич“ так легко достижим.

В Карелии водится множество рыб, и самая опасная из них – морской окунь. Эта рыбка снабжена ядовитыми железами. Хотите узнать, откуда поступает яд? Возьмите без перчаток окуня за плавники – и под кожу войдут не только лучи-колючки, но и белковый нейротоксин вместе со слизью. Особой опасности действительно нет, потому что ядовитые плавники в первую очередь предназначены для защиты от других хищных рыб. Но человек та еще рыба…

Именно яд морского окуня использовался Детьми Амая при отправлении своих дьявольских ритуалов.

И Симо Ильвес стал его первой жертвой».

12. Вечер «Архипелага»

1

Текст был пошлым и наглым. «Поганым, не годящимся даже для чтения у кучки мусора на берегу», – как сказала бы его мать, будь она жива. Тертту Ильвес не была святой, которая могла вальсировать на поверхности воды, зато она прекрасно умела играть на сцене.

Симо сидел в гостиной за компьютером и читал престранную книжицу. Он как раз остановился на главе «Потворство, но не принуждение», согласно которой считалось, что высшая стадия человеческого развития – осознание плоти. За окнами краснело небо, освещая гостиную багровыми светом, но следователь не замечал мрачных красок.

Вообще, разыскать «Сатанинскую Библию» было непросто. Хотя бы потому, что в книжных магазинах подобную литературу не продавали. Симо улыбнулся. Он представил, как выглядел бы со стороны, отыщи он бумажный вариант книги.

«Мне, будьте добры, вот ту книгу. Да-да, с рогатой тварью на обложке. Хочу в субботу устроить черную мессу. Только для своих, понимаете?»

Слава богу, интернет не знал таких проблем, и уже через сорок минут после того, как Симо вернулся домой, ему удалось раскопать электронную версию «Сатанинской Библии». Правда, за это пришлось выложить почти тысячу рублей. На главной странице сайта, украшенной красными сапожками и рогами, так и было написано: «Хочешь быть сатанистом – плати». И Симо заплатил, хотя быть еще кем-то, кроме себя, не собирался.

Следующий раздел книги ввел Симо в ступор, ибо там утверждалось, что сатанинский ритуал не подразумевает убийства ради ублажения богов. Но мертвая девушка, вопреки заявленному, явно ублажала некую сущность с помощью тех ритуальных штуковин. Или, по крайней мере, пыталась сделать это. Разумеется, против собственного желания.

Взяв блокнот, Симо быстро записал: «Яйцо или курица?» Это не казалось особо важным, но кто знает? Верно одно из двух. Либо Лавей, автор «Сатанинской Библии», когда-то побывал на Сиренах Амая и, обретя знание, переработал и разжевал его для масс. Либо же некто с Сирен Амая питал чересчур нежные чувства к творению Лавея.

«А может, исток вообще где-то в другом месте?» – Симо уронил голову на руки, затем оторвался от них и продолжил читать.

Также «Сатанинская Библия» не одобряла самоубийства, и Симо понял, что окончательно запутался. Он будто читал сокращенную и покореженную версию настоящей Библии. Ему не единожды приходилось просматривать главную иудейскую и христианскую книгу, но это происходило исключительно в гостях у навязчивой тетки Лены, да и то от большой скуки. И будь он проклят, если чтение Библии сделало его хоть капельку лучше.

Курить хотелось все сильнее. На языке словно возник кончик оголенного провода – кислый и ржавеющий.

Симо сунул в рот очередную жевательную подушечку, заменявшую сигарету, и с мрачным видом занялся этим самообманом. Услышал, как в замочную скважину входной двери вставили ключ. Появилось желание подурачиться, и Симо, взяв себя за подбородок указательным и большим пальцами руки, изобразил скучающего ценителя.

Вошла Лена. Красивая и в чем-то неуловимо строгая, она внесла с собой в квартиру аромат театральной пудры. От двери открывался прекрасный вид на рабочее место Симо, и Лена рассмеялась, обнаружив супруга в такой позе, да еще окрашенным лучами заката.

– Ты никак решил к нам в театр податься, дорогой? Предлагаю начать с роли Сеньора Помидора.

Они расхохотались.

Наблюдая, как Лена разматывает шарф и снимает пуховик, Симо вдруг осознал, что она вот уже семнадцать лет играет на подмостках «Вельзевула». Как начала в двадцать два, так и продолжает. А потом грянет финал – и жизнь уже не исполнить на бис. У них нет детей, но когда-нибудь они будут. Они здоровы, и этого достаточно, чтобы стараться и дальше, разве нет?

Лена прошла в гостиную и по-хозяйски расположилась на коленях Симо. Пахло от нее чудесно. Чувствовался душок какой-то старой и благородной одежды. Не иначе из театрального загашника выудили какую-то особо древнюю вещь.

– Ты поужинал, мой Сеньор Помидор?

Симо выразительно потряс блистером с подушечками никотиновой жвачки.

– Набит удобрением под самую макушку.

– Знаешь, Симо, когда-нибудь они спасут тебе жизнь.

Вид Лены при этих словах был столь многозначительным, что Симо ей поверил. Прочувствовал, что называется, до самого подвала. Придерживая эту чудесную женщину за ягодицы, он поднялся и понес ее в спальню.

В этом возрасте для любви требовалось немного удобства.

2

Ударившись о столешницу, пластиковый пакет с рекламой местного бара повалился набок, и Назар зашипел. В тот момент он боялся услышать еще одно шипение – литра пива, пускающего газы через пластиковую пробку. Слава богу, бармен не схалтурил, когда завинчивал ее, и зелень, сыр и, собственно, пиво не пострадали.

Он подошел к холодильнику и отпер морозильную камеру. Рука автоматически нырнула в холод и вынула серебристый брикет мороженого. Какое-то время Назар с недоумением смотрел на «Молочный полюс», а потом хохотнул.

На ум пришла Базовкина. Воспоминание о ее перекошенном лице и рте, исторгавшем какой-то чудовищный писк чуть ли не за гранью слышимости, вызвал новый приступ хохота.

Обычно Назар не заводил интрижек на работе. Однако в прошлом году на него нашла блажь, и Лора Базовкина, работавшая в том же ОВД по Кемскому району, только по делам несовершеннолетних, неким образом пробила в его правиле брешь. Как настоящий джентльмен, Назар пригласил ее к себе, чтобы угостить мороженым. Господи, и этот тупейший повод сработал! Но никто из них так и не получил желаемого: Лора осталась без мороженого, а Назар – без сладкого.

Продолжая изображать галантного ухажера, он отправился к музыкальному центру, чтобы включить ненавязчивый джаз, под который десерт пришелся бы по вкусу им обоим. Лоре же было предложено, как жертве джентльменских ужимок, добыть мороженое самостоятельно.

– Оно кажется подтаявшим, – пожаловалась тогда Лора, капризно надувая губки.

– Наверное, пока нес, приложил не к тому месту.

– Пожароопасный был очаг, да?

– Похоже на то.

Рассмеявшись, девушка уселась за стол, и ее груди большими каплями всколыхнулись в разрезе блузы, а потом она развернула «мороженое» и попыталась добыть кусочек острыми зубками. К сожалению, мороженая мышиная голова плохо поддавалась любым зубкам. Назар смотрел на девушку выпученными глазами, а Лора еще два раза успела куснуть холодный трупик мыши. Наконец она с недоумением подняла «мороженое» к глазам, и ее лицо перекосило от визга. В итоге грызун с твердым стуком ударился о трубу вытяжки, оставив на серебристой поверхности влажный след, а Лора покинула квартиру Назара. Ее крик был слышен даже в подъезде.

О случившемся по понятным причинам никто так и не узнал, но Лора с Назаром с тех пор даже не здоровалась.

– Да, Лора, не повезло тебе, – проговорил он, когда смех наконец-то отпустил его.

Назар вернул мороженое обратно в морозилку и вынул оттуда окоченевшую мышь. Оглядел ее. Да, такую целлофановую упаковку немудрено спутать с заводской. Но остальное, скажите на милость, ведь можно было разглядеть?

Выдав еще один смешок, Назар освободил мышь от целлофана, в который в зоомагазинах заворачивали подобный «корм». Затем переложил грызуна на диск микроволновки и разогрел в щадящем режиме. Подхватив мышь за потеплевший хвостик, Назар отнес ее к террариуму, стоявшему в углу гостиной, и аккуратно опустил внутрь.

Калигари, метровый маисовый полоз, неспешно запихнул угощение в рот.

– Другое дело, да, приятель?

Карамельно-песочный полоз не ответил, сосредоточенно проталкивая в глотку добычу, которой должно было хватить где-то на полторы-две недели.

«Вот бы и мне так», – с усмешкой подумал Назар. Конечно же, мышь, попавшая к Лоре в руки, тоже предназначалась Калигари… но досталась почему-то девушке, которой определялось совсем другое.

Не особо церемонясь, Назар поставил в микроволновку, в которой только что размораживал грызуна, вчерашние спагетти. Когда они разогрелись, засыпал их зеленью и тертым сыром.

Затем, взяв пиво и ужин, Назар отправился в ванную. Там включил горячую воду и, раздевшись, забрался в эмалированное ложе и попытался вытянуться. Завтра предстояло отправиться на Сирены Амая, а он продрог как собака. Хотелось согреться.

Открыв пиво, он сделал первый глоток и подумал: «Ну, Чабан, уже придумал, как обзовешь нас?»

Пятидесятилетний Степан Сальников, больше известный среди товарищей как Чабан, был их куратором от береговой охраны. Огромный и здоровый, он вполне мог играть в лапту подпиленным рельсом. А еще Чабан имел потрясающую способность – давать странные позывные. Если Назар не ошибался, в береговой охране до сих пор летала пара «Битлджусов» и плавал один быстроходный «Хаврош». Что и говорить, загадочны дела твои, Господи.

Как бы то ни было, завтра именно с Чабаном и его людьми предстояло поддерживать связь, пока следственно-оперативная группа будет рыскать по тайге в поисках деревенщин с кривыми зубами. Или сатанисты выглядят иначе?

Назару было на это плевать, и он, шмыгая носом, приступил к ужину.

3

Вероятно, в эту самую минуту между Назаром и Степаном Сальниковым, которого оперуполномоченный назвал Чабаном, установилась в некотором роде ментальная связь. Потому что Степан, этот крупный и неглупый мужчина, отвечавший за безопасность побережья Кеми и Беломорска, действительно ломал голову над позывным для следственно-оперативной группы.

Он тоже находился у себя в холостяцкой квартире и тоже пытался приступить к ужину, хоть и не в ванне, а за компьютером, чего обычно себе не позволял. На тарелке остывал стейк, вдобавок ломоть говядины был пережарен. Но любой кулинарный промах можно исправить водкой с тоником.

Степан в задумчивости водил курсором по экрану, выбирая позывной. Генератор кличек для животных предлагал задарма прозвище для абсолютно любого питомца: кошки, собаки, грызуна, амфибии. Немного подумав, Степан остановил свой выбор на кличке для лошади.

– Ну, ребятки, какой у вас завтра день? – пробормотал он, мысленно обращаясь сразу ко всем членам группы.

Дело было, скажем прямо, довольно-таки мерзкое. Хотя бы потому, что именно это убийство не имело ничего общего с человеческими эмоциями, отвечавшими за типичные проявления жестокости. Жена, заставшая мужа с любовницей, в состоянии аффекта способна размозжить обоим головы кухонным молотком. Выпивоха запросто ударит собутыльника топором только за одну усмешку, когда речь странным образом зайдет о ценных бумагах. И тому подобное.

Ревность, гнев, зависть, злоба – вот четыре причины всех умышленных убийств в мире. Ну, еще к ним можно причислить религиозный экстаз.

Именно так объяснил ситуацию Симо Ильвес, когда сегодня, около четырех пополудни, подавал запрос на включение в состав группы религиоведа и патологоанатома, с чего-то решившего, что он медик. Степан было заартачился, потому что гражданским не хрен ловить в таких делах, кроме пуль и ударов ножей на свои задницы.

«Да, по-моему, так я Симо и ответил: не хрен», – с улыбкой подумал Степан.

Но в итоге он все равно согласился включить их в группу – и не в последнюю очередь потому, что увидел фотографии той бедняжки. Если психопатов, сотворивших подобное, поможет отыскать ищейка-религиовед – прекрасно. Значит, так тому и быть. Медик тоже не будет лишним. Вдобавок в составе группы отправятся Черкашин и Голанов. А эти двое могут и пострелять в случае чего.

Почему в группе всего семеро? Потому что подозреваемых пятеро. Так сказать, по количеству пар прорезиненных сапог, как упомянул Симо. Перевес на нашей стороне, не думаете? Ха-ха. Степан так не думал. Расследование будет проходить при участии береговой охраны, так что он, как говорится, будет не только держать руку на пульсе, но и сожмет эту конечность до посинения, если потребуется.

Наконец он кликнул по значку «СГЕНЕРИРОВАТЬ», и следственно-оперативная группа в мгновение ока обзавелась позывным «Архипелаг».

«Неужели кто-то действительно назвал бы так жеребца?» – изумился Степан.

Поразмыслив, он пришел к выводу, что кличка одинаково хороша и для лошадей, и для людей, готовых выполнять тяжелую и опасную работу. Позывной был аккуратно внесен в открытый блокнот, чтобы уже назавтра очутиться в документации береговой охраны.

По столу пошла вибрация, и Степан перевел взгляд на смартфон. Звонила Альбина. Завтра она должна была вернуться в Кемь после однодневного визита к сестре. Что ж, вероятно, следующую ночь он проведет не один.

Он принял входящий вызов и улыбнулся, услышав знакомый голос:

– Привет, красавчик. Какого цвета на тебе трусики?

Степан хохотнул, показывая, что не прочь пошутить, и шепотом ответил:

– Почему бы тебе не звать меня – Архипелаг?

Первый кусок остывшего стейка наконец-то отправился в рот.

4

Контрольных работ по ОРКСЭ[3] за четвертую четверть набиралось немногим больше девяноста, и уже к следующему вторнику необходимо их проверить. Хоть работа в Управлении образования и была основной, наибольшее удовольствие Ева получала от преподавания ОРКСЭ и ОДНКНР[4] в cредней общеобразовательной школе № 2.

Мельком просмотрев первую контрольную, Ева поставила бледно-красного цвета «пятерку» и на ощупь взяла следующий лист.

Мысли, словно примагниченные, крутились вокруг той мертвой девушки. Бедняжка не просто страдала перед смертью – она перенесла чудовищные муки, что в данном случае означало: умерла в полном соответствии с догмами сатанинской церкви. Запечатленное на снимках тело, вобравшее в себя цвета мела, венозного пурпура и желтизну неспелого лайма, опять возникло перед глазами.

«Господи-господи-господи, какой ужас!» – в который раз подумала Ева, почти не глядя ставя очередную отметку.

Она сидела на диванчике, подтянув к себе ноги и положив на колени чистую разделочную доску, на которой и проверяла контрольные. Еву передернуло, и она сообразила, что держит одну из контрольных, пробегая взглядом один и тот же ответ. Темой работ значились «Добро и зло», и один из вопросов предлагал учащимся закончить фразу: «О человеке говорят, что он злой, когда он…» Чимина Мария из четвертого «Б» посчитала, что человек злой, когда он «делает больно другим».

«Верно, Маша, и той бедняжке сделали очень и очень больно», – подумала Ева.

В следующей работе злым посчитали того, кто «громко кричит».

«О человеке говорят, что он злой, когда он…

…не делится.

…обижает животных.

…трогает тебя в запретных местах.

…стреляет в других людей.

…черный внутри».

– Господи боже! – Ева зажала рот руками. Глаза не отрывались от последнего ответа.

Черный внутри.

Контрольные съехали на пол, растянувшись по ковру белой неровной дорожкой, когда Ева встала. Она перебежала за рабочий стол и вывела компьютер из режима ожидания. Заниматься и дальше школьными делами было глупо, учитывая, что завтра им могли повстречаться те, кто были черными внутри.

Ева углубилась в подборку статей, посвященных сатанизму, которые успела собрать после возвращения из морга. Ее нынешних познаний вполне хватало, чтобы с уверенностью судить о многом, но она только сейчас прочувствовала – до мурашек, до огромных, крупных мурашек, – что люди, поклоняющиеся Сатане, черные внутри.

Перед ее мысленным взором возник комичный образ Регины. Та, тряся сережками и двойным подбородком, пятилась, пытаясь закрыть толстой задницей «иисусову коллекцию», которую собрала у себя в кабинете. Но все падало и рассыпалось, падало и рассыпалось, ломаясь и разваливаясь на куски.

По неясным для нее самой причинам Ева на прошлой неделе, когда все разошлись на обед, заглянула в личное дело Регины. И узнала, что Регина Вадимовна Ошукова, семьдесят второго года рождения, в браке с двухтысячного, мать двадцатилетнего балбеса, проживает на Каменевой, дом семь.

Здесь можно было бы сделать паузу и начать гадать, для чего Еве понадобился домашний адрес начальницы. Действительно – для чего? Чтобы как-нибудь вечерком, вооружившись пиццей с ананасами, нанести визит вежливости? Чтобы закопать топор войны с помощью бутылки недорогого вина? Или дело все-таки не в попытке навести мосты?

И на миг, всего на мгновение, Ева ощутила, что тоже черная внутри. Потому что голосок, пришедший из самых глубин ее души, раскрыл истинную причину того, зачем ей хотелось навестить Регину. Ева очень хотела отстоять свою точку зрения, и она была готова даже на то, чтобы, крича о многообразии религий, воткнуть в глотку стерве пику.

5

Харинов тоже готовился к завтрашним мероприятиям. Он со всей тщательностью, с какой обычно проводил вскрытия, почистил подходящую одежду для поездки и собрал саквояж, превратив его в мощную походную аптечку. Не то чтобы он действительно собирался врачевать всех направо и налево, просто требовал долг врача перед потенциальными пациентами.

Но что такое долг, если его нельзя разделить с женщиной? Можно разделить с ней пирог с повидлом или зарплату, но только совместный долг мог сплотить мужчину и женщину сильнее брака.

Харинов вот уже четвертый год питал к Лине чувства, которые можно было охарактеризовать как нежные. В конце концов, они работали вместе. Почти. Лина – в криминалистическом отделе ОМВД России по Кемскому району, а он – в городском морге, изредка выступая в качестве специалиста по судебно-медицинским экспертизам.

«Ты эксперт, и я – где-то рядом. Так почему бы нам не провести парочку совместных экспертиз? Можно начать со вскрытия бутылочки чего-нибудь горячительного», – порой думал Харинов, и его передергивало от отвращения. Слишком уж пошло подобное предложение звучало даже у него в голове.

Но сейчас ему выпал редкий шанс показать себя во всей красе, и под красой Харинов подразумевал свой внутренний мир, больше походивший на прокопанный туннель под кладбищем. Сплошь темень да хихиканье, вызванное табличкой «Наденьте, пожалуйста, каску: с потолка могут свешиваться бледности».

В домашнем халате с черными и красными полосками, он прошел в гостиную, на стенах которой висело несколько абстрактных картин. Развалился на диване и взял пульт от телевизора.

Несмотря на гадливость, которую неизменно вызывала у общества выбранная им стезя, она приносила Харинову неплохой заработок. Конечно, не такой хороший, как у того же владельца похоронного бюро, но достаточный, чтобы хватало на ежегодную смену дорогих моделей телевизора, приличную звуковую систему и безупречную звукоизоляцию квартиры, иначе первые два пункта потеряли бы всякий смысл.

Экран телевизора потемнел, и появилась узнаваемая эмблема кинокомпании «Уорнер Бразерс». Потом щит с буквами «WB» сменил короткий видеоряд, и возникла надпись: «Фильм Уильяма Фридкина». Где-то принялись тревожно повизгивать скрипки, пробирая до мурашек, и Харинов в нетерпении заелозил, запихивая полы халата поглубже между ног.

Вряд ли кто-нибудь назовет просмотр фильма «Изгоняющий дьявола» подходящим способом привести мысли в порядок, особенно на фоне предстоящего визита в потенциальное логово сатанистов. Но Харинов так не считал. В конце концов, каждый пьет только те витаминки, в которых нуждается.

6

Что-то тревожное и неосязаемое, как сорванная ветром паутина, пронеслось по квартире, и Лина открыла глаза. Какое-то время она собиралась с мыслями, а потом сняла с груди раскрытую книгу Пола Шелдона «Возвращение Мизери» и, захлопнув ее, положила на столик. Кот Бодьян приоткрыл зеленый глаз и, оставаясь в том же положении клубка, забравшегося под мышку, более ничем не показал, что тоже проснулся.

По квартире-студии плавали тени, рождавшиеся от игры воды и света. Пошел дождь, и его капли, бежавшие по оконным стеклам, подхватывали блики вечерних улиц и превращали в бесформенные силуэты. Погладив кота, Лина встала с дивана.

Она четко помнила, как услышала это – то, что ее пробудило. Будто в дожде, прячась за стуком капель и гулом машин, пронеслось нечто огромное и мощное. Задержавшись на высоте четвертого этажа, это самое нечто царапнуло оконные рамы. Полоснуло когтями по пластику. Клак-крж. Будто пыталось добраться до ее разума.

Прекрасно понимая, что ведет себя странно, хуже того – иррационально, Лина бросилась к окну. Откинула голубоватый газовый тюль, с шумом выдохнула, ожидая увидеть нечто странное. Но вечерняя Кемь не предполагала, что среди коробок домов и огней или над шоссе будет парить нечто черное и крылатое. Оконные рамы, насколько могла судить Лина, тоже были как будто целы.

Оставив широкое окно зоны гостиной в покое, она включила свет и прошла на кухню. Там налила себе стакан воды и залпом его осушила. Но простое действие не принесло желанного удовлетворения. Наоборот. Внутренний зуд, источник которого невозможно было установить, лишь усилился, словно на повышенных оборотах заработал далекий визгливый мотор.

Испытывай Лина истинный голод, она бы без труда угадала, что требуется организму. Однако она не хотела есть, вовсе нет. Подсознание отчаянно тянулось к чему-то размытому, размазанному по воспоминаниям, пока еще запертым в памяти.

«Это какой-то образ», – вдруг поняла Лина и с облегчением ощутила, как псевдоголод частично затих, показывая, что она на верном пути.

Лина распахнула холодильник, и Бодьян спрыгнул с дивана. Выставив хвост в потолок, он побежал на знакомый звук, тараща при этом голодные глаза.

– Это не тебе, успокойся, – прошептала Лина.

Она судорожно обшаривала взглядом полки с продуктами. Жирный творог с изюмом. Бананы. Все не то. Неожиданно ее внимание привлекла охлажденная куриная тушка. Четвертая, если не третья часть этой курицы предназначалась Бодьяну. В основном – голова с повисшим гребешком, крылышки, пупырчатая кожа и лапы.

Лина выдернула курицу из холодильника и разорвала упаковочную пленку. Она не сводила глаз с куриных лап. Ороговевшие бугорки, когти, рудиментарные зачатки шпор. Странный псевдоголод затихал, шепча и шепча на ушко: «Да, ты почти нашла это. Почти…»

Пальцы разжались, и куриная тушка плюхнулась на пол, к радости вздрогнувшего Бодьяна. Оставив кота наслаждаться вторым ужином, Лина прошла к компьютеру. Без труда отыскала папку с сегодняшними снимками. Узнай кто-нибудь, что она хранит подобное на жестком диске у себя дома, и ее карьера съехала бы вниз быстрее, чем желток тухлого яйца по вощеной бумаге.

По экрану рассеялись фотографии мертвой девушки, обнаруженной на каменистом берегу недалеко от Пираостровска.

Словно оттягивая приближающийся оргазм, Лина попыталась отвлечься на что-то менее интересное. Но все рельсы вели туда, и она спустя несколько секунд безуспешной борьбы сдалась. Увидела то, что пробудило в ней странную смесь из тоски и необъяснимой любви.

Все пространство экрана занял снимок, запечатлевший ступни трупа, бесцветные от длительного пребывания в холодной воде. Лина тихо заскулила. Генетическая патология, наградившая мертвую девушку птичьими лапами, ей показалась прекрасной.

Некий участок разума принялся твердить, что это ненормально. Нездоро`во, в конце концов! Очнись! Скрестив руки на груди, Лина откинулась на стуле, как делала всегда, если работа полностью становилась умственной, и попыталась осмыслить свое состояние.

Все было в полном порядке, когда она вернулась домой с дежурства. Бодьян, получивший мясные консервы «Хвост Пистолс», без которых он напоминал пищащую сигнализацию, не даст соврать. Позднее, около пяти, позвонил Симо Ильвес и спросил, согласится ли она присоединиться к оперативно-разыскным мероприятиям на Сиренах Амая.

Лина, конечно же, согласилась. Едва не закричала от восторга, хотя и сама не понимала, в чем дело. Чтобы успокоиться, она решила прилечь и почитать, да так и задремала на диване, оставшись в домашнем халате и шлепанцах.

Вдруг она почувствовала осторожное холодное касание. Вскрикнув, Лина обнаружила, что держит в руке канцелярский нож с черно-желтой ручкой. Металлический сегмент ножа обломился и теперь торчал между вторым и третьим пальцами левой ноги. Лина так увлеклась изучением фотографий, что не заметила, как поставила ногу на сиденье стула, взяла нож и попыталась разрезать тонкую перепонку из собственной кожи.

Соскочив со стула, она поспешила за аптечкой. Капельки крови отметили ее путь. С лица не сходила улыбка. Зато все наконец-то встало на свои места.

Лина смертельно завидовала уродству мертвой девушки.

13. Беседа (фрагмент 1)

Раздался щелчок, и послышался скрип ножек стула по линолеуму. Одновременно с этим явственно прозвучал вздох. Легонько стукнуло нечто практически невесомое. Потолочный вентилятор порождал звуки ввум-ввум-ввум.

– Закурите? – Вопрос был задан мягким и будто бы упреждающим тоном.

– Нет, благодарю.

– Хорошо. Тогда приступим. – Первый голос откашлялся и с официальными нотками сухо произнес: – Пятое мая, два сорок пополудни, помещение ОМВД России по Кемскому району, Гористая, семь. Аудиозапись беседы осуществляет подполковник ФСБ Андрей Иннокентьевич Абрамов. Представьтесь.

– Две тысячи двадцать третий.

– Что, простите?

– Вы забыли год назвать.

– Инициатива – прекрасно, Владислав. А теперь представьтесь, пожалуйста.

– Владислав Евгеньевич Терехов, двадцать восемь лет, старший лейтенант, участковый уполномоченный полиции ОМВД России по Кемскому району.

– Замечательно. – Чиркнула зажигалка, и последовал характерный звук, каким обычно сопровождается процесс всасывания дыма. – Может, все-таки закурите? Нет? Хорошо. Как долго вы знаете Симо Ильвеса?

– Я пришел в органы в восемнадцатом году, и Симо уже работал. Так что примерно с того времени.

– Очень хорошо. Как вы можете его охарактеризовать? Какой он?

Ножки стула скрипнули, говоря о нервозности сидящего на нем.

– С этим вопросом вам лучше обратиться к Алексееву или в отдел кадров.

– Так и сделаем, спасибо за подсказку. Ну а вы что о нем скажете?

– Ну… он исполнительный и безразличный. Да, именно так.

– Безразличный? Вот как? Любопытно. Почему же?

– Он не прощает чужих промахов, даже если якобы виноватый был совершенно ни при чем.

– Вы его недолюбливаете?

Дребезжание стула сообщило о том, что сидящий на нем силился совладать с волнением.

– Это так важно?

– Ответьте, пожалуйста, на вопрос, Владислав.

– Симо чересчур умный для работяг в погонах вроде меня.

– Что ж, вполне себе хороший ответ. – Последовала еще одна затяжка, на сей раз как будто сквозь зубы. – Согласно графику дежурств, вы, Владислав, находились в составе следственно-оперативной группы, выехавшей двадцать шестого апреля на место происшествия. На диком пляже близ Пираостровска был обнаружен труп. Расскажите об этом.

– Да что тут рассказывать? Все было как обычно. Поступило сообщение от мужика, выгуливавшего на берегу собаку с такой еще забавной кличкой…

– Пикуль.

– Да, точно, Пикуль. Так вот, мы приехали на место и…

– Вам плохо?

– Вы бы видели ту бедняжку! Вместо грудей – рубцы, сама вся в порезах. Я чуть не блеванул.

– Я видел фотографии, Владислав. А еще я был на Сиренах Амая спустя несколько часов после того, как там все закончилось.

– Господи! Это, наверное, выглядело ужасно, да?

– Фантазии не хватит, чтобы описать.

– Я, пожалуй, закурю.

– Конечно. Но давайте вернемся к берегу и Симо Ильвесу, приехавшему на место происшествия. Каким он был в тот момент?

Снова чиркнула зажигалка.

– Он был самим собой, если вы об этом. Никаких заскоков, ничего особенного. Если так посмотреть, то его эти зверства не особо шокировали. Симо просто делал свою работу.

– Прекрасно. Может быть, с его стороны были какие-то странные взгляды, которые он бросал на мертвую девушку? Он не казался раздраженным или злым?

Отвечавший хмыкнул и затянулся:

– Видимо, я должен проговорить это как положено, да?

– Возможно.

– Нет, Симо Ильвес не казался раздраженным или злым.

– Замечательно. Тогда такой вопрос. Совершил ли Симо Ильвес ошибку, взяв с собой на остров неподготовленных людей?

– Вы про патологоанатома и ту девушку-религиоведа?

– Да. Я имею в виду Бориса Андреевича Харинова и Еву Григорьевну Ивкову.

– Конечно, совершил! Симо не должен был тащить с собой гражданских! Кто вообще такое позволил?

– И вы бы, Владислав, куда лучше подошли на эту роль, я прав?

Установилось молчание, длившееся чуть больше минуты. За это время возникло и пропало крошечное потрескивание, сказавшее о том, что одну из сигарет затушили.

– Черт возьми, вы что, и под меня копаете?

– Мы просто копаем. – Первый голос погрустнел. – Вы ведь хотели отправиться на остров, Владислав, верно? Вы даже подали по этому поводу служебную записку, не так ли?

– Да.

– Почему вы подали ее на имя Степана Сальникова, заместителя руководителя департамента береговой охраны по республике Карелия? Почему не обратились к своему непосредственному начальнику или напрямую к Симо Ильвесу? Вам ведь хорошо известен порядок подчиненности.

– Почему? Потому что Чабан не отшивает людей так, что потом сам себя начинаешь ненавидеть… Мы можем сделать перерыв? Хочу глотнуть воздуха.

– Да, конечно… В аудиозаписи беседы с Владиславом Тереховым объявлен перерыв.

Раздался щелчок, и все шумы оборвались.

Часть II. Сирены Амая

14. Отплытие

На юго-восточном городском причале топталась группа из четырех человек. Еще двое, в красных куртках с отражающими элементами, подготавливали «Северную Звезду» к отплытию. Погода была переменчивой, словно в станок, ткавший серое полотно утренних туч, попали голубые стеклышки. И теперь через эти окошки проглядывало весеннее небо.

Катер, предназначенный для прогулок и рыбной ловли в открытом море, вполне мог сойти за таковой, если не брать в расчет, что под штурвалом, больше напоминавшим автомобильный руль, был спрятан автоматический карабин и еще один находился в нише под кухонным шкафчиком. Еще имелся ящик с сигнальными пиротехническими средствами. В нем, скрытые за однозвездными ракетами, сигнальными огнями и дымовыми шашками, лежали две «Гюрзы»[5].

Глядя, как два сотрудника береговой охраны безупречно изображают экипаж нанятого катера – переругиваются и спорят из-за того, кто в прошлом месяце натирал корпус мастичным воском, – Назар улыбался. Если на кого и можно было целиком положиться, так это на них. Сам оперуполномоченный чувствовал себя прекрасно – и не в последнюю очередь потому, что горячая ванна накануне вытравила озноб из костей.

Но улыбка померкла, когда взгляд остановился на Еве и Харинове. Потенциально опасная парочка мило переговаривалась. Возможно, о том, как бы получше пустить мероприятие под откос.

Назар нахохлился. В своих армейских ботинках, непромокаемых штанах, пятнистой куртке и раскатанной по голове шапочке он был похож на мрачного рыбака, позабывшего в гараже любимый гарпун.

– Симо, пока не поздно, отправь этих двоих по домам.

Симо повернул в их сторону голову, потом внимательно посмотрел на оперуполномоченного.

– Даже Харинова? – уточнил он с улыбкой. – Еще спасибо скажешь, когда он в полевых условиях оставит на тебе аккуратный стежок.

– Он же шьет трупы, Симо!

– Ничего, сегодня немного пошьет живых.

Назар скривился и три раза сплюнул через левое плечо.

На самом деле Симо разделял сомнения оперуполномоченного. Однако у них нет времени, чтобы рассуждать, правильно ли они поступают, говоря «салют» там, где нужно сказать «прощай». От этих людей могли зависеть их жизни.

Из глубин подсознания всплыл голос Лены, пронизанный вечной заботой: «Знаешь, Симо, когда-нибудь они спасут тебе жизнь». Конечно же, она имела в виду подушечки никотиновой жвачки, а не этих двоих, но фраза удачно вписывалась в момент. Тем не менее рука сама нырнула в боковой карман куртки. Упаковка «Никоретте», зажатая в ладони, принесла неожиданное успокоение.

На причале показалась Лина. Она тоже сменила верхнюю одежду. Ее лицо оставалось все таким же суровым и непроницаемым, хоть на голове и красовалась цветная вязаная шапка с помпоном. Пуховик цвета серебрянки шуршал и блестел при ходьбе.

Всех охватило волнение. Нет, ничего особенного с появлением Лины не случилось. Но она была последним членом «Архипелага», а это означало, что следственно-оперативная группа, получившая «лошадиный» позывной, вот-вот отправится навстречу неизвестности. И скорее всего, в той самой неизвестности бродят психопаты, ожидавшие свои пять пар сапог, именно те, кто изуродовал и убил девочку-подростка.

Заметив в руке Лины неизменный криминалистический чемоданчик, Харинов галантно шагнул вперед и качнул медицинским саквояжем из натуральной кожи и с блестящими застежками.

– Чокнемся? – предложил он, имея в виду их профессиональный багаж.

В своем сером пальто и неуместном экстравагантном котелке патологоанатом напоминал доктора Викторианской эпохи. Правда, доктора прошлого не носили современных галош поверх дорогих итальянских туфель. Но кого это волновало? Уж точно не Харинова, едва не начавшего вилять хвостом при виде предмета обожания.

– Я не опоздала? – спросила Лина. Ее тяжелый взгляд уперся в Симо, обойдя вниманием патологоанатома.

– Вы точны как песочные часы, Лина, – вставил Харинов.

– Не беспокойтесь, вы вовремя, – сказал Симо и пожал ей руку, поскольку не делил коллег по половому признаку.

Ему и до этого встречались сомнительные сигналы от тех, с кем он работал. Кто-то целенаправленно подавал кисть ладонью вниз, что говорило о желании доминировать. Кто-то делал ладонь ковшиком, мастеря из нее таким образом орех, который не всякому будет по зубам.

Но то, что Симо ощутил в рукопожатии Лины, заставило его брови сдвинуться к переносице. Обычно сухое и сдержанное, сейчас рукопожатие изменило амплитуду. Кисть Лины словно имитировала движение оружейного затвора или ножа, воткнутого в плоть. Такое рукопожатие, как правило, встречалось у убийц. На миг это выбило Симо из колеи.

– Ну что, отправляемся? – поинтересовался Харинов, лучась идиотской улыбкой.

Сотрудники береговой охраны подошли к поручням катера и облокотились на них, ожидая распоряжений.

Ева украдкой протянула руку Лине и шепнула:

– Ева. Надеюсь быть полезной.

– О, и я на это надеюсь, – отозвалась Лина, так и не представившись в ответ.

Не то чтобы это сильно задело Еву, вовсе нет. Временами мир вообще состоял из таких вот непробиваемых «регин». Так стоило ли попусту переживать? Она решила, что не стоит.

Симо окинул быстрым взглядом группу и задумался, требуется ли им какая-нибудь легенда. Да, все по большей части выглядели как туристы-рыболовы, нанявшие катер в совершенно неподходящее время. Но как быть с профессиональным инвентарем Лины и Харинова, когда они прибудут на остров? Эти коробки не очень-то вязались с образами любителей морских прогулок.

Еще раз оглядевшись – на этот раз для того, чтобы убедиться, что поблизости нет лишних ушей, – Симо сказал:

– Наша задача – прибыть на Сирены Амая, отыскать следы убийц и, если ситуация выйдет из-под контроля, вызвать подкрепление. Мы не знаем, что нас ждет, поэтому мы – группа малознакомых людей, записавшихся на экскурсию по островам Онежской губы. Этой легенды придерживаемся до тех пор, пока в ней не отпадет надобность. Это всем ясно?

Никто не кивнул, но этого и не требовалось.

– Нас будут сопровождать Черкашин Виктор и Голанов Евгений, – продолжил Симо. – Они из береговой охраны. В случае чего – прикроют.

«Рыбаки» с серьезными лицами по очереди подняли руки, когда прозвучали их имена. Теперь даже представить было сложно, что они пару минут назад препирались из-за какой-то полировки корпуса.

– А теперь самое важное. – Симо выдохнул, пытаясь сообразить, как получше донести следующую мысль. – С нами отправляется специалист по религиоведению. Ева Ивкова. Вот она. И если она прикажет улыбаться или затянуть «Отче наш» – вы сделаете это. И немедленно.

– Даже если в этот момент кто-то из нас будет разжимать капкан, повисший на ноге? – уточнил Назар, чудом удержавшись от того, чтобы не подпустить в голос ехидства.

– Верно, Назар. Ева – наш миноискатель религиозных снарядов, если угодно. Поэтому относитесь к ее словам серьезно.

Оказавшись в перекрестье взглядов, Ева ощутила неловкость. Никакого дружелюбия, только слабый профессиональный интерес. Она сдвинула края капюшона парки к лицу и спрятала в них нос.

– Я вас не подведу, – зачем-то пробормотала она.

– Не сомневаюсь, – отозвался Симо. – Если вопросов нет – прошу на борт.

Вопросов не было, и Назар первым затопал по задрожавшему трапу. Следом двинулся Симо. Ева пошла третьей, все еще чувствуя, как ей казалось, недовольство остальных, вызванное ее столь высоким статусом.

Засуетившись, Харинов подал Лине руку, помогая взойти на борт.

– Известно ли вам, дорогая Лина, такое понятие, как «перчатки смерти»?

– Конечно, – ответила та с каменным выражением лица.

– Тогда вам наверняка будет интересно послушать о том, как однажды мне довелось их примерить, помогая составить дактокарту неизвестного.

Камень треснул, и Лина улыбнулась, позволяя увлечь себя в беседу.

Катер «Северная Звезда» отчалил, выходя в холодное море.

15. «Твисты планеты»

Из ежемесячной газеты «Твисты планеты», № 6, июнь, страница 2:

ОСТРОВНОЙ ГИГАНТИЗМ:

ПРАВДА ИЛИ ВЫМЫСЕЛ?

«В рубрике „Земля чужая“ мы продолжаем публиковать интервью с различными деятелями науки. На этот раз в редакции „Твистов планеты“ побывал Альберт Феликсович Баданин, профессор Института биологической систематики имени К. М. Бэра, известный своим экстравагантным научным трудом „Бег в легочных мешках“. Беседа, как обычно, проходила в формате вопрос-ответ.

Вопрос: Альберт, добрый день. Спасибо, что уделили нам время. Давайте начнем с самого простого. Что такое „островной гигантизм“?

Ответ: Добрый день, добрый. Грубо говоря, „островной гигантизм“ – это феномен. Биологический, разумеется. И в первую очередь он связан с так называемой островной изоляцией. Согласно правилу Фостера, отдельный биологический вид с каждым следующим поколением может увеличиваться или уменьшаться в размерах, находясь в прямой зависимости от ресурсов острова или хищников.

Вопрос: Уменьшаться?

Ответ: Да. Но это уже „островная карликовость“: когда из-за недостатка пищи биологический вид становится меньше или попросту вымирает. Зачастую это связано с тем, что в ограниченном пространстве шансы на выживание выше у особей маленького размера. Островные лисицы с Канальных островов, флоресский человек, также известный как „хоббит“, – примеров много.

Вопрос: Погодите, вы сейчас на полном серьезе сказали „хоббит“?

Ответ: Именно так я и сказал. На полном серьезе. Полагаю, Толкин был бы счастлив, доживи он до две тысячи третьего года, когда на острове Флорес были обнаружены тысячелетние останки „хоббитов“.

Вопрос: Невероятно. Похоже, у нас с вами появился повод для еще одной встречи. Но вернемся к „островному гигантизму“. Как вам известно, в конце апреля текущего года всю страну потрясла история Сирен Амая. Что вы об этом думаете?

Ответ: Что я думаю… Думаю, все, что случилось с той группой и происходило на острове, – ужасная, ужасная трагедия. А вообще, если говорить об „островном гигантизме“, Сирены Амая – классический пример того, как некоторые биологические виды, имея необходимый запас ресурсов и среду, свободную от хищников, могут вырасти до феноменальных размеров.

Вопрос: Какие крупные виды животных были обнаружены на Сиренах Амая, Альберт?

Ответ: Ну, по большей части это травоядные животные из биома „Тайга“ – зайцы, бурозубки, кабарга, косули. Самый крупный обнаруженный заяц имел вес немногим больше пятидесяти семи килограммов, представляете?

Вопрос: Пятьдесят семь килограммов? Удивительно! Не хотелось бы случайно натолкнуться на такого монстра на улице. А вам?

Ответ: И мне. (Альберт смеется.)

Вопрос: Как известно, на острове обитала религиозная община. „Дети Амая“. Выходит, человек тоже занимал определенную нишу в островной изоляции, однако его присутствие не повлияло на рост животных. Точнее, не замедлило его и не остановило. Почему так?

Ответ: Насколько я знаю, общине вполне хватало пищи, получаемой от ведения хозяйства. Куры, овцы. Охотой Дети Амая промышляли только по необходимости. Больше рыбной ловлей. К тому же община не держала собак или каких-то иных одомашненных хищников, которых можно было бы отнести к интродуцированным.

Вопрос: Интродуцированным?

Ответ: Чужеродным. Завезенным на остров в результате деятельности человека.

Вопрос: А давайте немного пофантазируем, Альберт. Можно ли предположить, что изолированный человек, имея неограниченный доступ к пище – самой вкусной и, конечно же, полезной – и не имея врагов, сумеет увеличить размеры в следующих поколениях?

Ответ: Это маловероятно. Скорее всего, первые испытуемые попросту разжиреют и утратят всякую привлекательность для противоположного пола. На том, полагаю, эксперимент и закончится.

(Смеются все.)

Вопрос: Прежде чем мы продолжим, Альберт, хотелось бы задать вопрос, который интересует всю редакцию „Твистов планеты“. Почему ваш труд о загадках легочной системы насекомых получил такое название: „Бег в легочных мешках“?

Ответ: О, это просто. Название придумал мой младший сын. Головастый парень, надо сказать. И я подумал: а почему бы и нет?»

(продолжение на стр. 11)

16. Дозорный

Кусок вяленого мяса разжевывался с трудом, но Тео знал, что если отнесется к процессу жевания спустя рукава, то уже через пару часов в животе появятся боли. Поэтому он старался изо всех сил, тщательно работая челюстями. Кроме того, он внимательно осматривал горизонт. Материк почти терялся из виду, закованный в утреннюю дымку.

Еще Тео с интересом заглядывал в потрепанную книгу, которую притащил с собой. «Мауса» Арта Шпигельмана он зачитал буквально до дыр и сейчас заново знакомился с историей в картинках про мышей-евреев и котов-нацистов. В общине было не так много книг для чтения, но почти все они говорили об одном: о злости, которая бесконечно бушует на материке, и о странных существах, которые шагают на длинных ногах по океанам, чтобы взглянуть на жидкие часы. Словом, каждая книжка уговаривала остаться на острове.

Будь Тео понастойчивее, ему бы разрешили брать с собой даже тот засаленный альбом с глянцевыми страницами, на которых тигры охотились за гранатовыми зернышками. Но какой прок в одних картинках, если к ним нет интересных слов? Вдобавок Антеро обещал, что скоро у них появится новый экземпляр «Черной книги». Предыдущий окончательно истрепался.

Злодеяния, творимые на материке, по-настоящему захватывали Тео. Он и не догадывался, что буквы и картинки выполняют роль ошейника. Скажи ему об этом, и он только пожмет плечами. Парень верил, что живет в лучшем месте на всем белом свете. Хотя бы потому, что тут не хозяйничают коты-нацисты и не шляются непонятные евреи, которых все умудряются обижать.

Тео оторвал взгляд от комикса и, прищурившись, увидел, что в сторону острова направляется катер. Суденышко медленно двигалось по застывшим волнам.

С высоты в пятьдесят метров все казалось таким – маленьким и медленно двигавшимся.

Такой же букашкой, точкой с ручками и ножками, выглядел для внешнего мира и сам Тео. Иногда он, когда уставал пялиться на море или читать, раздевался и выплясывал нагишом, дразня тех, кто проплывал мимо на судах. Он кривлялся и тряс задницей, не имея ни малейшего понятия, являются его действия оскорбительными или нет. Кто этих загадочных существ разберет, а?

Неожиданно Тео пришел к выводу, что доставшийся ему кусок сушеной зайчатины содержал в себе слишком много соли и жил. Настроение окончательно испортилось. Он так и не позавтракал, а живот уже болел, словно там завелись капризные жуки.

Чтобы хоть как-то отвлечься от кишечных мук, Тео уставился на катер, гадая, кто или что могло на нем плыть. Его воображение, такое же больное, как и он сам, подсказало, что за штурвалом стоит большой богомол, пока его жена, огромная богомолиха, занявшая собой всю рубку, нежно покусывает ему голову.

– Съешь его, жук! Съешь! – заорал Тео.

А потом в его груди заворочалось беспокойство.

Что бы богомолы ни задумали, они явно планировали посетить остров, святая святых, обитель Красного Амая. Катер, сменив направление, теперь двигался вправо, словно ища место, куда можно пристать. Солнечный луч высвечивал суденышко, и потому оно было четко различимо на фоне сонных волн.

Конечно, Тео мог бы взять бинокль, которым его снабдили, и попытаться рассмотреть, чем там заняты богомолы. Но это означало бы, что придется вспомнить о том, что у него есть худший глаз. Левый глаз Тео от рождения напоминал маленький шарик, в который забыли вкачать воздух. Вдобавок парень, чья правая рука тоже не пожелала расти начиная с десятилетнего возраста, не догадывался, что бинокль можно использовать как подзорную трубу. Один глаз – одна линза.

«Богомолы» тем временем осторожно двинулись влево, огибая пенные скалы острова с восточной стороны. Тео вскочил, сдвинув циновку дозорного, и бросился в можжевельник. Вытянув шею, он едва не соскользнул с обрыва, пытаясь разглядеть из кустарника катер. Тот замер, сделал рывок в сторону отвесного берега и поплыл дальше. Через тридцать метров он опять остановился.

– Съешь его! – выкрикнул Тео.

Но «богомолы» не спешили поедать друг друга. Они продолжали искать место, откуда можно было бы ступить на остров.

До Тео наконец-то дошло, что нужно предупредить о «богомолах» остальных.

17. Марьятта и Яма

1

Снизу раздался скрип, и Марьятта вздрогнула. Ей снились твари, кружащие над островом. Не больше десяти, они порхали в темноте и пронзительно кричали. Эти тошнотворные создания, напоминавшие сшитых воедино женщин и птиц, утаскивали мужчин и калечили когтями детей. У одной из тварей было лицо Марьятты – испуганное, с искусанными до крови губами.

Марьятта отняла голову от подушки и ощутила во рту соленый привкус. Сообразила, что во сне действительно прокусила губу. Внизу, на нижней койке, с тяжелым сипением натягивал сапоги Димитрий. Несложно было догадаться, куда спешил этот пожилой увалень с белой бородой, вогнутыми внутрь желтыми зубами и тупым взглядом.

Димитрий поднялся, и холщовая ткань его штанов в области паха вздулась.

«Даже тебе с этим не совладать, да, Димитрий?» – мысленно спросила Марьятта, когда тот вышел.

Как правило, женщины и мужчины спали в разных домах общины – по четверо, шестеро, а иногда и ввосьмером. Если набивались дети, то и того больше. Но одинаково противно пахло в любом спальном помещении. Чем-то съедобным и вместе с тем тошнотворным. А все потому, что они были грязными животными, лишенными одиночества. Все до единого.

Именно так Марьятта понимала главный недостаток общины.

Какая-то ее часть верила, что дети Саргула, облачного демона, живут по другим законам. И у женщины не бывает больше одного мужчины, а дети принадлежат только ей, потому что она, и только она вытолкнула их из своего чрева. А еще такая женщина имеет право на мужчину до конца своих дней – и никто не лишает ее этого права, намеренно уродуя ее тело.

Спину ломило после вчерашней работы в поле, и Марьятта, чтобы не удариться о низкий потолок, пахший землей, бочком соскользнула со второго яруса кровати. Рубцы на груди вспыхнули болью. Казалось, по телу протянули металлические струны, и они с каждым днем натягивались все сильнее, грозя лопнуть в любой миг. На этом фоне сорванный ноготь казался сущей ерундой.

Сегодняшний день тоже обещал быть тяжелым и трудным. Предстояла добыча каменного угля. Это была насущная необходимость, потому что деревья, которыми можно было бы растапливать печи, служили укрытием от Саргула.

Стараясь не шуметь, Марьятта потянулась за сапогами. Она попыталась припомнить имена остальных четырех мужчин, которые еще спали и с которыми провела ночь под одной крышей, но быстро оставила эту затею. Да и зачем? Она просто зашла в первый попавшийся «мужской» дом и улеглась. Женщины уже давно не пускали ее к себе.

В общине отсутствовало такое понятие, как личное имущество, поэтому был велик риск не найти поутру свою одежду. Иногда приходилось натягивать чужое одеяние, если оно, конечно, подходило по размеру. Экотаонам в этом смысле везло. Никто не хотел брать вещи тех, кто на выходе в мир перепутал мужскую и женскую двери.

Обмотав свои уродливые ступни пожелтевшими портянками, Марьятта со стоном надела сапоги. На эти вещи не позарился даже Димитрий.

Наконец она подошла к двери и толкнула ее. Серый утренний свет ударил в глаза.

По улицам общины, обсыпанным старой хвоей и куриным пометом, тянулся запах свежего хлеба. Женщины готовили завтрак. Только мужчины имели право на дополнительный час сна, чтобы хоть как-то компенсировать изнурительный труд, но эта привилегия не уменьшала ненависти Марьятты к собственному положению. Да и ранний подъем был ей привычнее. Раньше, с другими девочками, она мастерила украшения – бесполезные здесь, но ценные там, на материке.

Она обогнула дом старейшины. Антеро был единственным, кто имел собственное жилище, хоть то внешне и не отличалось от остальных. На этом имущественные привилегии мерзкого старика заканчивались. Об остальных можно было только догадываться.

Однако в это мгновение Марьятту волновало нечто другое. Ей хотелось убедиться, правильно ли она истолковала намерения Димитрия, отказавшего себе в лишних минутах сна ради похоти.

Вскоре она добрела до утоптанной площади, в центре которой находилась Яма Ягнения.

Яма Ягнения представляла собой здоровенный каменный колодец без бортиков. Около семи метров в глубину и чуть меньше шести в диаметре. Внизу находилось ведро для нечистот и постель, собранная из бобовой соломы и нескольких одеял из овечьей шерсти. Температура здесь никогда не падала ниже двадцати двух градусов даже зимой, так что женщины и мужчины спускались сюда круглый год.

На дне колодца, раскинув белые ноги, со слезами на глазах вскрикивала Санна, тридцатилетняя кухарка с кожей, напоминавшей цветом и внешним видом овечий творог. И на этом рыхлом пьедестале елозил Димитрий, спустивший штаны до колен. Недоумок упрямо не замечал, что причиняет Санне боль.

«Это мерзко. Это так… мерзко! – Глаза Марьятты широко распахнулись. – Здесь… здесь все не так. Не хватает кучи веток. Да. И огня. Побольше! И чтобы Димитрий завизжал, когда пламя лизнет эти его волосатые штуки. И…»

Рядом раздался смешок, и Марьятта вздрогнула. К краю колодца подошли девочка и мальчик – улыбчивая горбунья в сарафанчике и большеголовый обладатель пиджачка и холщовых штанов, как и положено будущему мужчине. Обоим на вид было не больше двенадцати. Действо внизу пробудило в них взрослую рассудительность.

– Скоро и я буду рожать Красному Амаю детей, – серьезно сказала девочка. Ее лицо с крупными губами просветлело. – Ты придешь ко мне, Арту?

– Как и к любой другой невесте Амая, – так же серьезно ответил мальчик.

Они рассмеялись, мгновенно позабыв о сплетении тел на дне колодца, и отбежали. Их внимание привлекла крупная белка, замершая на стволе сосны головой вниз. Дети затянули дразнилку: «Ай-лю! Ай-лю! Грызи деток, люби землю, глупая белка! Ай-лю!» Белка, едва не упав, бросилась наутек.

«Не придет он к тебе, если твои ступни похожи на птичьи», – с тоской подумала Марьятта.

Теплота в сердце, вызванная появлением детей, таяла. Марьятта была им матерью. Таковой считалась любая женщина в общине. То же касалось и мужчин. Дети принадлежали всем. Но так не должно было быть.

Марьятта ощутила нестерпимое желание рассказать об этом. Хоть кому-нибудь. Захотелось отправиться на берег и там, смотря на далекий материк, исповедаться. Воплем избавиться от всего, что накопилось внутри. Но это быстро прошло. В конце концов, жалеть себя можно было и в процессе сдирания кожи о добываемый уголь.

Едва она повернулась в сторону восточной тропинки, намереваясь отправиться к маленькому руднику, как перед ней пролетело нечто взлохмаченное.

Это был Тео, глупый дозорный, отвечавший за наблюдение за морем и небом. Взволнованный, с вытаращенным здоровым глазом и выкаченной голубой бусиной второго, он остановился посреди общины и заорал:

– Богомолы! Лодка! Их двое! И они не жру-ут друг друга!

– Богомолы? – Марьятта в растерянности огляделась и только потом сообразила, что имел в виду увечный крикун.

Тео не отличался большим интеллектом, но с лихвой компенсировал его зоркостью здорового глаза. Впрочем, это не мешало ему эту самую зоркость усердно тупить с помощью чтения. Иногда Тео замечал корабли или птиц Саргула, направлявшихся в сторону острова, и тогда вся община узнавала о приближении котов-нацистов, тигров с гранатовыми зернышками в усах, евреев и всех тех, кого мог вообразить разум Тео.

И сейчас это были богомолы.

Погрузившись в свои мысли, Марьятта не сразу заметила Антеро. Старика, видимо, привлек вопль Тео. А вообще он имел пугающую способность появляться там, где его меньше всего ждали. В сапогах, широких штанах, сорочке и пиджаке, Антеро не отличался от остальных мужчин. Но Марьятта знала, что это не так. Ум этого ублюдка был острее, чем прибрежные скалы.

Антеро приобнял Тео, и тот от неожиданности чуть не выронил книжицу, которую брал с собой в дозор. Те, кто это видел, заулыбались невозможными безобразными улыбками. Но только не Марьятта. Она не сводила глаз со старика, ожидая его слов.

– Дети Амая, сюда направляются чужаки! – скорбным, но в то же время лукавым голосом объявил Антеро. И столь же скорбным, но в то же время лукавым взглядом оглядел всех. – Встретим их. Встретим так, как мы умеем… со всей кротостью Амая.

Марьятта не сдержалась и ахнула, потому что «кротость Амая» означало лишь одно – смерть. Разумеется, на ее памяти уже кончали чужаков. И не единожды. Кому-то везло больше, кому-то – меньше. Зависело от пола чужака. Но в итоге все заканчивалось одинаково плохо. Впрочем, Марьятте хватало впечатлений и от того, что иногда убивали своих.

Но разве не было это для нее шансом спастись? Разве не подслушал Саргул ее мольбы, пока Амай в сортире мучился глухотой и недержанием?

Марьятта замерла, лихорадочно обдумывая свои последующие действия.

2

Из книги «Сирены Амая: история шокирующего расследования», Ярослав Доргун, издательство «Черная Древесина», 2023 г., страница 204

«Быт Детей Амая переполняли столь невозможные и жестокие обычаи, что у любого цивилизованного человека, будь он хоть трижды тупицей, волосы встанут дыбом. То же было и с вашим покорным слугой.

Одной книгой не охватить все те зверства, которые много лет творились на Сиренах Амая. Но я попробую. И начну с так называемой Ямы Ягнения.

Первое, что бросается в глаза – название. И если со словом „яма“ все более-менее понятно, то слово „ягнение“ вызывает определенные вопросы. Глагол ли это? Проклятие? Что это? Толковые словари Ожегова, Кузнецова и Ушакова, к сожалению, не поясняют. Однако – и это важно – словари дали определение такому слову, как „ягниться“.

Ягниться – означает рожать ягнят.

„Овечьи роды“, „овца рожает“, – понимаете, о чем речь? Волоски на вашем загривке уже должны плясать от ужаса румбу.

В центре общины находилась яма, предназначенная, судя по названию, для домашнего парнокопытного на сносях! Хочу, чтобы это навсегда въелось в ваш разум, как навсегда въелось в мой.

Яма Ягнения выполняла функцию публичного дома, в котором за всех согласно графику отдувалась одна-единственная путана. То, что происходило на дне, было жестоко.

Впрочем, подобная жестокость случалась в мире. За примерами далеко ходить не надо. На той же Камчатке лишь в начале XX века хозяин прекратил предлагать гостю собственную жену. Но самым близким к тому, что происходило в Яме Ягнения, будет обычай африканских пигмеев, заключавшийся в том, что с невестой пять дней подряд занимались сексом товарищи жениха.

Правда, в нашем случае речь идет не о пяти днях и дружках счастливого идиота, а о трех днях и всем мужском населении общины, достигшем пятнадцатилетнего возраста. И происходило это, как вы понимаете, на дне той самой чертовой ямы.

Полноправной женщиной считалась девочка тринадцати-четырнадцати лет. А это налагало на нее определенные обязательства. Девочка попадала в очередь, которую вела одна из матрон, и когда приходил срок, абсолютно голая спускалась в Яму Ягнения. В это время к ней мог наведаться любой мужчина, чтобы передать свое семя. И девочка, на тот момент уже девушка, не имела права отказать.

Три дня бесконечного приема животных, представляете?

Дети, рожденные в результате подобного безумия, считались общими.

Фертильным женщинам приходилось спускаться в Яму Ягнения раз в восемь месяцев. В среднем. И так до тех пор, пока они не утрачивали способность к деторождению.

Нужно ли говорить, что в общине процветало кровосмешение всех видов?

Как ни прискорбно это признавать, но женщинам в общине Дети Амая отводилась роль овец. И этим овцам полагалась своя чудовищная и бесчеловечная яма.

И не менее чудовищным было происходящее с теми, к кому в Яму Ягнения так никто и не спустился…»

18. Знамение

1

– Беспокоитесь, Ева?

Вопрос не был каким-то особенным или неожиданным и подразумевал простой ответ, потому что был задан, как казалось Еве, исключительно из вежливости.

Взглянув на Симо, она поняла, что это не так. Следователь, еще вчера щеголявший в твидовом пальто и начищенных ботинках, сейчас напоминал арктического торговца оружием, пытавшегося понять, не пальнут ли в него из собственного товара. Не последнюю роль в формировании криминального образа Симо играли его черные штаны и черная куртка с капюшоном, отороченным искусственным рыжим мехом.

– Нет. То есть… да, – промямлила Ева. Она ощущала себя зверьком, пытавшимся храбриться перед щелкающей пастью хищника. – Я, конечно, встревожена, но это больше походит на какую-то экспедицию, правильно? Ну, из тех, которые обычно смотришь по телевизору.

– Возможно. – Симо улыбнулся и подумал, что при просмотре телевизионных экспедиций никто не задумывается о том, что для съемочной группы уже все благополучно закончилось. – Вы готовы к тому, что нас может ожидать? Нам потребуется весь ваш интеллект.

Неожиданно Ева рассмеялась, и Симо растерялся, пытаясь понять, что он сказал не так.

– Извините, – проговорила девушка. Едва не попав по очкам, она пару раз махнула ладошкой у лица, словно отгоняя смех. – От меня много чего за жизнь требовали: подчинения, хороших отметок, тишины. Но интеллекта – никогда.

– Значит, я буду первым, Ева.

Это окончательно смутило их, и разговор угас.

«Северная Звезда», покачиваясь на волнах, стояла на якоре в каких-то тридцати метрах от песчаной отмели. Ближе подходить было опасно. Путь от материка до этой точки занял не больше часа, из которого минут тридцать пять ушло на визуальный осмотр юго-восточной и восточной сторон острова. Тео, наблюдавший из своего гнезда за перемещениями «Северной Звезды», удивился бы, узнав, что «богомолы» высматривали признаки жизни на скалах.

Сирены Амая, до которых теперь было рукой подать, выглядели крепостью, раскрашенной в серые и зеленые цвета. Скалы, потемневшие от брызг, поднимались чуть ли не отвесно, пока не начинали светлеть там, куда не доплюнули волны. Еще выше просматривалась темно-изумрудная полоса тайги. В голубых окнах нависшего неба метались белые чайки.

На самом деле «Архипелаг» занимался не только наблюдением, пока «Северная Звезда» делала вид, что осматривается. За это время Евгений Голанов, отбросив рыбацкие замашки, проинструктировал группу, сообщив ей, где что находится. Под «где что», конечно же, подразумевалось оружие.

Говорил об этом сотрудник береговой охраны спокойно и рассудительно. Так, словно это и не означало, что к тому времени, как понадобится оружие, его или напарника уже не будет в живых. Заодно он показал, как пользоваться карабинами и пистолетами. Пары холостых щелчков хватило, чтобы Ева побледнела, а Харинов по-идиотски заулыбался и приподнял котелок.

Вдобавок они повторили порядок и сроки отчетов, хотя это и было обговорено еще вчера, когда экспедиция только затевалась. Каждые сорок минут после высадки «Архипелаг» должен выходить на связь с «Северной Звездой». После этого катер связывался с материком и держал ответ перед Чабаном. Получалась эффективная, хоть и не короткая цепочка.

Конечно, существовала вероятность, что «Архипелаг» сумел бы и сам достучаться до кого-нибудь на материке. До какого-нибудь дальнобойщика, накручивавшего в этот момент баранку. Но на это, учитывая ландшафт острова, плотность скал, расстояние и мощность переносных раций, надеяться не приходилось.

Сейчас все сгрудились у округлой платформы катера, предназначенной для плавания и прочего увеселения потенциально пьяной компашки. В надувную моторную лодку красного цвета, ловившую вибрации волн, полезли первые пассажиры.

Харинов и Лина пристроились на носу. Патологоанатом вел себя по-светски, разве что не предлагал спутнице выпить чаю перед тем, как этот надувной «Титаник» пойдет ко дну. Назар со скучающим видом зевнул и сел слева. Виктор Черкашин расположился у румпеля, готовясь к отплытию.

Оставались только Симо и Ева. Он подал ей руку и в который раз отметил, что касания девушки волнуют его. Ева осторожно ступила в лодку, и у нее подогнулись колени. Настолько все в лодке было пружинистым и непривычным.

– Каждые сорок минут, Симо, – напомнил Евгений Голанов. Ему выпало дежурить на «Северной Звезде».

– Я помню, Женя. Не беспокойся.

Но взгляд сотрудника береговой охраны говорил, что он все-таки беспокоится.

Мотор лодки взревел, и красно-черный плотик понес людей к берегу.

2

В животе у Евы возникло нечто обтекаемое и скользкое, и при каждом прыжке с волны на волну этот пузырь менял свое местоположение, вызывая тошноту. Чтобы не улететь в холодное море, она покрепче вцепилась в специальную ручку, вделанную в борт лодки, и растопырила ноги, как какой-нибудь персонаж комедии.

«Господи, дай мне сил, пожалуйста, выдержать эту поездку!» – взмолилась она.

Остальные не проявляли никаких признаков беспокойства, словно каждое утро по четвергам они только и делали, что посещали на надувных лодках острова.

Когда до берега оставалось около семи метров, Виктор увеличил скорость, и лодка, чуть задрав нос, мягко въехала на рыхлый песок.

Одним из первых на остров ступил Назар. Он окинул взглядом пустынный берег и принялся отмечать все, что видел… Песок. Чайка долбит клювом какую-то дрянь: по виду – моллюска. Подъем, ведущий от берега прямиком в лес. А еще скалы-скалы-скалы-скалы – ехал поезд запоздалый… Оперуполномоченный отчего-то ощутил тревогу.

– Черт возьми, вы же говорили, что пристать можно только в одном месте! – накинулся Назар на Виктора.

– Так и есть, – согласился тот, не вполне понимая сути замечания. – А в чем дело-то?

Симо быстрее остальных сообразил, куда клонит Назар. Он тоже осмотрелся и убедился, что оперуполномоченный не зря беспокоился.

– Назар хочет сказать, что мы здесь одни. Лодки обитателей Сирен Амая где-то в другом месте. А значит, собеседников придется поискать.

Все принялись с крайне рассеянным видом озираться. И, словно по команде, уставились в одну точку – на берег вышла овца. Судя по свалявшейся побуревшей шерсти, покрытой иголками лиственниц, она долго скиталась по острову. Не сбавляя шага, овца взяла чуть правее от людей и направилась к волнам. Ее большие, презрительно полуприкрытые глаза ничего не отражали.

Овца, ко всеобщему удивлению, плелась в открытое море. Животное будто манил некий таинственный зов.

– Господи, у вас там что, овца? – раздался из рации удивленный голос Евгения.

Рации имелись у Симо, Назара и Виктора. Последний и ответил.

– Она самая, – подтвердил Черкашин. – И у нее чертовски большая задница. С такой только на шесте крутиться. Тебе видно, Женя?

– Не совсем. Но я доверяю твоему вкусу.

Овца ступила в волны и уныло побрела им навстречу, явив людям внушительный курдюк. Вода ударила ее в морду и растеклась по шерсти, но это не уменьшило роковой решимости овцы. Набежала волна-другая, и она скрылась под водой. Какое-то время все в немом изумлении ожидали, когда животное опомнится и поплывет или, на худой конец, хотя бы вынырнет, но этого не случилось.

Овца утонула, принеся себя в жертву Белому морю.

– Знамение, – произнесла Лина. Ее серые глаза чуть покраснели, выдавая испытываемое ею потрясение.

Симо внимательно посмотрел на нее, не зная, как это расценивать. Лина всегда была непоколебимым скептиком, чьи косточки, как порой казалось, еще с рождения пропарили в каком-то научном вареве. Но в состав «Архипелага», судя по всему, вошла какая-то иная Лина, а это не могло не тревожить.

– Скопление жира в одном месте, мясо-сальная конституция, фатализм, – перечислил Харинов. Он все еще смотрел на то место, где недавно утонула овца. – Это определенно гиссарская порода. У меня тетка овцеводством занималась.

Назар хохотнул. «А что такого? – подумал он. – Эка невидаль, овца решила покончить с собой. С какой овцой не бывает?»

– Дельное замечание, Боря. – Симо нахмурился. – Выходит, у нас на острове – овцеводы.

– Ну что, прошвырнемся до овечьих загонов, а? – спросил Виктор развязным тоном. Он опять изображал рыбака, которому не терпелось то ли выпить, то ли завалиться спать. – Спорим, здесь к шашлыку и чача найдется?

Симо уже собирался было ответить, но его опередила Ева.

– Простите, но в таком составе нельзя, – торопливо сказала она. – Ни в коем случае, поверьте.

На девушку уставились так, словно она заявила о родстве с утонувшей овцой. Для Назара это сразу же стало непреложным фактом.

– Поясните, Ева, – попросил Симо.

– Сатана поощряет возмездие, а еще призывает игнорировать саму причину такового возмездия. Это как месть без повода, понимаете?

– Это называется агрессия, – ввернул Харинов.

– Я хочу сказать, что «Северная Звезда» – бо`льшая угроза, чем мы. – Ева надеялась, что ее путаное объяснение поймут. – Поэтому… э-э…

– …Голанов и Черкашин, – подсказал Виктор без тени улыбки.

– Поэтому Голанов и Черкашин должны остаться, как наиболее опытные в обращении с оружием. Какая от нас угроза, если мы сами идем в лапы овцеводам? Никакой. С «Северной Звездой» не так. Она может вызвать подмогу или уплыть. И за тем, и за другим последует прибытие армии. Можно же так сказать?

– Можно, – ответил Симо на автомате. Он усиленно размышлял.

– Я к чему веду… – продолжила Ева. – Если что-то пойдет не так, основной целью будет то, на чем мы приплыли, а не мы сами.

– Месть без повода, да? – Назар хмыкнул. Он по-новому взглянул на Еву. Дамочка, думающая не только о себе? Что-то новенькое.

– Черт, кажется, я понял, – протянул Виктор. Он взял рацию: – Женя, ты это слышал?

– Да, – отозвалась рация голосом Голанова.

– И что скажешь?

– Скажу, что решает Симо. Твоя решалка все равно еще только растет.

Это шутка вызвала легкий смех. Рассмеялась даже Ева, осчастливленная тем, что ей за ее сумбурную речь не пришлось краснеть.

– Значит, выдвигаемся основным составом, – подытожил Симо.

– Вы ведь в курсе, что смотритесь странно с этими своими чемоданчиками? – уточнил на всякий случай Виктор.

Лина и Харинов обменялись многозначительными взглядами, а Симо вздохнул:

– Да, Витя, мы в курсе. Главное, охраняйте катер.

Виктор кивнул, и группа двинулась вглубь острова. Проводив их взглядом, сотрудник береговой охраны подобрался. Изображать рыбака в таком месте было без надобности.

19. Жало

Еще раньше, чем Вирпи вошла, буквально за секунду до ее появления, пожаловал рыбный дух. За солоноватым душком возникла и сама смотрительница Иатриума. В широкополой шляпке с черными лентами, в столь же черных рубахе и косоклинном сарафане на холщовой подкладке, Вирпи олицетворяла собой подлинный инструмент Красного Амая – угрюмый и жестокий.

И «инструмент» держал в руках глиняную мисочку, в которой болтался красно-желтый плавник.

Антеро осклабился. Вчера улов был отличным, и два морских окуня разделили судьбу прочих рыбешек. Если бы плавники окуней затерялись в отбросах или сами отбросы были скормлены морю с западного утеса, пришлось бы придумать еще что-то. Но, хвала Амаю, этого не случилось.

В домике старейшины было не так уж много предметов. Кровать, сундук, несколько шкафов, полки с библиотекой общины, три стула да стол из сосны – вот и все добро. Оно стояло в двух комнатах, одна из которых служила старику спальней. Горели две свечи, хотя дневного света, лившегося через окошки, хватало с избытком.

Вирпи села на свободное место. Поставила миску на стол и без каких-либо эмоций запустила в нее узловатые пальцы.

– А богомолы! Что с другими богомолами? – подал голос Тео.

Его это беспокоило. Ох, как его это беспокоило. Беспокоило настолько, что он вскакивал со стула, вздыхал, садился обратно – и все начиналось по новой. Обложка «Мауса» в его руке изрядно потемнела от пота.

Антеро встряхнул жестянкой с инструментами Иатриума, зная, что этот звук непременно привлечет внимание Тео, и не ошибся. Здоровый глаз дозорного тут же уставился на ржавые металлические спицы, кусачки, пинцет и прочие предметы. Вирпи расплылась в зловещей улыбке.

– Пойди с остальными, Тео, и раздобудь одежду богомолов, – произнес Антеро со слащавой обходительностью и погладил его по голове. – Это ведь точно богомолы, а не евреи или еще кто-то?

– Богомолы.

– Чудесно. Найди себе самую яркую и красивую одежду богомолов. Ты же хочешь притвориться богомолом, Тео?

– Красный Амай запрещает играть в материк! Нельзя! – воскликнул Тео, после чего вскочил и снова сел, едва не сломав стул под собой. Здоровый глаз опять уставился на инструменты. – Нельзя, – повторил он и с надеждой спросил: – Или можно?

– Сегодня Красный Амай разрешает немного пошалить, Тео. Ведь так, Вирпи?

– Сегодня день веселья, – подтвердила та скрежещущим голосом. Она освобождала лучи плавника от скользкой пленки. Действовала осторожно, чтобы самой не уколоться.

– Но это не все, Тео. – Антеро уперся локтями в край стола и вытянул правую руку, повернув ее ладонью вверх. – Обязательно забери у богомолов шипящий огонь и рацию. Ты ведь помнишь, как выглядит рация, Тео?

– Треньк-треньк?

– Да, треньк-треньк. А теперь иди, мой мальчик. Ты прекрасно справишься с заданием. Красный Амай любит тебя.

Тео шмыгнул носом:

– А я люблю Красного Амая. Он лучший. Лучше всяких богомолов, котов и евреев!

Дозорный вскочил со стула и бросился к двери. Там замешкался и поклонился красноватому божку из лавового камня, врезанному в притолоку. Наконец выбежал наружу, потрясая книжкой.

Проводив Тео безразличным взглядом, Вирпи взяла из жестянки шило и острием отыскала на ладони Антеро самую крупную мозоль. Надавила. Кожное уплотнение, едва уступавшее камню по твердости, с неохотой пропустило в себя стальное жало.

– Ты будешь связываться с материком?

– Только если чужаки – носители власти, – ответил Антеро. – Знаешь, Вирпи, мне нравится твоя шляпка. Что она означает?

Вирпи с изумлением вытаращилась на него. Вопрос был лишен всякого смысла, потому что эту широкополую шляпу до Вирпи носила другая смотрительница Иатриума, как и до нее еще одна и еще.

– Не знаешь? Я тебе скажу. Твоя шляпка означает ненависть.

Хмыкнув, Вирпи отложила шило и отыскала в жестянке пинцет. Металлические бранши нырнули в миску и ухватили подходящий по размеру фрагмент луча из плавника морского окуня.

– И Марьятта ненавидит вас обоих – и тебя, и шляпку, – продолжил Антеро, мечтательно разглядывая смотрительницу Иатриума.

– У нее нет имени.

– У нее нет мужского имени.

– Глотке Амая плевать на такую мелочь.

Антеро вдруг расхохотался. Смеялся старик до слез. В это время крошечная черная игла занимала свое место в мозоли.

Наконец ядовитое жало, еще хранившее в себе рыбью слизь, было готово.

20. Тревоги Чабана

Какая-то часть Степана требовала, чтобы он иногда, вот как сейчас, подходил к широкому панорамному окну, разбитому на секции бронированными рамами, и окидывал взглядом свои владения. Конечно же, госслужащему, особенно занятому в делах безопасности, не полагалось иметь «своих владений». Но кто, черт возьми, мог проверить, что творится у него в голове?

Снаружи солнце изо всех сил пыталось выбраться из серых облаков, напоминавших мышей, силившихся сожрать яркую головку сыра. По волнам вдалеке неторопливо скользил «Гейман», некрупный патрульный катер, направлявшийся в сторону Соловецких островов. «Гейман» – очередная кличка, подаренная генератором прозвищ. Вроде бы кошачья, если он правильно помнил.

«И даже голову ломать не пришлось, верно, Чабан?» – мысленно усмехнулся Степан.

Его взгляд сместился в сторону северо-запада и отыскал в морской дымке далекую громаду. Сирены Амая. Чувство необъяснимой тревоги стиснуло сердце Степана. «Архипелаг» уже должен был высадиться. Первые отчеты не за горами.

– Кравцов, время?

Светловолосый парень с сосредоточенным взглядом на мгновение оторвался от экрана, на котором, пересекая акваторию Онежской губы, ползали зеленые точки – воздушные и морские суда.

– Десять тридцать восемь, товарищ полковник.

Не найдя более ничего интересного или успокаивающего за окном, Степан вернулся на свое место. Кто-то сказал бы, что комфортабельное кресло из пигментированной кожи и стол со шпонированной столешницей, стоявшие у дальней стены, и есть его место, но Степан считал иначе. В дежурном центре береговой охраны он предпочитал держаться ближе к подчиненным и потому без лишних слов плюхнулся на свободный офисный стул, справа от Кравцова. Заглянул в свою кружку и едва удержался от того, чтобы провести по остаткам кофе пальцем, а потом облизать его.

Вероятно, так бы Степан через секунду-другую и поступил, не раздайся из динамика голос:

– «Северная Звезда» вызывает «Башню». Говорит Голанов. Прием.

Степан молниеносно произвел с Кравцовым обмен: кружку – на головную гарнитуру.

– Чабан на связи. Докладывайте. Прием.

– Основной состав «Архипелага» сошел на берег и отправился вглубь острова.

– Как погодка, Женя?

– На голову никто не гадит, если ты об этом.

У Степана отлегло от сердца, хотя некая струна внутри все еще дрожала от напряжения.

– Черкашин с «Архипелагом»?

– Нет, Витя прохлаждается на берегу – сторожит нашу Воздушную Коровку.

Бог знает почему, но «Северная Звезда» была единственным судном береговой охраны, чье дополнительное плавательное средство имело имя. И Степан, к собственной досаде, не имел к этому никакого отношения.

– То есть группа ушла одна? – он нахмурился.

– Эта девушка, которая не из наших, была чертовски убедительна. Назвала это «местью без повода». Как-то так, по-мафиозному. Сказала, что шизики, если запахнет жареным, первым делом примутся за «Северную Звезду», а не за группу.

– Вот как? И даже Симо ее послушал?

– Говорю же, дамочка никому и шансов возразить не оставила. Симо с Назаром – ребята не промах. Особенно Назар. Так что дыши спокойнее, Чабан.

– Ты у меня… – Степан набрал побольше воздуха, чтобы устроить подчиненному разнос, но передумал и хохотнул. Ему нравилось, когда оперативники, люди, рискующие головой, разговаривают на равных. – Ты ведь в курсе, что только что угодил в пивную долговую яму?

– Выберусь из нее, как только вернемся. Конец связи?

– Конец связи.

Вполне довольный разговором, Степан отдал Кравцову гарнитуру и выдернул из его рук кружку. В запасе было достаточно времени, чтобы до следующего сеанса связи хлебнуть кофе, поглядывая при этом на море.

Но отчего же внутри он ощущал ледяной холод? Степан не верил в дурные предчувствия, потому как был убежден, что дурными бывают только люди.

А на чертовом острове могла скрываться уйма таких.

21. На острове

Подъем по прошлогодней хвое изматывал, особенно Лину и Харинова, чье передвижение было обременено ношей. Тени, отбрасываемые лиственницами, не позволяли толком рассмотреть красновато-розовые шишки под ногами, выворачивавшие ступню.

Назар предложил было Лине помочь ей нести чемоданчик, учитывая его пугающий вес за десять килограммов, но натолкнулся на ее тяжелый взгляд и решил не испытывать судьбу. В конце концов, каждый сам определял, что он за человек и каким этот человек должен быть в глазах других.

Берег остался позади. Температура по мере подъема тоже поднималась, но группа не замечала этого, полагая, что виной этому теплу является тяжелый подъем.

Вскоре Назар вытер лицо шапкой и, немного подумав, запихнул ее в карман куртки. Его примеру последовала Ева, хоть и сделала это несколько иначе. Она предложила покидать головные уборы к ней в рюкзачок, в котором лежали бутылка воды и пара вегетарианских бутербродов в пакетике. От предложения отказался только Харинов, не пожелавший расставаться со своим неуместным котелком.

– Ева, для чего они это делают? – вдруг спросил Симо, когда «шапочный» вопрос был решен.

– Вы о чем?

– Надписи на мертвой девушке и шарики в ее желудке – для чего это?

Ева перешагнула корень и поправила рюкзачок.

– Это часть обряда. Имя, заключенное в объектах; писание, священное для сатанистов, – все имеет ритуальное значение. Ну и, конечно, в зависимости от цели ритуала различаются и способы его совершения.

– Можете рассказать об этом?

– Могу. Если цель ритуального убийства – месть, то истязание жертвы будет наиболее изощренным. Может статься так, что жертва скончается еще до того, как ритуал подойдет к концу.

– Месть? И за что же сатанисты могут мстить? – не понял Назар. Он шагал первым, и, чтобы задать вопрос, ему пришлось остановиться.

– В принципе за что угодно. Но прежде всего – за нарушение клятвы, которую приносит адепт, когда вступает в секту.

– Боря, – обратился Назар к отдувавшемуся патологоанатому, – ты ведь тоже какую-то клятву приносил?

Харинов настороженно замер:

– На что ты намекаешь?

Назар поднял руки, показывая, что шутит:

– Только на твой сумасшедший вид, приятель.

Наряд Харинова, надо признать, в этих условиях казался еще нелепее. Вдобавок галоши, совсем новые, начали поскрипывать и попискивать, хотя под ногами и лежал толстый слой хвои. Саквояж и котелок только усугубляли этот комичный момент.

– Ну, знаешь ли, не у всех есть стиль, Назар, – парировал Харинов с той же невозмутимостью, с какой обычно рассекал трупы.

Рассмеялись все, кроме Лины. В своем серебристом распахнутом пуховике она напоминала нелетающую птицу, одержимо искавшую взглядом небо.

Группа двинулась дальше.

– Ева, а если адепт не приносил клятву? – спросил Симо. – Если он не вступил в секту, а родился в ней?

Ева оживилась:

– В таком случае адепт будет сразу связан внутренними законами секты. – Она кашлянула и продолжила мысль, начатую ранее: – А еще ритуальное убийство может быть частью инициации. Для этого вообще никаких ухищрений не требуется. Лишь хладнокровие и острый нож. А иногда жертву умерщвляют, чтобы призвать демонов или изъять внутренние органы. – Извиняющимся тоном добавила: – Ну, демонов мы явно не увидим. Надеюсь.

– Органы тоже не наш случай, – заметил Харинов. – Я заглядывал в эту девочку и могу точно сказать, что ее внутренности остались при ней. Даже аппендикс. Исчезла только пара «внешних образований», если вы понимаете, о чем я.

Все прекрасно понимали, и на какое-то время воцарилась тишина. Впереди, за стволами лиственниц, показался просвет, похожий на крохотное оконце. Утомительный подъем заканчивался.

– Это могло быть и высшей степенью посвящения – самоубийством, – наконец закончила Ева, пытаясь разогнать гнетущее молчание.

Лина стряхнула прилипшие ко лбу волосы и одарила девушку тяжелым взглядом:

– У неизвестной – гематомы на запястьях. Самостоятельно она могла оставить их только в одном случае: если бы исхитрилась наступить на руки и простоять так не меньше часа, а то и все два.

– Кто знает. Может, так оно и было. – Ева пожала плечами и ужаснулась, осознав, насколько ее слова были бездушны.

Первым на опушку выскочил из тени лиственниц Назар. Оказавшись на солнце, он приставил ко лбу ладонь козырьком. Остальные выстроились рядом. Открывавшийся вид, хоть и с возвышенности, ничего особенного собой не представлял. Сирены Амая, если не обращать внимания на черно-синие контуры моря, были похожи на сибирскую тайгу.

– Здесь хоть марихуану выращивай: с воздуха ни черта не видно. – Назар полез в куртку за сигаретами, но вынул лишь пустую смятую пачку «Винстона». – Симо!

– Жвачку, мой друг? – с улыбкой отозвался тот.

– Господи, нет. Я и забыл, что ты…

Договорить Назару не дало нечто такое, чего он в жизни не видывал. В подлеске, чуть впереди, раздвигая заросли ольхи, копошился заяц. Только заяц был чудовищно огромным.

Своими размерами он напоминал разожравшегося мастифа. Примерно метр ростом. Под шерстью, словно сшитой из белых и оранжевых пятен, вздымались и опадали мышцы. Заяц что-то выискивал, перемещаясь в ольхе короткими прыжками. Глядя на его прыжки, разум ожидал грохота и камнепада, но животное двигалось бесшумно.

– Бог ты мой! – прошептал изумленный Харинов.

Те же эмоции одолевали и Назара. Он сразу задал себе важный вопрос: «Если такие размеры у добычи, то каких объемов то, что ее жрет?» Мало что понимая в причинах подобных чудачеств природы, Назар потянулся к кобуре.

– Прекрати, Назар, ты его спугнешь, – прошептала Лина.

Она опустилась на одно колено и, не сводя с ушастого великана глаз, раскрыла криминалистический чемоданчик. Полезла за фотоаппаратом.

Все они перед тем, как сойти на берег, оставили личные гаджеты на «Северной Звезде». Не то чтобы имелись какие-то шансы позвонить куда-либо, вовсе нет. Но смартфон – штука капризная: мог отвлечь внимание хозяина и при отключенном звуке. Поэтому Симо настоял, чтобы они пошли без них, справедливо указав, что ситуация могла потребовать полной тишины, а они не в театре, чтобы шикать на идиота, чье устройство решило напомнить о необходимости пройти за день еще тысячу шагов.

Так что сделать пару снимков можно было только с помощью беззеркального полнокадрового фотоаппарата от «Сони».

Заяц тоже заметил людей. В его огромных глазах красно-коричневого цвета промелькнул страх. Совершив тяжелый прыжок, заяц исчез в подлеске, заставив ольху вздрогнуть. Зверь скрылся, и группа почувствовала облегчение.

– Господи боже, что это было? – Ева никак не могла поверить в то, что видела самого огромного зайца в мире.

– Островной гигантизм. – Лина убрала фотоаппарат и захлопнула чемоданчик. – Такое случается, когда в замкнутых экосистемах отсутствуют природные хищники.

– То есть хищников здесь нет? – угрюмо уточнил Назар.

– Нет. Иначе бы заяц не вырос до таких размеров.

Харинов повернулся к Лине, размышляя о том, как столь прекрасное существо может быть еще и столь же эрудированным. Впрочем, себя он относил к таким же выдающимся существам.

– Лина, вы умны и замечательно сложены. Когда-нибудь я сделаю вам предложение.

У Лины, чьи мысли последние часы занимали ступни мертвой девушки, неожиданно пробудилось любопытство:

– А почему не сейчас, Борис?

– Это очевидно. Сейчас вы мне откажете.

Губы Лины искривились в болезненной улыбке, и Харинов, если бы у него был хвост, наверняка завилял им от восторга.

– Островной гигантизм, да? Надеюсь, это также означает, что подозреваемые не держат хищников вроде собак. – Симо задумался. На такую удачу, как отсутствие сторожевых псов, рассчитывать не приходилось. Но ко всем неожиданностям не подготовиться. – Вам не кажется, что стало как-то жарче?

С этим никто не мог поспорить. Теперь все ощущали, что воздух на Сиренах Амая был гораздо теплее, чем на материке или в открытом море. Температура соответствовала где-то середине мая. И чем дальше продвигалась группа, тем теплее становилось. Казалось, под здешней землей обитало нечто зловещее, способное в одночасье растоптать любые законы природы.

– Странный остров, – наконец заключил Симо.

К его облегчению, размышлять над тем, куда идти дальше, не пришлось.

Пока остальные таращились на зайца-переростка, он осмотрелся, хоть и его, надо признать, впечатлила зверюга. Впереди, на расстоянии полутора километров или около того, виднелись крошечные скаты замаскированных крыш. Всего-то два или три домика. С воздуха сквозь хвою ничего не увидеть, но взгляд, брошенный с возвышенности, с легкостью замечал их.

Однако задать направление Симо не успел. Остров преподнес им очередной сюрприз, от которого все без исключения вздрогнули.

Где-то совсем рядом завыла сирена, зазвучавшая так, будто поблизости находилось предприятие, решившее таким образом оповестить работников об окончании смены. Правда, казалось, что сирена испорчена. Пульсирующие звуки то нарастали, то стихали, но так и не достигали привычной для сирены тональности. Да и сам звук как будто не имел силы, чтобы разноситься по окрестностям. Сирена словно умирала.

– Что это? – Глаза Харинова расширились от испуга.

Назар, быстрее остальных определивший направление звука, бросился в кусты слева, тоже хвойные. Он буквально вломился в заросли, закрыв голову локтями. Остальные устремились за ним, увертываясь от хлеставших по лицу веток. Они выскочили на скалистый пятачок, лишенный какой бы то ни было растительности. В центре пятачка располагалась жутковатого вида дыра, напоминавшая оплавленное сопло диаметром около двух метров. Из нее и вырывался звук, схожий с воем уставшей сирены. Стенки дыры покрывали острые пики, походившие на вскинутые крылья чернейших летучих мышей.

Ева ахнула:

– Я, кажется, поняла, почему остров так называется.

– Ага, осталось только выяснить, кто такой этот Амай, раз это – его сирены, – проворчал Назар, осторожно обходя дыру по кругу. Он пожалел, что не уделил чуть больше времени поиску информации об острове.

Звук, имитировавший сирену, словно испугавшись близости людей, начал стихать.

– Есть вопрос поинтереснее, – заметил Симо. – Почему об этом любопытном явлении нет никаких сведений?

– Потому что оно появилось недавно? – предположил Назар.

– Маловероятно, Назар. Иначе бы у острова не было столь говорящего названия.

Топтавшийся рядом Харинов покачал головой. Наконец он присел и, вытянув шею, осторожно заглянул внутрь. Назар ухватил его за воротник пальто, чтобы патологоанатом, чего доброго, не скатился в шахту, гремя костями и котелком.

– Спасибо, – поблагодарил Харинов оперуполномоченного. – Знаете, а ведь в нечто подобное была сброшена наша девочка.

Симо посмотрел на патологоанатома, потом перевел взгляд на дыру. Черных треугольных пик было чертовски много. И все они выглядели устрашающе.

– Почему ты так решил, Боря?

– Подобные образования, если я не ошибаюсь, называются «зубами акулы». Обычно это сталактиты из лавы, – с рассеянностью пробормотал Харинов. – Растут сверху вниз. По-другому, собственно, и быть не может. Но эти, посмотрите только, каким-то образом сумели вырасти вверх! Дикое местечко. – Заметив, что следователь все еще ожидает ответа, добавил: – Если раздобудем кусочек «зуба акулы», я по возвращении докажу, что его состав идентичен фрагментам, найденным в ранах трупа. Гарантия Харинова.

Симо почесал подбородок:

– Боря, хочешь сказать, где-то находится дыра побольше, куда, совершая ритуал, сбрасывают людей?

– Именно.

– И каким-то образом девушка через схожее отверстие попала в открытое море?

– Да.

– Какая здесь глубина, Боря, как думаешь? – спросил Назар.

– Элементарно, мой дорогой опер. Высота острова и есть глубина. И, думаю, звук, который мы приняли за вой сирены, порожден колебаниями моря. Хотя тут я бы поспорил сам с собой.

– Как холодные губы, что прильнули к трубе Гавриила, – неожиданно произнесла Лина.

Она стояла дальше всех от дыры, чуть опустив голову. Ее глаза были широко раскрыты. На всеобщие недоуменные взгляды она ответила тяжелым взглядом.

– Поэтично, – заметил Харинов, с интересом осмысливая слова Лины.

– Да. Наверное. А теперь давайте поспешим, – произнес Симо. – У меня от острова уже мурашки размером с того зайца.

И он первым двинулся в сторону примеченных крыш.

22. «Поющие пещеры мира»

Из статьи «Поющие пещеры мира» научно-популярного журнала «Столетняя роза», май, Илья Самохин, страница 9

«…Сирены Амая действительно уникальное место. Остров расположен к востоку от левого берега Онежской губы, на расстоянии в 14 км, и это вполне объясняет, почему его секреты долгое время оставались сокрыты от посторонних глаз.

Сами Сирены Амая, надо отметить, обладают рядом выдающихся качеств.

Благодаря дремлющим вулканическим процессам, сконцентрированным непосредственно под коренной породой, температура воздуха на острове выше материковой на 4–5 °C днем и 3–4 °C ночью. То же самое можно сказать и о температуре прибрежных вод острова: она выше на 6–7 °C. Коренная порода Сирен Амая преимущественно состоит из базальта, разбавленного застывшей пастой карбонатной лавы. Так называемую скальную чашу острова образовывает гранит. Высота над уровнем моря – 49,7 м. Площадь – 15 км².

Наибольший интерес для исследователя представляют „сирены“ острова, способные имитировать вой соответствующего акустического излучателя. „Сиренами“ называют 7 вертикальных шахт, расположенных по всей площади Сирен Амая. Самая крупная из них, прозванная Глоткой Амая, находится в юго-восточной части острова.

Эффект воя достигается за счет прохождения ветром отверстий, диаметром не превышающих 13 см, усеивающих нижние участки шахт. Внутрь ветер попадает через „дупла“, расположенные по периметру скальной чаши острова. Поскольку никакой природной заслонки, которая перекрывала бы поток воздуха и тем порождала звуковую пульсацию, нет, шахты было бы уместнее называть не „сиренами“, а „свистками“.

Однако же звук, порождаемый ими, схож с ревом промышленных сирен.

В этом плане Сирены Амая аналогичны острову Стаффа, одна из пещер которого также отличается акустическими аномалиями. Называется она пещерой Фингала, в честь легендарного кельтского героя. Выбор, где провести отпуск, как говорится, за читателем, но редакция „Столетней розы“ настоятельно рекомендует выбрать Великобританию, на территории которой находится поющая пещера острова Стаффа.

Было бы неверно оставить без внимания еще одну особенность шахт Сирен Амая.

Они нашпигованы так называемыми „зубами акулы“ – лавовыми сталагмитами, похожими на черные зубы морского хищника. Загадка „зубов акулы“ заключается в их природе. Потому что материалу для их формирования попросту неоткуда взяться в вертикальных шахтах. Проще говоря, ничто сверху не капало.

Это позволяет сделать вывод, что столетия назад, когда тектоническая пляска наконец-то стихла, в новообразованных шахтах все еще находилась лава. И, вероятно, ветер уже тогда выводил свои тревожные трели, дуя снизу вверх и формируя таким образом сталагмиты, подавая им материал, столь необходимый для роста.

Однако застывшая карбонатная лава, входящая в состав коренной породы острова, наиболее уязвима при воздействии воды. Признаки разрушения наблюдаются уже сейчас. Так что не исключено, что через каких-то тридцать-сорок лет самые жуткие природные сирены мира навсегда смолкнут».

(продолжение на стр. 10)

23. Марьятта бежит

Корни и кустарники пытались остановить ее, но она, разжав губы, будто овца, торопливо ковыляла вперед.

Лживые слова Антеро о кротости Амая привели Марьятту в ужас. И пока она гадала, что позабыли на острове чужаки, ее ноги сами понесли ее прочь.

Как правило, в общине не контролировалось чье-либо перемещение. В том не было нужды. Каждый и так прекрасно знал, где ему надлежало находиться в тот или иной момент. Более того, община с легкостью вычисляла тех, у кого в голове возникали «плохие мысли». Ересь, если угодно. А ересь, как известно, имела свой прогорклый душок. И община чуяла его.

– Камни, камни, камни! – затараторила Марьятта, боясь, что Красный Амай прочитает ее мысли. – Ка-амни! Ка… мни!..

Сам факт того, что она, будучи экотаоном, не отправилась за углем вместе с угольной командой, говорил о многом. Например, о том, что у нее в голове что-то не в порядке. Поэтому Марьятта бросилась бежать, едва последние домики общины оказались у нее за спиной.

Когда она осознала, что́ на самом деле замыслила, ее бросило в жар. Изнуренное работой тело отозвалось немым стоном и по-своему всплакнуло. На чистой сорочке в области груди проступили два кровавых пятна.

Марьятте вспомнилась Аннели, экотаон с самым нежным и ранимым лицом.

Аннели не говорила об этом, но Дети Амая знали, что она несчастна, что она не сумела смириться. Знала об этом и Марьятта – чувствовала разумом. А потом Аннели допустила ошибку, стоившую ей жизни. Она отправилась в северо-западную часть острова, чтобы там, в гроте, разжиться моторной лодкой. И у нее получилось бы угнать одну из них, умей она управляться с этими штуковинами.

Мужчины умели. Но экотаон без имени к таковым не относился.

Марьятта тоже не разбиралась в лодках, как и другие женщины общины. В ее понимании моторные лодки были и оставались холодными морскими зверьми, как и стальные птицы Саргула, с помощью которых облачный демон выслеживал потомство Красного Амая. Но ей верилось, что если она вознесет хвалу Саргулу, то лодка не будет капризничать и заведется.

Эта ересь была настолько головокружительной, что у Марьятты захватило дух.

– Камни! – протяжно взвыла она.

На остров можно было попасть с трех сторон. Через грот, представлявший собой скрытую лодочную станцию общины. Через Обугленные Скалы, узкое и неудобное местечко, получившее свое название из-за камней, остававшихся черными даже под прямыми солнечными лучами. И, наконец, через песчаную отмель.

Марьятта справедливо полагала, что чужакам доступны только два последних варианта, потому как ни один из них не был благословлен Красным Амаем, чтобы знать о гроте.

И сейчас она полубежала-полуковыляла по тайге, выискивая пришельцев. Но не для того, чтобы предупредить их о том, что Амай переломает им кости и выпьет их души. Марьятта планировала украсть то, на чем они приплыли.

И пусть молитва Саргулу будет самой большой и самой сложной в ее жизни, Марьятта произнесет ее.

24. Дети Амая

1

Это место при всем желании нельзя было назвать нормальным. Среди высоченных сосен раскинулось настоящее лесное селение. Мирно стояли деревянные домики с двускатными крышами и печными трубами. На крышах – дранка, покрытая по-апрельски зеленой дерниной. В окошках – настоящие стекла, а не рыбьи пленочные мешки, хотя ларька со скучающим стекольщиком нигде не наблюдалось. По улочкам, выстланным хвоей, прохаживались лохматые курицы. Где-то блеяли овцы. И запахи были как в любом другом захолустье: разваренных овощей и дерьма животных.

Во всем остальном селение напоминало опиумную галлюцинацию. Кругом были невозможно уродливые люди. Тут и там взгляд утыкался в генетические мутации. Маленькие и чересчур большие черепа. Доверчивые взгляды слабоумных. Увеличенные челюстные кости. Карликовость. На селении словно лежало проклятие.

Прошел мужчина, волочивший по земле лопату, перепачканную в угольной пыли. Из мешанины серых и седых волос на его голове торчали кератиновые наросты. Хотя точнее было бы назвать их рогами. Безносая женщина со скучающим лицом несла отрубленную куриную голову.

Все люди имели четкое разделение в одежде. Мужчины расхаживали преимущественно в пиджаках, бесформенных светлых штанах и кепках-шестиклинках, а женщины – в белых рубахах и черных коротких сарафанах, обшитых красной тканью по краям. Одежда была порядком помятой, хоть и чистой. Дети в этом плане не отставали от взрослых.

Держались все без лишней живости. Группа с материка наблюдала за неторопливой жизнью чудовищ в немом изумлении.

Первым молчание нарушил Назар.

– Кто-нибудь объяснит мне, почему на нас не обращают внимания? – спросил он встревоженно.

Харинов поставил саквояж между ног, давая нывшим рукам отдых. С оханьем распрямился.

– Зато у них нет собак, Назар, – заметил он.

– У них могут быть те здоровенные зайцы. Только дрессированные, готовые убить за морковку.

Патологоанатом хохотнул и прикрыл рукой рот. К счастью, это никак не отразилось на вязком ритме жизни селения.

Не то чтобы Харинов не имел понятия о приличиях, говоривших как минимум о том, что негоже смеяться в присутствии калек, особенно если смех могут отнести на счет этих бедолаг. Просто нутро у всех одинаковое, а смех, как известно, продлевает жизнь. И где, как не в морге, пытаться продлить таким образом собственные года? Словом, Харинов был тем человеком, который сумел бы рассмеяться и на похоронах собственной матери. Впрочем, три года назад он именно так и поступил.

Симо молчал, хотя и ему нашлось бы что сказать. Он стоял справа от этих болтунов, оперуполномоченного и патологоанатома, и усиленно соображал. «Господи, и я действительно по количеству пар сапог определил численность подозреваемых? Да тут ног на целую роту!»

Но куда больше его занимал вопрос безопасности. Правая рука сама легла на рацию, пристегнутую к ремню. Левая отыскала в кармане куртки никотиновые жвачки и крепко их стиснула. Тревога отступила. Похоже, он поменял желание курить на другую зависимость: поглаживание жвачек. И чего он так разволновался?

– Беспокоитесь, Симо?

Он посмотрел на Еву. Слабо улыбнулся, сообразив, что эта милая девушка с широким лицом и в очках вернула ему его же недавний вопрос.

– Это как смотреть экспедицию по телевизору – так вы, кажется, сказали?

– Только в этой экспедиции нет никакой индивидуальности. Я о людях.

С этим сложно было поспорить. В селении будто находились всего три человека, да и тех размножили с помощью рваной копирки: мужчина, женщина и ребенок.

Чуть поодаль от Симо и Евы застыла Лина. Она слышала все разговоры, но едва ли понимала, о чем шла речь. Ее охватило безумное пьянящее чувство. Оно возникло еще тогда, когда они только увидели эти странные домики. А еще Лина была единственной, кого не тронул внешний вид обитателей селения. Да и с чего бы? Бог лепит всех одинаково красивыми, и лучше всего ему удались те прелестные птичьи ножки. Вдобавок Лину переполняла уверенность, что остров получил свое название не из-за каких-то там мычавших дыр, а из-за сирен. Настоящих. Живых. Полуженщин-полуптиц.

– Где же вы? – прошептала Лина.

Она никак не могла взять в толк, почему все ходят в сапогах. Разве можно так поступать с красотой? Сколько бы Лина ни смотрела, ища удивительное сочетание человеческого и птичьего, взгляд всегда упирался в эту прорезиненную обувь.

Симо услышал ее странную реплику, но вида не подал. Сейчас были дела поважнее. Он поманил за собой остальных и первым вышел на широкую хвойную дорожку.

Секундой позже их слаженное продвижение оборвал голос:

– Добро пожаловать!

К ним приближался старик. В той же «униформе» местных, разве что не в такой помятой. Лет семидесяти пяти на вид. Высокий, с приятным лицом философа и фигурой исхудавшего мясника. И без единой «безобразности», что само по себе было странным, учитывая ярмарку уродов кругом.

Группа, ведомая Симо, остановилась на первом перекрестке улочек. Чумазый малец с блаженным взглядом наркомана, несший полупустое ведро с какой-то жидкой дрянью, страшно распахнул рот, будто давясь. Ева вздрогнула, но ничего не произошло. Малец просто зевал.

Старик подошел к группе чужаков и широко, чересчур широко улыбнулся. Протянул руку:

– Антеро, духовник и старейшина общины.

Симо попытался понять, что представляет собой этот философ-мясник. Что-то в нем отталкивало; нечто неуловимое, вроде вони, которую нельзя почуять, но можно домыслить. Наконец Симо сообразил, что дело было во взгляде непроницаемых карих глаз. Они ничего не выражали, кроме жуткой пустоты, говорившей об отсутствии разума. По крайней мере, человеческого.

Но рукопожатие? Это было чертовски странно. В глубине души Симо ожидал от этих людей каких-то дикарских замашек. Воя. Или потрясания отрубленными конечностями. Чего-то такого. Но это приветствие с улыбкой – высший плод цивилизации! И Симо покорно приготовился принять его.

Он уже было открыл рот, чтобы изречь легенду, согласно которой они – зеваки, нанявшие катер, но увидел глаза Евы. Девушка чуть вышла вперед, чтобы Симо ее заметил. Ее взгляд был очень выразителен, потому что ее взгляд говорил: «НЕ ЛГИ! ЧТО БЫ ТЫ НИ ЗАДУМАЛ, НЕ СМЕЙ ЛГАТЬ! ТОЛЬКО НЕ ИМ!»

И Симо поверил ей.

– Симо Ильвес, руководитель следственно-оперативной группы «Архипелаг».

Руки с хлопком столкнулись, и Симо отдернул кисть. «А этот плод цивилизации, похоже, с шипом, да? – с изумлением подумал он. – Меня укололи. Господи, меня только что укололи! Намеренно!» В области внутреннего сгиба ладони выступила капелька крови.

– Прости, Симо Ильвес. От тяжелой работы грубеют руки, знаешь ли.

Сожаление Антеро выглядело до тошноты правдоподобным. А когда он раскрыл свои ладони, все увидели, что они сплошь покрыты желтыми острыми мозолями. Назар нахмурился.

– Ничего, – процедил Симо. Кивнул в знак благодарности Харинову, когда тот выудил из саквояжа стерильный медицинский тампон и вручил его.

– Ему бы увлажняющий крем не помешал, – заметил Харинов вполголоса.

– Желаешь осмотреться, Симо Ильвес? – вежливо поинтересовался Антеро.

Он махнул рукой, охватывая жестом унылое селение. Чумазый малец со взглядом торчка, уже успевший оттащить ведро в конец улочки, помахал ему в ответ.

– Нет, уважаемый Антеро, мы поговорим здесь, – заявил Симо. Ладонь зудела, но это не помешало понять главного: в таком месте лучше не задерживаться.

– Хорошо. – Антеро не казался смущенным. Напротив: он выглядел так, словно его полностью все устраивало. Даже неучтивая настороженность гостей. – Что тебя привело к нам, Симо Ильвес?

Назар осклабился. Конечно, все эти разговоры с подозреваемыми – работа Симо, в которой он, надо признать, действительно хорош. Но и Назар тоже был кое в чем не хуже: в предугадывании момента, когда начинало пахнуть жареным. А в том, что сейчас жареным запахнет, можно было не сомневаться. Так бывало всегда, когда до подозреваемых наконец-то доходило, что заявились по их души.

Поэтому Назар сунул правую руку под распахнутую куртку и оставил ее там. Он не скрывал своих намерений. Более того, хотел, чтобы местные разгадали их. А еще он надеялся, что аборигены знают, что такое пистолет, который делает не «пиу-пиу», а «бах-бах – и твои мозги на стенке».

– Поиски, – сказал Симо, отвечая на вопрос старейшины. – Нас привели сюда поиски. Скажи, любезный Антеро, никто в последнее время не пропадал?

– Здесь каждый сам себе хозяин, Симо Ильвес. – Старик с безразличием пожал плечами. – Остров большой. Нужно поспрашивать.

Симо без колебаний вынул фотографию неизвестной. Да, снимок был сделан в морге. Да, состояние неизвестной оставляло желать лучшего. Однако что-то подсказывало, что старикан узнает девушку.

– Это ваш человек?

Антеро бросил на фотографию скучающий взгляд:

– Это Аннели. Она ненавидела себя. И, скорее всего, покончила с собой. Для нас это норма.

Этот циничный ответ по-разному отозвался в сердцах группы. Ева ахнула, повторяя про себя чудовищное «для-нас-это-норма-для-нас-это-норма» как заведенная. Уголки губ Харинова поплыли вниз, словно он хлебнул уксуса. Назар ощутил, что пропасть между ним и этими людьми стала еще больше. А Лина с отвращением посмотрела на Антеро, как на самого большого лжеца.

Но никто ничего не сказал. И не только потому, что все они в той или иной мере были профессионалами, доверившими искусство переговоров Симо.

«Да ты, старик, попросту не в курсе, что именно нам известно, – мысленно заключил Симо. От него не укрылось, что в глазах Антеро, когда тот взглянул на снимок, вспыхнуло и погасло удивление. Быстро, будто кто-то проверил работоспособность крошечной злобной лампочки. – И что же крылось за этой твоей эмоцией? Ты не знал, что девушка мертва? Или не рассчитывал, что тело найдут?»

– Где жила Аннели?

Антеро указал на домик, за который зашел малец с ведром:

– Хочешь заглянуть, Симо Ильвес?

– Да, пожалуй.

Это «да, пожалуй» вызвало у Евы панический страх. С таким же успехом можно было сказать: «Да, пожалуй, я суну голову в газовую печь и глубоко-глубоко вдохну». Община, вероятно, исповедовала одну из форм сатанизма, но никаких признаков этого не наблюдалось. Значит, все было внутри помещений. Зайди в подобное место, не зная правил, – и в мгновение ока окажешься на одном из рогов божка.

– Мы не станем заходить внутрь, – голос Евы дрожал от волнения, и ей пришлось приложить определенные усилия, чтобы не задрожало тело. – По крайней мере, не сюда.

– Почему? – Антеро с удивлением и грустью посмотрел на нее.

Ева вдруг с поразительной ясностью осознала, что сейчас, в этот самый миг, выступила против чего-то донельзя жуткого. Вступила в бой с изнанкой всех религий. А еще осознала, что не готова поднять лапки перед этой неведомой силой.

– Она ведь жила здесь, верно? – Ева наугад ткнула пальцем в какой-то домик.

– Да.

– А еще вон там, не так ли? – Линзы очков девушки сверкали зеленоватым светом.

– Да.

Это привело остальных членов группы в замешательство. Выходило так, что убитая Аннели обитала везде.

– Что все это значит? – спросил Симо.

Антеро с улыбкой развел руками, и за него ответила Ева:

– Здесь нет собственности – ни в каком виде. Живи где хочешь. Я правильно поняла?

– У нас общая кровь, остальное не имеет значения.

– А еще непосвященные не должны заходить в дома, верно?

Выпучив глаза, Антеро хохотнул.

– Посвященные – во что? Мы самая обыкновенная община. С уставом. С протоколом учредителей. И даже, представьте себе, со свидетельством из Минюста. Наша цель – жить в чистоте создателя, под сенью его гармонии.

У всех в группе отвисла челюсть. Однако наибольший эффект от слов старейшины ощутил на себе Назар. Он почувствовал себя оскорбленным. Многое можно простить, но только не ложь. Именно такой принцип вел Назара по жизни. Назар лично проверил, зарегистрировано ли на острове хоть что-нибудь. Да, зарегистрировано: огромное ничто.

– И как же называется твоя община, старик? – Глаза Назара сузились.

Взгляд оперуполномоченного пылал, но Антеро встретил его спокойно.

– «Дети Амая». Позвольте, я кое-что покажу, и вы поймете, насколько мы открыты.

2

Группа в настороженном молчании двинулась за духовником общины. Назару вспомнился Калигари: как тот проглатывал размороженную мышь. Неторопливо, по чуть-чуть. Иногда это происходило до того медленно, что разум не сразу понимал, что грызун уже исчез из виду. А они, судя по всему, тоже находились в глотке, толкавшей их неизвестно куда.

– Симо, – дернул он следователя за рукав, – а если они все убийцы?

«И дети?» – едва не спросил Симо, но вовремя прикусил язык. Уж кому-кому, а им-то с Назаром доподлинно известно, что несовершеннолетние не отстают от иных взрослых. Они похищают друг друга, убивают и даже отпиливают кошкам головы, чтобы затем смыть их в унитаз, снимая это на камеру смартфона.

– Если и так, это ничего не меняет. – Симо еще раз убедился, что их разговор никто не слышит. – Улики, Назар. Мы будем искать их, покуда это возможно. А если что-то окажется нам не по зубам, мы вернемся сюда с отрядом спецназа. И только представь себе, что эти ребята здесь устроят.

Назар хмыкнул, полностью удовлетворенный ответом.

Они миновали загон, в котором месили грязь и навоз толстозадые овцы, чья конституция, согласно замечанию Харинова, была мясо-сальной, а сами они отличались фатализмом, выражавшемся в желании топиться в море, как недавно утопилась в нем овца.

Показалась утоптанная площадь, если таковой можно было назвать пересечение нескольких широких улочек. В центре площади находился каменный колодец, не имевший ни бортиков, ни ворота для подъема воды. Оттуда ощутимо тянуло теплом. Зеленые тени и пятна солнечного света придавали площади сюрреалистичный вид.

Не дойдя до колодца десяти шагов, Антеро развернулся к группе. Улыбка обнажила желтые зубы:

– Яма Ягнения, Симо Ильвес. И это лучшая иллюстрация того, кто мы и как мы живем. Взгляни сам.

– Господи, это же дыра для овечьих родов! – воскликнул Харинов, не отдавая себе отчета в том, насколько бредово звучит это заявление.

Вопреки заявлению патологоанатома, из колодца выбралась женщина с кожей цвета и фактуры творога.

Нагая и грязная, пропахшая застарелым потом, она поднялась по деревянной почерневшей лесенке и, мотнув неопрятной гривой, затрусила прочь. При этом она, с выражением муки на лице, держалась за область паха. Но не от стыда, а скорее, от боли.

На этом странности не закончились. Из домика напротив выскользнула темноволосая девушка лет восемнадцати-двадцати. Тоже голая, хоть и не такая сальная. Прихрамывая и подволакивая левую ногу, сгибавшуюся в колене куда-то вбок, она направилась к колодцу. Мелькнули и скрылись чересчур белые ягодицы и груди.

За девушкой в колодец с кряхтеньем полез карлик. Его неряшливое, чуть мультяшное лицо кривилось от похоти.

Члены «Архипелага» переглянулись. Их ошарашенные взгляды, казалось, вопрошали: «Черт возьми, вы это видели? Вы хоть понимаете, что это означает?» И ответные взгляды, не менее потрясенные, утверждали, что истолковали это одинаково: женщины в колодце – для удовлетворения похоти мужчин. Ева отвернулась.

Только Лина выпала из этого беззвучного обмена мнениями. Она приблизилась к краю колодца, надеясь получить подтверждение удивительной догадке. Так и есть. Карлик, скинув пиджачок и стянув штаны до колен, заползал по темноволосой девушке, пока та улыбалась и гладила невысокого любовника.

«Вот оно! Вот откуда такое обилие генетических отклонений! – подумала Лина с восторгом, в котором бы никому и никогда не призналась. – Они перекраивают себя любовью, господи боже. Любовью!»

На краю колодца встали еще двое местных: бородач в клетчатой рубашке и тощий юнец в шестиклинке. Держались они на почтительном расстоянии от Лины. Их тупые взгляды скота ничего не выражали, кроме терпеливого ожидания.

В груди Симо тем временем растекался холодок. Он не видел необходимости подходить к краю, чтобы удостовериться в сумасшествии Детей Амая. Зато он четко осознавал потребность кое в чем другом.

Чтобы сообщить на «Северную Звезду» о том, что они вляпались, не было необходимости кричать в рацию у всех на виду. Три точки, три тире и еще три точки, поданные будто бы случайным движением с помощью кнопки вызова, были сигналом к появлению двух гвардейцев с автоматическими карабинами.

Что Симо и сделал. Но перед этим он неосознанным движением стиснул упаковку никотиновых жвачек в кармане, окончательно ее смяв.

– Если есть хоть малейшая вероятность, что женщины делают это по принуждению…

– Никакого принуждения, Симо Ильвес, – с готовностью лживо отозвался Антеро. – У нас общее абсолютно все: вещи, взрослые, дети. В Яме Ягнения всегда тепло, так что мы едины круглый год.

– Кому вы молитесь, Антеро? – вдруг подала голос Ева. Ее трясло от ярости. Она буквально прожигала собеседника взглядом.

– Что, прости?

– Кто твой бог, старик? Как его имя?

По зеленоватым теням общины будто плеснуло холодом. Местные оторвались от своих дел. Сопливая девчушка с раздвоенным лбом выронила кримпер, которым правила крепление довольно-таки красивых бус. На искаженных и сморщенных лицах застыл один и тот же вопрос: «Уж не для хулы ли эта пришлая баба требует имя владыки?»

Рука Назара дернулась, чтобы залепить Еве рот, но он сдержался. Опасность чувствовалась повсюду, и он молил, чтобы Симо хватило мозгов найти предлог покинуть эту общину неандертальцев. Потому что сейчас их сил было явно недостаточно для отпора. Никаких тебе «бах-бах – мозги на стенке».

Когда уже стало казаться, что ситуация не выправится, на лице Антеро неожиданно воскресла мерзкая улыбка:

– Если вы посетите нашу службу в храме, я с радостью отвечу на все вопросы. – Обращался он ко всем, но смотрел только на Симо.

– Почему твой бог не терпит открытых пространств, старик? – напирала Ева. Она была вне себя от возмущения. – Кто он?

Не выдержав, Назар притянул девушку к себе. Зачем-то снял с ее лица очки, а потом вернул их на место. Прошипел ей в ухо:

– Заткнись, дура. Быстро.

Ситуация напоминала попытку спланировать с горы, держа в руках тонкую ледяную корку, в надежде, что она заменит крылья. Симо решил вмешаться, пока лед окончательно не лопнул:

– Любезный Антеро, если мы сейчас же не вернемся, нас будут искать вооруженные друзья. Ты меня понимаешь?

Улыбка покинула лицо Антеро. Старик напустил на себя вид человека, которого умудрились оскорбить в собственном доме. И в следующий миг эта в высшей степени оскорбленная личность совершенно запутала группу:

– Тебе и твоим людям ничто не угрожает, Симо Ильвес. Разве могут быть опасны те, кто собирает книги о войнах и преступлениях, чтобы не стремиться в ваш мир? Мы же не психи, в конце концов.

«Что ж, тайна книги из списка, похоже, разрешена. После чтения о холокосте мало кто захочет дружить с себе подобными, – подумал Симо, почесывая ладонь. – Но нет, Антеро, ты псих, только какой-то другой. И все вокруг тоже другие. Я уверен в этом».

– Если посетите нашу службу, – добавил Антеро, – мы отведем к месту, где Аннели покончила с собой. У нас есть такое. Тебя ведь это интересует, Симо Ильвес?

Симо задумался, не сводя глаз с этого в высшей степени подозрительного философа-мясника, обладавшего бесчеловечным взглядом насекомого.

Предложение было слишком заманчиво, чтобы отказаться. Более того, оно полностью соответствовало цели поездки. Лина осмотрит то самое место, а Харинов ей поможет, на том и делу конец. Хоть эти двое и утверждали, что Аннели не могла нанести себе такие раны, ей вполне могли помочь это сделать. По ее желанию. Это укладывалось в концепцию жертвоприношения. «Высшая степень посвящения». Кажется, так говорила Ева.

А еще следователь не сомневался, что поступил правильно, отправив сигнал SOS на «Северную Звезду». Возможно, уже прямо сейчас Голанов и Черкашин со свирепыми физиономиями топали по хвое. Маячки в рациях приведут их куда нужно. Оставалось надеяться, что они не будут мешкать и не позабыли перед уходом с катера сообщить на материк о том, что тут не все ладно.

И Симо решился:

– Хорошо, мы согласны.

И почти все отметили, что при этих словах следователь непривычно побледнел.

25. «Северная Звезда»

Еще до того, как группа «Архипелаг», на тот момент уже находившаяся в общине, приблизилась к отвратительному месту, названному Ямой Ягнения, на «Северной Звезде» кое-что стряслось. Кое-что из разряда исключительной жестокости, о которой впоследствии, как правило, кричат газеты.

Евгений Голанов прохаживался по палубе, размышляя о том, сколько же литров пива сдерет с него Чабан за недавний разговор. «Этот здоровяк весит за сотню, – подумал он с усмешкой. – Значит, никак не меньше трех. Еще, небось, и всю закуску в баре затребует».

В дружеских посиделках Чабана с подчиненными, особенно после опасных рейдов, не было ничего необычного. Разве может быть что-то необычного в братстве мужчин и женщин, рискующих головой?

Голанов еще немного поглазел на покачивающийся остров, а потом направился в рубку. Поднес манипулятор рации ко рту:

– Витя, как обстановка? Прием.

– Женя, тебе ответить в рифму? Прием.

Об этом стоило подумать, и Голанов некоторое время соображал, можно ли найти рифму к вопросу «Как обстановка?». На ум приходило только глупое «мочиться неловко», и он сдался. Отыскал взглядом фигурку в красной куртке. Фигурка месила ногами песок рядом с надувной моторной лодкой и делала энергичные наклоны корпусом.

– Вряд ли ты найдешь хоть какую-то рифму к этому слову, Витя.

Возникла пауза. Фигурка замерла, задрав голову, будто разглядывая громаду острова.

– Черт, ты прав, не получается.

Они рассмеялись. Когда смех стих, Голанов решил поделиться кое-какими сомнениями:

– Слушай, я вот думаю: зря все это. Следовало бы в эти джунгли вломиться с огнеметами. А так пятеро да плюс нас двое – вот тебе и весь «Архипелаг».

– Чабану ты расписал нас куда круче. – Виктор хохотнул, и Голанов, не удержавшись, тоже рассмеялся. – А вдруг это просто свихнувшиеся рыбаки, которым не повезло продать бусы кому не надо? Труп тоже могло прибить откуда угодно. – Голос напарника приобрел нотки профессорского занудства. – Масштабные действия, батенька, важны только в койке. Да и то, когда закончились маневры поменьше.

Это было уже слишком, и Голанов, мигом растеряв весь профессионализм, расхохотался в голос. Однако смех сразу стих, когда он заметил посторонних.

С северо-востока к «Северной Звезде» приближался ржавый катерок. Он прыгал по волнам и тащил за собой тень, создававшую иллюзию зловещей субстанции, которая предпочитала до поры таиться под водой.

В катерке, насколько мог рассмотреть Голанов, находились трое. Управлял суденышком мужчина в сорочке, распахнутой на тощей груди. Спереди, будто носовая фигура, сидела женщина в странном черном платье, словно состоявшем из нескольких драных юбок. Она что-то кричала, показывая извивавшегося на ее руках ребенка. Лет четырех на вид.

И эта странная компашка очень уверенно направлялась к «Северной Звезде».

– Женя, мне вернуться? – раздался в динамике озабоченный голос Виктора.

– Нет, погоди. Я пока сам.

Не сводя глаз с приближавшегося катерка, Голанов снял с полки красно-белый мегафон. Торопливо вышел с ним на палубу. Первым желанием было рявкнуть: «Вы приближаетесь к замаскированному судну береговой охраны! Приближение на расстояние ближе десяти метров будет расценено как попытка захвата, грязные вы подлюги!» Его внутренний голос рассмеялся, а потом посоветовал проверить оружие.

– Дельное предложение, – пробормотал Голанов. Скользнув рукой по поясу, он убедился, что «Гюрза» на месте. Поднял мегафон к губам, нажал кнопку включения. – В чем дело, ребята? Что-то случилось?

Его усиленный голос запрыгал по волнам как брошенный камень.

– Ему плохо! Пло-охо! – истерично проорала женщина, потрясая визжащим ребенком над головой. – Помоги нам, человек!

Пропустив мимо ушей непривычное обращение «помоги нам, человек», Голанов посмотрел на ребенка, одетого так же неказисто, как и взрослые. Катерок к тому времени порядочно сократил дистанцию, и сотрудник береговой охраны сумел разглядеть, что лицо малыша заливало нечто красное. Вдобавок ребенок верещал так, словно ему порвали щеку. Возможно, так оно и было.

На какой-то миг Голанов ощутил, как его раздирают противоречивые чувства. Люди, искавшие помощи, могли быть кем угодно. Но было ли это поводом отказать в помощи, когда он все еще изображал нанятого рыбака?

– Вы передадите мне ребенка, а сами останетесь на катере, это ясно? – крикнул Голанов. – Не хочу, чтобы вы тут наследили!

Озвученное условие осталось без внятного ответа. Женщина по-прежнему кричала, что ребенку плохо, тогда как хмурый рулевой направлял катерок к корме «Северной Звезды». Туда, где находилась откинутая платформа для плавания.

– Вы меня услышали или нет? – рявкнул Голанов.

Не услышать усиленный мегафоном голос мог разве что глухой – или тот, кто приложил ухо к пушке, когда из нее пальнули. «А еще можно ни черта не услышать, если рядом вопит ребенок. Господи, что за нелепость!»

Бросив мегафон в рубку, Голанов поспешил на корму. На ходу он увидел, как Виктор разворачивает надувную лодку носом к морю, не сводя глаз с «Северной Звезды».

Голанов выскочил к платформе для плавания и ощутил, как его захлестывает отвращение.

Мужчина имел лицо столь отталкивающее, что на ум приходили мысли о пожаре и упавшей огненной доске, скворчащей на его коже. Женщина была ему под стать: ее подбородок в приступе чудовищного кокетства выпячивался на немыслимую длину, ставя под сомнение ее возможность принимать пищу. В остальном они походили на людей, проживших где-нибудь на Марсе на отшибе не один год.

Ребенок с залитым лицом кровью продолжал истошно орать. Из его порванной щеки выдулся и лопнул красный пузырь. Теперь было видно, что это мальчуган, которого трясло от боли и криков.

– Хвоя! Много хвои! Его случайно ранили в поле! Удар! А он… такой глупый… улыбнулся! Много крика из-за хвои! Много! Очень! – захлебывающимся голосом проговорила женщина, неся полнейшую околесицу.

– Я понял, понял! Уймись! – чуть ли не проорал Голанов. Неизвестные принялись перебираться на платформу для плавания, и он от досады стиснул зубы. – Передай ребенка, а сами – отплывайте, ясно? Ни шагу больше!

Левую руку Голанов протянул вперед, а правую сунул под куртку за спину, коснувшись рукояти «Гюрзы». На языке вертелись десятки вопросов, и все приходилось держать при себе. Есть ли у этих бедолаг врач? Какой еще врач, господи! Есть ли у них хотя бы пластырь и аспирин? Как они узнали о прибытии «Северной Звезды»? Что с «Архипелагом»? Почему они все такие страшные?

Голанов ощущал себя Миклухо-Маклаем, наткнувшимся на туземцев.

И в следующую секунду туземцы показали крутой нрав. Женщина, протягивавшая ребенка, так и не дала его коснуться. Вместо этого она дернула вопившего мальчугана на себя и швырнула в сторону, будто свадебный букет, который могли поймать только рыбы.

Слабая ручка скользнула по платью, но не зацепилась за него. Тонкий крик взвился в небо и затих, заглушенный морем.

Ужас, охвативший Голанова, был настолько сильным, что у него онемели руки. Цинизм свершенного поражал. «Святые угодники, она просто отбросила его. Швырнула в воду!» В груди Голанова образовалась холодная тяжесть, когда сердце принялось отсчитывать секунды, проведенные мальчуганом под водой.

– Ты, долбанутая тв…

Но гневный вопль Голанова оборвался на полуслове. Его лихорадочный взгляд был прикован к тому месту, где под воду ушел маленький человечек, и потому он пропустил главное. Пятнадцать сантиметров стали, предназначенные для разделки рыбы, вошли Голанову чуть ниже левой подмышки и, пробив куртку, рубашку и мышцы, достали до легкого. Затем они вышли и вошли снова.

Чуть придя в себя, Голанов с хрипом отпихнул нападавшего и бросился вдоль бортика. По левому боку текло нечто горячее. Внутри будто лопнула стеклянная ваза, и ее осколки теперь не давали дышать.

Все еще не веря в происходящее, Голанов попытался на ходу вынуть пистолет. Он намеревался развернуться и изрешетить ублюдков, швырнувших ребенка в море только затем, чтобы отвлечь и прикончить его, Евгения Голанова.

Новые острые уколы, пришедшиеся в спину, сообщили о тщетности любых попыток.

Последним, что нашли глаза Голанова, был берег, на котором трое неизвестных втаптывали Виктора в песок.

Прозвучавший минутой позднее в рубке «Северной Звезды» сигнал SOS так и не достиг адресата.

26. Храм Амая

1

Антеро с неторопливостью главы семейства подвел их к строению, отдаленно походившему на православный храм с колокольной башенкой. За исключением того, конечно же, что храм находился бог весть где, а именно: на острове, которому только недоставало вывески «Общий загон для уродов. Зеленая зона. Кормежка запрещена». Примерно такие мысли копошились в голове Евы, пока их вел этот крайне неприятный старик.

– Храм Амая. – Антеро посмотрел на Еву. Взгляд его был одновременно брезгливым и приторным. – Не так уж сложно догадаться, какое имя у нашего создателя, да, маленькая любительница богов?

Ева перепугалась. На миг ей почудилось, что этот человек ударит ее, как психопат, чей рот говорит о сахаре, а руки подают перец.

Шедший рядом Назар приобнял ее. Похоже, оперуполномоченный решил взять шефство над такой непутевой болтушкой, как она.

– Будешь так трястись, и я сожру тебя раньше, чем они, поняла? – сообщил он тихонько и поправил ей очки.

Как ни странно, Ева успокоилась. Она перевела взгляд на Антеро.

– Даже зная имя твоего бога, старик, я не произнесу его.

Антеро с интересом посмотрел на нее, и Ева ощутила, что чудом обошла ловушку.

Нельзя произносить имя того, чьи законы тебе не по нраву. По крайней мере, не в присутствии его последователей. Кто-то назвал бы это «оскорблением чувств верующих», но это слишком поверхностное определение для ярости, что вспыхивает, когда на твоих глазах унижают самое дорогое. И не важно, кто это – мать, отец или Иисус.

Ева посмотрела на храм. Это было единственное строение, не уступавшее размерами собратьям с материка. Стены из черного бруса, дерновина на крыше. Четыре высоченные ели под тридцать метров, росшие близ углов храма, образовывали надежный защитный купол. Ветви словно обметали крышу и звонницу, откуда не так давно звучал колокол.

Недоумение Евы росло. Воздух в общине был чистым, будто просеянным через зеленые хвойные фильтры, но яснее от этого в голове не становилось. Познания о сектах упирались в стену чего-то нового и жуткого. А в общине этого хватало. Яма Ягнения до сих пор вызывала тошноту.

Но была ли сама община сектой? На этот вопрос Ева не могла ответить однозначно. Сатанизм в самой грубой трактовке представлял собой поклонение «источникам зла». Противопоставлял себя христианской морали, если угодно. Тем страннее было видеть через открытые двери огромное распятие в конце храмового зала. В отблесках свечей оно казалось масляным, если не жирным. А это не могло не пугать.

«Видишь, даже здесь есть Иисус, – язвительно прозвучал в голове Евы голос Регины. – Иисус повсюду, Ивкова. Аз есмь – вода, небо и крошечные прыщики на твоей заднице. Аллилуйя».

Группа, ступая по хвое, подошла к паперти и в нерешительности замерла. Все ожидали, что скажет Ева. Но она не спешила. Сперва попыталась разглядеть, что же там такое внутри. В глаза бросился пол храма. Он был донельзя странным – металлическим, с канализационными решетками для стока воды.

«Господи боже, это еще для чего? – забеспокоилась Ева. – Эти дыры слишком маленькие, чтобы провалиться в них ногой, но достаточно крупные, чтобы обеспечить доступ воздуха. Как будто в подвале расположены клетки, по которым все ходят».

Утомленная ожиданием, но больше – своим тяжелым чемоданчиком, Лина поставила ногу на истертую деревянную ступень. Ей хотелось войти и присесть на одну из скамей. Путь преградила рука, выставленная Антеро будто шлагбаум.

– Для женщин у нас другой вход, – сообщил старик. Он улыбался, явно наслаждаясь ситуацией.

Ева ахнула, ощущая, как к щекам прилила кровь. Ее передернуло от столь гротескного проявления патриархата. С таким же успехом можно было вывесить табличку, указывающую, что главным входом запрещено пользоваться крысам и женщинам. Словом, это было невероятно оскорбительно.

– Женщины останутся с нами, – твердо сказал Симо. – И это не обсуждается.

Харинов кивнул и в следующий миг удивился едва ли не больше всех.

Лина зарделась, будто и не ей только что запретили воспользоваться парадными дверьми лишь потому, что она женщина.

– Конечно; я все понимаю, – согласилась она, обращаясь к старику. Ее голос стал выше, будто от внезапного возбуждения. На щеках проступили белые пятна. – Так куда я должна идти?

– За остальными, дитя мое.

У группы словно открылись глаза, и они увидели, что уродливые мужчины без лишней спешки проходили внутрь помещения и занимали места, а вот женщины, тащившие за собой детей, и впрямь шли каким-то другим путем. Они огибали храм с правой стороны и исчезали, точно там действительно находился какой-то отдельный вход.

Лина с блуждающей улыбкой направилась за угол.

– Лина! – окрикнул ее Симо. Следователь смотрел с нескрываемым изумлением. – Не могла бы ты остаться? – с нажимом сказал он. – В любой момент могут понадобиться твои навыки криминалиста. Абсолютно в любой. Ты ведь понимаешь, о чем я?

Ответ Лины поразил всех:

– Так попробуй сам, прокуренное ты животное.

Она с отвращением швырнула к ногам Симо чемоданчик. Чемоданчик лязгнул, но замки выдержали и он не раскрылся. Затем с той же воодушевленной раздражительностью Лина скинула свой серебристый пуховик. Всем явилась зеленая футболка с темными пятнами в области подмышек.

Не размениваясь на такие мелочи, как объяснения своему поступку, Лина вклинилась в шаркающий бело-черный поток женщин и детей и растворилась в нем.

– Господи, Лина! – Харинов сделал шаг, намереваясь кинуться за ней.

В его запястье вцепилась чья-то рука.

– Я должен принять свои пилюли, Борис, – произнес Симо, удерживая патологоанатома. По бледному лицу следователя катились капли пота. – Ты разве забыл? Сейчас самое время. Ну же, Боря, не тупи.

– Что?

Ева наблюдала за ними с чувством растущей тревоги. И дело было не в том, что следователь нуждался в лекарствах, вовсе нет. Ее пугало то, что Харинов, судя по его ошарашенному виду, не имел ни малейшего понятия, о чем его просят. Что-то происходило, свершалось в эту самую секунду, будто кусочки стекла образовывали жуткую мозаику, но разум никак не мог разгадать общий узор.

– Твоей спутнице ничто не угрожает, Симо Ильвес, – с мягким увещеванием проговорил Антеро. – У мужчин и женщин разный путь. Разве на материке не так?

– На материке существуют суды и полиция, – огрызнулся Симо. – Ева, верни Лину. А если не получится, держитесь вместе.

Происходящее напоминало сюрреалистичный сон, и Ева беспомощно взглянула на прагматичного Назара, ища в нем поддержку. Однако оперуполномоченный выглядел не менее растерянным.

– Симо, что ты творишь? – Лицо Назара заострилось от волнения.

– Руковожу расследованием, Назар. Ева, иди. Все будет хорошо.

Ничего не понимая, Ева поплелась за бревенчатый угол храма. И пошла не потому, что слепо делала то, что ей говорили, а потому, что бледное, точно расплывающееся, лицо следователя сказало ей: «Так надо. Ты ведь и сама это знаешь, правда?»

Она обернулась. Что-то подсказывало ей, что она больше не увидит группу.

Вот Назар, встревоженный, но готовый ко всему, хищно вглядывается в проплывающие лица. Вот Харинов торопливо копается в своем английском саквояже, чтобы дать следователю лекарство и поскорее отделаться от него. А вот и сам Симо с дерганой улыбкой на лице, нависший над патологоанатомом.

Взгляд Евы перехватил Антеро, и его карие, лживые глаза ответили: «Да, маленькая любительница богов, ты все правильно поняла: ты их видишь в последний раз».

Ева всхлипнула и рванула за женщинами. Очутившись среди этих странных существ в непритязательной одежде, обнаружила, что они на удивление приятно пахнут. Запах был необъяснимым, почти наркотическим.

– Лина! Лина!

Какая-то сопящая женщина, обладательница большого живота, с осуждением посмотрела на нее. Но Ева плевать хотела на осуждение каких-то там беременных толстух, даже если бы весь мир состоял только из них. Незаметно для себя она, увлекаемая потоком женщин, прошла через распахнутые двери храмового погреба и спустилась по ступеням.

– Лина! Ради бога, отзовись! Лина! – еще раз позвала Ева. Она начала паниковать, и ее голос стал тоньше и визгливее.

Сделав несколько шагов в толчее, Ева с оторопью обнаружила, что наткнулась на толстые стальные прутья. Дернула их, отмечая, что такие удержали бы и льва. Неосознанным движением провела по ним пальцами, чувствуя прохладу металла. Внезапно до нее дошло, что она не ошиблась в своем предположении, когда всматривалась через главные двери храма. Она наблюдала крышки клетей.

Клети в подвале были спаяны в некое подобие миниатюрного лабиринта – будто на манеже в цирке, только никто не хлопал выступающим дрессированным зверям и не кидал попкорн. Отсюда, из этого унизительного во всех смыслах места, женщины и дети наблюдали за службой в храме. Отверстия в металлическом потолке, так похожие на решетки для стока воды, позволяли видеть и слышать все, что творилось наверху. В распахнутые глаза пастве сыпалась земля и летели хвоинки, но никто не жаловался.

Ева всхлипнула. Место, в котором она очутилась, буквально вопило о том, что вот-вот развернется настоящий кошмар.

2

Из книги «Сирены Амая: история шокирующего расследования», Ярослав Доргун, издательство «Черная Древесина», 2023 г., страница 293

«Конечно, можно было бы процитировать одного из выживших „Архипелага“, благо материалов много, но мы обратимся к другим источникам, исследующим такую проблему, как „женщина в религии“.

Может, кто-то слышал фразу „Религия не беспола: она – мужского рода“? Ее происхождение приписывают редактору журнала „Знаки“ (Чикаго, № 1, 1983). Он, в свою очередь, извлек ее из высказывания Вирджинии Вулф, известной британской романистки и феминистки („Религия, кажется, не беспола. Она – мужчина, отец…“).

И женщина с ребенком, вынужденная сидеть в клети, расположенной ниже уровня травы, ради того, чтобы прикоснуться к своему богу, прямое тому доказательство.

Дети Амая воспринимали женщину как нечто второстепенное, как жалкую попытку оспорить доминирующую позицию мужчины.

Самое забавное, что религии, независимо от истоков, вообще не жалуют женщин.

Заглянем в один из трудов апостола Павла. Вот что он пишет в своем „Послании к Ефесянам“ (стихи: 22–23): „Жены, повинуйтесь своим мужьям как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос – глава Церкви, и Он же – Спаситель тела“.

А можно открыть „Древнеарийские правила жизни и смерти“, они же – „Законы Ману“, и обнаружить там следующее наставление: „В детстве женщина должна подчиняться отцу, в юности – мужу, после смерти мужа – сыновьям. Женщина никогда не должна быть свободна от подчинения“.

Ради интереса опять сунем нос в христианство. И что же видим? Неугомонный апостол Павел в „Послании к Галатам“ (стих 28) внушает несколько иную мысль: „И нет уже ни еврея, ни язычника; ни раба, ни свободного; ни мужчины, ни женщины – вы все одно существо в единении с Христом Иисусом“.

Ваш покорный слуга так и не нашел однозначного ответа, что было написано раньше – „Послание к Ефесянам“ или „Послание к Галатам“. Но это и не важно, потому что для религии женщина была и остается эксплуатируемым инструментом.

И Дети Амая, эти чертовы ублюдки, переплюнули всех. Это мое мнение, да, и оно будет неполным без кое-какого добавления.

Они получили то, что заслужили».

3

Назар и Симо все-таки вошли в храм. В высоких подсвечниках горели здоровенные красные свечи. Назару не требовалось особо напрягать мозг, чтобы понять, что в качестве топлива для свечного воска использовался животный жир. Возможно, тех самых отвратительных зайцев. Уродские уроды, как окрестил их про себя оперуполномоченный, с мычанием рассаживались.

Антеро сцепил руки в замок и вложил их в ложбинку между подбородком и шеей.

– Можно помолиться и у входа, верно, Симо Ильвес? Двери будут распахнуты, так что дыши полной грудью. Наслаждайся.

– Да-да, спасибо, ненаглядный Антеро. Это… очень и очень. – Симо с блуждающей улыбкой кашлянул. – Ветерок сейчас и впрямь не помешает.

Кивнув, старик направился к аналою в конце зала, где крест и оконные витражи создавали обманчивый образ: будто кто-то прижег цветную мозаику огромным распятием.

«Ну все, Симо окончательно свихнулся со своей любезностью, – подумал Назар с кислой миной. – Не знаю, что ты задумал, но лучше бы тебе начать вести себя разумно, потому что я уже – не могу».

Он расстегнул кобуру, и сердце его радостно забилось, точно буревестник, танцующий между волнами и черным небом. Страха не было. Однажды ему довелось оказаться на автобазе в окружении десятка рабочих, планировавших преподать ему урок и для того похватавших инструменты. В груди и тогда не екнуло. Он один, и они тоже одни, так что вроде все честно, да? Скупщики краденого вообще стеснительные ребята. Наедине предпочитают покупать побрякушки, а на людях – хвататься за некрасивые гаечные ключи и монтировки… Те бедолаги не знали, что Назар – полицейский, а он решил не посвящать их в эту интимную деталь. Личное дело каждого, верно? Зато он попрактиковался в стрельбе по коленным чашечкам. Правда, сейчас вряд ли дело ограничится одними ногами.

Внезапно Назар ощутил то, чего в жизни не испытывал. Нет, не страх, но что-то очень близкое к этому. Волосы на голове встали дыбом, даже на загривке защипало.

Дело было в фигуре на кресте. Теперь, когда они с Симо очутились внутри, Назар разглядел, что фигура на кресте изображала не Иисуса, а лакированную трупную пародию на него. Неизвестный скульптор очень точно разглядел грань, отличающую мертвеца от просто спящего человека. И этот реализм пугал.

И в храм с искусственным трупом на кресте набивались уроды. Хотя распахнутые двери и предлагали при необходимости унести ноги, там уже набралось с десяток угрюмых аборигенов, заслонивших вход.

– Симо, у нас еще есть шанс выйти, ты слышишь? – горячо шепнул Назар. Он быстро огляделся, осмысливая еще один факт. – А где наш чертов патологоанатом?

– Вероятно, пытается узнать, куда подевалась наша чертова Лина.

Назар внимательно посмотрел на следователя. Да, такое он уже видел. И не единожды.

– Господи, Симо, да ты под кайфом!

– Видимо, в Харинове патологоанатома куда больше, чем медика. – Симо хихикнул и замер с отвисшей челюстью, сообразив, что ведет себя «подозрительно». Он хихикнул еще раз и почесал кисть правой руки, что уже распухала, как от укуса пчелы. – Антеро. Этот старый пень что-то вколол мне.

Между тем старик открыл лежавшую на аналое книгу. Его губы растянулись в улыбке, которая подошла бы и червю, сумевшему вылезти из земли в дождь, – такой грязной и слепой она была.

– Мы играем по их правилам, Назар, – произнес Симо, немного придя в себя. Его шатало. – А их правила гласят: чем больше обрядовых действий, тем лучше. Это время, в котором мы сейчас действительно нуждаемся. Прости.

– А «Северная Звезда»? Господи, Симо, скажи мне, что ты отправил весточку.

– Отправил, как только увидел ту долбаную яму. Парни уже в курсе. Мы просто тянем время… и ловим кайф, да?

Слова Симо немного успокоили Назара. Конечно, он и сам мог сообщить на «Северную Звезду» о том, что ситуация постепенно выходит из-под контроля, но не имел привычки, как говорится, бежать впереди паровоза. В конце концов, Симо решал, что и как им делать. Хотя толку от него сейчас было немного.

Пока они переговаривались, началась служба.

– И вот я испрашиваю вас: кто сегодня стоит под взглядом Красного Амая? – выкрикнул Антеро, грохнув кулаком по аналою. – Люди ли? Свиньи?

– Свиньи! – грянул хор голосов.

Назар с оторопью понял, что часть голосов раздалась из-под странного пола. Он опустил взгляд, и страх все-таки овладел им. Внизу, за сливными отверстиями, толпились женщины и дети общины. Несмотря на унизительное положение животных в загонах, их глаза блестели. Сверкали безумной, опаляющей верой.

«Лина и Ева. Где-то там застряли Лина и Ева! – От этой мысли у Назара заныли зубы. – Почему мы вообще еще живы? Потому что соблюдаем какую-то ритуальную чушь, как и сказал Симо? Что-то из разряда: не поваляешь – не поешь? Господи, нас ведь действительно сейчас „валяют“, перед тем как сожрать!»

Симо тоже сообразил, что к чему. На лице следователя застыло жалкое выражение. Назар подумал, что так, наверное, должен выглядеть человек, неожиданно осознавший, что в мире есть места, куда стоит приходить только с палкой. Да и то если из нее торчит здоровенный гвоздь.

Створки храмовых дверей со скрипом сомкнулись. В храме начался пир теней, бликов и алчных взглядов, следивших за пророком, который вещал из-за аналоя.

Назар без колебаний вынул пистолет.

– Твою мать, Симо, сейчас-то мы будем действовать не по правилам?

– А ты хоть раз стрелял в обозленных псов? – Симо тоже вынул оружие.

– Я бы стрелял в их хозяина.

– Из пустоты я возвышаю свой голос, дабы смогли вы услышать его, дети Красного Амая! – взревел Антеро. Вздувшиеся жилы на шее старика напоминали синеватых червей, сосущих кровь. – Наш бог идет с Востока на Запад! И с Севера на Юг! И говорит он…

– …смерть тем, чью кожу не опалил подземный огонь! – прорычал в ответ хор.

Симо направил револьвер в сторону Антеро. Он был правша, а потому о хорошем выстреле с левой руки оставалось только мечтать. Но об этом никто не знал.

– Разблокируй выход, старик, и мы уйдем по-хорошему! Ты слышишь меня?

Антеро слышал. Все слышали.

Назар и бледный Симо начали притягивать взгляды, полные сардонической, слепой ярости. От безразличия в них не осталось и следа.

– Симо, ты ведь в курсе, что мы вляпались по уши в дерьмо?

– Да, Назар, я в курсе.

– Я смотрю в небо, но вижу лишь камни с десятью заповедями! И всякий, кто скажет «поцелуй твердь над головой», – мой враг! – Антеро повернулся к лакированному «трупу» на кресте и завизжал: – И потому пишу я на сей черной плоти: «Царь рабов!»

– Царь рабов! – подхватил ревущий прибой голосов.

Уроды вскакивали со своих мест. Из клеток подвального этажа донесся визг. Назар не сомневался, что кричала Ева. Или Лина. Кто-то из них. Больше некому, потому что местных все устраивало.

– Знаешь, Симо, а я ведь со школы не отличаюсь терпением. Особенно когда нужно врезать первым.

Пистолет в руках оперуполномоченного громко выстрелил. Во лбу обладателя чересчур маленького черепа, оказавшегося ближе всех, возникла дырка. Шестиклинку сшибло, а ее хозяина откинуло на скамью и перебросило через нее.

Паства Красного Амая обратила на это внимание не больше, чем на куриный помет на каблуках. Страх перед оружием и вполовину не имел такого веса, как намерение омыть руки в крови непосвященных.

Возможно, Назар испытал бы гордость за меткий выстрел, не обскачи его Симо. Нет, следователь не выбил десять из десяти, используя «неудобную» руку. Вместо этого Симо закричал. И это было тактически безупречно.

– Шемхамфораш! Шемхамфораш! Шемхамфораш!

Слово, означавшее какую-то сложную белиберду с именами, казалось, подавило рассудки нападающих. В грохоте сдвигаемых скамей послышался стук, напоминающий удары незрелых яблок по крыше сарая. То падали на колени Дети Амая.

– Антеро! – крикнул Симо, взглянув на Назара.

Тот кивнул, ощущая небывалую легкость. Подобные моменты, когда адреналин вбрасывается в кровь, составляли суть его работы. Были его наркотиком, если угодно.

Оперуполномоченный рванул к аналою, за которым растерянно замер духовник.

«Заломлю тебе руку так, чтобы ты запищал! – пронеслось в голове Назара, пока он перепрыгивал опрокинутые скамейки и огибал аборигенов. – Заодно двину разок по яйцам, чтобы сговорчивее был! Бум – и заклятие снято, все спокойны и разъезжаются по домам».

– Встаньте! Встаньте же, заклинаю вас! – проорал Антеро. Его лицо покраснело от вопля. – Эти свиньи бесправны! Встаньте!

Назар запнулся, обнаружив, что местные вскакивают на ноги куда быстрее, чем можно было бы предположить, учитывая их физиологические отклонения. Да и храм был не таким просторным, чтобы пробежка по нему приравнивалась к пересечению футбольного поля. Оперуполномоченный едва успел одолеть половину расстояния до аналоя, как к нему потянулись руки, напоминавшие цветки, поднимавшие уродливые головки после радиоактивного дождя.

Позади загромыхали выстрелы.

«Поздно, Симо, – с горькой усмешкой подумал Назар. – Эту лошадку нам с тобой уже не обуздать. Только пристрелить».

Сбавив шаг, он вскинул пистолет и нажал на спусковой крючок. Краем глаза отметил, что руки-цветки переродились в тени – вопящие и жадные до крови.

Оружие опять громыхнуло, обещая умертвить змею по имени Антеро. Назара сшибли с ног, и, уже падая, он понял, что потерял стрелковую удачу. Пуля угодила в живот лакированного трупа.

27. Беглец

1

Если бы Харинова кто-нибудь спросил, чего меньше всего ему хотелось услышать в жизни, он бы без промедления воздел указательный палец и ответил: «Это!» Под «этим» патологоанатом подразумевал бы выстрелы и суматошные крики, доносившиеся из недр запертого храма.

Как так получилось, что он отбился от остальных, – Харинов и сам не вполне понимал. Едва Лина, его удивительная Лина, избавилась от чемоданчика криминалиста – символа профессии, если так подумать, – как все пошло под откос. И к путанице приложил лапу Симо Ильвес.

Харинов попытался броситься за женщиной мечты, чтобы защитить ее, сберечь, в конце концов, но этому воспрепятствовал следователь. Симо принялся талдычить о каких-то пилюлях, и это, надо признать, возымело действие. Если уж использовалось такое старомодное словечко, как «пилюли», порождавшее в разуме образы чумных докторов, вскрывавших своими птичьими масками бубоны[6], то помощь, похоже, и впрямь требовалась.

– Боря, мне, кажется, что-то вкололи, – шепнул тогда Симо, когда ситуация все еще была под контролем.

Хотя была ли она под контролем вообще? Смех да и только.

Сложно сказать, кто именно в тот момент возобладал в Харинове, патологоанатом или медик, но он мгновенно позабыл о Лине.

– Рука?

– Угадал. Сразу после того рукопожатия. Только действуй, пожалуйста, спокойно, хорошо? – Симо испытующе посмотрел на него. – Пусть думают, что списали меня со счетов.

От этих слов мороз пошел по коже. Харинов быстро поставил саквояж на землю, присел перед ним и, изображая непосредственность, оглянулся. Да, эти типы так и шныряли вокруг – спешили засвидетельствовать почтение чему-они-там-поклонялись. «Да хоть еловой шишке, – подумал Харинов. – Мне-то с этого что? Моя забота – трупы и те, кто планирует ими стать еще до обеда».

– Я тебя понял, Симо, понял. Симптомы?

– Головокружение. Дышать тяжело. По`том обливаюсь как свинья.

Симо зачем-то запустил руки в саквояж, будто хотел что-то достать, и Харинов хмыкнул, сообразив, что таким образом следователь показывал опухающую кисть. Выглядела она и впрямь ужасно: напоминала ломоть ветчины, в который взбрызнула яд по меньшей мере дюжина пчел.

Антеро посматривал на них насмешливым взглядом, изредка отвлекаясь на кивки в адрес уродливых прихожан. Хмурый Назар следил за ним. Переговариваться приходилось вполголоса, с натянутыми физиономиями, показывая, что ситуация из разряда бытовых.

– Будет немного больно, Симо. Так что представь, что ты в морге, где тихо и спокойно.

– Господи, Боря!

Харинов быстрым движением вколол ему порцию антигистаминного препарата. Одноразовый шприц-крошка, клюнув раздутую ладонь, упал на дно саквояжа. Затем он вручил следователю пять таблеток: четыре больших белых и одну зеленую маленькую. Волшебную.

– Это уймет твой гастрит, Симо, – громко подытожил Харинов, давая понять, что прием окончен, после чего захлопнул саквояж. – Возможно, у тебя даже настроение поднимется. Ду-да!

А потом он потерял Лину.

Оставив бледного Симо забрасывать в рот мощный сорбент и кое-какой наркотический анальгетик, выведенный из свободного доступа, Харинов поспешил за угол храма. И сбежал так быстро, что ни Симо, ни Назар ничего не успели сказать или сделать. Этим лбам он не нянька, а вот Лина сама себя не отыщет.

К удивлению Харинова, женщины и дети заходили в подвальное помещение при храме. Ничего не понимая, он тоже подошел к распахнутым красным дверям, намереваясь заглянуть внутрь. Еще раз зазвонил колокол, созывая на полуденную службу.

Однако любопытству Харинова суждено было остаться неудовлетворенным. Его пригвоздил взгляд полуслепых глаз. У дверей, держась за правую откинутую воротину, дежурила старуха с разбитыми пальцами китайской швеи. Она глядела на мир сквозь мутное стекло катаракты, но чужака, тем более мужчину, распознала безошибочно.

– Это вход для тех, на ком сидит Амай, – прошамкала старуха.

– Для тех, на ком сидит Амай? – Харинов с сожалением зашагал дальше. Обернулся. – То есть там для осликов? – Обнаружив, что взгляд полуслепой швеи посуровел, он поспешно потрусил дальше.

Ничего лучше не придумав, Харинов решил обойти храм. Убедившись, что внутрь можно было попасть только через центральный вход или подвал, он вернулся, но только для того, чтобы в ту же секунду броситься прочь.

Изнутри донеслись выстрелы и невнятные возгласы. Что-то кричал Симо. Вопил и тот противный старикан. Раздавался гомон бунтующей толпы.

И Харинов побежал. Бросился прочь. Наутек. В голове зарницей полыхнуло: «Лина! Где Лина?! Где она?!» Признать честно, это были далеко не самые умные вопросы, которые могли прийти на ум. Вдобавок Харинов и так знал ответ, где именно Лина. Просто сработал инстинкт выживания.

Мелькнула еще одна мысль: «Что теперь?» И тут же возник ответ: «А ничего не делать. Пистолета у тебя нет. Так что беги, проклятая ты рожа! Беги! Беги! БЕГИ!»

И Харинов припустил изо всех сил.

Оружие было только у Симо и Назара. Лина сама отказалась от пистолета, хотя имела полное право на него. Да и не предполагалось, что бедному патологоанатому, чьи пациенты всегда отличались серостью кожи и молчаливостью, придется отстреливаться. С рациями дело обстояло так же: роскошь иметь средства связи могли себе позволить лишь следователь и оперуполномоченный.

Уж одну-то он, кретин, мог взять. Но не взял. Потому что посчитал, что ему она не потребуется. Возникло желание вышвырнуть сумку, набитую восстанавливающим барахлом, когда требовалось, как выяснилось, барахло, способное калечить. Но Харинов отказался от этой глупой затеи, хоть саквояж и добавлял добрые четыре килограмма к бегу в поскрипывающих галошах.

А еще он, к собственному ужасу, не мог вспомнить, откуда они пришли. Затерянная в тайге деревушка уродов казалась бесконечным однообразным лабиринтом. Ни указателей, ни ориентиров. Только домики, хвоя, куры да зеленые тени. Из виду пропала даже такая местная достопримечательность, как Яма Ягнения.

Где-то слышались голоса, но от их владельцев удавалось худо-бедно скрываться. Мало что понимая, кроме того, что вот-вот его заметят, Харинов рванул на себя одну из дверей и понял, что крупно просчитался.

Он очутился в бане, в которой, судя по всплескам, кто-то мылся.

2

Когда в уютный мирок клеток ворвались громкие хлопки, Лина обратила на них внимание. Нахождение среди этих странных, уродливых женщин и детей заставляло ее хихикать от восторга. Но хихикать тихо, не разжимая губ. Словно она, будучи школьницей, увидела в раздевалке для мальчиков пару пенисов, проступивших сквозь трусы. Что происходило наверху, в храмовом зале, – мало волновало Лину.

А вот ноги… эти чудесные раздвоенные ступни…

«Где же они? Кто сирена? Сколько их?» Лина с жадностью обшаривала взглядом мелькавшие сапоги и галоши. Выискивала нетипичные выпуклости, которые могли бы указать на великое чудо. При этом не замечала, как лица женщин – и даже детей – понемногу становились озлобленными.

Ее дернули за руку, и в поле зрения вплыл кто-то смутно знакомый.

– Лина, господи! – Глаза Евы за очками блестели от слез. Губы тянулись в дрожащей улыбке. – Думала, не найду тебя. Ты хоть понимаешь, что происходит?! Лина, да что с тобой?

– Ты тоже мечтаешь быть сиреной? – Лина томно посмотрела на девушку.

– Лина…

Крики наверху переросли в хохот. Лина подумала, что там, возможно, нашли средство, позволяющее отрастить чудесные ноги, как у той мертвой сирены. Пребывая в мире фантазий, который психологи окрестили бы проявлением «дезадаптивной мечтательности», Лина едва поняла, что ее тащат наружу.

Похихикивая от счастья, она уставилась на хвойный покров, образованный ветвями елей, за которым тлело солнце. Тени. Повсюду колыхались эти великолепные темно-зеленые тени. И Лина знала, что в них таилось, – исполнение всех желаний. Любых. Даже самых невозможных. Где-то кричала Ева, да так противно и тонко, что хотелось ударить ее в живот, лишь бы она заткнулась.

Осторожное, но участливое касание по щеке вывело Лину из оцепенения. Антеро. Старик, окруженный женщинами, внимательно изучал ее. Пытался разобраться в ее смятенной душе.

Повинуясь неожиданному порыву, Лина опустила глаза.

– Я так и думал. – Антеро расплылся в улыбке, которую только сумасшедший назвал бы теплой. – Материк наконец-то отпустил тебя, дитя. А что может быть лучше возвращения домой, правда?

Эти слова нашли удивительный отклик в душе Лины. И эта твердая как камень женщина разрыдалась, словно она действительно родилась здесь, а не в семье, где отец, проработав всю жизнь на целлюлозно-бумажном комбинате, скончался два года назад от инфаркта, а мать была на попечении пансионата для престарелых.

– Иди, дитя. – Антеро со слюнявой, пошлой мягкостью поцеловал ее в лоб. – Тебя ждут дары Красного Амая.

Будто пребывая на облаке, Лина позволила женщинам отвести себя к длинному дому, очень похожему на общественную баню. И если ее просто сопровождали, то Еву волокли силком. Девушка кричала и брыкалась до тех пор, пока не получила по лицу. Удар пришелся на левую скулу и переломил дужку очков, хоть они и не упали.

– Не сопротивляйся, сестра, – с нежной улыбкой сказала ей Лина. – Разве не по этой причине мы здесь оказались?

– Заткнись, сумасшедшая! Заткнись! – Глаза Евы на красном, заплаканном лице сверкали, будто алазмы.

Их ввели внутрь, и кто-то стянул с Лины футболку. Ее раздевали. Десятки пальцев гладили ее волосы и кожу, заставляя дрожать от предвкушения предстоящего. Не нужно было гадать о том, что сейчас произойдет. Духовное перерождение требовало простого и важного ритуала.

Им предстояло омовение.

3

Три вещи занимали в тот момент доброго доктора. «Добрый доктор» – именно так любил называть себя Харинов, когда после особо сложного трюка с инструментом патологоанатома от пациента не поступало жалоб. Юмор из морга. Ду-да!

На самом деле все было хуже некуда. Во-первых, в поясницу и колени будто вкрутили железные болты, этакие маячки, напоминавшие о возрасте, когда хруст суставов слышишь чаще, чем хруст жареного картофеля. Во-вторых, Харинов на собственной шкуре ощутил, что значит оказаться меж двух огней. В данном случае огонь был влажным и душным – с двух сторон. Как только у дверей бани послышались шаги, ему пришлось скользнуть внутрь – в облака пара, из которых доносились всплески воды и шлепанье босых ног. Ну и третьей вещью, занимавшей доброго доктора, была чудовищная статуя в зале, явно прославлявшая уродство и жестокость.

– Давай же, харя, шевелись! – шепотом сказал себе Харинов.

Подстегиваемый голосами, доносившимися из предбанника, оставшегося за спиной, он в полусогнутом положении двинулся вперед. «Полусогнутый» в его случае означало «втягивая голову в плечи до тех пор, пока шея не сказала ему, что он не черепаха».

Рога и острые углы каменного монстра вынудили его двинуться по дуге. Три или четыре влажных силуэта, овитые паром, находились у левой стены, пытаясь совладать с одной из пыхтевших печей. Но куда интереснее было то, что находилось в конце зала. Там, на скамье, стояли корзины с бельем. Судя по всему, чистым.

В голове Харинова сложилась скабрезная картинка. Вот он или она заходит в эту чертову баню, потом пожимает статуе пенис в знак приветствия, моется и, наконец, отправляется в конец зала, где одевается и выходит наружу. Проще простого.

И тем не менее появление мужчины оказалось полнейшей неожиданностью. Харинов ахнул, сообразив, что его обнаружили, но мужчина не проявлял враждебности. Серые глаза на приятном и гладком лице смотрели внимательно и чуть испуганно. Руки, опущенные вдоль совершенно немужского тела, нервно подрагивали; с мочалки, зажатой в кулак, капала пена. Скользнув взглядом по рубцам на груди, дотягивавшим размерами до двух блюдец, и взлохмаченному, но пустому лобку неизвестного, Харинов все понял.

Перед ним не мужчина – женщина, на чьей плоти лежал кошмарный запрет следовать природе. Вдобавок, кто бы это ни сотворил, он не подумал о том, чтобы провести еще одну операцию – по сращиванию толстенных пальцев птичьих ступней.

«Господи, тот же порок развития!» – выстрелила в голове Харинова мысль.

– Ты чужак. – Женщина, которой, судя по намечавшимся морщинам, не так давно перевалило за тридцать, не утверждала и не спрашивала, а констатировала очевидное.

– Я мужчина. Харинов. Боря.

Нелепое упоминание о том, что он мужчина, привело женщину в замешательство. Подошли остальные – три девушки с такими же обеспокоенными глазами и тем же уродством ног. Только лица, их невероятные и чистые лица говорили о том, что Леонардо да Винчи написал не всех красоток.

– Ты помощник Саргула? – неожиданно спросила женщина.

Харинов увидел, как они напряглись. Будь рядом Ева, она бы подсказала правильный ответ, но она осталась в храме, вместе со своими очками задаваки и Линой, и потому пришлось отвечать наобум.

– Ну-у, как сказать… – А сказать хоть что-нибудь было нужно. Харинов торопливо оглянулся на дверь предбанника. Ни движения. – Да, Саргул – мой босс. Это же ничего? Я могу уволиться, если что.

Пауза затянулась, а потом женщина сказала:

– Тогда мы поможем тебе, чужак.

Его, опешившего и напрягшего разом все мышцы, подхватили под руки и потащили в конец зала.

В какой-то момент в разуме Харинова всплыл вопрос: почему эти недоженщины были здесь, а не отправились в храм?

На глаза попались четыре тазика с замоченной одеждой, настолько грязной, что можно было предположить, что ее владельцы катались по углям после особо удачной шутки. Вероятно, незапланированная служба в храме в некотором роде объявила воскресенье, а в воскресенье полагалось отдыхать и поклоняться. А еще ни один храм не потерпел бы грязного прихожанина. Или служба все-таки была запланированной?

– Где твоя птица, чужак? – спросила женщина.

Дверь предбанника позади открылась, и Харинова прошиб холодный пот, хоть кругом и стояла влажная духота.

– Птица? – переспросил он с тревожным недоумением. – Какая еще птица? Мы приплыли. Никаких птиц. Может быть, рыбы?

– Песок или камни?

– Что?

– Отмель или черные скалы? Где находится лодка? Быстрее!

– Отмель. Отмель! Мы – на отмели!

Выход находился перед носом, и Харинов уже было потянул за ручку законопаченной двери, но его удержали чьи-то сильные пальцы.

– Беги на север, до скважины, оттуда направо, вдоль багульника. – Говорила женщина быстро, ежесекундно оглядываясь. – Увидишь черные камни, ведущие к воде, будто поземка, беги дальше. Так доберешься до отмели.

Харинов ощутил себя непроходимым тупицей.

– А где север? – спросил он, открывая дверь. Изумрудный хвойный мир резанул по глазам.

– Прямо. – Следующий вопрос женщина предугадала сама: – Багульник – сиреневые цветки на кустах.

Наконец его отпустили, и Харинов выбежал наружу, вновь оказавшись в царстве лесных теней и хвои.

За спиной из сужавшейся щели между дверью и косяком донесся дрожащий голос:

– Призови Саргула, чужак. Пусть сожжет эту проклятую землю.

Дверь еще какое-то время оставалась открытой, но Харинов ничего не ответил, и она закрылась.

Патологоанатом помчался к невидимой скважине со всех ног.

28. История шокирующего расследования (стр. 276)

Из книги «Сирены Амая: история шокирующего расследования», Ярослав Доргун, издательство «Черная Древесина», 2023 г., страница 276

«Раз уж мы, вооружившись лопатой и нацепив нос ищейки, взялись за рытье и разнюхивание, нелишним будет изучить кое-какой кусочек истории. Поэтому мы заглянем в 1920 год, когда была создана Карельская трудовая коммуна, еще только двигавшаяся в направлении своего современного названия.

Однако нас интересует не КТК (Карельская трудовая коммуна), а профессиональная деятельность Корпуса военных топографов, занимавшихся в то время топографическим обеспечением Российской императорской армии, до того как его, то бишь Корпус, в 1923-м преобразовали в ВТС (Военно-топографическую службу).

Корпус, как нетрудно догадаться, исходя из названия, отвечал за картографические и топографические работы; сюда же входили астрономо-геодезические изыскания: формирование каталогов, определение координат и высот и многое другое, что способно увлечь искушенного геодезиста, но никак не читателя.

А читателю достаточно знать, что благодаря Корпусу были созданы карты Западной и Средней России, включая военно-дорожные и стратегические. А это свыше 67 000 определенных геодезических пунктов на площади немногим более 7 000 000 квадратных километров. Заодно тихонько добавим к списку достижений Корпуса секретные карты Северной Индии и Афганистана.

Мило, правда?

В 1920 году по поручению ВЦИК (Всероссийского центрального исполнительного комитета) офицеру Корпуса по имени Тарой Кеттунен, финну по происхождению, была поставлена благородная задача – посетить скопление мелких островов Белого моря: от Кандалакшского залива до Онежской губы. Почему этого не сделали раньше – гадать не будем, вместо этого попробуем проследить путь Тароя. Разумеется, насколько это возможно.

Группа Тароя состояла из 21 человека, включая его самого, и каждый в той или иной мере был задействован в топографических работах. В начале 1921-го, когда обследование островов было завершено, Тарой подал в Корпус подробный отчет, в котором также изложил свое мнение относительно Сирен Амая. Его суждение сводилось к следующему умозаключению: „Сирены Амая – всего лишь пятачок тайги, к которому сложно причалить. Мигрень и укусы кровососущих – единственные дары острова“.

И ни слова больше. Даже о чудовищных звуках, порождаемых „сиренами“, которые, безусловно, и нашли свое отражение в названии. К слову, возникновение названия так и не удалось отследить. Но об этом обрывке нити чуть позже.

Спустя три месяца группа Тароя Кеттунена, включая их семьи, бесследно исчезла. Уверен, загляни мы на остров – и пропавшие сыскались бы. Живыми. Здоровыми. Осваивающими новые амплуа.

Еще раньше, одновременно с подачей отчета, семеро членов группы были найдены мертвыми. Причины смерти сплошь насильственные: одна свернутая шея, две головы, разбитые о бордюрный камень, одно падение с моста, один удар ножом и три удушения. Убийцы так и не были найдены. Вероятно, эти почившие джентльмены имели взгляды на отчет и Сирены Амая, отличные от взглядов самого Тароя.

Вывод очевиден, друзья. У секты Дети Амая были могущественные покровители. И до Тароя. И после него».

29. Покровители

1

Сознание Антеро было собрано в точке, которая вполне соответствовала определению удовлетворения. Да, он был удовлетворен. Именно так. Потому что только это Красный Амай и принимал: удовлетворение. Конечно, еще подземному богу требовалась плоть, истекающая собственными соками, но прежде всего – удовлетворение. Да.

Пройдя в жилище, которое Антеро вполне мог назвать своим, он добрел до дальней комнаты, где стояла кровать. Там, переложив в сторону черную бархатную рясу, в которой добивался высшей благодати Амая, заглянул в сундук. Среди материкового барахла нашарил спутниковый телефон и аккумулятор, соединил их.

Экран вспыхнул зеленым цветом, предлагая набрать какой-нибудь номер.

Запретные ли это вещи? Безусловно. Бесполезные? Вот уж нет. Да, Красный Амай запрещал голубой огонь, живущий в металле, и что с того?

Антеро хохотнул, сообразив, что даже в мыслях называет электричество голубым огнем. Красный Амай говорит так: «Если сильно чего-то хочется, то немножко можно». Правда, хотеть можно не всем. И только в рамках Красных Законов. А кто знает их лучше Антеро?

Понимая, что со стороны выглядит диктатором, или карикатурным злодеем, или даже карикатурным диктатором, если угодно, Антеро отдавал себе отчет в том, что он не лжец. Потому что Красный Амай действительно существовал, как существовал и Саргул, его извечный противник. Просто некоторые вещи имели собственный исток: свободу давал Амай, а электричество – Саргул, облачный демон. Только и всего.

Дети Амая никогда не прекращали контактов с материком. И первые из них возникли задолго до того, как Тарой Кеттунен, обнаружив общину, скормил Корпусу военных топографов ложь и перебрался на остров вместе с семьей и соратниками.

Были среди этих связей и поистине примечательные.

В 1968-м остров посетил Антон Лавей. Американец. Многие, кому положено, знали о Детях Амая, как знал он. Лавей провел здесь июль и август шестьдесят восьмого, а потом шарахнул миру по загривку «Сатанинской библией», трудом всей своей жизни. Антеро в то время не исполнилось и двадцати.

Так что все необходимое, вроде этой пластиковой коробки с антенной, Дети Амая получали не только от вшивых рыбаков. С последними, к слову, торговали исключительно потому, что сами того желали.

Антеро прижал кулак ко рту и заулыбался, потом хихикнул. Он и помыслить не мог, что будет старейшиной. В те времена он, как и все, служил Амаю, работал и наведывался в Яму Ягнения так часто, что натирал член до язв. Придет время, и его место займет кто-нибудь другой. Возможно, это будет Юсси. Да, вероятно, это и впрямь будет он. Такого черствого паренька еще поискать стоит.

Набрав номер, один из трех сохраненных, которые вели к трем разным группкам людей, Антеро застыл. Наконец в динамике телефона раздался щелчок.

– Амай не шлет испытаний: он дает шанс показать силу, – прохрипел старик.

Ответ пришел сразу.

– Я разберусь, – сообщил приятный женский голос.

Антеро кивнул и завершил вызов. Повернулся к сундуку и проделал все действия в обратном порядке: вынул аккумулятор из разъема спутникового телефона, положил его к прочему барахлу: рациям, компасам, шариковым ручкам и тому подобному, – захлопнул сундук и накрыл его рясой.

Немного постояв, он взял рясу и накинул ее на сгиб левой руки. В конце концов, он уже не в том возрасте, чтобы лишний раз возвращаться за вещами.

Это правда: Амай давал шанс показать силу и ждал этого. Будь чужаки случайными людьми, община просто уничтожила бы их и позабыла об этом, как уже неоднократно случалось. Но это было официальное расследование, а значит, придут и другие. Исток вмешательства находился вне Сирен Амая и требовал схожего воздействия. Официального, если угодно. Так пусть воздействие случится.

Уголки губ старейшины поползли вверх, пока не образовали оскал голодного зверя.

2

Это был тот случай, когда ничто не могло помешать ответить на звонок, даже близость оргазма. «Даже близость чертова оргазма!» – мысленно простонал Филипп, откидываясь на подушку. Но едва его бывшая наездница и действующая начальница, так приятно сочетавшаяся в одном крепком теле, переменилась в лице, он понял, что дело серьезное.

– Я разберусь, – сказала Уля, и телефонный разговор с неизвестным закончился.

Голубые глаза Филиппа окончательно прояснились. От похоти не осталось и следа. Вдоль хребта змейкой прошуршал холодок. Парень вскочил с кровати и, не обращая внимания на прыгающий член, который всем видом мужественно настаивал на продолжении банкета, начал одеваться.

– Неужели оттуда? – спросил Филипп и сам удивился тому, что перешел на шепот.

– Да.

Уля с отрешенным видом натянула розовые трусики, и даже в этот момент она была привлекательна. Так могла бы выглядеть ожившая ледяная статуя, обтянутая человеческой кожей, чтобы наиболее достоверно изображать тридцатипятилетнюю женщину. С едва заметными кисетными морщинками у губ. С узкими плечами, отчего груди всегда казались чуть больше. И глубоко посаженными глазами печальной птицы.

– Собери криминальные сводки по Онежской губе. – Она уже застегивала пуговицы белой рубашки, частично закрывавшей бедра. – Посмотрим, что за муха там кусается.

– Сделаю. – Филипп чуть улыбнулся, ожидая, когда до Ули дойдет, что это поручение ей придется выполнять самой. – А если проблема идет из другого места?

Они переглянулись. Шанс на то, что кому-то сверху удалось докопаться до сути Сирен Амая, был ничтожно мал. Хотя бы по той причине, что раз в полгода на острове проходила особая месса – для гостей. А гостями – точнее, рьяными последователями Красного Амая – были далеко не последние люди в Карелии и стране. Кое-кто работал в аппарате управления, нося на людях маску верного шакала.

– Это маловероятно, – наконец признала Уля.

Как бы там ни было, звонок означал только одно: возникло некое непредвиденное обстоятельство, требовавшее срочного вмешательства и, возможно, изменения статуса острова. Что ж, к такому варианту событий все были готовы – и давно.

Они покинули номер, так и не сделав до конца то, ради чего заселились в гостиницу «Белый Орион». Конечно, ничто не мешало устраивать постельные забеги дома у Филиппа или Ули, но в их отношениях не было какой-либо привязанности. Это больше напоминало совместные походы в спортзал. И тренажеры, коими выступали их тела, использовались на всю катушку.

Двери лифта с убаюкивающим «динь-дон» разошлись, и любовники окончательно исчезли, уступив места двум коллегам.

– За сколько часов доберемся до Кеми? – Уля прошла в угол лифта и скрестила руки на груди.

Филипп встал рядом, задумался. Будь они в Петрозаводске, где, собственно, и работали, дорога отняла бы часов пять. Но сейчас они находились в Медвежьегорске, потому что один идиот, работавший на здешней городской свалке, неожиданно дал объявление о продаже неких секретных чертежей. Приветствовались такие покупатели, как ЦРУ, Моссад и Национальная полиция Кении.

За диагнозом горе-продавца далеко ходить не пришлось: металкогольный психоз. Благодаря этому состоянию смотритель городской свалки превратился в хитроумного ловца, решившего сносить головы из дробовика всем, кто заявится с намерением прикупить те самые чертежи. Бедолагу, ясное дело, повязали, а вот его объявление оставили. Мало ли кому взбредет в голову обзавестись халявными секретами… Да хотя бы той же Национальной полиции Кении.

Так что сейчас Филипп и Уля, проконтролировав процесс замещения смотрителя свалки на сотрудника ФСБ с подходящей угрюмой внешностью, находились к Кеми ближе на сто семьдесят километров.

– Думаю, доберемся часа за четыре, – наконец ответил Филипп. – Но это лишь в том случае, если мне придется совмещать поиск криминальных сводок и управление машиной. Ты ведь понимаешь, о чем я, Уля?

– Ну хорошо, господи, сводки на мне. За сколько тогда?

– Тогда часа за два с половиной, максимум три домчимся.

Двери лифта закрылись, и глаза этих двоих понемногу остекленели. Звонок пробудил воспоминания, чудовищные картинки, которыми можно было наслаждаться лишь внутри собственного разума. Потому что всякий, кто бывал на черной мессе Сирен Амая, держал язык за зубами. И даже близость другого «гостя» не могла заставить язык развязаться. Зато воображение, такое мягкое и податливое, будто перина, не знало границ.

Парочка с наслаждением окунулась в сладкие и черные грезы.

3

Из книги «Сирены Амая: история шокирующего расследования», Ярослав Доргун, издательство «Черная Древесина», 2023 г., страница 314

«Всего один день, а безносая, простите за аллегорию, унесла жизни 155 человек.

В жатву, случившуюся 27 апреля, я намеренно включил еще двоих, чьи смерти, казалось бы, не имеют никакого отношения к трагедии Сирен Амая. Однако события, происходившие в тот момент на материке, видятся мне не менее загадочными и фатальными.

Сейчас вы поймете почему.

Один мой знакомый частенько использует кое-какую присказку в качестве альтернативы такой тривиальной фразы, как „в это сложно поверить“. И сейчас я, со всей присущей мне ответственностью, воспользуюсь ею. Считаю ли я, что смерти полковника ФСБ Сальникова Степана, больше известного среди сослуживцев как Чабан, и его подруги Ермаковой Альбины, занимавшей должность начальника IT-отдела Кемской администрации, случайны?

Хрен там плавал!

У людей, которые за этим стоят, очевидно, длинные руки и отсохшие мозги. Я возьму на себя смелость и укажу здесь и сейчас имена тех, кто, по моему мнению, причастен к „статистическим“ смертям Сальникова и Ермаковой. Вероятно, эти же лица покровительствовали секте Дети Амая, скрывая ее аморальные и жестокие деяния.

27 апреля, около полудня, в Кемском дежурном центре береговой охраны появились двое из Пограничного управления ФСБ РФ по Республике Карелия. Первая рука, повинная в смертях Сальникова и Ермаковой, – Ульяна Валентиновна Жгилева, полковник ФСБ, 35 лет. Вторая рука – Филипп Владимирович Зимин, майор ФСБ, 27 лет. Сейчас, по состоянию на 25 июля, когда я печатаю эти самые строки, эту парочку уже объявили в федеральный розыск.

Однако это не помешало этим двоим всего за один день – только вдумайтесь, за один чертов день! – саботировать поиски следственно-оперативной группы „Архипелаг“, парализовать бюрократической уловкой береговую охрану побережья Кеми и Беломорска и расправиться с Сальниковым и Ермаковой. Есть ли тому прямые доказательства? Несколько независимых источников утверждают, что доказательств в избытке.

Но вряд ли всего двое офицеров могли проделать это самостоятельно, не имея покровителей. Вывод очевиден и в этом случае.

Сирены Амая пользовались неприличным спросом у высокопоставленных лиц с материка».

Часть III. Черная месса

30. Самый зоркий и усидчивый

Одежда богомолов, разложенная на циновке дозорного, выглядела дурацкой и неудобной. Книжка лежала рядом. Небо распогодилось, и теперь материк выглядел ясным и четким, хоть и по-прежнему далеким.

Первыми Тео попытался примерить рыболовные ботинки. Для этого пришлось не только снять сапоги, но и размотать портянки. Хоть мужчины и омывались почти каждый день, после чего надевали чистую одежду, Тео никогда не доставалось носков. Он считал это личным проклятием и иногда называл себя не только одноруким и одноглазым, но и безносочным. Под портянками были мозоли.

– Глупые мозоли, – прошипел Тео, ощущая соленый запах, идущий от ступней. – Будь у меня носки…

Но их не было. В том числе потому, что он не догадался стащить их у того богомола. Тео вскочил и со злостью поочередно зашвырнул ботинки в одинокую серо-коричневую тучу. Запоздало сообразил, что до тучи ботинки не долетят. И не ошибся: они, кувыркаясь в воздухе, упали в море.

– Красный Амай, только не злись на меня! Только… – Тео зажал рот здоровой рукой. Ему полагалось изображать богомола, а они, как известно, в Амая не верили.

Вдобавок владыка мог и не простить подобного оскорбления: когда по острову и рядом с ним расшвыривали богомолье барахло. Так что Тео живо сменил свои широкие штаны на пятнистый полукомбинезон, чтобы тот не касался земли, зля Амая еще больше. От икр и до ягодиц растеклось покалывающее тепло, а ветер прекратил кусаться, и Тео повеселел.

Он скинул пиджак и натянул красную куртку с капюшоном, но перед этим тщательно оттер с дырочек, оставшихся после ножа, кровь. Теперь Тео выглядел как заправский богомол… только босой, с маленькой ручкой и почти слепым левым глазом. Тео снова расстроился.

Не прекращая хмуриться, он намотал портянки на посиневшие от ветра ноги и надел сапоги, растянув по ним штанины полукомбинезона. Покосился на безмолвную рацию с катера богомолов и две крупные гильзы: красный и белый фальшфейеры[7]. И почему Антеро назвал их шипящим огнем?

Богомолы, хоть наверняка и были молодцами по своим богомольим меркам, совершенно не сопротивлялись. Ристо и Улла, взяв какого-то ребенка из общины, напали на большой и красивый катер, а Юсси, не так давно ставший мужчиной, и Джакко, вечно сопящий боров, прикончили того, кто ошивался на берегу.

Вид крови и все эти выкрики не прельщали Тео, поэтому он никогда не участвовал в таких делах. Просто торчал рядом, вспоминая прочитанное. Но Красный Амай все равно любил его – как самого зоркого и усидчивого.

На лице Тео всплыла улыбка. Самый зоркий и усидчивый поджидал богомолов.

31. Омовение

При виде Зала Омовения Еву охватил ужас. Чувство было таким объемным и фактурным, что кожа напомнила наэлектризованное полотно с поднятыми волосками. Откуда-то издалека донесся истеричный крик, и Ева не сразу сообразила, что вопль, пронзивший пар, принадлежал ей.

В центре зала стоял сам Сатана. Он ждал. Гордый. Хищный. С расправленными плечами, ловившими тусклый дневной свет и отблески свечей. Прислугой Князю Тьмы служили голые люди с птичьими ногами. Трое или четверо, не больше.

Разум Евы подсказывал: «Это статуя, Ева. Она не шевелится. Возьми себя в руки. Это просто чертова статуя. Я испугалась творения неизвестного безумного скульптура».

– Я расстроила Сатану, – прошептала Ева.

Капли конденсата, покрывавшие изгибы статуи. Казалось, изваяние хорошенько разогрелось и теперь предлагало желающим сделать то же самое, а в конце – отдаться ему. Иначе для чего было лепить такую штуку?

К оторопи Евы, статую заслонило бледное лицо с глазами настолько черными, что они казались непроницаемыми. С краев широкополой шляпы свисали столь же черные ленты. Девушка с содроганием припомнила, что именно эта женщина ударила ее, когда их с Линой вывели из храма.

– Сатана с остальными живет на материке, дитя, – произнесла женщина голосом, напоминавшим скрежет ржавых дверных петлей. – Здесь владения Красного Амая. Не забывай об этом.

– Что вы с нами сделаете?

– Ты ведь и сама это знаешь, верно?

Да, Ева знала. Как знала и то, что кругом находились сумасшедшие, больные люди.

И Лина была лучшим тому примером. Женщина-криминалист в этот момент, приподнявшись на цыпочках и раскинув руки, танцевала в клубах пара, точно балерина, махнувшая рукой на стыд и зрителей. Конвой из женщин, тоже голых, поглаживал ее и улыбался. Выглядело это так, будто хихикающие ведьмы обхаживают будущую товарку.

Их подвели по мокрому дощатому полу к статуе. Слева ярко пылала одна из трех печей. Видимо, когда зал был полон, работали все разом, но сейчас хватало и одной.

От статуи Красного Амая отходили люди с птичьими ногами. Коротко стриженные женщины, напоминавшие ту мертвую девушку. Та же патология, съевшая на каждой ступне по нескольку пальцев. Те же невероятные и жестокие шрамы на месте грудей. Те же ясные и притягательные лица.

И вдруг свою лепту в происходящее внесла Лина.

– Сирены! Это сирены! – завопила она, подаваясь вперед. Ее голое тело с черными лобковыми волосами сотрясал экзальтированный восторг. – Погодите! Покажите… Погодите…

«Сирены» попятились. Одна из них запнулась о шайку и едва не упала. Мыльная вода, перехлестнувшись через край, покрыла доски пеной.

В руку Лине вцепилась та черноглазая женщина в дурацкой шляпе, украшенной лентами.

– Амай запрещает мужчинам мыться вместе с женщинами! – Ее взгляд неожиданно смягчился. – Но тебе, дитя, похоже, не терпится узнать нас поближе, так?

– Да. Да! – Лина перехватила державшую ее руку. – Пожалуйста. Я хочу быть… ближе.

– Хорошо. – Женщина посмотрела на «сирен». – Экотаоны, вы останетесь и помоете своих новых сестер.

В сгустившейся тишине пронеслось проклятие, адресованное черноглазой. Настолько тихое, что было похоже на шепот умирающего.

– Когда-нибудь мы убьем тебя, Вирпи. Прикончим как черную овцу. Когда-нибудь.

Ева услышала это. Возможно, потому, что не сводила глаз с «сирен» и буквально прочитала это по губам одной из них. Конвой ничего не заметил.

Ужас охватил девушку. Она получила уйму информации. Во-первых, черноглазую звали Вирпи. Во-вторых, Вирпи ненавидели все экотаоны, судя по их лицам, полным затаенной злобы. И, в-третьих, экотаонами называли женщин, прошедших кустарную процедуру смены пола, если таковой процедурой можно было назвать эту звериную жестокость.

Какая-то часть разума Евы, та, что не спала на лекциях по истории и философии культур, припомнила, что «экотаон» в переводе с греческого означало «транс».

«„Транс“, господи боже! – Мысли Евы метались. – Эти твари называют их трансгендерами, транссексуалами! Какой ужас!»

Пока экотаоны брали шайки с горячей водой и мочалки, Лина, встав на колени, хватала их за уродливые ступни. Гладила, шептала что-то и покрывала розовую распаренную кожу поцелуями.

Никто не удивился такому поведению, и Ева впала в уныние. Было всего одно место, куда их могли отвести после того, как дочиста отмоют.

В Яму Ягнения.

32. Странное желание

Заострившееся лицо неизвестного напоминало камень, обтянутый бледной кожей. Марьятте вдруг почудилось, что она может смотреть на этого мужчину вечно – на эти ровные линии, в которых не было и намека на причуды Амая. «Самый совершенный человек», – подумала Марьятта. В ее сердце родилась чахлая эмоция, слепленная из жалости и тоскливой симпатии.

Неожиданно Марьятту охватил столь странный порыв, что она, не имея сил сопротивляться, отдалась ему. Она наклонилась и обхватила губами холодные губы мужчины. Чуть сжала.

Мертвец, которому надлежало бы уже трудиться на рудниках Красного Амая, внезапно заговорил.

– Кто ты? – На зубах неизвестного скрипнул песок.

– Марьятта.

Охватило желание схватить его за руку и прижать к груди, но она быстро отказалась от этой затеи. Она не хотела, чтобы хоть кто-то касался больных мест.

Неизвестный попытался пошевелиться, но лишь усугубил свое тяжелое положение. Из раны на животе выступила кровь, еще больше пропитав некогда белую майку. Опомнившись, Марьятта выдернула из кармана пиджака платок и прижала его к ране. Застиранная ткань стала красной.

– Где я? Что с «Северной Звездой»?

Марьятте приходилось буквально ловить слабый шепот мужчины, чтобы понять, что он говорит.

– Тебя убили. И твоего друга – тоже. Красный Амай теперь хозяин твоей лодки. Мы в кедровом стланике. Чуешь, как пахнет?

Словно желая убедиться, не врет ли она сама, Марьятта огляделась. Чуть меньше получаса назад она, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, добралась до отмели. Правда, перед этим заглянула к Обугленным Скалам, куда при определенном безрассудстве могли высадиться чужаки. Она не знала маршрута незваных гостей, в отличие от того же Тео.

И уже здесь поняла, что опоздала. На фоне серого и местами голубого неба и таких же странного цвета волн последователи Амая как раз заканчивали исполнять волю подземного бога.

Первого человека Саргула, того, что находился на бело-коричневом крупном катере, спихнули у нее на глазах в море. Безвольная фигурка быстро слилась со стихией. Второго в этот момент оттаскивали в кустарник. Именно там Марьятта его и нашла, раздетого до нательного белья и носков.

Прежде чем проверить, жив ли посланец Саргула на берегу, Марьятте пришлось выждать. Она не знала, остались ли на катере с красивым названием «Северная Звезда» другие чужаки. Да и какое это имело значение? Если вышвырнули в море одного – вышвырнули и остальных. Но в том, что на катере затаился кто-то из общины, она не сомневалась.

Из кустарника показались трое. Марьятта, укрывшаяся на подъеме за стволом лиственницы, увидела Юсси. Теперь это был настоящий мужчина Красного Амая: тот, кто спускался в Яму Ягнения и убивал чужаков. Вторым был Тео, оповестивший общину о прибытии «богомолов», коими он по непонятной причине окрестил незваных гостей. Тео тащил охапку добытой одежды. Третьего, толстощекого, заросшего щетиной, вроде звали Джакко.

Они прошли в двух метрах от ее укрытия, но так и не заметили ее.

До Марьятты, погрузившейся в события последнего часа, не сразу дошло, что мертвец опять заговорил:

– Черкашин… Виктор… я. Деп… департамент береговой охраны… «Северная Звезда» еще здесь?

– Да, человек Саргула. – Марьятта как зачарованная следила за движением его губ. Таких ровных и четких, что захватывало дух.

– Хорошо. На «Северной Звезде» есть оружие и передатчик.

– Нет, – быстро сказала Марьятта. – Это опасно. Даже и не думай.

Назвавшийся Виктором Черкашиным замолчал. Последовавшее слабое движение его плеч сказало об одном из двух: либо он пытался устроиться удобнее, либо ему было чертовски больно. Марьятта приподнялась на коленях, пытаясь одновременно остановить кровь и унять беспокойные потуги мужчины лечь удобнее.

– Почему я ничего не вижу? – наконец спросил Виктор. – Я слышу, но не вижу тебя, девушка. Уверен, ты красотка. У тебя приятный голос.

Сердце Марьятты от этих слов пустилось в лихорадочный пляс. Девушка! Она! Не экотаон, не какой-то там безымянный перст Амая! А красотка! Она! Она-она-она!

И эта неуместная радость едва не заставила ее произнести: «Ты не видишь, потому что я присыпала твои глаза землей и песком. И сделала я это не потому, что думала, будто ты мертв. И не потому, что ты уже никогда не сможешь узреть что-либо. А потому, что я сама не желала таращиться на то, что осталось от твоих глаз».

Ничего этого, конечно, Марьятта не сказала. Среди прочих ран, оставленных Красным Амаем, одна пришлась на переносицу и глаза. Вероятно, Юсси или Джакко – у Тео бы сил на это не хватило – ударил посланца Саргула чем-то тяжелым. Это обретенное уродство делало Виктора похожим на Детей Амая, а Марьятте хотелось, чтобы посланец Саргула был похож на себя – на дитя материка.

Не дождавшись ответа, Виктор затрясся от рыданий. Так уж был устроен мир, что не все вещи нуждались в проговаривании, чтобы осмыслить их. И это был как раз тот случай.

В нижней части живота Марьятты возникло странное желание. Оно путало мысли и эмоции, переплетая их в разноцветный, пульсирующий клубок. Только что Марьятта лелеяла надежду убраться с острова, воспользовавшись помощью посланника Саргула, а теперь ей просто хотелось поцеловать его.

Марьятта, с широко раскрытыми глазами, опять коснулась чужих губ своими.

Виктор ничего не сказал.

33. Зубы и заяц

1

Назар обнаружил, что находится в центре пустой гостиной. Он втянул носом пыльный воздух и огляделся.

Сумерки, красновато-бледные, будто испорченное мясо, неторопливо вползали в открытые окна частного дома. Мерцала одинокая голая лампочка.

Приглядевшись к ней, Назар обнаружил, что о нить накаливания бился мотылек, невесть каким образом попавший за стекло. Удар. Тонкий человеческий вскрик. Мерцание. Эта с ума сводящая последовательность, от которой по коже шли мурашки, все повторялась и повторялась.

Не было необходимости кричать или звать на помощь, чтобы понять, что он, Назар, пребывал в плену дурного сна.

Частный дом был пустой и безликий, как сердце психопата. Темные комнаты. Лишь в гостиной имелось освещение, да и то зависело от несчастного мотылька.

Где-то на задворках сознания Назара включилось некое подобие проектора, транслировавшего последние события. Остров. Секта уродов. И все бы ничего, пусти он пулю в рожу Антеро. Но этого не случилось, и удар чьей-то ноги по лицу отключил его.

Вероятно, Симо постигла та же участь, если не хуже. А возможно, в этот самый момент там, в реальности, Назар умирал.

Мысль была острой и пугающей, и Назар кинулся к окну, намереваясь покинуть аварийное строение. Снаружи, утопая по колено в грязи, стояли его родители. Евсеев-старший, в своей уличной одежде, в которой обычно вел безмятежную деревенскую жизнь, смотрел в пустоту. Мать, в домашней одежде, улыбалась с закрытыми глазами, будто слышала некую мелодию.

А позади, в дали, отравленной кровавыми сумерками и туманом, вышагивала исполинская фигура. Движения ее были медленными. Багровые огни глаз не отрывались от человека, застрявшего в пустом доме. Кошмар душил.

Назар закричал, но, к собственному ужасу, так и не проснулся. Он отошел от окна, беззвучно зовя на помощь. И только тогда обнаружил, что в гостиной появился еще кто-то.

У невесть откуда взявшегося телевизора сидел двойник Назара в серой водолазке. Запустив руку в рот, он с улыбкой расшатывал зубы, а потом, не прекращая так же маниакально улыбаться, выкладывал добычу на блюдце, стоявшее на столике. С экрана телевизора смотрел ведущий какой-то популярной телеигры.

– Вращайте барабан! – потребовал ведущий, и двойник крутанул блюдце.

Вырванные зубы просыпались на пол и с перестуком разлетелись по нему.

Издав вопль, больше походивший на мычание, Назар отшатнулся в сторону окна. Обернулся. Место гиганта заняла туша колоссального животного, в котором угадывался мощный и сердитый заяц. Абсурдность ситуации лишь усилила шок Назара, и он закричал, когда заяц одним прыжком приземлился на дом.

Мотылек еще раз коснулся нити накаливания и умер.

2

На этот раз глаза Назара открылись по-настоящему.

Ужас сновидения понемногу рассеивался, уступая страху, который дарила реальность. Лицо саднило. От припухлости, натянувшей кожу на левой скуле, словно шли нити с воздушными шариками, которые пытались улететь. А еще шарики, полные боли, парили где-то у основания черепа.

Тяжело дышавший Назар лежал на полу – каменном и бугристом. Руки, сведенные за спиной, в области запястий терзала острая боль. Ноги были связаны, скорее всего, теми же пластиковыми наручниками-стяжками, что и руки, если он правильно распознал на ощупь материал. Из одежды – только волосы на теле, и все.

– Рад, что ты очнулся, Назар.

– Симо? – Назар кашлянул, и воздушные шарики болезненно потянули череп ввысь.

– Я здесь, друг.

Назар повернул голову и огляделся. Понял, что лежит в углу пещеры. Довольно обширной, похожей на раздутую кишку, протянувшуюся в остывшей лаве. Горели свечи, расставленные на верхушках тощих сталагмитов. У потолка, среди базальтовых образований, корчились тени. Откуда-то тянуло запахом хвои.

На грубом столе, оборудованном ремнями для рук и ног, практически вбитом в камень, кто-то лежал. Не нужно было гадать, чтобы сообразить, что слабый голос Симо донесся с этого пьедестала.

– Мы одни? – спросил Назар.

– Да. Но это ненадолго, сам знаешь.

Назар перекатился на спину и, шипя, попытался протиснуть сперва задницу, а потом и ноги в арку из рук, рассчитывая сделать так, чтобы руки в итоге оказались спереди. Но запястья были пережаты чересчур высоко, и он отказался от своего плана. «Господи, и как они это в фильмах делают? – с раздражением подумал Назар. – Не иначе дело в утренней зарядке».

– Черт, надо было на фокусника учиться.

– Думаешь, это добавило бы ситуации аплодисментов?

Решив, что обязательно освоит этот трюк позднее, Назар подтянул колени к груди и накатился на них. Упор пришелся на заболевший лоб. Немного повозившись с осваиванием этого довольно нелепого положения, Назар откинулся назад и встал на колени. Неровный пол тут же вгрызся в коленные чашечки. Больно. Чертовски больно!

Дальше – проще простого. Нужно за один рывок оказаться на ступнях. Проще простого, когда ты делаешь так хотя бы несколько раз в неделю. Назар не делал. И все же ему это удалось. Он дернулся вверх и за то крошечное время, пока находился в воздухе, сумел подвести ступни под себя.

Чувствуя, как на лице проступают капли пота, Назар медленно распрямился, ощущая себя атлантом, поднимавшим небо. Когда вертикальное положение было достигнуто, оперуполномоченный привалился к темной стене, переводя дух.

Лежавший на столе Симо тоже был абсолютно голым. Тело следователя было похоже на отбивную. Симо хорошенько отлупили. Вероятно, мстили за тех, кого он прикончил из револьвера. Только его руки и ноги были относительно свободны от гематом, и Назар с ужасом понял почему.

Им, ему и Симо, была уготована судьба той несчастной мертвой девчушки. Резьба по плоти. Бусины в глотку. Пики в воющей дыре. Потому и голые. Потому и руки с ногами целы – чтобы писчая кожа не пострадала.

– Что? – спросил Симо, заметив, что Назар как-то чересчур уж пристально его разглядывает.

– Я вот думаю, ходили мы с тобой в сауну или нет.

Следователь закрыл глаза, показывая, что оценил шутку.

Назар, пыхтя от усердия, сделал несколько прыжков в сторону стола.

– Что у тебя в левой руке, Симо?

Глаза Симо открылись, отражая мучительное размышление. Скосились в указанном направлении. Похоже, следователь и сам толком не помнил, что успел напоследок запрятать в кулак. Чем бы это ни было, Дети Амая явно не придали этому значения.

– Кажется, там мои никотиновые жвачки.

– Держишься за них до последнего, да?

– Лена сказала, они спасут мне жизнь.

– Смешно будет, если она окажется права.

На самом деле Назару было не до шуток. Но кто мешал трепать языком, пока работает мозг? Оперуполномоченный осматривал желто-коричневые ремни-фиксаторы, удерживавшие Симо.

«С виду хорошие штуки, надежные, – с унылой миной подумал Назар. – Такими только буйнопомешанных удерживать».

– Есть идеи, Назар? – просипел Симо.

– Да, не беспокойся. И будь уверен, первым делом я выставлю тебе счет за стоматолога.

– Не стесняйся. Считай, что работаешь за вставную челюсть.

Обменявшись со следователем кривыми ухмылками, Назар в два крошечных, но результативных прыжка оказался у его правой руки. Осторожно, чтобы не упасть, наклонился к ремню-фиксатору и вцепился в него зубами.

34. Вмешательство

Сигнала от «Архипелага» не было вот уже третий час, и это, надо признать, порядком нервировало. С выражением обреченности на лице Степан сыпанул в кружку несколько ложек «Якобса». Звериная порция быстрорастворимой дряни должна была заставить нейроны трудиться.

Форменная голубая рубашка смялась и пошла гармошкой, хотя еще с утра была идеально выглаженной, но Степан не замечал этого. Продолжая орудовать чайной ложкой, он зажал микрофон гарнитуры в свободной руке и поднес к губам.

– Как только обнаружите следы «Архипелага», дайте знать. Сразу же! – прорычал он. – Исходите из худшего, «Битлджус», ясно?

– Принято, – изрек голос из динамиков.

Оставалось ждать, пока борт S-92 достигнет Сирен Амая и облетит их. Степан распрямился и, не глядя, вернул Кравцову гарнитуру. Парень беспрекословно нацепил ее на голову.

Дежурный центр береговой охраны, несмотря на привычную болтовню с патрульными судами, испытывал беспокойство. В одночасье судьбы «Северной Звезды» и «Архипелага» ушли во мрак неизвестности, и никому, абсолютно никому, включая угрюмого Степана, не хотелось исходить из худшего.

Он поболтал гранулами кофе в кружке и не сразу обратил внимание на то, что Кравцов протягивает ему телефонную трубку. Вот так-так, зазвонил телефон, а он и не заметил.

– Говорите, – бросил Степан. Его мало волновало, кто там находится на другом конце провода, лишь бы этот кто-то побыстрее выговорился и разъединил связь.

– Ты хоть в чистом, Чабан?

– Чего тебе, Ус? Мне сейчас не до шуток.

Звонил Усов Мирослав Львович, руководитель департамента береговой охраны по республике Карелия. По крайней мере, так его воспринимало подавляющее большинство подчиненных. И только Степан, который, к слову, был его заместителем, видел в нем Уса – приятеля.

– Поправь рубашку и улыбайся, – с непривычной торопливостью проговорил Ус. Чихнул. – Господи, дрянь.

– Моей рубашке это не поможет. В чем дело?

– Тебе сейчас прилюдно задницу надерут.

– Кто?

Ус что-то ответил, но в том не было никакой необходимости. Потому что этот «кто» уже влетал в дежурный центр.

К Степану стремительно подошла шатенка с гневным взглядом, которую он незамедлительно определил про себя как ухоженную стерву в безумно дорогом деловом костюме. Перед его глазами возникла бумага. Цветная копия некоего свидетельства с типично бюрократическим ярлыком «О подтверждении статуса».

Ничего не понимая, Степан взял бумагу. С каждым прочитанным словом его брови все ближе сходились к переносице, словно планировали там столкнуться и породить гром.

Бумажка сообщала, что на Сиренах Амая проживают последние представители лопарей, коренного и малочисленного финно-угорского народца; они же саа́мы. Вдобавок документ утверждал, что лопари находятся на особом положении, предполагающем полное невмешательство в их быт. Все это подробно расписывали такие выражения, как «защита исконной среды обитания», «традиционный образ жизни» и «ложка дегтя».

– Кто вы? – Вопрос был задан, но Степан не спешил встречаться с дамочкой глазами. Гранулы кофе, так и не залитые водой, вновь совершили оборот на дне его кружки.

Стерва тоже знала правила этой игры и потому проигнорировала вопрос.

– Прекратите все оперативно-разыскные мероприятия на Сиренах Амая! Немедленно!

Не крик, а двойной залп, господи боже.

– Кто вы? Несложно же ответить. – Степан поднял глаза и обнаружил, что дамочку совершенно не смущал тот факт, что ярость исказила ее лицо, сделав некрасивым.

– Что с СОГ?[8] Что с «Архипелагом»?

Степан вдруг решил, что лучше проявить гибкость. Насколько это возможно, конечно. В конце концов, не каждый может ворваться в дежурный центр береговой охраны и начать орать так, будто действительно имеет на это право. «Чертов Ус, – со злостью подумал он. – Совсем мозги у старины свалялись. Мог бы и пораньше предупредить».

– Третий час – и тишина, – произнес Степан и постарался, чтобы голос при этом звучал спокойно.

– И что же вы сделали, король берега? – На переносице неизвестной с каждым произнесенным словом собиралось все больше морщин.

– Отправил поисковый вертолет. В полном соответствии с протоколами безопасности.

– Отзывайте.

Под ноги Степана неожиданно вернулась земля. Он выдал глупую улыбку приговоренного к сожжению, вдруг узнавшего, что назавтра обещали дождь:

– Нет, дамочка. Этого не будет.

– Ты уверен?

– Абсолютно. У «Архипелага» могут быть проблемы. Они там, знаете ли, не на прогулке. Они ищут убийцу. Или убийц.

Женщина с презрительным видом кивнула и скрестила руки на груди:

– Как к тебе в этой дыре обращаются? Сальник, да?

«Сальником меня дразнили в школе. В основном кретины, которые хотели получить по зубам» – подумал Степан, вслух этого не сказал. Гранулы кофе опять сотворили в кружке оборот.

– Так вот, Сальник, послушай меня. И слушай очень и очень внимательно. Я буду добиваться двух простых вещей – можно сказать, банальных, их поймешь даже ты, – твоего увольнения и увольнения твоих косолапых дружков, если они там наследили. По-моему, все понятно, как думаешь?

Брошенная словесная перчатка оставила на щеках Степана легкое жжение. Он открыл было рот, чтобы ответить, но дамочка уже покинула дежурный центр. Быстро вошла – быстро вышла, будто осиное жало. Немного поразмыслив, он нетерпеливым кивком показал Кравцову, чтобы тот вызвал Усова.

– Ус, так и кто это был? – поинтересовался Степан, когда установилось соединение.

– Жгилева Ульяна Валентиновна. Управление пограничной службы. Полковник, – размеренно проговорил Ус.

– И что же управление хочет от нас, бедного департамента?

– Понятия не имею. Но, по-видимому, где-то наверху вопрос неприкасаемости этих самых лопарей стоит особенно остро. Что это вообще за слово такое?

– Так ты в курсе?

– Знаю не больше твоего. Бумагу только что получил.

– И что думаешь?

– Думаю, люди наверху поумнее нас будут. Ты ведь понимаешь, о чем я, Чабан?

– Понимаю лучше, чем ты думаешь.

Но действительно ли он понимал? Что крылось за всем этим бредом? Конечно, и раньше бывало такое, что сверху приходили определенные указания, которые можно было обозвать этакими «корректировками справедливости». Не тронь тут, прикрой глаза там. История стара как мир: что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку. И, похоже, быками объявили их.

В любом случае добавить было нечего, и Степан, повесив трубку, попытался вернуться к насущным проблемам дежурного центра. Опрокинув кружку в рот, он с мрачной миной проглотил кофейные гранулы. В голове неожиданно возник очевидный вопрос: «Почему свидетельство датировано вчерашним днем?»

35. Тео и богомолы

Около двух пополудни Тео понял, что наступил момент, когда Амай испытает его.

Со стороны материка летел вертолет. Разлинованный в бордовую и желтую полоску, с диском вращающихся лопастей, он был воплощением «ревущего ужаса». Помаргивали белые и красные огоньки, и в разум Тео закралось страшное подозрение, что таким образом богомолы, летевшие по поручению облачного демона, искали его, глупого и верного Тео.

Красный-белый. «Где этот мальчонка с маленьким глазом?»

Белый-красный. «Где этот бедняжка с бесполезной рукой?»

– Я здесь, здесь, чертовы богомолы! – неожиданно заорал Тео.

Его охватил страх, когда он сообразил, что чуть не засветился. А потом Тео вспомнил, что именно это от него и требовалось: привлечь внимание посторонних.

Стоило бы поторопиться, и он, грохнувшись на колени, подхватил гильзу с красным фальшфейером. В ящике с сигнальной пиротехникой «Северной Звезды», оставшемся на катере, имелись однозвездные ракеты и дымовые шашки, но Тео они были без надобности. До настоящего же секрета, ящика в виде двух пистолетов, так никто и не добрался.

В голове Тео будто щелкнула пружинка, доставляя подсказку в мыслительный центр, и он вернул красную трубку под циновку. Выхватил белую. Красный – беда. Белый – вода. И как он мог позабыть?

Хохотнув, Тео поднялся с колен и наступил ногой на фальшфейер, удерживая его. Затем наклонился и дернул за шнур. Фальшфейер зашипел, выбросив струю белого огня, опалившего циновку. Огонь сверкал и жег глаза чистейшим серебром.

– Ради тебя, Красный Амай! – завопил Тео, подхватывая факел. – Ради тебя, любимый!

Последовали бесконечные взмахи рукой, выписывавшие в воздухе бело-огненные восьмерки и треугольники. Сюда же Тео вплел несколько оборотов вокруг собственной оси.

И в следующую секунду дозорный едва не обмочился от страха. Вертолет, заметив огненную пляску на утесе, направился прямиком к нему.

– Зоркие богомолы, будьте вы прокляты.

Бросив фальшфейер под ноги, Тео полез в карман штанов за солнцезащитными очками. Еще один подарочек богомолов. Одна из зеркальных линз имела трещинку, но это было не важно. Главное, крошечный глаз Тео будет надежно спрятан. О том, что усохшая правая рука не дотягивала до размеров левой почти вполовину, Тео не думал. Да и зачем? Пустой рукав или полупустой – кто видит?

Где-то через минуту Тео познал, что такое шепот Саргула. Машина облачного демона зависла перед утесом, нисколько не боясь колыхавшегося внизу моря и скал. От шума винтов закладывало уши.

Вертолет завис, а потом начал медленно поворачиваться боком. Богомолы-пилоты, прятавшие головы под шлемами, пытались разглядеть того, кто недавно выплясывал с фальшфейером.

– Шипелка не работает, дураки! – крикнул Тео, пуча от негодования глаза за очками.

Храбрясь и пытаясь улыбаться, он указал на рацию, висевшую на шее. Замахал руками, изображая крест. У него напрочь вылетело из головы, что в изображении фигуры участвует полупустой рукав.

– Нет связи! Нет! Но у нас – хорошо! Хо-ро-шо! Губы шепчут, ты – читай! Хорошо, усек?

Тео хлопнул себя по груди и показал большой палец здоровой руки. Повторил: потряс рацию – нарисовал в воздухе крест; стукнул себя в грудь – палец вверх. И так несколько раз.

– Передайте Саргулу, что мы будем к вечеру, ладно? У нас есть книжка! Она интересная! – В пантомиму дозорного вплелись взмахи графическим романом.

Наконец богомолы пришли к какому-то решению. Тот, что сидел в кабине ближе к утесу, показал в ответ странное колечко из указательного и большого пальцев. После этого вертолет, словно небесный кит, неторопливо развернулся носом к материку и полетел прочь.

Видя, что богомолы удаляются, забирая с собой грохот, Тео взвыл от восторга. Он схватил валявшийся бинокль и, перевернув неправильной стороной, заглянул в него нормальным глазом.

Вертолет, и без того уменьшенный линзами, становился еще меньше.

36. Беседа (фрагмент 2)

На этот раз ножки стула царапали пол чуть спокойнее. Опять чиркнула зажигалка, и человек, выдыхая, с теми же нотками мягкого предупреждения в голосе произнес:

– Возобновление беседы с Владиславом Тереховым, участковым уполномоченным. Пятое мая, три пополудни. Аудиозапись проводит подполковник ФСБ Абрамов. Ну что, Владислав, готовы продолжить?

– Валяйте.

– Как давно вы знаете Лину Трофимовну Щурову, эксперта криминалистического отдела ОМВД России по Кемскому району?

– Примерно столько же, сколько и Симо Ильвеса.

– Замечательно. В тот день, двадцать шестого апреля, когда было найдено тело неизвестной, было ли в поведении Лины Щуровой что-нибудь странное?

– Не знаю. Вряд ли. Хотя…

– Продолжайте-продолжайте.

– Мне она показалась немного растерянной.

– Вот как?

– Да. Лину будто что-то изумило. Уж не знаю, в чем была причина, в найденном теле или в самой ситуации, но она в какой-то момент показалась мне… растроганной, что ли.

Последовало несколько быстрых затяжек и не менее быстрых выдохов.

– О-очень любопытно.

– А вы… нашли ее тело?

– Пока нет, но я бы на это не рассчитывал. Не исключено, что ей удалось доплыть до острова. Ее действия на Сиренах Амая вызывают серьезные вопросы к ее психическому состоянию.

– И вы сделали этот вывод на основании того, что там наплел Ильвес? Он вам лимон в рот положит, а вы и спросите: «Почем сахарок?»

– Ох, и не любите его, да?

– В печенках сидит!

– Симо Ильвес был необъективен в оценке состояния Щуровой. Скажем так, основным обвинителем выступила Ивкова Ева. Не секрет, она винит Щурову во многом: в преступном безразличии, в смерти Харинова.

– Но ведь прямых доказательств нет, я правильно понимаю?

– Только косвенные улики. А вы переживаете за Щурову, верно?

На несколько секунд воцарилась тишина. Было слышно, как чьи-то пальцы мерно постукивают по поверхности стола.

– Вовсе нет. Просто тяжело принять тот факт, что профессионал, которого давно знаешь, не перегорел на работе, а свихнулся. В прямом смысле этого слова.

– Ну, такое иногда случается, Владислав.

– А можно вопрос?

– Вы уже его задали. Выкладывайте.

– Эта девушка-религиовед – как она?

– Насколько мне известно, Ивкова Ева сейчас на реабилитации. Ей пришлось несладко.

Раздался тяжелый вздох.

– Как и всем им.

– В точку. Ну что, продолжим?

Опять чиркнула зажигалка, и шипение новой прикуриваемой сигареты добавилось к шумам.

37. Прямиком на дно

Процессия была невиданной, хоть и скромной.

По изумрудным теням перемещались женщины. Семеня, ковыляя и подволакивая ноги в сапогах и галошах, они напоминали ряженых птиц. Тайга дышала, показывая это колыханием ветвей. Когда налетал особо сильный порыв ветра, на хвое, выстилавшей землю, возникали солнечные лучи. Они расширялись, сужались и пропадали.

Возглавляла процессию Вирпи. В ее масляных, черных будто нефть глазах отражалось безразличие. Гнусная шляпка с лентами покачивалась в такт шагам.

Ева к тому времени, как их тщательно помыли, перестала рыдать. Лицо превратилось в маску, по которой бежали два ручейка. Девушка не сопротивлялась, но ее все равно крепко и отчасти жадно удерживали, лишая какой бы то ни было возможности закрыть низ живота и груди.

Такого унижения Ева и представить себе не могла. Беззащитная. Голая. Оставили только очки, словно без них она могла что-то пропустить.

Как ни ужасно, Ева походила на своих мучителей. Чтобы хвоя не так сильно колола ступни, приходилось косолапить. А еще ее лихорадило. Апрель на Сиренах Амая больше походил на материковый май, но для Евы температура воздуха ничего не значила. Тело корчилось и дрожало, пребывая на психологической жаровне ужаса.

Лина держалась чуть правее и ничего этого не замечала. Внутри нее боролись два мира: рациональный и сказочный. Но ее кое-что расстраивало – тот факт, что сирен здесь почему-то ненавидели. А это вызывало ярость.

Процессия вышла к Яме Ягнения.

При виде мужчин, застывших по краям колодца с тупым рыбьим выражением на лицах, Еву охватила истерика. Она подпрыгнула, словно пытаясь дотянуться до веток, а потом согнула ноги в коленях и, визжа, повисла на чужих руках. Ягодицы на миг коснулись земли. Левую укололо.

– Нет! Нет! – безобразно заорала Ева. Почти сразу отыскала в себе злобную тварь. – Шемхамфораш! Шемхамфораш! Красный Амай пожрет ваши души, слышите?! Потому что нельзя, понимаете, нельзя брать чужаков в общину! Шемхамфораш! Закон Амая запрещает контакты с чужими! Шемхамфораш!

Сама того не зная, Ева попыталась повторить трюк Симо. Тогда, в клетях, она была слишком напугана, чтобы осознать, что творилось наверху. Толком ничего не помнила об этом. Но главное и так было на виду: секта обязана подчиняться своим же законам.

По лицам прошла рябь беспокойства. Две или три женщины грохнулись на колени, яростно сжимая кулаки и ударяя себя в живот.

Вирпи, не замедляя шага, прокричала:

– Печать! На каждом из нас лежит печать Красного Амая! Гладкая плоть слишком сладка! Слишком опасна! От нее душа возносится в облачную пасть Саргула! – Ее черные глаза налились кровью. – Но гладкими должны быть и мы – чтобы насмехаться над тварью, которая мочится дождем! Чтобы Красный Амай мог и дальше благословлять нас!

К собственному ужасу, Ева поняла абсолютно все, что сказала эта полоумная.

Генофонду общины, которая, судя по всему, давно погрязла в кровосмешении, требовалась свежая кровь, гены, что еще не были вплетены в генеалогическое древо всеобщего уродства. Добавь сюда немного чистой плоти – и можно и дальше годами плодить мутантов.

В голове Евы возник сумасшедший вопрос: а сколько успеет наплодить она, если начнет прямо сейчас, в двадцать четыре? Получалось около двадцати мутантов, пока природа не скажет «стоп». Так можно и мини-армию собрать. Карликовую.

– Я – дочь Саргула! – истерично завизжала Ева. – Ко мне нельзя прикасаться!

– Ложь. Она просто боится. – Улыбка Вирпи вышла на удивление понимающей и мерзкой.

Колодец без бортиков резко приблизился, и Ева поняла, что ее подтащили к краю. Она заглянула внутрь. Взгляд отыскал два ведра, предназначенных, судя по всему, для нечистот, и две постели на гнезде из соломы. Она не знала, что совсем недавно эти предметы были в единственном количестве.

Перед Евой встал выбор. Либо она воспользуется почерневшей лесенкой, либо ее сбросят – и уже там, с переломами, она сослужит уродам ту же службу.

Ноги дрожали, но Еве все-таки удалось нащупать первую ступень. Борясь с тошнотой, она полезла вниз.

Когда макушка всхлипывавшей девушки сместилась в сторону, Лина тоже спустилась в колодец. Потом с абсолютно целомудренным выражением на лице заняла ближайшую постель к лестнице. Точнее, просто уселась на мягкий краешек одеяла.

На дне колодца было ощутимо теплее, чем наверху. А еще здесь пахло серой, но этот душок тухлых яиц был слабым и расслабляющим, как газированная вода, стоявшая на солнцепеке.

Послышалось шарканье, и по лестнице затопал первый мужчина.

38. Подготовка

Правое запястье Симо покрывали слюни и кровь. Можно было даже не поворачивать голову, чтобы понять очевидное: ремень-фиксатор не только вышел из схватки победителем, но и хорошенько двинул оперуполномоченному по зубам.

– У меня больше нет сил грызть эту дрянь, – выдохнул Назар. – Извини, Симо.

Он перевел затуманенный взгляд на пол пещеры, отыскал там свои плевки и в который раз подивился тому, что красного в них было куда больше, чем он предполагал. Примерно бесконечность назад он хватанул ремень так, что попал зубами не по толстой, плотной коже, а по металлу. И один из резцов верхнего ряда обломался. Вдобавок зуб начал шататься.

– Я чертовски устал, – вздохнув, сказал Назар.

– Если ты присядешь, то сможешь встать? – Симо с трудом ворочал языком после таблетки Харинова.

– Не знаю. Возможно. Хочешь, чтобы я попробовал? – Назар опять склонился над ремнем.

Ответить Симо не успел. Кто-то брел по этой лавовой каверне, направляясь в их сторону.

– Назар! Назар!

Назар поднял голову. Потный, с подбородком в крови и слюнях, он напоминал безумца. И от безумца сейчас требовалось невозможное.

– Приготовься, приготовься, заклинаю тебя, Назар! Приготовься! – просипел Симо, дергая головой в попытке разглядеть, кто к ним подбирался.

Какое-то время Назар с непониманием смотрел на следователя. Такого бледного. Испуганного. С широко раскрытыми глазами. Похожего на жука, приколотого булавкой к альбому.

– Назар… Сзади!

До Назара наконец-то дошло. Можно сказать, его озарило. «Эта штука из моего сна здесь! Обернись-обернись-обернись!» – завопил его рассудок. Неуклюже качнувшись на пятках, будто одноногий деревянный солдатик, Назар оглянулся. Ожидал увидеть гигантского зайца, занявшего все пространство пещеры, но твари из сновидения оперуполномоченного не было. И тут он испытал огненную сильную боль. Удар молотом пришелся в левую голень. Треснуло так, словно подломилось худосочное деревце.

– Сука! Дрянной выродок! – проорал он, брызгая розовыми слюнями и грохаясь на пол. – Я тебя прикончу! Прикончу-у-у! А-а! Выродок! А! Хренов выродок!

Молот с черным навершием описал полукруг и опустился на плечо Антеро. Старик весело щерился. С той же улыбкой психопата он поставил молот к неровной стене. Сунул ладони во влажные подмышки Назара.

– Выродок! Чертов… выродок!

– Вот видишь? – Улыбка Антеро стала шире. – И ты прославляешь Красного Амая, мой мальчик.

Посетившая Назара мысль была до того абсурдной, что впору было бронировать место в приюте для душевнобольных. «Хорошо, что не заяц, слава богу», – подумал он и хихикнул сквозь слезы.

В левую ногу ему словно натолкали глиняных черепков, а потом эти самые черепки полили водой, и они начали расти. Разбухать, будто колотая лапша быстрого приготовления.

Антеро со скучающим видом оттащил скулившего Назара на прежнее место.

Симо охватил ужас, какой обычно охватывает человека, который внезапно прочувствовал всю мимолетность жизни. Ледяные иглы страха прошили рассудок следователя. Симо по долгу службы доводилось видеть всякое. Выпивоха мог угодить под колеса сдававшей задом фуры. Семилетний пацан закручивал себя на качелях, не понимая, что через несколько секунд задохнется, потому что его шею перехлестнут цепи.

Но еще ни разу, так уж сложилось, Симо не доводилось видеть, как это происходит. Он приезжал и наблюдал уже свершившийся факт. И только что реальность показала ту легкость, с которой ломались тела.

Сквозь пелену мутного сознания пробился голос Антеро:

– Что у тебя в руке, Симо Ильвес? Мне стоит об этом беспокоиться?

Симо перевел взгляд с дрожавшего Назара на старика. В заданных вопросах не было никакого смысла. Если бы кто-то из этих безумцев действительно забеспокоился, они бы отхватили ему руку и посмотрели, что внутри. Как макаки, посчитавшие, что от них укрыли блоху.

– Там никотиновая жвачка. Я зависим, – выдавил Симо.

– Похоже, ты веришь в нее больше, чем во что бы то ни было. – Антеро хохотнул. Снял с плеча холщовую сумку и положил ее на стол. – А теперь ты мне кое-что расскажешь, Симо Ильвес.

– Почему бы и нет? Все, что в моих силах.

– Как Аннели попала к вам?

Внезапно Симо понял, что придется солгать, чтобы выжить. Нет, не так. Придется солгать, чтобы получить мизерный шанс на спасение. Вот теперь верно. Антеро хотел знать, как бедняжка покинула свою ужасную могилу. Похоже, кишечник острова прохудился, что старикана очень беспокоило.

Симо смирился с тем, что им предстоит вынести. Посчитал, что это неизбежно; что никто их не спасет; что предсмертный путь Аннели – и их путь тоже.

В мыслях возникли все те спектакли, в которых играла его мать и в которых блистала его жена. Иной раз они работали в условиях, требовавших недюжинной выдержки.

Так, Тертту Ильвес в 2001-м выступала с приступом аппендицита. Ни у кого и мыслей не возникло, что она боролась с болью, пока спектакль «Одна абсолютно счастливая деревня» не закончился.

Лена Ильвес в 2013-м, уже будучи женой Симо, упрямо отыгрывала сценку в «Бесприданнице», хотя за кулисами на тот момент завязалась потасовка между осветителем и рабочим сцены. Но Лена играла великолепно, и ни один мускул не дрогнул на ее лице, хотя драка была ужасной и завершилась одним арестом и одним кровоизлиянием в мозг.

Словом, искусство лицедейства, наблюдаемое Симо много лет, подсказало, как убедительно сработать мышцами лица вопреки всему.

– Тело Аннели обнаружили в брошенной лодке, – ровным голосом сообщил Симо, хотя держать себя в руках было непросто. – Недалеко от Красной Нерки. Там.

– Я тебе не верю. – Антеро вынул из сумки промысловый нож с рукояткой из березового капа. Безразлично скользнул взглядом по лезвию.

«Притворяйся сколько угодно, старый ублюдок, но я вижу тебя насквозь», – подумал Симо.

– А разве у тебя в общине нет недовольных? Разве некому отыскать ее тело и сбежать с ним?

Взгляды двух лжецов, Антеро и Симо, встретились.

– Верующий никогда бы не рискнул осквернить Глотку Амая своим присутствием.

– Вот именно.

Внутри Симо разлилось горькое ликование. Старикан с непроницаемыми глазами засомневался. «Правильно. Молодец. Лучше сомневайся в своих карманных уродцах, чем ставь под сомнение надежность дыры, куда вы швырнули девочку. Ведь в таком случае ты усомнишься в собственном божестве. А заодно задайся-ка вопросом, сколько еще припрятано лодок, о которых ты и понятия не имеешь».

– Знаешь, что это, Симо Ильвес?

Перед глазами Симо закачалась странная ложечка, похожая на те, которыми обычно берут мед. Ложка-веретено. Только у этой штуковины не было прорезей – сплошь литое навершие, достаточно маленькое, чтобы протиснуться кому-нибудь в глотку.

– Ты все правильно понял, Симо Ильвес, – промолвил Антеро и умилился собственным словам. Отложил ложечку. – Амай не шлет испытаний: он дает шанс показать силу. И насколько же силен ты, человек с материка?

Симо не смог ответить.

Все слова и доводы сплелись в бессвязный крик, когда лезвие вывело на его коже первую безупречную букву Красного Закона.

39. Тигр

В конце спуска притяжение заявило права на его задницу, и Харинов, запыхавшийся, размахивающий саквояжем, упал. Розоватые шишки лиственниц брызнули в стороны, когда он умудрился проехать вниз пару метров. Позади патологоанатома была тайга, а впереди мерцало синее море.

Их надувную моторную лодку никто не охранял. На «Северной Звезде», будто парившей в отдалении на волнах, тоже никого не наблюдалось. По песку прогуливалась чайка. Заметив приближавшегося человека, она озлобилась и закричала.

– Заткнись, – прошептал Харинов. – Хорошие же вы охранники – разбежались по кустам.

Этот ничем не обоснованный вывод вызвал у него отвращение. Словно их группу сопровождали не профессионалы, а лесорубы, растерявшие топоры. Харинов разразился булькающим смехом.

– Эй, капитаны, майоры, где вы? – проорал он.

Этот крик окончательно вывел чайку из себя, и она, испытывая ярость, описала над патологоанатомом круг и улетела. Не придав значения выходкам птицы, Харинов добрел до лодки и забросил в нее саквояж. Подтолкнул лодку к воде и тяжело плюхнулся внутрь, едва не замочив скрипучие галоши и оберегаемые ими туфли.

Трясясь от раздражения, или от страха, или еще бог весть отчего, Харинов дернул рукоять стартера. Лодочный мотор взревел и стал толкать суденышко вперед. Управлять лодкой было непривычно, но особых навыков для этого и не требовалось. Знай себе поворачивай румпель в обратную сторону от той, которая нужна.

«Северная Звезда» с неохотой приближалась. Подчиняясь неосознанному порыву, Харинов бросил на берег взгляд, который всем сердцем хотелось назвать прощальным. По песку, запинаясь, ковылял мужчина. Невысокий. Типичный обитатель здешних дыр – с кепкой-шестиклинкой на голове и почему-то чересчур розовым лицом. Его руки вскидывались и опадали, пытаясь привлечь внимание патологоанатома.

– …то… пасно!

– Пошел к черту, ублюдок! – проорал в ответ Харинов. – Вы все больные, понял?

– …пасность!

– Отвали, кретин!

Голос неизвестного таял по мере отдаления лодки от берега, и Харинов успокоился, пребывая в уверенности, что сотрудники береговой охраны по какой-то причине перебрались на катер. Может, в картишки решили перекинуться, поди разбери. Ему и в голову не пришло, что лодка, на которой он плыл, в таком случае не валялась бы на песке.

Он заложил вираж и буквально наехал на платформу для ныряния. Несильно тряхнуло.

По какой-то причине никто не спешил показаться из рубки или кают катера. «Северная Звезда» казалась вымершим призраком, какие иногда возникают и пропадают на просторах моря. Бывает же такое, да? Фигурка мужчины на берегу продолжала размахивать руками, и Харинову вдруг пришло в голову, что он совершил смертельную ошибку, приплыв на катер.

Он вылез из лодки и в нерешительности взялся за блестящий поручень. Еще раз взглянул на берег: мужчина не прекращал попыток донести какую-то мысль.

Внезапно Харинов понял, что лучше бы ему вести себя тихо как мышка: не кричать и не топать. А еще лучше – сразу мчаться на берег, к тому странному типу, и спросить, чего это он так надрывается.

Но уйти, не узнав причины странной тишины на «Северной Звезде», Харинов не мог. Остров разделил их группу и, возможно, в этот самый миг пережевывал тех, кто остался в лапах уродов. Харинов изо всех сил гнал мысли о Лине, но чувство вины его угнетало, и он ощущал себя никчемным и очень злым.

Быстрый взгляд, брошенный на палубу, обнаружил сгусток крови. Он остался в углублении, предназначенном для болтов, удерживавших один из блестящих поручней. Харинов не работал с живыми; максимум его заботили следы, оставленные на мертвецах. Но опытный глаз, наметанный на выделения, как бы противно это ни звучало, без труда определил природу сгустка.

Разум сейчас же предложил несколько вариантов развития событий. Вот Харинов, разевая рот от ужаса, бросается к лодке и копошится, пытаясь завести мотор, а его беззащитная спина становится мишенью для дротиков, или томагавков, или что там метают аборигены. А вот он крадется, и неизвестные валят и убивают его, потому что тоже приходят в состояние повышенной боеготовности. А как иначе? Ведь он что-то заподозрил.

Похоже, единственный шанс выжить – это продолжить изображать глупца.

Не успел Харинов толком продумать, что и как лучше сделать, как его рот открылся и проговорил:

– Ставь чайник, дорогая, я дома!

А еще он снял скрипучие галоши, чтобы те чересчур уж не выдавали его. А что такого? Пришел домой – сними эти презервативы для ног и шаркай в свое удовольствие.

Главная палуба пустовала. Значит, дилетанты, не умеющие смывать кровь, находились на нижних палубах. «Или висят сейчас за бортом с ножиками в зубах», – с мрачным оскалом подумал патологоанатом.

Добравшись до рубки вдоль левого борта, Харинов, ежесекундно оглядываясь, полез под штурвал. Едва обратил внимание, что тот разбит и практически выломан из гнезда. Пальцы нащупали скрытую панель, а затем добрались и до автоматического карабина.

Кусок углеродистой стали неожиданно показался важнейшим предметом любого путешествия. Даже маломальского. Какой прок от воды или спичек, если они не способны в нужное время вышибить кому-нибудь мозги?

Палец сам перевел оружие в режим автоматической стрельбы. Благо на инструктаже по пути сюда Харинов не считал ворон. Он был не настолько безнадежен, чтобы не заинтересоваться штукой, поставляющей ему клиентов.

В полусогнутом положении, с карабином в потеющих ладонях, он двинулся в сторону лесенки, ведущей на нижнюю палубу. Увидь он себя со стороны, расхохотался бы. Да и кого бы не рассмешил доктор, неумело изображающий тигра в джунглях?

Однако увидел Харинов нечто иное. В полумраке лесенки поблескивали две пары глаз. Местные, мужчина с обожженным лицом и женщина с явственной проблемой челюсти, замерли на первых ступенях, готовясь подняться. В руках – ножи, в глазах – огонь. Змеи, а не люди.

Какое-то время Харинов и местные смотрели друг на друга – то ли изучали, то ли мысленно извинялись за возникшую неловкость. А потом руки патологоанатома затряслись.

Карабин, попыхивая дымком, изрешетил аборигенов, чуть ли не высадив их из собственной обувки.

– О-о-о, боже мой, о-о-о! – выдохнул Харинов, не веря в то, что он только что сделал. Ловя адреналиновый кураж, заорал: – Если кто остался – лучше выходите! У меня кончились патроны!

Но никто не объявился, чтобы воочию взглянуть на идиота с оружием в руках и настолько скверным чувством юмора. Харинов посмотрел на изрешеченные тела. Мужчина сгорбился в углу и будто пытался вложить голову в простреленный живот, а женщина приняла неудобную позу, говорившую о наплевательском отношении к собственному комфорту.

– Готовы, голубчики, – подытожил Харинов и испытал смутное удивление. Убивать было легко. Куда легче, чем проводить вскрытие.

Он вернулся в рубку и наконец-то заметил обстоятельство, на которое сперва не обратил никакого внимания. Аппаратура рубки была приведена в полную негодность. Нападавшие постарались на славу. В ход пошло явно что-то тяжелое, способное сминать и пластик, и металл. Ящичек, в который они перед высадкой сложили смартфоны, пустовал.

Но что это значило для него, Харинова?

– Только самое очевидное, – сказал он себе, – что я импотент сразу в двух вещах – связи и передвижении.

Возвращаться на остров не хотелось, но никакого другого варианта, как дальше поступить, похоже, попросту не существовало. Если не он, то кто поможет Лине, Симо и остальным?

На ум пришла развеселая мыслишка: что в конце всегда все упирается именно в них, в патологоанатомов. Следующая мысль развеселила Харинова еще больше: готовясь к визиту сюда, он смотрел «Изгоняющего дьявола», а следовало бы запустить «Крепкого орешка». Потому как его орешкам крепость бы не помешала.

К платформе для плавания Харинов возвращался уже по другому борту, по правому, смотревшему на море. Заметил припрятанный ржавый катерок, на котором, видимо, и приплыли неизвестные. Привязанное к поручню пеньковой веревкой, суденышко молчаливо покачивалось на волнах. Харинов постоял пару секунд, прикидывая, изменилось бы что-нибудь, заметь он катерок раньше. Пожал плечами, решив, что ничего не поменялось бы.

Заводя мотор лодки, Харинов обнаружил, что мужчина, пытавшийся его предупредить, топчется на берегу. Вероятно, развязка на катере его полностью устроила, если он, конечно, разглядел хоть что-то с такого расстояния.

«А если не устроила – получишь пулю в лоб», – подумал Харинов, после чего помахал неизвестному и ничуть не удивился, когда тот помахал в ответ.

Моторная лодка повезла тигра обратно в джунгли. Но перед этим тигр вернул на лапы галоши.

40. На дне

Картинка поражала яркостью цветов, и Ева с жадностью вглядывалась в них. Вот она тянет руку к голубой сахарнице и делает чай слаще. И мама рядом – хлопочет у стола. Принесенная ею выпечка, красная, такая красная, что больно смотреть, покидает противень и выстраивается на подносе. Красное к красному. И отец тоже рядом. От него пахнет машинным маслом, оставшимся под ногтями после установки колесной пары на грузовой вагон. И этот запах замечательно дополняет запах выпечки. И солнце, такое яркое, будто яичный желток, заглядывает в окна их гостиной.

Отец открывает рот, чтобы поблагодарить за обед, но Ева слышит только хлоп-хлоп. И мать с улыбкой отвечает, что неплохо было бы к вечеру хлоп-хлоп-хлоп.

А потом картинка отдалилась, и перед лицом Евы возникла неровная поверхность темного, чуть пористого камня. Стенка колодца. Хлопки, отравившие спасительную грезу, заняли свое место в реальности.

На постели, среди бугров из одеял, какой-то боров раскачивался на Лине. Ева знала это, чувствовала, слышала, но отказывалась видеть.

Самый первый посетитель их колодезного борделя особо ни о чем не задумывался и полез к обнаженному экспонату, который был ближе. Лина с легкомысленной, опиумной улыбкой помогла ему. Еве хватило одного взгляда на его пальцы, походившие на раздутые корни имбиря, чтобы она отвернулась. Эти пальчики были чересчур жадными, но Лина встретила их энтузиазм первооткрывателя с благосклонностью богини.

Отвернуться-то Ева отвернулась, только вот звуки никуда не делись. Внутренне она молила, чтобы все закончилось побыстрее, но девушка знала, что закончится это только с ее смертью, старостью или смертью от старости. Этот боров был уже четвертым, и все они, один за одним, елозили на Лине, этой невозмутимой каменной богине. Еве же оставалось уткнуться в стену и беззвучно сипеть, ожидая момента, когда на ее плечо ляжет уродливая клешня.

Пока что это спасало девушку. Реши посетители борделя заявиться толпой, и все закончится. Или начнется. Как посмотреть. По-видимому, существовали некие правила, согласно которым в Яму Ягнения слезал лишь один мужчина, но было лишь вопросом времени, когда община решит, что в колодец с двумя женщинами можно спускаться на пару с дружком.

Омерзительные звуки, которые в другое время, возможно, показались бы Еве естественными и в чем-то даже прекрасными, закончились. Четвертый любовник полез наверх. Тяжело дышавшая Лина что-то мурлыкала себе под нос. Поскрипывание лестницы оповестило о новом посетителе.

Что-то вынудило Еву оглянуться. Возможно, это было предчувствие. Вращайте барабан безумия, господа! Какой из двух красоток сегодня улыбнется удача?

То, что направлялось к Еве, улыбаться определенно не умело. Лицо толстяка закрывала опухоль, сформированная из раздувшихся, печеночного цвета кровеносных сосудов. Рот и нос давно растворились в этом вывернутом наизнанку месиве. Лишь поблескивал красноватый глаз.

Ева с ужасом смотрела, как к ней приближается изуродованное, прямоходящее нечто. Руки и ноги Евы замельтешили, пытаясь остановить наступление этой «опухоли на ножках».

Но все сложилось не так, как подсказывало Еве ее воображение. Из-за плеча сопевшего толстяка поднялось лицо Лины. Уставшее, яростное и обиженное, оно выдавало женщину, которую долго мучили, но которая так и не испытала оргазм. Впрочем, Ева могла поклясться, что женщина-криминалист все же несколько раз достигла вершины блаженства, что само по себе было непостижимо, учитывая обстоятельства, в которых они оказались.

– Мой. Мой. – И Лина выкрикнула совсем уж нечто несуразное: – Сирена! Я! Я! Только я!

Заскулив, Ева попыталась сжаться в комочек, который никогда не разожмут, но ее так никто и не коснулся.

Лина, беспощадная и железная, с плотным, но могучим телом, обхватила толстяка и погрузила губы в опухоль, заменявшую тому лицо. Поманила к себе, прижала, мыча то ли угрозы, то ли некие посулы. С внутренней стороны ее крупных бедер текло, пока она, не ослабляя хватки, перетягивала ходячую опухоль к себе на смятую постель.

Можно было бы предположить, что женщина постарше спасает ту, что помоложе, потому что у той впереди свидания, подарки, ухажеры. Но это было не так. Во взгляде Лины кипели злоба и предупреждение. «Все эти бычки мои. Только мои. Попробуй перехватить хоть одного, и я выбью из тебя все дерьмо, а потом соберу его в эти ведра и подам наверх», – говорил этот взгляд.

Первым порывом было желание расхохотаться, и Ева даже хихикнула. Эта дура хочет забрать себе всех мужиков, будто они где-то в баре на отшибе меряются титьками? Да пожалуйста! А потом Ева взглянула наверх, и желание смеяться разом пропало.

В хоровод мужских лиц, словно содранных с рычащих гаргулий, затесалось лицо Вирпи. Обладательница широкополой шляпы с черными лентами тоже следила за событиями, разворачивавшимися на дне колодца. И делала это с безмятежной улыбкой.

У Евы скрутило живот. Зловещая Вирпи, проклятие отвергнутых женщин, судя по всему, вела некий отсчет. Но не времени, нет. Эта бестия в шляпке, судя по ее виду, мысленно придвигала границу, за которой одно навсегда перетечет в другое.

«Одно навсегда перетечет в другое», – повторила про себя Ева, торопливо осмысливая догадку. Перед глазами возникли образы экотаонов – этих униженных бедных женщин, коих усекли не только в правах, но и в формах тела. А потом на мысленный показ заявились фотографии Аннели. Только у Аннели было лицо Евы – мертвое и измученное.

Девушку словно ударило молнией, когда до нее наконец дошло, что ее ожидает. И случится это при одном условии: если с ней так никто и не возляжет. То же постигло экотаонов, когда они еще не носили это звучное клеймо. Возможно, для своих в общине имелись более растянутые временные рамки, но только не для чужаков. Для посторонних все пройдет гораздо быстрее.

На какой-то миг все уравновесилось, результаты того или иного решения, а потом Ева еще раз хихикнула сквозь слезы.

Она не готова была принять такие последствия.

41. Между строк

1

Степан с хмурым видом шел по стеклянному коридору, соединявшему дежурный центр береговой охраны и административный корпус. Сквозь тонированные панели просматривался кофейного цвета шар, висевший над коричневыми гребнями волн. Снаружи это было апрельским солнцем и морем, но изнутри казалось картиной художника с больным воображением.

В руке Степана покачивалась расшифровка переговоров с «Битлджусом» – бортом S-92, вылетевшим на поиски «Архипелага». Он опять заглянул в нее, ощущая в груди холод.

«Вызывает „Битлджус“, прием».

«Чабан на связи. Что у вас?»

«Обнаружен „Архипелаг“. Визуальный контакт. Похоже, у них проблемы со связью. Подали сигнал белым фальшфейером».

«В каком они состоянии?»

«Наблюдаем всего одного члена „Архипелага“. Вероятно, у него травмирована правая рука. Остальной группы не видно. Видимо, ОРМ[9] в самом разгаре».

«Отлично, „Битлджус“. Возвращайтесь».

«М-м…»

«Что такое?»

«У нас же с утра никто белены не объелся, да? Я к тому, что член „Архипелага“ не использует семафорную азбуку»[10].

«Не использует семафорную азбуку? Гена, ты же сам сказал про травму руки».

«Да, сказал, но… А еще нам только что помахали какой-то книгой».

«Помахали книгой?»

«Да. И я понятия не имею, что бы это значило».

«Ладно, принял к сведению, „Битлджус“. Возвращайтесь».

Степан нахмурился, положил ладонь на ручку двери. А что он, собственно, принял к сведению? Что кто-то, Черкашин или Голанов, так треснулся рукой, что позабыл основу основ – семафорную азбуку? С другой стороны, используя одну руку, много не «насемафоришь». А книга? Означало ли это, что «Архипелаг» делал какие-то записи?

«Только вернитесь, и я с вас шкуру спущу, – посулил Степан и мысленно заглянул в глаза каждому, кто отправился на клятый остров на „Северной Звезде“. – А потом из этой самой шкуры нарежу ремней и хорошенько всыплю вам по задницам».

Он толкнул дверь и вошел в кабинет. Тот пустовал еще с марта. Иногда такое происходило: кто-то шел на повышение, или его сшибал грузовичок с мороженым, или душила подушкой жена, а потом кабинет сиротел.

Но теперь на пустом месте развалилась эта стерва. Ульяна Жгилева сидела за столом, полностью лишенном канцелярской всячины и даже компьютера. После смерти Кононова мелкие сошки буквально обчистили кабинет, растащив все, что только можно, по другим отделам. Остался только календарь на стене, да и тот за прошлый год. У окна с поднятыми жалюзи, наслаждаясь видом, стоял темноволосый парень. Лет двадцати пяти – двадцати семи. И тоже в сером деловом костюмчике, хоть и слегка помятом.

Парень повернулся, и Степан увидел, что у неизвестного голубые глаза и довольно-таки приятное лицо.

«Наверное, так и думаешь: кем бы я ни был, ты меня уделаешь, да? – спросил у него Степан взглядом. И глазами же сказал: – Да я тебе хребет сломаю, утенок».

Ничего не говоря, он положил перед Жгилевой расшифровку переговоров. Степан, разумеется, мог кого-нибудь с этой расшифровкой отправить к ней вместо себя, но ему хотелось увидеть физиономию этой дамочки еще раз. Как-никак они не закончили разговор.

И Степан, сам того не желая, получил от своего визита к дамочке гораздо больше того, на что рассчитывал.

Ульяна Жгилева прочитала распечатку, и ее лицо побледнело. И почти сразу порозовело. Белое – розовое. Страх – облегчение. Наконец бумага, смятая и перекрученная, полетела в мусорную корзину.

Серые глаза Жгилевой взяли в прицел некую точку на лбу Степана.

– Больше никаких вертолетов. Никаких групп. Никакой болтовни.

– Знаете, как меня здесь прозвали?

– Сальник? – предположил парень у окна, чем заслужил мысленный удар по зубам.

– Чабан. Потому что мне не плевать на то, что будет с моими людьми.

Точка прицела Жгилевой сползла ему на переносицу и переместилась поочередно в каждый глаз.

– Ни одно судно, плавательное или воздушное, не отправится к Сиренам Амая, это ясно?

– Видимо, вы не знаете, кто такой чабан.

Степану очень хотелось добавить «дамочка», но он вовремя прикусил язык. Его можно было упрекнуть в чем угодно – в сквернословии, к примеру, – но только не в том, что он способен нахамить женщине лишь потому, что у нее должность выше.

Не спрашивая разрешения выйти, он покинул кабинет. Даже не хлопнул дверью, хотя, видит бог, ему очень хотелось это сделать.

Через пять шагов по коридору его кто-то нагнал. Тот парень.

– Как думаешь, Сальник, «Архипелаг» вернется на материк, а? – спросил он, и в его голосе прозвучала угроза.

Степан прочувствовал это и принял решение. Возможно, самое сложное решение во всей своей жизни. Сдержать гнев.

Он крутанулся на каблуках и отправился в дежурный центр.

2

Когда Филипп вернулся, Уля смерила его отрешенным взглядом.

– Добился чего-нибудь? – спросила она.

– Чабан если что-то и понял, оставил это при себе, – пожал плечами Филипп. – Абсолютно непробиваемый.

– Непробиваемых не бывает.

Что имела в виду Уля, говоря это, было ясно и без пояснений. В мире полно всяких штук, перед которыми ничто не устоит – ни бронежилет, ни толстый череп какого-нибудь недоумка.

Чуть меньше двух часов назад они въехали на служебной серо-стальной «К5» в Кемь, едва не дотянув до определения «влетели». В городе скорость пришлось сбросить, но не из-за ограничений, связанных с перемещением по населенным пунктам, а из-за светофоров, что, будто сговорившись, решили устроить «красную забастовку». На дорогу, как и обещал Филипп, ушло немногим больше двух с половиной часов.

– Как тело вообще сюда попало? – Теперь Уля держала заполненный бланк строгой отчетности, верхушку которого украшали жирные черные буквы «ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПОСМЕРТНОЙ СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ». Скривившись, она зачитала несколько фраз:

– «Молочные железы ампутированы», «вагинэктомия», «в верхнем отделе тонкой кишки и желудке обнаружена жидкость», «признаки лимфогении».

– А этот Харинов – мастер своего дела, да? – рассеянно отозвался Филипп, возвращаясь к окну.

– Вряд ли патологоанатому представится шанс блеснуть талантом на острове.

По пути сюда Уля и Филипп успели кое-что сделать. Во-первых, они разузнали состав пресловутой группы «Архипелаг», и наличие религиоведа в ней внушало серьезные опасения. Это означало, что «Архипелаг» не просто двигался в верном направлении, а мчался к цели на всех парах. Во-вторых, прямо из машины они отправили запрос в городской морг. Как-никак все началось с трупа.

В здании Кемской администрации их ждали заверенные копии свидетельства, полученные посредством факсимильной связи прямиком из Минюста. Их забрали по дороге в дежурный центр, а потом Филипп высадил Улю и отправился в городской морг, чтобы забрать еще одну копию. На сей раз – копию заключения эксперта, проводившего вскрытие, того самого, что изучала Уля.

– Вчера назначили экспертизу бусин, – сообщил Филипп так, будто его это вовсе не касалось. – Ими занимаются прямо сейчас. Мне вмешаться?

– Не надо. – Уля положила заключение Харинова на стол и разгладила. Эту бумажку по какой-то причине выбрасывать не хотелось. – Наше появление и без того было чересчур грубым.

– А Дети Амая?

– Они сами разберутся с чужаками. Им не привыкать, ты же знаешь.

И Филипп действительно знал это. В конце концов, остров существовал не в вакууме, и иногда попасть на него пытались какие-нибудь люди. Те же браконьеры, например, или подростки, угнавшие отцовский катер. По счастью, Сирены Амая не предлагали очевидного способа попасть на остров – если только не кружить вокруг часами, выискивая место, где можно высадиться.

Те, кому все-таки не повезло очутиться на острове, его уже не покидали.

Только в прошлом мае было заявлено о пропаже пяти подростков, вышедших в море, чтобы отметить Последний звонок. По иронии школьный праздник для этих идиотов действительно стал последним. Подобные исчезновения замять было проще простого. А разве вы не знали, папы и мамы, что море не жалует пьяных? Так узнайте, а после – закажите соответствующую эпитафию.

Филипп обогнул стол и вынул из мусорной корзины расшифровку переговоров. Развернул и быстро пробежал глазами по тексту. Затем ком бумаги опять принял скорченную форму и полетел туда, откуда его достали.

– Значит, мы с тобой, Уля, как часовые на посту, – глубокомысленно подытожил Филипп.

– Вот именно, Фил.

Оба перевели взгляды на окно, выискивая среди волн и дымки Сирены Амая.

Им было не впервой пережимать людям глотки.

42. Юсси и колокол

Юсси тоже лез по лесенке. Конечно, он бы с удовольствием окунулся в дары Ямы Ягнения, прикоснулся к новеньким, но имелось дело поважнее.

Нужно было оповестить общину о скором начале черной мессы. И потому Юсси усердно втаскивал себя на перекладины, поднимаясь к колоколу, ожидавшему пять ударов вместо обычных трех. Он протиснулся в люк и распрямился.

Нельзя сказать, что отсюда, с высоты двенадцати метров, можно было окинуть взглядом всю общину, не говоря уже о целом острове, но кое-что разглядеть все же удавалось. Памятуя о вероятности падения, которое не смягчит даже ковер из хвои, Юсси осторожно подошел к краю.

Звонница представляла собой площадку без перил, и свалиться с нее было плевым делом. Именно это и случилось в прошлом году с Микой. А все потому, что сверху открывался вид на Яму Ягнения, при взгляде на которую пенис каменел, требуя доступа к женскому телу. Неизвестно, по какой причине, но Мика вообразил, что можно запросто разглядеть, что творится на дне колодца. И воображал так до тех пор, пока Красный Амай не посчитал, что зазевавшемуся звонарю вместо длинной шеи больше подойдет сломанная.

Возраст обязывал Юсси едва ли не ежеминутно испытывать половое влечение, и потому он чуть не повторил путь Мики. Шея сама начала вытягиваться, увещевая разум, что все получится: «Я-то растянусь. Ты, главное, руками за что-нибудь держись, чтобы мы не грохнулись, договорились?»

Желание было настолько острым, что Юсси ощутил потребность погонять шкурку. Возможно, конкретно в этой ситуации возраст не играл никакой роли. Все сводилось к убийству чужака на берегу. Камень на лицо обрушил именно он, Юсси, и у него при этом встал. Что ни говори, а Красный Амай держал его за яйца крепче крепкого, изредка поглаживая их когтистой лапой.

Юсси не знал, что Черкашин выжил, но это и не изменило бы его похотливого настроя.

Как же хочется в яму!

Но разве женщины с материка не должны пугать до чертиков? Этой гладкостью кожи, ровными зубами, которые мог вырастить только Саргул. Мертвые женщины были куда приятнее. Они не шевелились и не могли ни к кому воззвать, даже к облачному демону.

Мысли Юсси потекли в другом направлении.

Лишь избранные участвовали в подготовке ритуалов, и Юсси был одним из них. Свое право он заслужил тем, что не спустился в Яму Ягнения к Марьятте. Отвращение к ее мерзким ногам было столь сильным, что привязанность к ней отступила в сторону.

Понюхав пальцы рук, Юсси ощутил слабо уловимый запах прогорклого сыра. Так пахла мертвячка, которую он полчаса назад помогал закрепить на алтаре. Какая-то пожилая толстуха, скончавшаяся позапрошлым днем. Юсси не особо трудился над тем, чтобы запоминать женщин по именам.

Амай любил естественные вещи. Вроде той же вони от покойников. Хоть для мессы и брали самую последнюю мертвячку из «своих», после «контакта» многим нездоровилось по нескольку дней. Если таковых, недавно умерших, не сыскивалось, а день требовал хвалы Амаю, на кладбище за полем отправлялась команда из четырех мужчин и выкапывался любой женский труп. Везло, если намечались «гости». Эти всегда привозили «свежую кровь». Свежую во всех смыслах.

Разумеется, черная месса не устраивалась для тех, кого пожрала ересь, вроде той же Аннели. Таких просто маркировали, как посылку, а потом доставляли по назначению. Но чужаки – особый случай. Все лучшее – только для них.

Юсси улыбнулся. Сегодня будет много событий. Да, на черную мессу допускались не все, но на жертвоприношение приглашался каждый.

Колокол испустил первый протяжный звук, но Юсси его не слышал. Он торопливо успокаивал разбушевавшуюся плоть.

43. Тьма и рыбы

1

Чертова рыбина никак не хотела отпускать его. Она все плавала в неких невероятных глубинах, таская Симо в своем брюхе. Хуже всего было то, что снаружи, вне этой слепой и глухой твари, осталось какое-то неоконченное дело. И странный солоноватый привкус на губах говорил, что дело то – скверное.

«Пусть и скверное, но дела не должны оставаться незаконченными, верно? – зазвучал голос Симо в темноте. – Если умереть, не допив банки пива, то так и будешь мучиться жаждой, пока не истлеет сама душа».

Но что же он не закончил? Что не успел сделать? Дело ведь не в жестянке с пойлом? А потом Симо вспомнил.

Он не успел умереть. Это багром выволокло его из брюха тьмы и разлепило глаза.

Симо лежал на неровном природном полу, уткнувшись лицом в лужицу крови, натекшую изо рта. Кожу на бедрах, плечах и предплечьях немилосердно жгло. Возможно, лезвие было чем-то смазано. Чем-то дурным. Или все дело в том, что плоти не понравилось, что ее рассекли?

Плавающий взгляд Симо сместился на стол и увидел Назара. Рокировка, дамы и господа. Оперуполномоченный тяжело дышал и вздрагивал примерно на каждом третьем вдохе. Порезы кровоточили. На губах медленно закипала красная пена. Глаза, полные неподдельного изумления, уставились в сумеречные изгибы потолка.

– Назар… – позвал Симо и, содрогнувшись, застонал.

Всего одно слово отозвалось в желудке тяжестью, словно в него ударили раскаленной трубой. А потом боль шибанула в голову, и события вековой давности предстали во всей красе. Или это было около часа назад? Возможно, ответ знала рыба, которая проглотила Симо, но он не хотел возвращаться в ее утробу.

По своей натуре следователь был спокойным и рассудительным, но вряд ли можно оставаться таким, когда на тебе вырезают буквы, словно на парковой скамейке. Антеро склонял голову то в одну, то в другую сторону, когда заканчивал очередную литеру. Волосы его при этом вяло мотались.

– Ты так мило прославляешь Амая, Симо Ильвес, – заметил тогда старик. – Как же я тебе завидую.

– Так почему бы тебе не поменяться со мной местами, а, херов ты ублюдок?

– Возможно, в другой жизни так и будет. Потерпи, мы еще не подошли к самому интересному.

И Симо терпел. Брызгал слюнями, вскрикивал, один раз даже обмочился от боли, но терпел. И делал это не потому, что его об этом попросил сумасшедший, а потому, что в случае утраты контроля над собой мог наболтать лишнего.

Например, о том, что на «Северной Звезде» есть хорошо спрятанное оружие. Симо раскололся бы, поведал обо всем, даже о том, что девушку, из-за которой они приплыли на остров, на самом деле вымыло откуда-то водой и прибило к тому каменистому краю материка. Попытался бы договориться, лишь бы все это прекратилось. Заключил бы, так сказать, сделку с дьяволом.

– Ты ведь понимаешь, что нас будут искать? – хриплым голосом спросил Симо, когда Антеро заканчивал расписывать его левое плечо. – Это должно быть очевидно даже для такого психопата, как ты.

– Конечно, я это понимаю, – отозвался старик. – Но вас никто не ищет. Ты ведь и сам знаешь это, не так ли, Симо Ильвес?

Симо едва не кивнул в ответ, потому что действительно был убежден в том, что с «Северной Звездой» покончено, а про них позабыли. Ведь прошли века… Да и рыба с огромным черным брюхом подплывала все ближе.

Назар уже бился с ней. Глаза оперуполномоченного, скорчившегося в углу, то открывались, то закрывались. Его левая нога, ставшая чересчур суставчатой, будто бы обзавелась вторым коленом. Карликовым. Еще один дар Красного Амая.

А потом началось худшее. Пришел черед бусин.

– Это лавовый камень. – Антеро вдруг решил пооткровенничать. Показал бусину с аккуратной буквой «Ш». Поры шарика выглядели бесчисленными микроскопическими ноздрями. – Пемза, шлак, криолит – на Сиренах Амая в избытке всего, Симо Ильвес. Мы не используем только перлит.

– Да? И почему же?

– Перлит белый.

Кривая улыбка поползла по губам Симо – и пальцы Антеро уничтожили ее. Следом вклинился роторасширитель, до боли раздвинув челюсти. Следователь закашлялся, хрипя, будто больной пес.

Бусина с буквой «Ш» шмякнулась на язык Симо и, скатившись, оказалась на входе в глотку. А потом указательный палец старика втолкнул ее поглубже. Бусина была относительно небольшой, но ощущения говорили, что размерами она не уступает огромному вагонному болту.

Давясь и пуская отрыжку, Симо забился в путах. Мысли окончательно перемешались, когда «болт», распиравший глотку, начал жечь.

– Запрокинь голову, чтобы я мог протолкнуть ее, – чуть ли не с отеческой заботой проговорил Антеро.

Не в силах терпеть боль, Симо послушно запрокинул голову, и в ход пошла «ложка для меда». Округлое навершие коснулось бусины – и безжалостно доставило ее в желудок.

Симо заорал, как только появилась возможность. Даже уши заложило от крика.

Лукавый взгляд глаз старика затянула поволока.

– Красный Амай любит, когда его хвалят, – проворковал он, облизывая губы. – А похвала чужака… приятна вдвойне.

И так повторилось еще десять раз.

А потом пришел черед Назара.

Старейшина был на удивление сильным мужчиной, хоть его тело и было старым. Настолько сильным, что он без особых усилий снял обмякшего Симо со стола и переложил на его место Назара. Оперуполномоченный напоминал выброшенную на берег рыбину, по которой ближе к хвосту ударили металлическим прутом. Он матерился и пытался кусаться.

Впрочем, сопротивление было подавлено довольно быстро. Сперва Антеро зафиксировал сломанную ногу Назара. Затем разрезал пластиковые наручники-стяжки на лодыжках и закрепил вторую ногу оперуполномоченного, хоть тот и пытался брыкаться.

Скованные за спиной руки Назара, по сути, сковывали возможности противников. И Антеро снова взялся за молот. Голова молота блеснула в свете свечей и пошла вниз, абсолютно безразличная к куску мяса под ним. Назар в этот момент выгибался дугой, пытаясь выдернуть здоровую ногу из ремня-фиксатора. Удар пришелся ему в живот.

Черный клюв молота погрузился в плоть и словно выпрыгнул из нее. Если в тот момент ужас и полоснул Симо, то сделал это затупленными когтями. Он мало что понимал и так же мало что мог сделать. Его сознание уже уплывало в некую огромную и черную пасть. Образ кричащего Назара тоже утянуло в темноту.

Все это пронеслось в сознании Симо, словно хлопающая крыльями птица. Боль, сверлившая внутренности, мешала дышать. Что-то тяжелое и слипшееся пожирало его изнутри. Словно в него напихали магнитов, облитых кислотой. По крайней мере, никотиновый талисман так и остался в кулаке, а старикан отлучился.

Но надолго ли?

2

– Назар, – снова позвал Симо тем же простуженным, тихим голосом.

– Что?

«Не голос, а шипение быстрорастворимой таблетки», – подумал Симо, когда услышал вопрос оперуполномоченного.

– Как у тебя дела, Назар?

– Сейчас закончу и пойду пивка выпью.

– Я с тобой.

Вот и все. Обсуждать больше нечего. Да и о чем разговаривать двум покойникам? Разве что о смерти. Симо верил, что беседа делает любую дорогу вдвое короче. Вероятно, это работало и для ожидания момента, когда тебя принесут в жертву варварскому божеству. И Симо попробовал еще раз:

– Как у тебя дела, Назар?

На этот раз оперуполномоченный долго молчал. Симо видел, как тот задумался, разглядывая тени потолка. Наверное, там он искал свое безрадостное будущее.

– Плохо, – наконец выдавил Назар.

– А помнишь, как нас вызвали в Каменку на убийство, а мы ошиблись адресом?

Оперуполномоченный опять ушел в себя, а потом его затрясло. Это походило на припадок, и Симо с горечью подумал, что их беседа по максимуму сократила ожидание Назара. Вскоре он понял, что ошибся: оперуполномоченный смеялся, тратя последние ресурсы организма.

– Господи, кто тогда это спросил? Ты или Терехов?

– Терехов, – отозвался Симо и тоже начал слабо посмеиваться.

Ситуация действительно получилась презабавная. Если, конечно, смерть вообще бывает забавной. Не так давно, около двух лет назад, в дежурную часть поступило сообщение об убийстве. Супруги надрались, а потом муж из-за какого-то пустяка прикончил жену. То ли заколол, то ли задушил. Он же и позвонил.

Следственно-оперативная группа, разумеется, выехала на вызов и, прибыв на место происшествия, испытала настоящий шок. Потому что, войдя в коттедж, очутилась среди плачущих старух, отпевавших покойницу. Никто не знал, как это понимать, а потом участковый Влад Терехов, чуть растерянным голосом, задал тот самый вопрос:

«А что, уже в гроб положили?»

У всех вытянулись лица. Посредством странных и запутанных переговоров выяснилось, что группа приехала не по тому адресу. Пока добирались до убийцы, хохотали всю дорогу, а вопрос Терехова в тот день получил статус звездного.

Воспоминание было теплым и шальным. Больше у Симо и Назара все равно ничего не было, кроме возможности поболтать. Пусть и такими голосами. Пусть и перед порогом чудовищной смерти.

Спустя несколько секунд их лишили и этого.

Сумерки пещеры разродились тенями. Возникли фигуры в черных рясах. С накинутыми капюшонами, зловещие и молчаливые, они направились к двум голым сотрудникам правопорядка.

Происходи это на экране телевизора, Симо бы только криво усмехнулся. Потому что в реальности никто и никогда не одевается подобным образом для того, чтобы совершить злодеяние. Убивают с выражением ярости на лице и в домашнем трико. Насилуют со спущенными штанами и угрозами. А грабят – подпрыгивая и трясясь от ломки. Еще, возможно, поправляют очки перед тем, как случайно-не-понимаю-откуда-он-взялся переехать пешехода. Но никто не надевает странные штуковины, похожие на балахоны.

Никто!

– Никто, – вяло произнес Симо.

Первым делом фигуры отвязали Назара. Тот сейчас же заорал, когда его подняли и положили на плечи, будто Иисуса, снятого с креста. Ступня перебитой ноги мотнулась, и оперуполномоченный зашелся в отчаянном крике. Живот после удара молотом налился плотной синевой, походившей на сплошное родимое пятно.

– Пошли на хрен, чертовы ублюдки. Пошли на хрен.

Симо как никто другой понимал, почему сопротивление Назара ограничилось одними словами. Можно было бы начхать на порезы и дать «балахонам» прикурить, но боль в желудке стояла адская. Внутри будто пульсировал огромный гнойник, разливавший онемение по всему телу.

А еще Симо поддерживали слова Харинова, сказанные тем в городском морге: о мышцах, «обесточенных неким спазмом», и «легком параличе», вызванном действием яда с бусин. Но стоило ли помнить о подобных вещах, когда ужасная смерть была так близка.

Симо тоже взревел от боли, когда его, положив на плечи, понесли вглубь пещеры.

44. Информационный след

Пальцы продолжали барабанить по столу, выстукивая румбу. Не замечая этого, Степан как зачарованный следил за бегом курсора по экрану. Он сейчас находился в Кемской администрации, пользуясь преимуществами тесного знакомства с главным человеком IT-отдела, который этим утром вернулся после визита к сестре.

– Этот стук меня раздражает, – произнесла Альбина. Ее белокурая голова по-прежнему маячила перед экраном. – А еще ты дышишь мне прямо в макушку, а это не тот случай, когда мне это нравится.

– Прости. – Степан чуть отстранился. – Что-нибудь новое есть?

Кроме них, в офисе никого не было. Был объявлен халявный перерыв, и мало кому хотелось вернуться раньше положенного.

– Из нового только то, что я сказала двадцать минут назад, – отозвалась Альбина. – Это твое «свидетельство» – настоящее. Да, зарегистрировали его вчера в Минюсте, и в этом нет ничего необычного. Правда, сделано это без указания комиссии, которая вынесла заключение. Комиссии, впрочем, как таковой я тоже найти не могу.

– То есть это не фальшивка?

– Скорее это неумелая попытка залатать некую брешь. Теперь ты мне скажешь, в чем дело?

На миг в голове Степана прозвучал ответ: «Понимаешь, у нас начались проблемы на Сиренах Амая. Странное названьице, да? И, похоже, в этом замешаны такие шишки, что высота, на которой они выросли, находится в облаках».

Конечно же, так сказать Степан не мог. Хотя бы потому, что думал в первую очередь о безопасности Альбины. Да, служба в береговой охране, относившейся к ФСБ, открывала определенные возможности в поиске информации, но это также означало, что любой поиск не останется незамеченным.

Альбина же, будучи первоклассным специалистом, могла запросто узнать производителя игл для шприцев, с помощью которых в задницу хозяина Белого дома вводят витаминные коктейли. Но этого Степан, разумеется, не выяснил бы, не переспи они три года назад с Альбиной.

– Как дела у Марты? – спросил он почти естественным голосом, когда пауза несколько затянулась.

Марта была старшей сестрой Альбины. Последней ее кровной родственницей, а по совместительству – несносной занудой, при которой нельзя было даже воспользоваться зубочисткой за столом, не говоря уже о том, чтобы тихо рыгнуть. Все это Степан знал исключительно со слов Альбины.

– Дела у нее прекрасно. А что насчет моего вопроса?

– У меня на работе компьютер сломался, – выдавил Степан, ненавидя себя за эту маленькую ложь.

– Пусть будет так. – Альбина развернулась в кресле и посмотрела на него. Глаза ее буравили Сальникова с любовью и укором. – Но за тобой должок, Чабан.

Степан открыл было рот, чтобы заверить, что он и так это знает, но Альбина жестом показала, что не закончила:

– Мне не нужен секс. Ты в нем довольно ленив. А вот ремонт вытяжки пригодился бы, понимаешь, о чем я?

– Да, понимаю: вытяжка никакого отношения к сексу не имеет. Спасибо.

Он наклонился к ней и поцеловал. Ощутил аромат корицы на ее губах. Поцеловал еще раз.

– Послушай, Степа.

– Я понял: буду поактивнее.

– Будь осторожнее, идиот.

Тихо рассмеявшись, они еще раз поцеловались, и Степан торопливым шагом покинул администрацию, помахав Альбине на прощанье рукой. Сбежав по ступеням, сел в «Аркану» и завел двигатель. Перед глазами маячили злые глаза Жгилевой, приказывавшей прекратить поиски «Архипелага».

Размышляя о размере трещины, которую дает его карьера, Степан вывел машину на Гидростроителей и направился обратно в дежурный центр береговой охраны.

Похоже, пришла пора пилить сук, на котором он сидел.

45. На берегу

В спине стрельнула молния, пересчитавшая позвонки, и Харинов с облегчением сел. Он привык стоять во время работы, а не гнуться, но выбирать не приходилось. Да и вряд ли вскрытие трупов можно считать полноценным оперированием. Если в чем-то полезном он и набил руку, так это в накладывании швов, что, как выяснилось, оказалось весьма кстати. К сожалению, для бедняги Черкашина визит на остров закончится одним из двух: или смертью от внутреннего кровотечения, или инвалидностью.

И Харинов мог дать на отсечение набитую руку, что Виктор предпочел бы смерть.

Странная девушка в мужской одежде сидела в отдалении. Стерегла их. Но тогда, впервые увидев ее, Харинов не доверил бы ей и бирки для трупа.

Едва надувная моторная лодка с шипением забралась на песок, как неизвестная опять замахала руками, смешно тараща глаза. Наконец патологоанатом сообразил, что видит не мужика, а молоденькую барышню в одежде противоположного пола. Как Аннели. Как те в бане.

«И сколько в общине таких вот „обрезанных“, прости, господи, женщин?» – промелькнуло у него в голове. Масштаб издевательств бил прямо под дых.

– Там! Ваш человек! Человек Саргула – там! Ему плохо!

Прозвучало это смешно, будто изъяснялся туземец из какого-то старого фильма.

Но Харинов не улыбнулся, что, учитывая его чувство юмора, само по себе было странно. С минуту, показавшуюся ему вечностью, он держал девушку на мушке, потом опустил карабин и осторожно выбрался из лодки.

– Кто там?

– Твой друг.

– Мой друг?

– Разве посланники Саргула не друзья друг другу?

Это кое-что значило, но Харинов не был уверен, что его, вооруженного, не пытаются заманить в ловушку. Впрочем, те бедняжки из бани тоже упомянули какого-то Саргула, прежде чем помочь ему.

– Возьми мой саквояж и иди первой. Саквояж – вот эта штуковина.

Беспорядочно кивая, девушка подбежала к лодке. Шестиклинка с ее головы слетела, и перед Хариновым предстала шатенка с мальчишеской стрижкой. В ее ореховых глазах светился ум, пусть и озлобленный неизвестно на кого, поэтому она прекрасно поняла, что требуется, когда ее попросили взять багаж.

Или же она знала, что представляет собой автоматический карабин.

– Сюда, человек Саргула.

Преисполненный мрачных предчувствий, Харинов проследовал за ней в заросли кедрового стланика. Обнаруженный там человек вызвал приступ беспокойства. Харинов не мог понять, кто перед ним находится. Неизвестный был без одежды – только нательное белье, пропитанное кровью. На лице – грязевая паста, закрывающая глаза.

– Кто это?

– Это Черкашин Виктор, – быстро сказала девушка. – Я правильно запомнила?

Человек слабо застонал.

– Боря, ты?

– Живее, саквояж! – Харинов кинулся к Виктору и первым делом вложил в его безвольную правую руку карабин. Помог чужой ладони оплести рукоять оружия. – Просто подержи на всякий случай, ладно, Витя? Сейчас мы тебя подлатаем.

В поле зрения Харинова возникла бледная конечность девушки, торчавшая из рукава пиджака. Бережно поставив саквояж, конечность исчезла.

– Почему у него песок на глазах? – спросил Харинов. Он уже вынул ножницы с чуть загнутыми полотнами, предназначенными для разрезания перевязочного материала, и принялся кромсать майку.

– Их нет, – вяло прокомментировал Виктор. – Марьятта засыпала то, что осталось.

– Это ее имя?

– Да.

– Харинов. – И патологоанатом, вскинув левую руку, потряс ею, показывая, что таким образом отрекомендовал себя.

– Боря, почему ты всем представляешься по фамилии? – Виктор, казалось, всерьез заинтересовался этим вопросом.

– Не бери в голову. Привычка со школы.

Харинов расстелил крохотное покрывало из клееночного материала и принялся выкладывать все необходимое для оказания помощи. Судя по всему, у сотрудника береговой охраны было внутреннее кровотечение. Возможно, не такое сильное, иначе он бы уже скончался, и все же следовало поспешить.

Виктор разлепил губы:

– Я выживу?

– Ты мой клиент в любом случае, Витя, – ляпнул Харинов и прикусил язык.

Больше они не разговаривали.

За последующие полчаса Харинов зашил три колотых раны: одну на животе и две на спине. Использовал для этого биосиновую шовную нить. Рассасывающаяся нить – лучший выбор, учитывая, что они могли надолго застрять в этом таежном чистилище. Нападавшие использовали оружие с коротким клинком, но это, скорее всего, было довеском, потому что основной удар, превративший бойца в тряпку, сделанный чем-то тяжелым, пришелся на переносицу и глаза.

И с этим уже ничего нельзя было сделать. Во всяком случае не на острове. Но как бы то ни было, Харинову приходилось впервые на своей памяти штопать не мертвого, а живого.

Марьятта наблюдала за его работой со странной смесью уважения и ненависти. Словно она уже видела подобные действия, только исполнял их крайне ужасный человек.

Когда со швами было покончено, Харинов растолок на сверкающем медицинском шпателе две таблетки дицинона и заставил Виктора разжать челюсть.

– Это остановит кровотечение. Должно. – Подумав, Харинов добавил: – Я надеюсь на это.

Наконец Виктора полулежа разместили на ворохе веток. На животе и под спиной у него разместили гипотермические пакеты, охлаждающие раны. Больше ничего полезного в саквояже не было.

Измотанный и вспотевший, Харинов отсел подальше, чтобы ненароком не задеть Виктора, а заодно чтобы собраться с мыслями. Необходимо было вернуться в селение уродов и, размахивая карабином, а то и постреливая, найти остальных. Опять вспомнилось, как он накануне смотрел ужастик.

Харинов хохотнул. Он и правда думал, что на острове их будет поджидать сам дьявол?

– Марьятта, что сделают с остальными?

Девушка подняла на патологоанатома злые глаза. Со стороны могло показаться, что она стерегла Виктора, но на самом деле она разглядывала его лицо. Ту часть, что не была присыпана грязевой маской.

– Мужчин принесут в жертву Красному Амаю, а женщин швырнут в Яму Ягнения. А там все будет зависеть только от них. С чужаками лишь так.

– Господи, в ту самую яму? Господи. Господи! Я должен вернуться. – Харинов вскочил и заметался. – Лина, господи боже мой! – Он умоляюще посмотрел на девушку. – Ты меня отведешь? Пожалуйста. Я, знаешь ли, не силен в ориентировании на местности. Порой и туалет в торговом центре найти не могу.

– Только если ты мне поможешь, человек по имени Харинов. – Марьятта поднялась. Ее глаза блестели. – Ты меня разрежешь. Здесь. – Она показала себе куда-то в область промежности.

Рот Харинова открылся и захлопнулся. Нетрудно было догадаться, что она хотела. Марьятта была одной из жертв насильственной смены пола. Экотаоном – так их здесь называли. По крайней мере, так их окрестила Марьятта, когда Харинов упомянул баню, вкратце рассказывая о своем бегстве из общины.

– Здесь нет условий для этой операции, девочка, – соврал он.

– Тогда дай мне скальпель, и я все сделаю сама. Это ведь будет быстро, да? Иначе я не отведу тебя в общину.

– Да, это будет быстро, – устало согласился Харинов.

Он уже принял решение и не станет ждать. Раскрыв саквояж, извлек их него пузырек антисептического раствора, скальпель и бинт. Подумал и взял пластырь для сорванного ногтя девушки. Протянул все это Марьятте. Девушка схватила их с необъяснимой одержимостью, едва не порезавшись. Смотрела она при этом только на молчаливого Виктора.

– Я… я сейчас снова стану женщиной, и мы займемся любовью, да, Виктор Черкашин? Ты ведь говорил, что я – красотка, так? Что у меня приятный голос, верно?

– Он умер, – сказал Харинов, – но ты все равно можешь сделать это. Мне пора.

Он закрыл саквояж и подобрал карабин. Выбрался из кустов и побрел по песку в сторону подъема, тянувшегося среди лиственниц. Позади закричал зверь, которому только что капканом отхватило лапу. Другого сравнения на ум не приходило, настолько леденящим и жутким было рыдание Марьятты.

Вскоре за спиной заслышался топот, и Харинов невесело улыбнулся. По крайней мере, он вернется в этот котел не один, а с Марьяттой. Даже если бы некая сила в этот миг шепнула ему, что он умрет, так и не преуспев в своей спасательной миссии, он бы все равно продолжил шагать.

И он шагал.

46. Шемхамфораш

Продвижение по вулканической «глотке» продолжалось около десяти минут, и за то время фигуры в рясах не обмолвились и словом. Назар отрывался по полной: хрипел, орал, пускал кровавую отрыжку. Симо по большей части молчал, лишь иногда вскрикивал, когда его перекладывали на плечах. Боль, стягивавшая внутренности к желудку, превратилась в огонь маяка. И каждый взгляд этого жуткого фонаря окунал в забытье.

Наконец тряска прекратилась, и фигуры внесли мужчин в небольшой, созданный природой зал. Горели свечи. Несмотря на непрестанное желание подтянуть конечности, будто умирающий паук, Назар огляделся. Получилось так себе, но этой малости хватило, чтобы понять, что именно здесь черти плясали джигу или что там у них было в ходу.

Зал представлял собой сборище клишированной атрибутики, которая со стороны могла показаться декорацией к малобюджетному ужастику. Этакая мрачная лакуна в душе́.

В первую очередь в глаза бросался трапециевидный алтарь. Причем не пустой. На нем лежал труп – голая женщина, утратившая в смерти возраст. Веки ее напоминали сплюснутый пластилин. Бока были черными, словно страшный пожар нанес мазки. Толстые ноги – раскинуты, являя мерзкое, слипшееся естество.

В изголовье алтаря стояли две крупные свечи: черная – слева и белая – справа. На стене, прямо над алтарем, висело полотнище с намалеванной рожей козла, взятой в красный круг. Размахивать такой безвкусицей не погнушались бы и в аду.

Симо и Назара с издевательской бережностью опустили на лежаки, повторявшие контуры человека, принявшего позу зародыша. Еще два лежака, по краям, остались свободными.

«Вряд ли еще кто-то к нам присоединится. В прихожей были только мы с Симо. Как нехорошо», – справедливо рассудил Назар и зашелся в визгливом смехе.

Фигуры разбрелись по залу, и то, что сперва выглядело хаотичным, спустя мгновение обрело смысл. Все заняли места в соответствии с неким строгим порядком. У алтаря завозился «проповедник», тогда как «аудитория» выстроилась перед ним, держась друг от друга на незначительном расстоянии. Одна из фигур встала на караул у концертного гонга.

«Проповедник» взял с атласной подушки ручной колокол. Ухватился за «язык». Прозвучал первый удар, послав пронзительную звуковую вибрацию в пространство. Последовали еще семь ударов, и после каждого «проповедник» поворачивался в один из углов зала, обозначая этими действиями некий октагон.

Затем тьма сгустилась, став шипящей и дикой. По крайней мере, так показалось Симо, пытавшемуся в этот самый момент свалиться с лежака. Но это было не легче, чем вкатить по снегу здоровенный валун в гору. Кулак следователя намертво вцепился в никотиновые жвачки.

– Во имя Амая, носящего цвета красных огней, я взываю к крови, клокочущей в бездне! – произнес «проповедник» возвышенным голосом Антеро. Он занял место у изголовья алтаря. – Услышь нас, своих детей! Надели нас милостью подземного огня! Наши тела – сосуды для твоих даров!

– Слишком громко, – прохрипел Назар, а потом, задыхаясь, взревел: – ЭТО… СЛИШКОМ… ГРОМКО!

Симо задрожал. Ему не было видно оперуполномоченного, находившегося слева от алтаря, но он почему-то был уверен, что тому сейчас не поздоровится. «Господи, как будто до этого нам здоровилось, – с полубезумным смешком подумал Симо. – „Господи“? Здесь, поди, и думать-то запрещено о Боге. Ох, простите».

Однако никто не утихомирил Назара, и тот продолжил жаловаться и стенать. Стенать и жаловаться. Казалось, от оперуполномоченного ничего не осталось, кроме сломанной ноги, порезов, нескольких граммов лавового камня в желудке и крика.

– Заклинаем тебя – даруй нам силу! – сказал, словно выплюнул из-под капюшона, Антеро.

– Шемхамфораш! – грянул хор голосов.

Дежурившая у гонга фигура ударила в гулкий гонг.

– Заклинаем тебя – уничтожь наших врагов!

– Шемхамфораш!

Еще один удар в гонг, породивший протяжное эхо.

– Заклинаем тебя – призови свои полчища!

– Шемхамфораш!

Гонг вновь поставил акцент.

Перед глазами Симо всплыл текст прочитанной накануне «Сатанинской Библии». Схожесть творящегося с описанным была налицо, и он предположил, что дальше начнется перечисление имен сатанинских шестерок. И не ошибся.

– Астарта!

– Шемхамфораш!

БО-ОМ.

– Бегерит!

– Шемхамфораш!

БО-ОМ.

– Позови меня с собой! – неожиданно взревел Назар пьяным голосом.

– Кимерис!

– Шемхамфораш!

БО-ОМ.

– Я приду сквозь злые ночи!

– Хаборим!

– Шемхамфораш!

БО-ОМ.

– Я отправлюсь за тобой!

Вплетая песню «Я отправлюсь за тобой»[11] в дьявольский безумный ритуал, Назар не особо задумывался над тем, насколько это стереотипно выглядит. Подумаешь, опер исполняет самую известную композицию сериала «Улицы разбитых фонарей»[12].

А ведь он вполне мог быть кем угодно из киношных оперов: Казанцевым, или Лариным, или тем же Дукалисом. В меру выпивал бы, ловил бы себе тихонько всяких киношных преступников и все такое. Но, к величайшему своему огорчению, Назар был и оставался собой – Назаром Евсеевым, тридцатиоднолетним сотрудником оперативно-разыскного отдела, однажды чуть не скормившим дамочке замороженную мышь.

Мысли Назара перескочили на оставшегося дома Калигари. Как там полоз? О чем он вообще думает? Не мешало бы порадовать его гостинцем с острова. И оперуполномоченный уже знал, что привезет питомцу.

Вот этого огромного зайца.

Тварь, неведомым образом выбравшаяся из сна, сейчас находилась в туннеле, откуда «балахоны» внесли их в зал. Налитые кровью глаза, сверкавшие во мраке багровыми фонарями, следили за Назаром. Гигантские лапы держали блюдце с зубами, изредка их помешивая. Туша закупорила собой проход.

Рассудок Назара и без того впихивал голову опера в петлю, а с появлением зайца еще и стул из-под ног выбил.

Имена приспешников Красного Амая закончились, и черная месса сделала очередной виток.

– Причащение, братья и сестры! – Антеро взял корзинку.

Фигуры в рясах подходили к старику, брали крошечные просвирки и направлялись к трупу.

Симо передернуло от отвращения. Трясясь и шипя, ощущая жар во всем теле, он тем не менее не сводил глаз с чудовищного действа. Вероятно, здесь и сейчас совершалась самая мерзкая вещь в мире.

Сатанисты подносили просвирки куда-то к промежности трупа, совершали зачерпывающее движение рукой, а потом съедали литургический хлеб, испачканный в чем-то влажном. Будь безумие съедобным, оно имело бы именно эту форму.

Четвертого в очереди скрутило, а мгновением позже и вовсе стошнило. Никто не обратил на это внимания.

– Что, не так вкусно, как дома? – участливо просипел Симо и расхохотался во весь голос. В глотке разлилась горячая боль; в рот выплеснулась кровь.

«Господи, надеюсь, ты до сих пор не отвернулся от этой вони. Если так, прошу тебя, заклинаю, пусть эти кретины останутся собой до последнего! – взмолился он про себя. – И я разберусь с ними. Разберусь со всеми! Только пусть они и дальше верят во все это безумие».

Симо не был религиозным человеком и считал, что молитва любого вежливого атеиста должна начинаться примерно такими словами, но сейчас он как никогда нуждался в крохотном чуде. Таком крохотном, что рассмотреть его могла только сверхъестественная сила, вооруженная мощным микроскопом.

– А теперь, Дети Амая, – пергаменты! – выкрикнул Антеро.

Фигуры еще раз образовали очередь к алтарю с трупом. Одна из них сутулилась, держась за живот. На сей раз они сжигали по два клочка овечьей кожи. Один клочок доставался пламени черной свечи, другой – белой.

Симо без труда сообразил, что они делали. Если верить книженции Лавея, таким образом сатанисты загадывали желания, записанные на бумаге или шкурах животных. Требования и необходимые милости скармливались черной свече, белая же пожирала проклятия, адресованные врагам.

В голове следователя, стиснутой болью, возник несуразный диалог:

«Алло, служба всяческих дел Красного Амая слушает. Что вы хотели?»

«Хочу, чтобы у соседа сгорел сарай, а его жена переспала со мной. Это можно устроить?»

«Да, конечно. Завтра после обеда будет удобно?»

«Я как раз дома намеревался побыть».

«Хорошо, диктуйте адрес. И скажем вам по секрету…»

«Что?»

«Можете даже не подмываться».

В обессиленный разум Симо, ненадолго отключившийся от реальности, ворвался злой, но все так же торжественно звучавший голос Антеро:

– И пусть эта плоть станет нашим подношением Красному Амаю! Свершено!

«Свершено, – мысленно повторил Симо. – Господи боже, свершено! Мы – свершены!»

Последовал колокольный звон, и торжественность сменилась оживлением. Черная месса подошла к концу.

Фигуры в рясах опять потянулись к ним, причиняя боль касаниями.

– Пошел к черту! – прорычал Назар и глухо закашлялся. – Пошел ты к черту, понял?

Симо подумал, что Назар кричит кому-то из «балахонов». Его тоже подняли на плечи, и он увидел, что оперуполномоченный шлет проклятия в темноту коридора, из которого их вынесли.

«Кого ты там видишь, Назар? – мысленно спросил Симо, не имея сил задать вопрос вслух. – Кто там? Кто пришел к нам на поминки? Не иначе продавцы газировки решили немного подзаработать. Похоже на то». Он хихикнул и скорчился от боли, насколько это было возможно на ложе из острых плеч.

Процессия, несшая на себе двух мужчин, будто пару дорогих блюд, двинулась в коридор, противоположный входу в зал.

У правого уха Симо зашептали чьи-то губы. Они причмокивали и наслаждались каждым словом.

– Я ведь обещал тебе, Симо Ильвес, что покажу, где Аннели покончила с собой, да? Так вот, можешь мне верить. – Старик хохотнул.

Симо всерьез задумался, а не ухватить ли ему зубами Антеро, но кое-что вытеснило все мысли. На стенах пещеры появились розовые блики. А это означало лишь одно. Они выходили на предпоследнюю остановку перед конечной.

47. Еще одна ложь

Оставив след пятерни на двери, а заодно и на стене, Степан буквально ворвался в дежурный центр береговой охраны. К нему повернулись лица, одно бледнее другого, но Степан не обратил на это внимания.

– Мне нужны все доступные вертолеты, ясно?! – проревел он, окидывая всех покрасневшими глазами. – Я хочу, чтобы «Архипелаг» хоть из-под земли достали, а из чертова острова сотворили ярмарку гирлянд, усекли? – Наконец до Степана кое-что дошло. – Какого хрена вы все сидите? Ваши матери что, с черепахами переспали? Пошевеливайтесь!

Но и сейчас никто не шелохнулся. Со своего места поднялся Кравцов. Он явно выполнял роль гонца с плохой вестью.

– Степан Матвеевич, пока вы отсутствовали, кое-что случилось.

– Что?! – только и смог выдохнуть Степан, холодея от дурных предчувствий.

Кравцов огляделся. Не найдя поддержки, побледнел еще больше и наконец сказал:

– У юго-западной части Соловецких островов обнаружили обломки. Предположительно, «Северной Звезды». Патрули прочесывают прилегающую акваторию. Пока никаких следов выживших.

Издав нечленораздельный звук, Степан взял банку кофе. Сыпанул в рот порцию коричневых гранул. В голове все мельтешило. «Северная Звезда» – и вдруг у Соловецких островов? Да что они, господи боже, там позабыли?

В голове Степана внезапно возникла интересная мысль:

– Кравцов, дай-ка мне картинку с онлайн-отслеживанием судов.

Не вполне понимая, с чего вдруг это могло понадобиться, парень вернулся на стул и вывел на экран зелено-синюю карту, по которой ползали точки судов.

– Покажи юго-запад Соловецких островов, – потребовал Степан.

Картинка сместилась, и в поле зрения оказалась зеленоватая метка «СЗ1», что в переводе на нормальный язык означало примерно следующее: «„Северная Звезда“, единственная и неповторимая».

– А теперь – Сирены Амая.

Кравцов подчинился, и Степан испытал странную смесь злобы и облегчения.

В северо-восточной части Сирен Амая, практически сливаясь с границей острова, наблюдалась еще одна метка «СЗ1». А потом метка мигнула и пропала. Вот тебе и «предположительно».

– Кто отвечает за спутниковое наблюдение и реестр судов? – спросил Степан тихим голосом. Эта информация была слишком глобальной, чтобы ею занимались в Кеми. Скорее уж в Петрозаводске, или Москве, или еще где.

Никто не ответил. Тишина стояла до тех пор, пока ее не разорвал вопль Степана:

– Я вас спрашиваю, кто отвечает за чертовы спутники и чертов реестр?! – Он вдруг успокоился, сообразив, что напрасно поднимает шум. – Ладно, хорошо. Допустим, этим занимаются эльфы, которые и подсыпали те предположительные обломки, а еще никто не знает, где эти засранцы живут. Это неважно. Поднимайте «Битлджуса» и остальных в воздух. Они нужны мне на том треклятом острове.

– Вас уволят, – подал голос Кравцов. Смотрел парень твердо, хоть его лицо и напоминало меловое полотно. – А заодно и нас, если мы хотя бы попытаемся это сделать.

Степан удивленно уставился на него:

– Когда вам прочистили мозги, Денис?

– Как только вы отправились к подружке в администрацию.

«Быстро же меня подсидели», – мысленно удивился Степан. Узнавать еще что-либо или о чем-то спрашивать не имело смысла. Либо ты грызешь кости вместе со всеми, либо грызут только твои. Главное, не запутаться.

Он развернулся и вышел в коридор. Первой мыслью было желание отправиться в кабинет Жгилевой и размазать эту суку по стенке. А заодно и дружка ее научить хорошим манерам.

Но потом Степана отпустило. Все довольно просто, ведь так? Жгилева гаркнула, и Усов, этот бессребреник, руководивший департаментом Карельской береговой охраны, подал голос. А тут уж как? Подали команду – получите послушный лай в ответ. Любая активность, связанная с Сиренами Амая, была заблокирована этими вежливыми людьми.

Но кто сказал, что нельзя все, что следует, сделать самому?

48. Будущий экотаон

1

Бивший в колодец свет приобрел тошнотворный розовый оттенок – безмолвный маркер того, что прошло несколько часов. Не так давно разнесся и угас в ветвях сосен и елей очередной колокольный звон. Начиналось какое-то важное для общины событие.

За это время Еву дважды стошнило, и оба раза после того, как ее чуть не коснулись похотливые лапы. Лина с воплями перехватывала каждого, кто пытался пройти мимо нее. Ева не возражала.

Женщина-криминалист, и без того напоминавшая плотно сбитую богиню безразличия, теперь словно раздулась. Ее руки, ноги, живот и груди припухли, что было неудивительно, учитывая, что им приходилось постоянно пребывать в движении. Она словно безумная, сверкая глазами, бормотала о каких-то сиренах.

Ева пыталась забыться, но ей больше не удавалось уйти в себя. Реальность не давала вырваться в мир грез. Где-то в туманном сознании бродила надежда на спасение, но она была ничтожно мала.

Мелькнула мысль, словно вспыхнула и перегорела лампочка, что все это вымысел. Но не яма, а сама жизнь Евы на материке. Она никогда не рождалась в Кеми. Матери, работавшей в церковной лавке Успенского собора, стоявшего в начале Минина, у нее тоже никогда не было, как и отца, знавшего ходовую часть вагонов лучше, чем собственную родню. Всего этого не существовало. Потому что в мире имелся только кусок мяса по имени Ева. И этот кусок рано или поздно попробуют псы.

Где-то словно вдалеке раздался смех – горький, как семена льна, – и Ева поняла, что все-таки провалилась, уплыла в мир фантазий. «Привет, Шляпник! Мы сегодня будем пить чай или как?» Она только сейчас заметила, что после колокольного звона количество желавших спуститься в яму уменьшилось. Но для непоправимого хватило бы и одного.

Но смех не был фантазией, это точно. Хотя бы по той причине, что он принадлежал Вирпи, заглядывавшей в колодец. Ее черная шляпка с лентами покачивалась, в такт горловым вибрациям.

– Красный Амай хочет тебя, детка, – сказала Вирпи с глубокой, неподдельной заботой. Смотрела она только на Еву. – Хочет, малышка. Но как женщина ты ему уже не нужна.

Еву захлестнул ужас. Перед мысленным взором встали затравленные недоженщины, отмывавшие ее и Лину в той чудовищной бане. В глазах какого-то парня с нежным лицом, маячившего наверху, вспыхнула приглушенная страхом ярость.

«Нет, не у парня, – поправила себя Ева. Даже ее внутренний голос звучал измученно и жалко. – У женщины, которую признали негодной на эту роль. У экотаона».

– Я не хочу, слышите? Не хочу! – выкрикнула Ева и разрыдалась. – Только попробуйте достать меня отсюда!

Попасть в колодец, как и выбраться из него, можно было только одним путем: по почерневшей, но все еще крепкой лесенке. Но кто сможет тащить по ней брыкающуюся женщину? А она будет брыкаться, Ева не сомневалась в этом.

К ее ужасу, за которым последовал новый поток рыданий, на дно колодца, раскручиваясь, упала веревка. На ее конце находилась странная петля-ремень, больше подходившая для отлова бродячих собак.

Ева рванула было за помощью к Лине, но остановилась, заметив ее холодный, плавающий взгляд. Сопевшая парочка не разлепилась даже для того, чтобы отпихнуть ее.

Первым в колодец спустился парень, явно страдавший от проблем с позвоночником. За ним на покрытый соломой пол ступил какой-то тюфяк в клетчатой рубашке.

– Я сам, – сказал парень.

– Как скажешь, Юсси.

Тот, кого назвали Юсси, накинулся на взвизгнувшую Еву и повалил ее. Она грохнулась на живот. В легких от удара вспыхнула боль. Она с криком развернулась, беспомощно и бестолково молотя кулаками, и пропустила момент, когда на ее правую ногу надели ремень-петлю.

Мир неожиданно перевернулся. У щиколотки словно свилась огненная змея, стиснувшая добычу. Потолок, на котором стояли ее обидчики и занималась любовью Лина, начал отдаляться.

К собственному стыду, Ева почувствовала, как ее ягодицы и все остальное попали на всеобщее обозрение, сверкая и бросаясь в глаза.

– Я – дочь Саргула! – выкрикнула Ева, борясь с ужасом и тошнотой. Она попыталась ухватиться за гладкие стены колодца. Тщетно. Сообразила, что может лишиться очков. Вцепилась в них. – Если со мной что-нибудь случится, вы все сгорите этой ночью! Заживо! Я проклинаю вас, сукины вы дети! Слышите? Проклинаю!

Она еще продолжала кричать, но уже нечто бессвязное, когда ее наконец вытащили из ямы. В водовороте из рук, хвои, земли и красновато-зеленых теней Ева заметила сочувственный взгляд. А потом этот взгляд исчез во всеобщей мешанине.

Ева не сразу поняла, что ее потащили по улочкам. Наконец девушку приволокли к какому-то амбару. Одного взгляда хватило, чтобы понять, чем занимались в этом черном строении, насквозь пропахшем медикаментами.

У дома напротив сидел паренек с огромной рыжеволосой головой. Он отвлекся от изготовления факелов и уставился на Еву глупыми глазами с ясным взглядом. Застенчиво улыбнулся.

Откуда-то выплыла Вирпи. Видимо, и эту унизительную процессию возглавляла она.

– Добро пожаловать в Иатриум, дорогой мой экотаон, – произнесла она с ледяной улыбкой. – В этом месте ты станешь собой.

Двери амбара с треском распахнулись.

2

Из книги «Сирены Амая: история шокирующего расследования», Ярослав Доргун, издательство «Черная Древесина», 2023 г., страница 242

«Надо признать, Дети Амая имели множество нездоровых пристрастий, но среди них нашлось место и вполне обычному: тяге к заимствованию слов.

Нас интересует так называемый Иатриум. Что представляет собой это дьявольское место – мы уже выяснили. Но что означает само слово „Иатриум“?

Филолог и лексикограф (еще одно словечко не для всех) Мария Антонова, руководитель кафедры „Классическая филология“ МГУ имени И. И. Срезневского, была столь любезна, что согласилась помочь разобраться с этим вопросом.

По ее словам, „иатриум“ является производным от „иа“ и, соответственно, „атриум“. „Иа“, как могло некоторым показаться, не имеет никакого отношения к информационным агентствам, истребительной авиации или ослиному крику. Эти две буквы в переводе с древнеегипетского означают гармонию и равновесие. Вероятно, Дети Амая тоже придерживались этих состояний, как психопаты, которые пытались сделать так, чтобы два оголенных провода под напряжением были одного размера.

Слово „атриум“ восходит к латыни и в своей первоначальной ипостаси означает „помещение, почерневшее от копоти“. Но здесь, по заверениям Марии Антоновой, речь, скорее всего, идет о древнеримском жилище. Точнее, об одной части этого жилища. О той, которую называют местом сна матери семейства.

А теперь сложим вместе „иа“ и „атриум“, немного поразмыслим и получим некое жуткое место, в котором мать либо олицетворяла, либо творила гармонию… перекраивая своих детей в соответствии с законами кровожадного божка. Намек же на почерневшие стены более чем отражает реальность, настигшую Детей Амая.

И знаете, что сказала по этому поводу единственная выжившая из всей общины?

Что Симо Ильвес „сумел насладиться даже такими черными душами, как наши“».

49. Харинов принимает решение

Ноги Харинова подгибались от усталости. Стрельба, оперирование на берегу, подъем – все это сожрало не только ресурсы тела, но и повлияло на моральный дух. Не принесло облегчения даже то, что саквояж тащила Марьятта, эта странная хромавшая девушка. Западная часть неба окрасилась в розовый цвет, предвещая скорые сумерки.

– Почему мы остановились? – выдохнул Харинов. Ремень от карабина натер шею так, что единственную по-настоящему полезную вещь, оружие, хотелось зашвырнуть куда подальше.

– Ты скажи мне, Харинов, Посланец Саргула. – Марьятта прижимала к груди саквояж, позабыв о том, что у него есть ручка. Ее лицо тоже блестело от пота. – Глотка Амая или Яма Ягнения? Куда? Нежеланным чужакам путь только в эти места.

– Что значит «куда»? Мне нужно найти остальных, разве не…

Харинов осекся. Мужчин и женщин отводили в разные места – для разных целей. Жертвоприношение и секс. Убивай и трахайся. Перед глазами встала Лина, его обожаемая Лина, которую сейчас… В голове словно щелкнул тумблер, и патологоанатом решил, что лучше бы оставить эти мысли в покое. Ради всеобщего блага.

Но он не мог.

– Что там делают с женщинами? – спросил Харинов и тут же рявкнул: – Я знаю, что с ними там делают, черт возьми! Не отвечай мне! – Он перевел дух и приложил руку ко лбу, собираясь с мыслями. – Я имел в виду: женщины – чем для них заканчивается визит в вашу чертову выгребную яму?

По телу Марьятты пробежала судорога, вызванная вспышкой бешенства. Потому что никто – даже врач с материка! – не имел права так отзываться об укладе общины. И почти сразу ярость погасла. Законы Амая не только жили в душе девушки, но и напоминали клубок обидчивых змей. И твари, как выяснилось, кусались, если им что-то не нравилось.

– Яма Ягнения определяет, – проговорила Марьятта, – как именно женщину примут в наши дома.

– Что ты имеешь в виду?

– Если мужчины откажутся от женщины, она покинет Яму экотаоном.

– О боги!

Даже думать об этом было невыносимо. Тошнотворный образ того, как Лину, такую спокойную и сильную, терзают эти звери, шибанул по разуму будто молотом. И если уроды по какой-то причине не получат желаемого, то все закончится кустарной сменой пола. Отсюда следовало остальное: увечье, кровопотеря и, вероятно, смерть.

– А мужчины? Что будет с ними?

– Они будут пожраны Амаем. Сразу после черной мессы.

– Убиты, да?

Марьятта не ответила. Она присела, подобрала прутик и принялась рисовать волнистые линии на земле.

– Куда ближе: до этой глотки или до общины? – спросил Харинов.

– Расстояние примерно одинаковое. И людей всюду тоже будет поровну. Должно быть поровну. Мы сами выбираем, какая потребность важнее.

– Сами определяете? – он умилился. – Что же ты не выбрала остаться женщиной? – Вздохнул, заметив, что девушка готова расплакаться: – Ну, хватит уже, хватит. Идем в общину.

– Ты выбираешь женщин? – не поверила Марьятта. Она смотрела на этого странного человека во все глаза. Даже позабыла о его злых словах.

– Да.

– Но ведь женщины не умрут!

Здесь Марьятта отчасти солгала. Никто из женщин не умрет, это так. По крайней мере, сразу. Но потом – обязательно. Почему? Потому что попытаются сбежать. Это удел всех птичек в неволе. Убивали и тех, кто смирялся с судьбой. От таких брали двух-трех нормальных детей, а потом для них все заканчивалось. Но Харинову, как чувствовала Марьятта, не обязательно об этом знать.

Его ответ огорошил ее.

– Да и плевать, что женщины не умрут.

Сказав так, Харинов ощутил могильный холодок, прокравшийся в сердце. Так вот он, оказывается, какой: одержимый лишь своими желаниями. «С душком, которым пропитался на работе до самой сердцевины», – добавил его внутренний голос.

Внезапно в ворох мыслей протолкалась еще одна:

– Погоди-погоди. «Нежеланные чужаки»? Ты ведь так вроде недавно сказала? То есть на Сирены Амая приплывают желанные?

– Все боятся, что наша торговля привлечет лишнее внимание. Иногда с материка кое-кого привозят с собой… чтобы те тоже поучаствовали в ритуалах. Как материал.

Харинов помрачнел и, махнув карабином, сказал:

– Ладно, показывай, куда нам. И пошевеливайся, если не хочешь, чтобы у этой штуки испортилось настроение.

Встав с земли, Марьятта внимательно посмотрела на него:

– Ты не посланник Саргула.

Возразить было нечего, и Харинов поплелся за отвернувшейся девушкой. Небо над их головами краснело все сильнее.

50. Прыжок Назара

Когда их вынесли наружу, Назар попытался зажмуриться, спасаясь от рубинового цвета лучей, бивших сквозь ветви. Впрочем, это было излишне: зверская боль вынуждала жмуриться постоянно. Болтавшаяся левая голень, судя по ощущениям, напоминала плохо перекушенную, вздувшуюся сосиску. От центра живота, куда пришелся удар молотом, будто круги на воде, расходились конвульсии, обжигая каждую клеточку тела болью.

Процессию поджидала большая часть общины. Ее члены уродливыми и однообразными тенями замерли среди елей и пихт, усеявших пологий склон. Многие в зловещем молчании раскачивались. Фигуры в рясах ступили на хвою и мягко двинулись по ней. Вход в пещеру остался позади, скрытый густыми зарослями можжевельника. В небе ползли красные облака.

«Балахоны» вышли на скалистый пятачок.

Это место как две капли воды походило на участок, который Назар и остальные видели, когда только преодолели подъем, идущий от берега. Тот же недостаток растительности. Та же дыра в земле, уходившая куда-то в недра прокля́того острова; только побольше – диаметром в пять-шесть метров. Те же сталагмиты, прозванные Хариновым «зубами акулы».

Правда, здесь, прямо над шахтой, был возведен деревянный помост из плотно подогнанных бревен и досок. Именно сюда вышла процессия, нисколько не боясь, что конструкция обвалится, а все они полетят в ад.

Из шахты вырвался мощный выдох. Казалось, где-то там, в глубине, некая громадная тварь разлепила губы и пошире распахнула пасть.

А потом зазвучала сирена. Звук был громким и ясным, напоминающим систему оповещения концлагерей. Громкость все нарастала, и Назар ощутил, как его обдувает теплым и гнилым воздухом, пробирающим до мурашек. Но все это было сущим пустяком. Оперуполномоченный слабо вертел головой, выискивая чудовище, сбежавшее из сна. Наконец тускло сверкнула догадка. Мерзкий заяц с кровавыми глазами засел в яме!

– Я прикончу тебя, ублюдок, – прохрипел Назар.

Антеро откинул капюшон и повернулся к Детям Амая. Выглядел старик умиротворенным. И эта напускная набожность, словно шелуха, слетела в мгновение ока.

– Красный Амай готов пожрать зараженных ересью! – взревел Антеро. – Да, дети мои! Да!

Всколыхнулись десятки рук. Кто-то топнул ногой, еще раз и еще, и вот уже почти все отбивали каблуками ритм, контрапунктом дополнявший подземную сирену.

До ушей Назара донесся странно знакомый голос. Совсем рядом, как будто над головой. «Симо? – изумился оперуполномоченный. – Где ты? Только не говори, что забрался на дерево. Мне с такой ногой не угнаться и за черепахой».

– Стойте, ради вашего чертова Амая! – буквально прокаркал Симо. Он шумно сглотнул. – Я хочу выкурить сигарету, слышите? Но у меня ее нет. Это же ничего, а? Зато есть вот это!

Назар откинул голову, перевернув пейзаж, и только тогда увидел Ильвеса, опрокинутого в его глазах, как и все остальное. Следователь по-прежнему находился на носилках из чужих плеч – никаких тебе выходок с лазанием по елкам. А еще Симо пытался потрясать левым кулаком, привлекая этим жестом безразличные взгляды.

Внутри сжатой ладони, как помнил Назар, находились никотиновые жвачки.

– Хочу… хочу, чтобы мы оба, я и Назар, съели их! – Симо отдышался. – Все до одной! Все разом, слышите?

В голове Назара попыталось сложиться некое уравнение, но ничего не выходило. Островитяне, как он заметил, не страдали от пагубных привычек. Если, конечно, откинуть инцест, истязания, убийства и прочее. Не страдали и потому не могли разделить пристрастие к ним. Защитники здорового образа жизни были бы ими довольны. Но чего же добивался Симо?

Пока община, точно живой организм, размышляла над неожиданными словами следователя, Назар кое-что услышал.

Из шахты донесся густой и сочный голос:

– Ты ведь догадываешься, чего хочет твой приятель, не так ли, малыш Назар?

Голос неизвестного рисовал в воображении темнокожего блюзмена, оставшегося в баре после закрытия. Бокал мартини в руке. На белоснежных зубах пружинит оливка. Но Назар знал, что это не так. Он не особо удивился, когда с ним заговорил тот чудовищный заяц.

– Догадываюсь… Или нет?.. Возможно, – отозвался Назар, толком не понимая, произносит он слова вслух или про себя.

– Так давай вместе узнаем, получит ли Симо хоть что-нибудь во славу меня.

– Кто ты?

– Зови меня Калигари.

– Это имя моего полоза. Кто ты, черт тебя дери?

– Ты знаешь.

Трясясь от напряжения, Назар сплюнул в яму. Заяц хохотнул. Оперуполномоченный скосил глаза, пытаясь увидеть монстра, но в дыре никого не было. Шахта не умела говорить, но Назар верил, что это не так…

Странная просьба Симо не осталась без внимания.

– Хочешь последнее желание? – донельзя заинтересованный, Антеро подошел к следователю.

– Да! Да, черт возьми! – пролаял тот. – Ради вашего Красного Амая!

– Вот видишь? Он уверовал в меня, – голос в яме хохотнул.

Это показалось Назару смешным. Действительно смешным. Настолько ржачным, что он и сам зашелся в отрывистом смехе, какой обычно бывает, когда не можешь нормально напрячь мышцы живота. Внутри что-то оборвалось, и рот Назара опять наполнился кровью.

Антеро покачал головой. Улыбка его при этом была каверзной.

– Боюсь, твое желание неосуществимо, Симо Ильвес.

– Ну, пожалуйста, сукин ты сын! Без них я умру, неужели не ясно?! Красный Амай хочет, чтобы я обдолбился перед смертью! Ну же!

Замысел Симо оставался загадкой, а слова – лишенными смысла, и Назар подумал, что следователь свихнулся.

Из ямы донесся вкрадчивый шепот зайца:

– Я помогу твоему другу, малыш Назар. Смотри.

Вой сирены, ко всеобщей оторопи, взвился до немыслимой высоты, причиняя барабанным перепонкам боль, а потом опустился до прежнего уровня. Пять или шесть человек вскрикнули, зажимая ладонями уши. У одного пошла носом кровь.

– Дай… их мне, старик… – попросил Симо. – Не гневи своего бога.

Антеро переменился в лице. На его памяти впервые кто-то столь удачно использовал силы острова – прикрывался ими, если угодно. И теперь только идиот мог при всех отрицать вмешательство в ситуацию их бога.

– Конечно, Симо Ильвес. Давай помогу тебе с этим камешком.

Прежде чем Симо успел что-либо сказать или хотя бы попытался самостоятельно разжать кулак, старик схватил его за запястье и достал из недр балахона нож. Клинок втиснулся между пальцами следователя и завертелся там, словно шершень в гнезде. Симо побагровел, сдерживая крик.

– Сколько тебе, Симо Ильвес? – с обманчивой вежливостью поинтересовался Антеро, когда «камешек» наконец поддался.

Взорам явилась поврежденная и заляпанная кровью упаковка «Никоретте». Из нее торчали перекрученные пластинки. Две полные и одна полупустая. Четыре или пять жвачек уже покинули «гнезда», и старик без сожаления стряхнул их на землю.

– Сперва Назару, – шепотом произнес Симо.

– Ну-ну, не наглей. Красный Амай не разрешает делиться желаниями.

– Это правда, – пророкотал голос из ямы. – Хочу, чтобы ты загадал свое, крошка Назар. Ты ведь понимаешь, о чем я?

В голове Назара все окончательно перемешалось. Неожиданно уравнение сложилось. Харинов, еще в секционной, когда только вынул бусины из той девки, поделился кое-какой догадкой. Сказал, что спасение только через рвоту. Спасение от бусин, способных навесить на мышцы пудовые замки. Но будет ли в плане Симо хоть какой-то смысл, если его проткнут черные колья?

А еще по какой-то причине Назар представил Харинова с большими заячьими ушами. Странный у них все-таки патологоанатом. Мог бы свои большие уши и не скрывать.

– Мое желание… – просипел Назар и на этот раз был убежден, что говорит по эту сторону реальности. – У меня тоже есть желание…

Антеро перевел на него взгляд. Глаза старика смеялись. Старейшина будто догадывался, что попросит оперуполномоченный.

– Швырните меня в эту дыру первым, – выдохнул Назар на пределе сил.

– Хороший мальчик. – Монстр в яме, как почувствовал оперуполномоченный, плотоядно улыбнулся.

Глаза Назара и Симо встретились.

Внезапно все слова, которые Назар мог бы сказать Симо или услышать от него, оказались не нужны. Это было взаимопонимание, какое может возникнуть только при одинаковом уровне моральных ценностей. Так водители, решившие занять одно и то же парковочное место, вместо того чтобы спорить, кидают монетку или играют в «камень, ножницы, бумага». Да и о чем спорить, когда требовалось решить такую простую вещь?

Назар давал шанс совершить задуманное. А Симо со слезами на глазах принимал его.

Антеро с усмешкой выдавил из блистера белый кирпичик и вложил следователю в рот.

– Еще!.. – Получив вторую жвачку, Симо крикнул: – Господи боже, дай их все!

Старик, с той же улыбкой воспитателя, кормившего ротвейлера, натасканного кусать детей, подчинился.

– Я вернусь, – вдруг промычал Симо. Его голова тряслась от напряжения. На подбородок вытекла слюна желто-табачного цвета.

– Вернуться может только Амай, – ласково ответил Антеро.

– Я сделаю это. Помяни мои слова, старик.

– Тогда я признаю, что ты – наш бог, Симо Ильвес.

Назар притих, ожидая, что на это скажет заяц, но тот загадочно молчал. Вероятно, высказанная дерзость стала сюрпризом и для него.

Фигуры подняли оперуполномоченного повыше. Он еще раз вгляделся в тени шахты. На сей раз разбухший заяц из кошмара был на месте. Перекрыл собой дыру, нисколько не заботясь о сталагмитах, что, по идее, должны были пропороть его шкуру. Красные глаза сощурились.

– Не стесняйся, малыш Назар, – прошипело чудовище. – Прыгай сюда и расскажи, как поживаешь. Ну?

И Назар, получив энергию чужих рук, прыгнул. Прыгнул без какого-либо сожаления или воспоминаний о прошлом.

Зубастая глотка распахнулась, неся боль, тьму и избавление от мучений.

Калигари проснулся и открыл глаза. Конечно, змеи, даже такие замечательные, как этот карамельно-песочный полоз, не имели век и потому спали как тренированные десантники из армейских баек – с открытыми глазами. И все же рефлекс змей по пробуждении именно что «открывал глаза», как и любое другое проснувшееся живое существо.

Несмотря на всевозможные удобства, призванные скрасить жизнь полоза, тот чувствовал себя неважно. Происходило кое-что странное. Пока Калигари спал, до него словно дошел некий сигнал, вызвавший донельзя неприятное последствие.

Проглоченная вчерашним вечером мышь двигалась назад.

Уплотнение, обозначавшее грызуна, смещалось к пасти, и происходило это без желания самого Калигари, который не понимал, с чего бы это вкусная мышь решилась на такой трюк. Скользнув по субстрату из волокон тополя, выполнявшему в террариуме функцию грунта, полоз обвил корягу и крепко стиснул ее, пытаясь пресечь бегство грызуна с помощью давления. Не помогло. Сплюснутая и частично переваренная мышь будто растянулась, без особых проблем проскочив затор.

Беда застала Калигари на подступах к домику из пластиковых камней. Пасть распахнулась, и грызун неторопливо выплыл наружу. Вопреки ожиданиям полоза, мышь была мертвой.

Но это ничего не изменило для страдающего Калигари, и спустя минуту он умер.

51. Радость Лины

Лина с наслаждением выдохнула. Последний любовник, с явными признаками слабоумия, покинул ее около пятнадцати минут назад. Возможно, в этот момент, у спуска в колодец, они решали, кто сойдет к ней следующим.

– Я приму вас всех, – с улыбкой прошептала Лина, не открывая глаз.

Она лежала прямо, только ноги чуть раздвинула, чтобы ни у кого не возникало сомнений в ее намерениях.

Участь той девчонки, что задирала нос, потому что якобы могла отличить Сатану от Не-Сатаны, не беспокоила Лину. В той же степени ее не касалось и то, что приключилось с остальными членами группы. Разве не за этим они все прибыли сюда: чтобы обрести свою судьбу?

Судьба.

Да, Лина верила, что именно здесь она станет той, о ком, как выяснилось, грезила всю жизнь. Какая-то ее часть – та, что с безупречной непредвзятостью исследовала ножи, воровавшие жизни, или соскабливала брызги крови и спермы с обивок бесчисленных диванов, – твердила, что она сошла с ума. А все потому, что был взломан некий сокровенный погребок ее души, выпустивший из себя, будто из ящика Пандоры, все эти нездоровые пристрастия.

«Я не настолько свихнулась, чтобы не понимать, что со мной происходит, о нет, дамы и господа, – промелькнуло в ее голове. – Я просто раскрепостилась, обрела себя. Ибо здесь нет осуждения – только любовь Амая. Это святое место, в котором обитают женщины-сирены».

Внезапно эти мысли привели Лину в ярость. Она села и вцепилась в левую ногу. Руки разделили между собой пальцы ступни – и дернули в разные стороны.

Сила, приложенная к этому действию, была помножена на ярость и болезненную обиду на собственное несовершенное тело. Лина закричала от боли, когда кожа между пальцами лопнула, а сама ступня, со звуком рвущейся ткани, разошлась почти на четверть. В ладони потекла горячая кровь. Брызнули слезы. Следом пробудился лихорадочный смех.

Теперь она, Лина, как сирена!

Продолжая изнывать от восторга и боли, Лина не сразу заметила на лесенке мужчину. Тот, чьи гены застыли создать на его лице уродливый коктейль из плоти и хрящей, наблюдал за ней.

А потом его губы разлепились – и раздался всхлип.

– Я как сирена, видишь? Как маленькая добрая сирена, – сказала ему Лина. Она никак не могла взять в толк, почему он застыл, почему не хочет разделить с ней любовь. – Ну же, иди ко мне, лакомка.

Однако «лакомка», активно работая руками и ногами, уже поднимался по лесенке. Бежал прочь из колодца, в котором, судя по всему, обосновалась сумасшедшая.

Несколькими секундами позже сверху донесся его хриплый голос:

– Как… птица.

«Да, я как птица», – подумала Лина и расплылась в блаженной улыбке.

Она обхватила пальцы правой ступни, разделила их и крепко сжала. Очередная порция восторга и боли излилась на ее тело.

Часть IV. Краснее красного

52. Из глотки

1

Внутри Симо бушевал водоворот из боли, ужаса и никотинового опьянения. Хуже того, в некоем подобии водяной мясорубки пребывал и он сам. Холод омывал свежие раны и ссадины и странным образом успокаивал их. Сквозь темно-синие тучи било красное солнце. Его лучи освещали сцену, на которой плавающий следователь бился со стихией за жизнь.

К вящей радости Симо, тело сносно реагировало на попытки держаться на плаву. Отплевываясь, следователь мотнул головой, сбрасывая капли воды с глаз. Он болтался на волнах и пытался отыскать место, куда можно было бы забраться. Но взгляду не за что было зацепиться, не говоря уже о руках. Кругом блестели потемневшие от воды скалы, будто клыки в преисподней.

На какой-то миг в голове Симо промелькнула сумасшедшая мысль. А не рвануть ли на материк? Не то чтобы рвануть, как бы это сделал подготовленный пловец в гидрокостюме для плавания, а просто медленно поплыть, подолгу отдыхая на волнах. Глаза отыскали материк. Небо над ним висело красновато-хмурое. Чуть правее вспыхивало и гасло огненное око Подтайбольского маяка.

Вспышка – темнота…

Вспышка – темнота…

Ужас будто игла вошел Симо в затылок и уже оттуда пополз вдоль хребта. Маяк был ни при чем. Глаза. Чертовы глаза Симо закрывались, словно на каждое веко давил холодный пальчик.

«Господи, если я не покину воду, то попросту окоченею!» – пронеслось в засыпающем разуме Симо. Он отчаянно заработал руками и ногами. Вода, даже с учетом аномальной природы острова, едва ли превышала десять градусов тепла.

Повернув голову в сторону, насколько это было возможно, Симо с риском для жизни ринулся на камень. За ним начиналась почти отвесная скала, имевшая несколько платформ, на которых блуждали багровые тени.

Пальцы за что-то зацепились, и Симо ощутил себя человечком из веревочек, неспособным на какое-либо сокращение мышц. Импульс дала некая внутренняя струна, и Симо полез вверх. Не успел он преодолеть и четверти подъема, как его стошнило.

Боясь сорваться, Симо так вцепился в выступы, что не заметил, как во рту, вместе с соленой и густой слизью, появились две бусины. Они щипали полость рта, от них немел язык, и следователь выплюнул их.

Еще с полметра осталось позади, и Симо нащупал удобный выступ, который сумел полностью обхватить правой рукой. Перед глазами возник Назар, бледный, умирающий. Симо хрипло закричал, не осознавая, что к воде на лице примешиваются слезы, и за три рывка сумел выбраться из воды.

Симо отполз от края скалы и подался вглубь каменистого пятачка. Если ему не показалось, отсюда – при должной сноровке, разумеется, – можно было забраться выше. Скальные выступы здесь вполне годились для того, чтобы он, голый, сверкая причиндалами, попробовал вернуться на остров.

Но сперва требовалось привести себя в порядок.

«Дамы и господа! Вашему вниманию предлагаются…» – Додумать эту идиотскую мысль Симо не успел, потому что из желудка пошла колючая волна, и Симо, излишне напрягая мышцы живота, раскрыл рот. Под аккомпанемент из отрыжки наружу вышли еще три бусины, вытащившие за собой отвратительно теплый сгусток крови. Никотин, что б его, так сильно накачал собой организм, что тому ничего не оставалось, кроме как пытаться избавиться от табачного алкалоида всеми возможными способами. Например, с помощью чудовищных спазмов желудка, которому удалось скинуть оцепенение, вызванное токсическим действием бусин.

Вышли буквы «Р», «М» и «О». При желании из них можно было бы сложить слово «МОР». Но любое желание сейчас сводилось к одному: очищению желудка и борьбе с тошнотой. Пусть и не сразу, но Симо сообразил, что трясется не только от холода или спазмов. Он рыдал, и некая извращенная часть его души радовалась, что никого нет поблизости… А значит, можно было спокойно оплакивать гибель Назара.

2

Назара первым швырнули в ту зубастую шахту. Просто раскачали, как мешок с картофелем, который предстояло забросить в кузов грузовика, и избавились от него.

Симо в тот момент выкрикивал нечто бессвязное, рискуя случайно выплюнуть огромный ком никотиновой жвачки. Он готов был поклясться, что в глазах Назара горела невероятная решимость, граничащая с одержимостью. Возможно, так оно и было. Оперуполномоченный словно бросал вызов дьяволу, поджидавшему в шахте.

Исчезая в темноте, Назар не кричал и не вопил, и Симо не мог гарантировать, что с той же стойкостью примет происходящее. Откуда-то из глубин донеслись глухие удары и необъяснимый треск, точно рвалась ветошь.

«Путь Аннели», – подумал Симо и ощутил, что не готов к смерти.

Что бы ни предлагали эти религиозные твари, он отметал все. Не хотел даров их прокля́того бога. Плевал на них. И понял это не умом, не четкой мыслью, что промелькнула как серебристая рыбешка. Понял это по безумной скорости, с которой разжевывал никотиновую жвачку, и причмокиванию, с которым глотал горькую слюну. Сколько сигарет он успел «выкурить» таким образом? Кто знает… Но чем больше, тем лучше.

Под завывания людей, коим больше подошли бы ярлыки животных-падальщиков, Симо повторил полет Назара.

Шахта, усеянная черными зубами-крыльями, стала исполинским конусом и всосала следователя. Вой сирены оглушал.

Симо прижал голову к груди, расслабил тело, следуя золотому правилу каскадеров, которым частенько приходилось перекатываться и падать. Или падать, а потом уже перекатываться – на большой скорости. Он понятия не имел, в какой момент жизни почерпнул это знание. Да и было ли это важно?

Главное, человек выживал в восьми случаях из десяти, если на момент падения пребывал в «мягком состоянии». Опьянение, доставленное жевательным эквивалентом сигарет, расслабило тело, и Симо решил не сопротивляться этому, как бы ни хотелось сжаться в скользкий комок. Его будто забросило в барабан огромной сушилки с острыми зубьями, чередовавшей обороты и удары об эти зубья. И ударов было значительно больше.

А потом Симо и Назар встретились, точно некий адский механизм, разделявший живых и мертвых, позволил им это краткое свидание. Падение резко прекратилось. Настолько резко, что тело чуть не оторвалось от головы. Симо показалось, что он проскользнул через баскетбольную корзину ногами вперед, и та пропустила его таз, живот, грудь и плечи, но почему-то вцепилась в подбородок и затылок.

Обручем корзины была левая рука Назара. Хрипя и задыхаясь, Симо вцепился в неожиданную спасительную опору. Посмотрел вниз.

Изгибающаяся шахта с зубьями через три метра уходила вбок. Сюда проникало не так много света, но его хватало, чтобы в розовых и красных отблесках увидеть тела. Обычные и имевшие различные степени генетических увечий, смердящие и ссохшиеся, находящиеся на разных уровнях разложения, они висели на «зубах акулы». Все как один голые. В самом низу шахты часть сталагмитов была сломана, и некоторые несчастные, не задержавшись на пиках, судя по всему, скатывались дальше.

Цепляясь за скользкую от крови руку оперуполномоченного, Симо поднял глаза.

Из левой части груди Назара торчал крошечный темный рог, почти незаметный в волосках. Сталагмит пробил себе путь со спины и проклюнулся под ключицей. Сам оперуполномоченный, тряся головой от натуги, свободной рукой удерживал нечто невидимое. Что-то такое, что наседало на него, вынуждая мышцы руки сильно напрягаться. На обескровленном лице Назара застыло хищное выражение, какое бывает у пса, умирающего в драке победителем. Агония и адреналин еще бушевали в его теле.

А потом руки Назара обмякли. В свисте воздуха и хрусте крошек из минеральных смесей до Симо, покатившегося по зубастому желобу, донесся слащавый и мощный голос:

– Я о нем позабочусь, Симо Ильвес. А ты – позаботишься обо мне.

Назар и его невидимый противник, чей голос Симо отнес на счет собственного воображения, остались позади. Скольжение и кувырки понемногу замедлялись и наконец совсем прекратились. Жадно хватая ртом воздух, Симо сделал несколько важных открытий. Во-первых, ком никотиновой жвачки вылетел вместе с выдохом после очередного удара. Во-вторых, красноватый полумрак позволял осмотреться. И, в-третьих, Симо барахтался на бело-розовом ковре из костей тех, кому не посчастливилось угодить в Глотку Амая.

Симо с кашлем попытался распрямиться. Именно тогда его организм избавился от первой бусины, выронив ее через глотку на чью-то берцовую кость. Увидев бусину, Симо хохотнул, и его вырвало еще раз.

Воздух, как ни странно, был чистым. И объяснение этому нашлось почти сразу. Стены лавового туннеля изобиловали отверстиями, не больше яблока каждое. Из них били струи воздуха и доносилось протяжное многоголосье, образовывавшее тот самый вой. Вероятно, основание острова представляло собой огромную губку, в порах которой ветер и рождал рев сирен.

– Назар! – проорал Симо. Будто лай в морозную ночь. – Наз… ар!

Его опять вытошнило. Сверху не доносилось ни звука. Даже не было видно, где они с Назаром простились.

Неосторожное движение привело к тому, что Симо угодил рукой в воду. Он вздрогнул и вспомнил, что Аннели, эту бедную девушку, каким-то образом вышвырнуло в море. Видимо, ей повезло докатиться до воды – если в происходящем с ней имелась хоть капля сволочной удачи.

Пытаясь отдышаться и прощупывая живот, Симо задумался. Он вполне мог остаться здесь, ожидая, когда выйдут остальные бусины. Но удачное ли это место для восстановления сил? Сыщется ли хоть один кусочек пищи на этих костяных полках? Или он, понемногу теряя кровь, ослабеет настолько, что у него хватит сил лишь на то, чтобы подтянуть ноги к груди и умереть?

Серьезных повреждений Симо не получил – спасибо никотиновой вялости… и Назару. Ушибы и царапины не в счет. Ерунда по сравнению с письменами на коже и содержимым желудка.

Следователь придвинулся к матовой глади воды, всмотрелся. Слева затопленный рукав подсвечивало розовым светом. Судя по всему, расстояние, которое нужно проплыть, не такое уж и большое. Только вот свет все густел и густел, стремясь к черному.

«Останусь здесь, чтобы перевести дух, и придется задержаться до утра, – подумал Симо. – Бог знает, что там снаружи, в темноте, а я не пенопласт, чтобы преспокойно себе плавать, высматривая, к какой канализации лучше пристать».

Но еще до того, как закончить эту мысль, Симо скользнул в воду. Холод обжег так, что пришлось приложить усилия, чтобы не завопить. Не последнюю роль в этом отчаянном рывке послужили лица группы, выплывшие из подсознания. Ева, Харинов, Лина, остальные – все доверились ему, Симо Ильвесу, сыну лесоруба и актрисы.

К счастью, до выхода в открытое море было рукой подать. Правда, один раз пришлось проплыть два метра под водой, и самым худшим в этом была тошнота. Но все обошлось, и меньше чем через полминуты он уже болтался у юго-восточного края Сирен Амая.

Все это вереницей красочных картинок промелькнуло перед глазами Симо, пока он бессильно стучал кулаком по камню, борясь с острой болью в животе. Наконец способность нормально дышать вернулась.

Симо перевел взгляд, полный тоски, на материк и прохрипел:

– Ладно, продолжим.

3

Из книги «Сирены Амая: история шокирующего расследования», Ярослав Доргун, издательство «Черная Древесина», 2023 г., страница 401

«Хотя последовавшие за этим события можно без колебаний отнести к жестоким и бесчеловечным, факт остается фактом. Симо Ильвес, руководитель следственно-оперативной группы „Архипелаг“, выжил. И выжил он – вопреки всему и вся.

Угодив в так называемую Глотку Амая, этот храбрец не только пережил падение – не без помощи оперуполномоченного Назара Евсеева, – но и сумел вернуться на поверхность. Сей подвиг вполне заслуживает увековечивания в бронзе, потому что доказал, что возможности воли в несколько раз превосходят возможности тела.

Но все ли так однозначно?

Прояснить ситуацию с невероятной живучестью Симо Ильвеса согласилась научная сотрудница отделения острых отравлений и соматопсихиатрических расстройств ГБУЗ „НИИ СП им. Н. В. Склифосовского ДЗМ“ Валентина Дмитриевна Корешкова. И вот как она это прокомментировала:

„Проба крови Симо Ильвеса, взятая у последнего сразу же после возвращения с острова, позволила сделать два вывода. Первый – в организме Симо Ильвеса находилось сразу несколько веществ, в том числе конфликтующих друг с другом. И второй вывод – этот человек должен был взорваться как наглухо запаянный чайник. В его крови были обнаружены: биологический нейротоксин, антигистаминный препарат, сорбент, алкалоид типа никотин и наркотический анальгетик. Предположительно, димедрол.

Воистину гремучая и опасная смесь. Нейротоксин ударил по нервно-мышечным синапсам и тем начал угнетать сердечную деятельность и дыхание. Никотиновое отравление, которое, по мнению самого Симо Ильвеса, „раскодировало“ его тело, лишь усугубило эти симптомы. Спутанность сознания, тошнота, рвота, понос, затруднение дыхания, аритмия – вот немногие из симптомов никотинового отравления, которое этот человек намеренно вызвал в себе.

Теперь о димедроле и антигистаминном препарате. Насколько мне известно, в состав „Архипелага“ входил патологоанатом, иногда выступавший в роли судмедэксперта. И вот мое компетентное мнение. Дать эти препараты вместе мог только распоследний кретин! О мертвых либо хорошо, либо никак, правильно? Значит, будет „никак“, потому что я бы и у мертвеца отобрала все лицензии, какие только есть.

Одновременный прием димедрола и антигистаминных средств – прямой путь к серьезным пробоинам в интеллекте и психоорганическому синдрому, так называемому состоянию общей беспомощности. Пусть этот эффект достижим лишь в случае длительного приема обоих препаратов, это мало что меняет для клинической картины Симо Ильвеса.

Помогло ли никотиновое отравление в борьбе с нейротоксином? Нет; конечно же, нет.

Самым полезным во всем этом коктейле оказался мощный сорбент. Именно он стирал с организма отпечатки белкового яда. Димедрол тоже оказал свой спазмолитический эффект, хоть и добавил к нему противорвотное действие.

Спасло ли никотиновое отравление Симо Ильвесу жизнь? Да. Хотя бы тем, что вынудило организм отторгнуть зараженные нейротоксином предметы, которые рано или поздно сделали бы свое черное дело. Вероятно, большего в той ситуации и желать было нельзя.

Симо Ильвес был маленьким реактором, который пожирал сам себя“.

Можно было бы порассуждать о роли адреналина во всем этом, но уважаемая Валентина Дмитриевна о нем не упомянула, и потому я тоже смолчу.

Итак, клиническая картина состояния Симо Ильвеса стала более или менее ясна, не находите? Бедолага был так накачан различными „опьянениями“, что без труда смог переступить через пресловутый „условно преодолимый паралич“.

И, вероятно, именно это позволило ему в дальнейшем перешагнуть порог человечности».

53. Марьятта и выбор

Происходило нечто странное. Марьятта не могла подобрать слова, чтобы описать собственное состояние и то, что она наблюдала вокруг. В общину будто спустилась гроза. Но не для того, чтобы реветь, прославляя Саргула, а чтобы бесследно раствориться в воздухе. Да, похоже на то. Казалось, молнии рассеялись в воздухе цвета зелени и крови и потрескивали внутри каждого, кто мог дышать.

«Грядут перемены, и я чувствую их», – неожиданно поняла Марьятта.

Что-то должно было случиться. Что-то настолько страшное, что подсознание без труда улавливало опасность, хоть и не могло распознать ее. В загонах встревоженно блеяли овцы. Животных пытались успокоить, но ничего не получалось.

Зрело нечто ужасное, и это самое нечто не имело рационального зерна. Это походило на пришествие бога, а такое можно только чувствовать.

На Марьятту не обращали внимания, и она без проблем добралась до Ямы Ягнения. Заглянула в нее. Горькая усмешка растянула губы. Всего одна женщина с материка. Вторую, судя по всему, уже признали негодной к природному бремени – материнству.

Но и время этой женщины тоже было на исходе. По какой-то причине она повредила собственные ступни. Больше некому. То ли рассекла их, то ли разрезала. Дура с лицом каменного идола, видимо, и не подозревала, что сама выбрала судьбу экотаона.

Она отвернулась и зашагала прочь, лишь отметив напоследок, что у Ямы Ягнения почти не осталось мужчин. Они расходились с лицами, на которых было отвращение к той, что пребывала в колодце.

Марьятта без приключений добралась до бани и проскользнула внутрь. Там кинулась к сложенной стопками одежде и быстро собрала мужской комплект: сапоги, штаны, сорочка, пиджак и кепка-шестиклинка. Двинулась с добычей в обратный путь. На этот раз она держалась подальше от Ямы Ягнения.

Харинов ждал ее в кустах багульника на окраине общины. При появлении Марьятты он встрепенулся.

– Где Лина? – спросил он. – Та, у которой волосы по плечи! Постарше второй! И потолще! Где она?

– В Яме Ягнения. Но она уже не развлекает мужчин. Ты должен забыть о ней. – Марьятта швырнула к его ногам ворох одежды. – Со второй совсем плохо.

Возникла пауза. По хвойному ковру и кустам двигались красные пятна света. В ветвях копошился клест.

Так ничего и не ответив, Харинов снял пальто и сбросил котелок, чудом не слетевший с головы за все это время. Надел потертый пиджак и примерил кепку-шестиклинку. Подумал и скинул галоши, оставшись в дорогущих итальянских туфлях.

– Отрави всех! – внезапно выпалила Марьятта. Слова сами соскочили с языка. – Ты же разбираешься в лекарствах и ядах, так? Отрави всех! Я отведу тебя к скважине, откуда в деревню поступает питьевая вода, и ты проклянешь ее, да?

– Нет, не прокляну. И дело не в том, что не умею или не смогу. – Харинов отпихнул ногой саквояж, а потом замотал карабин в пальто и пристроил получившийся сверток на руках. – Мы разыщем Лину, а потом ты покажешь, где находятся ваши лодки, уяснила? И мы уплывем. Вместе с тобой. Ты же этого хочешь?

Этот вопрос смутил Марьятту. Да, она хотела сбежать отсюда, мечтала, чтобы кто-нибудь еще раз назвал ее красоткой, как тот мертвец с материка. Но теперь эти желания разбились вдребезги. Почему? Потому что они были бессмысленными, как и требование получить ломоть Луны на ужин. Потому что на острове будут рождаться еще тысячи таких же, как она, «марьятт».

– Ты пойдешь в Иатриум и убьешь Вирпи, – сказала Марьятта без какого-либо выражения. Просто сообщила, что есть и что нужно сделать. – Она – мясник, укорачивающий плоть женщин. Ева там. Ей нужна помощь. Прямо сейчас.

На заострившемся лице Харинова заалел румянец. Руки прижали к груди замотанный в пальто карабин. А потом патологоанатом, к немалому изумлению Марьятты, покинул кусты и зашагал в лесную деревню.

«Ты уже прибыл сюда человеком Красного Амая, Харинов, – вспыхнуло и погасло в голове Марьятты. – Моли камни, чтобы твоя награда была быстрой и безболезненной».

Она тоже не стала задерживаться и, покинув заросли багульника, пошла в другую сторону. Но перед этим достала из-за голенища сапога платок, которым пыталась остановить кровь Виктору Черкашину.

В побуревшей материи лежал врученный патологоанатомом скальпель.

54. Чванк

1

Едва они вошли в это жуткое место, как разум Евы сыграл с ней злую шутку, будто таковых за последние часы было недостаточно. Она только на миг прикрыла веки и увидела себя перед зеркалом во весь рост. Старинное трюмо, выдернутое воображением из каких-то викторианских дебрей, отражало мертвую девушку. Ту самую, из-за которой они все тут и оказались.

Ева таращилась на свой будущий труп – на меловую кожу, срезанные груди, стежки, терявшиеся в лобковых волосах. Она словно находилась внутри некоего кошмара. Девушка закричала, и труп повторил ее вопль.

А потом Ева закричала по-настоящему, вкладывая мощь легких в акустику чудовищного сарая, носившего малопонятное название. Иатриум.

Не так давно ее, униженную и перепуганную, вытащили из Ямы Ягнения и без каких-либо предисловий привели сюда. Пока еще была возможность, Ева пыталась докричаться до Лины, но свихнувшаяся женщина-криминалист никак не отреагировала. Да и что бы она сделала? Выбралась наружу и, показав на Еву пальцем, расхохоталась?

Путь от Ямы Ягнения до так называемого Иатриума занял не больше пятнадцати минут. Значительную часть этого времени Ева пыталась вырваться из хватки парня по имени Юсси и отбиться от увальня, носившего обезьянью кличку Джакко, но лишь понапрасну тратила силы. Так продолжалось, пока впереди, в черневших зеленовато-красных тенях, не возник силуэт сарая, больше походившего на приземистый амбар.

Еще им вроде бы повстречался крупноголовый паренек, делавший факелы. Или это тоже было фантазией?

– Добро пожаловать в Иатриум, мой дорогой экотаон. В этом месте ты станешь собой. – Вирпи открыла высокую двустворчатую дверь. Ее шляпка качнулась. За черными лентами сверкнули бездушные глаза.

Именно в этот момент Ева узрела внутри своего сознания зеркало с отражением трупа. Затем, когда вопль понемногу стих, она распахнула глаза, разглядывая странное убранство помещения.

В тенях стояло безошибочно узнаваемое стоматологическое кресло с красной обивкой, чуть правее – гинекологическое, заляпанное бурыми пятнами. Сразу за ними находился широкий, диковинного вида стол. Он был оборудован ремнями-фиксаторами, располагавшимися в необычных местах. Ремни словно обозначали деления на прямоугольном циферблате, и в нижней его части делений было на порядок меньше.

«Там, где должны находиться ноги, – подсказал Еве голосок, который, без сомнения, мог принадлежать только Регине. – Видишь, что бывает с теми, кто считает, будто есть еще кто-то, кроме Иисуса? Они живьем попадают в ад».

От боков этого кошмарного стола отходили подвижные платформы с ломтерезками, представлявшими собой длинные резаки с ручками и закрепленными носами. По одной платформе-ломтерезке с каждой стороны.

«Такими хорошо резать замороженное мясо, – подумала Ева. Она смутно догадывалась, для чего это на самом деле. – Но разве это кухня? Здесь-то и холодильников нигде нет».

«Ты еще не поняла, дуреха? Здесь бывает только свежее мясо». Голос Регины, поселившийся в голове девушки, расхохотался.

Джакко чиркнул зажигалкой и, пока Ева оглядывалась, принялся зажигать свечи. Чуть позже в углу полыхнуло, и от плоской жаровни поднялись языки пламени.

Не отдавая себе отчета в том, что ее куда-то тянут, Ева, поскуливая от ужаса, таращилась на полки, забитые коробками, жгутами, пустыми флаконами для капельниц, шкатулками с иглами и прочими предметами, имевшими безусловное медицинское назначение. Кое-где были свалены в кучу упаковки лекарств, которым не требовалось особого температурного хранения. В основном это было обезболивающее, такое как кеторол, таргин и фентанил.

– Если ты не будешь сопротивляться, экотаон, – произнесла Вирпи, вешая шляпку на крючок, – то все пройдет без боли и осложнений. В жизни их и так предостаточно, чтобы терпеть еще и здесь, не находишь?

Ложь была явной, и все равно Ева чуть не купилась на нее. Что угодно – только не боль, которая была уже не за горами.

До Евы внезапно дошло, что она дала усадить себя на стол с ломтерезками. Она закрыла глаза, и труп в зеркале засмеялся голосом Регины: «Ты будешь совсем как я, милая! Посмотри, ничего лишнего! Даже скворечник зашит – чтобы до свадьбы ни-ни!»

Ева опять закричала. Только на этот раз она разразилась не криком обреченного, а визгливым ревом животного, которое бьют током на скотобойне. Ее пальцы, скрюченные, с грязными ногтями, вцепились в толстые щеки Джакко. Тот заорал от боли, обдав ее дурным запахом изо рта.

К тому времени, как вмешался Юсси, от правой щеки Джакко уже отошел приличный кусок кожи. Схватив огромную пятилитровую бутыль с желтоватым раствором и толстыми стенками, парень огрел этим орудием Еву по голове. У девушки перед глазами зажглись «слепые» звезды.

– Ты права, экотаон. Кому вообще нужны эти обезболивающие? – донесся словно откуда-то издалека скрипучий голос Вирпи. А потом женщина хохотнула.

Боль была настолько сильной, что Ева пожалела, что не потеряла сознание. Она смутно ощутила, как ее положили на стол, придав неудобное положение: левая рука вытянута над головой; правая заведена за спину и тоже зафиксирована ремнями, как и ноги; само туловище замерло в положении – ни на боку, ни на спине.

Ева бросила обреченный взгляд на окно сарая, ни на что особо не рассчитывая. Просто взгляд утопающего, который наблюдает вокруг себя лишь безбрежные мировые воды. И была вознаграждена.

Снаружи замерли женщины в мужской одежде. Экотаоны. Теперь Ева узнала бы эти чистые лица из тысячи других. Их глаза блестели, являя отголоски боли, схожей с той, что испытывала она. Неужели и с ними все происходило именно так?

Вирпи вплотную придвинула платформу с ломтерезкой к левой груди Евы. Мягкое природное естество замерло под здоровенной бритвой. Правую грудь жадно придерживал один из ублюдков.

– Не дергайся, экотаон, я не хочу срезать лишнего или задеть ребра.

Глаза Евы широко распахнулись, а сама она поняла, что никогда не сможет забыть этот момент… если, конечно, выживет.

– Мамочка-мамочка-мамочка!..

ЧВАНК.

Нечто обжигающее опалило грудь Евы, а затем она испытала всепоглощающую боль. Крича, кашляя и снова крича, она приложила немыслимые усилия, чтобы вырваться. И ей это почти удалось.

Ева отдалилась от источника боли на несколько сантиметров. А ее левая грудь так и осталась на месте.

2

Из книги «Сирены Амая: история шокирующего расследования», Ярослав Доргун, издательство «Черная Древесина», 2023 г., страница 245

«Слово „экотаон“ вот уже несколько месяцев не сходит с информационных беговых дорожек. На всех углах интернета о нем кричат мальчики-газетчики. Эксперты называют это слово феноменом.

Как бы то ни было, об экотаонах узнал весь мир. Узнал и задрожал. Достаточно заглянуть на страницу любого информационного ресурса, чтобы убедиться, что одержимость экотаонами приобрела поистине грандиозный масштаб. Фестивали. Семинары. Мемы.

29 июня этого года в Нью-Йорке владелица пекарни Энни Уилкс организовала движение в поддержку экотаонов. Называется оно „Неприкосновенность для всех“. Экотаоном, по мнению Энни, считается любой, кто стал жертвой кошмарного физического абьюза. По состоянию на 2 июля (буквально на третий день) движение „Неприкосновенность для всех“ уже насчитывало свыше 1 миллиона участников, сделав Энди Уилкс, согласно данным Оксфордского университета, человеком с самым высоким коэффициентом просоциального поведения.

Толковый словарь С. И. Ожегова включил это слово в свой список из 100 000 единиц русского языка. Вот что указано в словаре.

Экотаон (от греч. „транс“).

1. Человек, насильно подвергнутый процедуре смены пола.

2. Жертва психологического и (или) физического насилия.

3. Никчемный и безвольный человек (разг. бран.).

Как видите, отныне экотаоны – современный символ немыслимого страдания и столь же немыслимой жестокости.

Но каким был бы мир, если бы в нем на каждое веяние не приходилась толика абсурда?

Уверен, многие следили за спором двух приглашенных экспертов вечернего ток-шоу „Толчок бедром“, которое транслировали на шестом канале 15 июля. Речь шла об экотаонах и трагедиях Сирен Амая. И следили напряженно, с увлечением – пока не начали хохотать, когда эксперты, прекратив спорить, по первое число всыпали ведущему…»

55. Пара звонков

– Но все ли можно сделать самому, а, Стень? Это ведь не порция ребрышек, для которых лишний рот ни к чему.

Степан, упершись лбом в крышу «Арканы», изучал свои ботинки. Справедливости ради стоило отметить, что они были чертовски грязными. И когда только успел испачкать их? Рукой он прижимал к уху смартфон, из динамика которого доносился голос распекавшей его Альбины. Облака и морская гладь слева вспыхивали лиловым, красным и пурпурным светом. Горизонт словно умирал вместе с солнцем.

«Конечно, ты права, черт возьми, – мысленно согласился Степан. – Еще как права. Но ведь и я прав, разве нет?»

Однако вслух сказал совершенно другое. В который раз.

– Детей нельзя сделать самому, – угрюмо буркнул он, комментируя вопрос, не требовавший, в общем-то, никакого ответа.

Альбина рассмеялась, и Степан вдруг почувствовал, что она на что-то надеется. Господи, а ведь она и впрямь рассчитывала если уж не на ребятишек, которых он вполне мог предложить, то хотя бы на то, что они наконец-то съедутся. Зачем он вообще ей позвонил?

Порыв ворваться в кабинет Жгилевой, слава богу, прошел, и Степан вознамерился нагрянуть в отдел информационной защиты. Думал вытрясти из его обитателей хоть крупицу правды. Но тоже передумал. Да и какой смысл спрашивать с местных пешек, если он уже отказался заскочить к королеве?

Поэтому Степан, обмозговывая одну сумасшедшую идею, позвонил Альбине. И сейчас, размышляя о своем звонке, он наконец-то понял, почему обратился к этой женщине. Господи, ему попросту нужно было убедиться в том, что где-то в мире еще существовал человек, который не был заинтересован в откусывании его головы, как это делают самки богомолов с самцами. Разве что после брачных игр. Самой Альбиной. Смешно. Ха-ха.

И все же он вывалил эту идею – рвануть на Сирены Амая самому.

– Ну, для создания детей у тебя кое-кто есть, Чабан. – Воркование Альбины донеслось как будто издалека, сквозь помехи.

Степан поскорее переменил тему.

– Значит, ты не против, если я проверну это? – спросил он.

– Я могу ответить честно, Степан?

– Как если бы стояла перед Иисусом. Валяй.

Возникла пауза, а потом Альбина со свойственной ей прямотой заявила:

– Я буду только счастлива, если тебя выпрут с работы за эту выходку.

Степан хохотнул, ощущая, как в груди, будто в голубятне, бьет крыльями что-то нежное и доверчивое.

– Тогда я должен успеть наступить на грабли до темноты.

– Приготовлю тебе на ужин холодный компресс.

– Люблю тебя.

– А я – тебя.

Они еще какое-то время наслаждались теплом этих слов, а потом Степан завершил вызов. Его большой палец заскользил по экрану смартфона, выискивая нужный телефонный номер.

– Привет, Ус, – проговорил он с широкой улыбкой, когда ему ответили. – Спорим, я подставлю тебя и твою карьеру буквально за пять минут?

Но сложилось все впоследствии совершенно иначе.

56. Вскрытие

Чтобы не привлекать лишнего внимания, пришлось натянуть кепку почти на глаза. Внутренний ободок ее казался таким засаленным, что Харинов буквально кожей ощущал, как на лбу появляются прыщи. Откуда-то тянуло картофелем и сливочным маслом. А ведь они, в смысле «Архипелаг», так и не узнали, где и чем аборигены питались.

«Наверняка запираются в каком-нибудь сарайчике и там по уши мажутся картофельным пюре с комками, – подумал Харинов. – Хотя они могут жрать и в норах. Кто их вообще разберет, этих деревенщин».

Размышляя так, он упрямо шагал вперед, пряча глаза и взбивая дорогими туфлями хвою. С ним поравнялся какой-то лохматый урод с отвисшей губой, и Харинов приложил все силы, чтобы не шарахнуться в сторону. Впрочем, краткое соседство пошло на пользу, и патологоанатом скопировал манеры спутника. Теперь он двигался чуть боком, выставив левое плечо вперед.

Но Харинов и без того был невостребованным призраком. Его туфли и брюки явно не стоили и гроша, раз не бросались в глаза этим мутантам. Оставалось только гадать, почему его не искали. Вероятно, местные полагали, что его путь закончился на «Северной Звезде», а сам он, будь в своем уме, в жизни не стал бы разгуливать по улочкам лесной деревни.

В общину понемногу возвращались люди. Лица у всех – торжественные и собранные, словно у демонстрантов, вернувшихся с парада уродств. Пусть и не сразу, но Харинов поймал себя на том, что пальцами, на ощупь, пытается отыскать спусковой крючок карабина. Он чуть расслабил кисти. Еще немного – и прогремел бы выстрел. А это было совсем ни к чему.

При виде колодца с мерзким названием Харинова пробрал озноб. Никто не пускал слюни и не подбадривал дружков, которые в этот момент занимались бы сексом с Линой. Вообще никого не было. А значит, для Лины все закончилось.

«Закончилось!» – прогремело эхом в голове Харинова.

Он приблизился к краю колодца и осторожно подался вперед.

Лина, его несгибаемая малышка, лежала на каком-то тюфяке, застеленном сбитыми одеялами. Голая, с кровоточащими ступнями, она напоминала пленницу французских застенков. От этого зрелища Харинов едва не лишился рассудка. А потом что-то внутри него завопило, что так нельзя; что кругом звери, радиоактивные мутанты и прочие злые дураки.

И поток гневных мыслей иссяк, когда помутневший взгляд Лины, практически нечитаемый в сгущавшихся сумерках, отыскал его глаза.

– Лина, ты можешь подняться?

Молчание.

Харинов занервничал, опасаясь повышать голос. Местные наверняка не знали, как ее зовут, а посему выходило так, что он одним лишь упоминанием ее имени выдавал себя с потрохами.

– Лина, господи боже, ты способна самостоятельно подняться?

Прозвучавший ответ Лины поразил его до глубины души:

– Ну, иди сюда, горький онанюга. – Говорила она скрипуче и протяжно. Так, словно в глотке у нее застряло пылающее полено.

– Что? Что ты сказала?

– Спускайся. Хочу вручить тебе подарок.

Харинов, прижав карабин к груди одной рукой, полез вниз. В голове бешено стучали и скакали искаженные слова: «Грязный онанюга! Спускайся и забери свой подарочек! Твой подарочек – это я, разве не понимаешь?» Он в жизни не слышал ничего столь мерзкого и одновременно возбуждающего. Тем более от нее.

Ведомый глубинной частью сознания, желавшей, чтобы Лина повторила это еще раз, но уже на ушко, Харинов ступил на дно колодца.

– Иди сюда, мой мальчик, – поманила Лина, привставая на локте. – Разве я не прекрасна?

– Прекрасна, – повторил он как зачарованный. – Прекрасна как никто другой. Как богиня!

Его словно обожгло, когда он поближе взглянул на ее изувеченные ступни. Казалось, Лина ударила ногами по железному углу, перед этим хорошенько разбежавшись, как футболист, пробивающий штрафной. По очереди или двумя ногами сразу, но каким-то образом она умудрилась сделать это.

Оторопь прошла, и Харинов потянулся к саквояжу, не сразу вспомнив, что бросил его в кустах багульника. А когда вспомнил, не пожалел. В этом месте лучше иметь штуку, плюющуюся смертью, чем коробку, спасающую от нее.

– Давай я помогу тебе выбраться отсюда, Лина, – предложил он. – По лестнице, правда, придется как-то забираться самой. Лучше всего на пятках, если ты понимаешь, о чем я. А там я тебя понесу.

– Почему бы тебе не понести меня прямо сейчас? Иди. Я покажу.

В этот момент Харинову следовало бы обратить внимание на подозрительную поволоку в глазах Лины и ее неестественное поведение, но он видел перед собой лишь обнаженную и страдающую женщину, о которой частенько грезил.

Он наклонился, избегая смотреть на низ ее живота и тяжелые груди. Подал руку и ощутил, как она увлекает его на сбитую постель. Мгновением позже Лина грубо оседлала его. Ее голова с качавшимися волосами четко вырисовывалась на черно-красном фоне колодезной шахты.

– Грязный онанюга, – шепотом повторила Лина, забирая сверток с карабином из рук Харинова.

Ребро оружия мягко, но настойчиво уперлось ему в шею.

– Лина, прекрати! Господи, Лина!

Давление стократно усилилось, когда Лина надавила на карабин всем весом. Нависла сумасшедшей, гротескной статуей – с перекошенным от злобы лицом.

– Ли…

Воздуха отчаянно не хватало, и до Харинова вдруг дошло, что он умрет, если ничего не предпримет. А еще чуть позднее стало очевидно, что именно этим все и закончится: его смертью.

Нелогичный, невесть откуда взявшийся страх разочаровать Лину потеснил инстинкт выживания. Какое-то время Харинов, тараща выпиравшие из орбит глаза, еще пытался бороться за свою жизнь… но так, чтобы Лина не расстроилась.

В голове зазвучал внутренний голос патологоанатома, надиктовывающий хорошо поставленным баритоном: «Мужчина, около пятидесяти лет. Первичный осмотр показал, что смерть наступила в результате удушения. Сломана трахея. В паховой области обнаружены остатки эякулята – явно последствие асфиксии. Случай, в принципе, типичный для озабоченных грязных онанюг. Бывают же чудаки, прости, господи. Продолжим…»

Харинов умер в объятиях Лины, занимаясь любимым делом. Он проводил вскрытие, пусть и мысленное, самого себя.

57. Тео и красный зверь

Тео спешил вниз.

Его ссохшаяся ручка помахивала, описывая в воздухе круги, когда приходилось спускаться, держась за камни и корни здоровой конечностью. Красные тени можжевельника отражались в его испуганных глазах. Где-то за скалами солнце сливалось с горизонтом в кровавую полосу, и Тео торопился изо всех сил. Будь он поумнее, догадался бы прихватить с собой тупой нож, которым долгими часами нарезал вяленое мясо.

Не так давно Тео надел старые штаны, а полукомбинезон и темные очки закопал, чтобы не злить Амая. Оставил себе только богомолью куртку, да и то лишь потому, что не смог найти пиджак.

Закончив с переодеванием и рытьем ямки, Тео преспокойно развалился на циновке, наблюдая за тем, как просторы, наполненные одними лишь воздухом и соленой водой, теряют краски. Его распирало от несвойственной ему гордости. Ну еще бы. Ведь он не только увидел богомолов на катере, но и обдурил их дружков, когда Саргул заставил их прилететь сюда на той ненавистной штуковине.

А потом его пронзил такой ужас, что Тео до крови прикусил язык. Внизу в море, у верхушек скал, торчавших из красных волн, барахтался богомол.

БОГО-МОЛ.

С высоты в пятьдесят метров мало что можно толком рассмотреть, но Тео почему-то не сомневался в том, что видел. Богомол бесстрашно держался на неспокойных волнах, шипевших на скалы, и вроде бы даже предпринял попытку поплыть к материку.

Тео посмотрел на далекую полоску земли, кое-где с искрами огней, означавшими, что включалось ночное освещение улиц, и ужаснулся еще раз. Он не сомневался, что богомол сумеет доплыть до сородичей, чтобы наябедничать. Однако богомол с ленцой повернул к острову. И Тео бросился вниз.

Возможно, ему стоило позвать кого-нибудь на помощь. Возможно, стоило вооружиться хоть чем-нибудь. Сгодились бы и насыпанные в карманы хлебные крошки вперемешку с землей или книжка. Но все это уперлось в невероятную мысль-озарение, которой, казалось, не хватало в черепе места, настолько она была огромной. И буквально через несколько минут эта мысль окончательно вызрела.

Когда шорох камешков, вызванный скольжением, окончательно стих, Тео поднялся на ноги. Положив ладонь здоровой руки на скалу, он спрыгнул на каменный выступ, забрызганный водой.

У самого края находился красный, рычащий зверь с лицом человека. Это существо мгновенно заняло весь рассудок бедного Тео, и не последнюю роль в этом сыграло заблуждение, что раскинувшееся море за спиной зверя было его крыльями.

А потом зверь, бугрясь мускулами, зарычал и харкнул кровью. На Тео уставились два блестящих злобных глаза. Лапа провела по красной лужице, что-то сжала и швырнула это в дозорного. И еще до того, как Тео сообразил, что ему в грудь ударила заляпанная кровью бусина из лавового камня, зверь распрямился.

На Тео смотрел красный человек.

«Красный! Красный! КРАСНЫЙ!» – бешено запульсировало в голове Тео. А потом где-то в пустоте его разума что-то клацнуло, и возникла еще одна мысль. Самая очевидная и пугающая.

– Красный Амай! – взвизгнул Тео, и его глаза выдали столько слез, что все перед ним размылось. На славу постарался даже плохой глаз.

На руках и ногах человека, отражавших закат, четко просматривались Красные Законы. И каждая буква, каждая линия – сочились кровью. «Ибо я восстаю, чтобы пожрать глупых», «Ни один закон не охватит мои крылья» – эти и другие Законы были собраны здесь, на плоти этого существа, радуя и пугая одновременно.

– Где мое оружие? – проскрипел Амай таким чудовищным голосом, что дозорный заскулил от ужаса.

– Под землей? – пискнул наугад Тео.

Хоть лицо Амая и оставалось в тени, было видно, что он задумался. Наконец бог пришел к какому-то решению и направился к Тео. Тот сейчас же ощутил, как мочевой пузырь сжался и неожиданно расслабился. По ногам насмерть перепуганного дозорного потекла горячая жидкость.

– Я хочу в другие края, – в задумчивости прошептал Амай. – И хочу забрать всех чужаков и то, что у них с собой было.

– Но с собой нельзя забрать мертвое, – с робостью в голосе возразил Тео, имея в виду то, что и так было известно богу: кое-каких богомолов уже нет в живых.

В следующее мгновение Амай навис над дрожащим Тео, чей мочевой пузырь раз за разом пытался показать, что он уже пуст.

– А я – заберу! – взревел бог, и из его пасти потянуло табачной вонью подземелий. – Где оружие чужаков? Где они сами?

Путаясь в словах и повторяясь, Тео сообщил, что их личные вещи – в храме, а из самих богомолов в живых остались всего трое: две женщины, брошенные в Яму Ягнения, и беглец в странной шляпе и с не менее странной твердой сумкой. Дозорному неоткуда было узнать о последнем вскрытии Харинова. Заодно Тео упомянул об участи «Северной Звезды» и ее стражей.

Услышав о том, что произошло с катером, средствами связи и людьми, Красный Амай пришел в ярость. Злоба словно увеличила его вдвое.

– Значит, мне придется топать по воде?! – проорал он.

– У нас есть лодки, – пролепетал Тео. – В гроте на северо-западе. Много лодок. Твои. Хоть все.

Амай безошибочно посмотрел в указанном направлении. Тео и в голову не пришло, что перед этим бог бросил взгляд в сторону заката, мимоходом вспоминая, что солнце садится на западе.

Наконец Амай оглядел Тео с ног до головы и прохрипел:

– Раздевайся.

В этот момент до Тео дошла простая истина: он должен раздеться, потому что с трупа неудобно снимать одежду. Однако ничего не случилось, и бог не тронул его. Амай лишь забрал куртку, мокрые штаны и обувь, побрезговав сорочкой и нательным бельем дозорного. Тео и сам бы ими побрезговал, случить ему выбирать.

Облачившись, бог ушел – полез наверх, рыча и сплевывая кровь.

Оставшись наедине со своими мыслями, Тео уселся на камни и принялся изучать цвета горизонта: синий, пурпурный и красный… много красного. Он блаженно улыбался. В душе зазвучала какая-то песенка, и ее слова были довольно просты, так и просились на язык:

– Пришел, пришел! Мой бог – пришел! С клювом вместо головы – откусить всем пальцы!

И Тео, расхохотавшись, принялся вытанцовывать.

58. Беспокойство Антеро

Именно в тот момент, когда Тео приметил боровшегося с волнами Симо, Антеро опустился на один из камней, которые выталкивало из себя поле общины каждую весну. Старик испытывал легкое беспокойство. Он бы ни за что не признался в этом даже себе, но ему казалось, что он… нахамил богу!

Пробежавший по спине холодок вынудил его обернуться. Грядки, тянувшиеся среди елей и сосен, вбирали в себя не только свет уходящего солнца, но и непривычную тишину. Казалось, сам Амай слушал сомнения старейшины. Как только двух мужчин с материка сбросили в шахту, а рев бога сменился сытым урчанием, Антеро пошел сюда, на поле, чтобы подумать. За стволами деревьев просматривались алые блики на далеких волнах.

Когда Симо Ильвес пообещал, что вернется из Глотки Амая, Антеро, конечно же, не поверил ему. Однако он не был настолько глуп, чтобы не знать о том, что некий Иисус из Назарета возвратился живым, перед этим провисев на кресте и пролежав бог весть сколько в пещере, будто вялившееся мясо. Да, люди материка верили в это и многое другое. Пусть не все, но верили. Наслаждались, так сказать, побасенкой Саргула.

Почему же такое не может случиться с ними? Разве Красный Амай не способен принять облик человека?

Антеро заерзал на камне, словно тот раскалился под ним. Могло ли такое быть, что устами Симо говорил сам Амай? Поразмыслив над этим, старик пришел к выводу, что такая вероятность существовала. Но из Глотки не выбраться, все это знали. То был путь в один конец – спуск в подземелья Красного Амая, где владыка земляного огня развлекался тем, что заставлял мертвецов плясать без штанов.

«Так каким же образом Аннели очутилась на материке? – внезапно проговорил упрямый внутренний голос, окончательно смутив Антеро. – Ты правда думаешь, что нашлась какая-то дыра, из которой, будто из рваного кармана, выпал труп? Не глупи. Это невозможно».

Старику припомнился разговор с Симо Ильвесом, этим то ли человеком, то ли ухмылявшимся божеством. Как раз перед тем, как первые буквы Красных Законов легли на плоть следователя, они говорили об Аннели.

«Верующий никогда не рискнет осквернить Глотку Амая своим присутствием», – сказал тогда Антеро, на что получил весомый ответ: «Вот именно».

Аннели хотела сбежать, отправиться на материк. И ее туда доставили, пусть даже после смерти. Одной отступнице помогла… другая.

– Марьятта.

Антеро произнес женское имя экотаона мягко, с долей укоризны. И с той же мягкостью его рука подобрала подходящий камень – в меру тяжелый и объемный. В конце концов, кто сказал, что Амай не проголодался опять? Старик не думал о причинах, заставивших Марьятту вернуться, или о том, как ей удалось провернуть все это. Иногда люди совершают ошибки, а потом, дойдя до определенной черты, возвращаются. Как нашкодившие псы, прижавшие хвост к брюху.

С этими мыслями Антеро направился в общину. Его растянутая тень тоже несла в руке камень.

59. Пастух

1

Из газеты «Кемский городовой», пятница, 28 апреля (страница 4)

«Вчера, 27 апреля, приблизительно около 21:00, в ДТП погиб Степан Сальников, заместитель руководителя департамента береговой охраны по республике Карелия.

ДТП произошло на Рабочеостровском шоссе, в 7 километрах от поселка Корг, перед мостом через реку Бабручей. Согласно предварительной версии, „Рено Аркана“ Степана Сальникова столкнулась с неизвестным транспортным средством, в результате чего машину Сальникова перевернуло и выбросило на обочину. „Рено Аркана“ вспыхнула еще до того, как Сальников успел выбраться наружу.

В настоящий момент полиция прикладывает все силы для поиска второго участника ДТП. Если вы располагаете какой-либо информацией о случившемся, свяжитесь с редакцией „Кемского городового“. Будем благодарны за любые сведения.

Степан Сальников, больше известный среди близких как Чабан, уроженец поселка Авнепорог, поступил на службу в береговую охрану в 1998 году. Надежный и суровый товарищ, он всегда оставался верен принципам государственной службы…»

(продолжение на стр. 5)

2

Из газеты «Кемский городовой», пятница, 28 апреля (страница 7).

«Вчера, незадолго до полуночи, в многоэтажном доме № 54 по улице Южная вспыхнул пожар. Около 50 жильцов дома по указанному адресу, из третьего и смежных с ним подъездов, были в срочном порядке эвакуированы. Жертвой огня стала тридцативосьмилетняя хозяйка квартиры. Ее личность установлена. По предварительной информации отделения МЧС РФ Кемского и Лоухского районов, больше никто не пострадал.

Причины пожара выясняются. Рассматривается версия воспламенения обветшавшей коммуникации».

3

Огни Кеми, так похожие на зеленые и красные леденцы, остались позади, и Степан неожиданно ощутил, что проголодался. В животе словно завелся раздраженный енот, постукивавший от скуки по ребрам. По правую руку багровым светилось море. Несмотря на приличную скорость кроссовера, оно все равно казалось застывшим и неподвижным. И где-то там, среди волн, торчал странный кусок суши с не менее странным названием.

– Сирены Амая, чтоб их, – пробормотал Степан.

До Корга, где жили торфяники, разрабатывавшие ближайшее болото, оставалось не более десяти километров по Рабочеостровскому шоссе. Делать там особо было нечего, впрочем, кое-что в Корге было нужно позарез.

Торфяники использовали вертолет, чтобы облетать границы осушаемого болота, иначе торфа не видать им, как своих ушей. Иногда они вусмерть надирались и тогда поднимали вертолет в воздух лишь для того, чтобы с высоты проблеваться на бесконечные просторы мира. Степан знал об этом от Уса. Да и как не знать, когда родной брат Уса, Мирон Ус-младший, руководил этим бардаком вот уже второй год?

План прост. Первое – долететь на «одолженном» вертолете до Сирен Амая. Второе – найти недотеп из «Архипелага» и передать им два комплекта спутниковой связи, которые сейчас лежали в багажнике машины. И третье – хорошенько наорать на всех. Можно даже сорвать голос. Почему бы и нет? Хороший план. Очень.

Только Степан с холодком в животе понимал, что такому не бывать. Его воображение рисовало образы обмякших и безжизненных тел группы «Архипелаг». Причина смерти – вооруженные битами и баграми контрабандисты-социопаты, которых покрывала Жгилева на пару с прилизанным дружком.

И все же это было странно. К чему столько усилий, чтобы придумать и зарегистрировать то нелепое свидетельство? Придурки, промышлявшие контрабандой, могли запросто изобразить поющих цыган, уплывающих на конях в закат! И прости-прощай.

В зеркалах машины отразились огни фар, и Степан чуть отвел голову вбок и прищурился, чтобы его не слепило. Какой-то идиот на фуре ехал с включенным дальним светом, добавив к нему до кучи работавшие противотуманные фары.

Оглядевшись, Степан убедился, что тумана поблизости не наблюдалось, как и острой необходимости выжигать сетчатку водителю впереди едущей машины, то есть ему. По левую руку вдали тянулись бурые островки прошлогодней травы, взятые топью в жидкий, туманный плен. Но до этого лысеющего болота было не меньше полукилометра, как и до его дымной вуали.

Степан, морщась, взглянул в салонное зеркало заднего вида:

– Что же ты делаешь, кретин?

«Еще не понял? Слеплю тебя, недоумок», – словно говорили приближавшиеся фары.

Не имея сил бороться с этим идиотизмом, Степан съехал на обочину, намереваясь пропустить фуру. Остановился аккурат перед черно-белыми перилами, обозначавшими мост через реку. На глаза попался указатель с надписью «Р. Бабручей». Речушка едва заметно серебрилась в сумерках. Отсюда до Корга было рукой подать.

Фура стремительно приближалась, и ее водитель будто решил поддать газу. Большегруз затрясся, разрастаясь в размерах. На обтекателе кабины угадывалось изображение пляшущего лепрекона.

«Спешит, – подумал Степан, беря смартфон. – Может, жена рожает… ему мозги».

Усов ответил почти сразу.

– Ради бога, Чабан, уймись, – сказал он без каких-либо предисловий. – Поезжай домой, умоляю. И прикупи себе чего-нибудь выпить. Я угощаю.

Брови Степана поднялись. «Поезжай домой»? И это он слышит от человека, с которым съел не один пуд соли? Первым порывом было желание обозвать Уса продажной кобылкой, которую хорошенько пришпорили. Но вновь ударивший по глазам свет фар не дал высказать намечавшуюся грубость.

– Даже не знаю, как реагировать на это, Мирослав, – очень медленно проговорил Степан, тщательно подбирая слова. – Вертолет готов?

– Господи, ты что, совсем ни черта не соображаешь? Хочешь до победного оставаться пастухом, да? Ну, скажи мне! Да? Хочешь? Боже. Знаешь, это твое дело, понял? А у меня и своих забот по горло. Я тебе не лопата, чтобы вечно убирать за тобой дерьмо! Хоть это ты усек, говнюк? Катись к черту!

Разговор оборвался, закончился странной ссорой, и одновременно с этим в жизнь Степана ворвался мощный гудок фуры.

Большегрузная махина на полной скорости пролетела мимо, заставив кроссовер закачаться. Фура с ревом удалялась, вихляя задом и яростно сверкая габаритными огнями.

– Сука, в любое другое время… – прошептал Степан, но так и не закончил фразы.

Он был зол, напуган и обижен. Злость нередко возникала в палитре его настроения, и в этом, в сущности, не было ничего удивительного для его мировоззрения и должности, а вот испуг и обида были редкими гостями. Испуг вызвала фура, а обиду, по-настоящему мальчишескую, на дружка, породил разговор с ним.

Степан вырулил на дорогу и отправился в Корг, молясь, чтобы водителю фуры не приспичило где-нибудь остановиться, иначе в путь он тронется весело насвистывая сквозь новые щели в зубах.

Через три с половиной минуты «Аркана» вкатила в поселок торфяников. Степан прекрасно знал, куда ехать, потому что сам не единожды участвовал в орошении местных болот плохо переваренной закуской из-за чрезмерно выпитого спиртного.

4

Вертолет, элегантная машина с желтыми, белыми и синими полосками, стоял на посадочной площадке. Кабина пустовала, хотя Степан настоял на том, чтобы транспорт был готов к отлету, когда он появится.

Степан забрал из багажника походную сумку и, закинув ее на плечо, потащил к вертолету. Пройти нужно было метров двадцать от силы. Внезапно он ощутил тягучий страх.

Почему вокруг никого нет?

Вертолетная площадка находилась на отшибе поселка, но здесь всегда дежурили несколько человек. Тот же Габьев души в вертушке не чаял. Ну и в выпивке тоже, надо признать.

– Мирон! Эй! – позвал Степан, оглядываясь. Внутренне посетовал, что родители Усовых дали братьям такие схожие имена: Мирослав и Мирон. Будто мира хотели пожелать. – Не вынуждай меня стрелять в воздух! У меня сейчас нет настроения для шуток!

– Сюда, Чабан.

У Степана камень с души упал, когда он услышал ответ.

Из-за хвоста вертолета вышла темно-красная фигура в рабочем комбинезоне. Она пнула открытый ящик с инструментами и наклонилась, в раздражении копошась в лязгающем ворохе. Все как обычно. Что-то сломалось, что-то упало, что-то закончилось.

– Зубные коронки потерял, Мир? – Степан хохотнул и направился к вертолету. – Ты хоть в курсе, что твой брат – настоящая задница?

Сердце, что пару мгновений назад успокоилось, опять стало учащенно биться. Фигура развернулась, и глаза Степана заметили матовый блеск оружия. А потом из блеска один за одним родились огненные цветы. Они распускались и умирали. Степан, для которого мир будто остановился, наблюдал за выстрелами с медленно откидывавшейся челюстью.

Первый острый удар в грудь вернул времени привычный ритм. Степана откинуло на спину. Рот наполнился кровью. Боль растекалась по всему телу, напоминая корни, которые пустил ядовитый аконит. Ужас был настолько сильным, что мысли начисто выбило из головы. Ничего. Ни единой мыслишки. Даже прощальной. Даже об Альбине, рассчитывавшей на потомство от такого болвана, как он.

К нему приблизились двое. Мозгу Степана к тому времени катастрофически не хватало кислорода, но он кое-как распознал Жгилеву и сопровождавшего ее парня со слащавой физиономией. Последний как раз стягивал комбинезон, который умудрился натянуть поверх делового костюма.

Рот Степана открылся, но он сумел лишь жалко произнести:

– Мпщему?

К его удивлению, последнему в жизни, Жгилева поняла, что именно он спрашивал.

– Потому что на острове, Чабан, наши нелюдимые друзья. Подыхай с миром. Или бейся в агонии, тупой ты ублюдок.

Она сказала еще что-то, но Степан не услышал: мир уже отторг его.

Тем же вечером произошли еще два события.

О первом на следующий день писали в «Кемском городовом» как о роковом стечении обстоятельств, унесших в огне жизнь Альбины Ермаковой, работавшей в Кемской администрации.

А второй был слишком незначителен, чтобы о нем узнала общественность. В частной и довольно неприятной беседе Усов Мирослав Львович, руководитель департамента береговой охраны по республике Карелия, еще раз подтвердил, что любит своих внуков больше какой-то там вшивой работы.

5

Когда глаза Чабана с изумлением уставились в небо, Уля направилась к темнеющей громаде ангара. Филипп проводил ее взглядом, потом повернулся к Чабану. Достал из кармана брюк голубоватые нитриловые перчатки.

– Не волнуйся, приятель, бумажник можешь оставить себе.

Надев перчатки, Филипп обыскал тело, смутно подивившись тому, как быстро уходит тепло. Его лицо оживилось, когда пальцы наконец нащупали ключ от «Арканы». Не мешкая, Филипп отправился к машине Чабана, завел и подъехал по асфальтированной дорожке для персонала к трупу.

Уля тем временем вышла из ангара, таща брандспойт, за которым тянулся пожарный рукав. Он дулся и вяло брыкался, но напор воды был достаточно слабым для того, чтобы брандспойт могла удержать некрупная женщина.

О лишних глазах они не волновались. Даже о случайных и чересчур зорких. Еще до того, как сюда приехать, Уля и Филипп недвусмысленно дали понять Усову, что его младшему братцу с дружками лучше заняться каким-нибудь другим делом. И желательно – где-нибудь в глуши.

И, конечно же, именно руководитель департамента береговой охраны слил собственного заместителя.

Багажник «Арканы» распахнулся, и Филипп оглянулся на Улю:

– Поможешь с телом?

Брандспойт, тугой и переполненный водой, пружинисто упал. После этого Филипп и Уля подняли Чабана. Мужчиной он был крупным, но подельники не первый раз имели дело с трупами и различными способами их упаковки. Как-то им пришлось впихнуть ожиревшего ювелира в сундук, который был вдвое меньше своего владельца. Полная имитация действий полоумных грабителей.

Почему бы и нет? Статистика показывает, что тело после смерти терпеливо, а фантазия убийц – черна и бездонна.

В итоге Сальников разместился в багажном отделении собственной машины, пусть и без особого комфорта. Колени и голова были прижаты к залитой кровью груди, бледные руки – на ногах. Труп словно готовился совершить кувырок в некой немыслимой плоскости.

Уля с раздражением посмотрела на Филиппа, и тот прекрасно понял почему. Мало кто придет в восторг от капель пота, марающих спину. Он пожал плечами, подобрал брандспойт и мощной струей воды смыл кровь, оставшуюся после Чабана. Заодно сполоснул «Аркану». Спасибо. Пожалуйста.

Наконец они расселись по машинам. Уля поехала на «К5», а Филипп – на «Аркане».

Вскоре они уже были у моста через неглубокую речушку Бабручей, где решили составить дорожную карту ДТП с участием Сальникова. Придумывать особо ничего не пришлось. И не в последнюю очередь потому, что для любого не в меру любопытного носа у них всегда была в запасе понюшка «бюрократической хлорки».

На этот раз Уля не раздражалась из-за того, что приходилось делать что-то самой. Она помогла Филиппу, так и не снявшему нитриловые перчатки, переместить труп за руль.

– Желаете сделать это сами, госпожа немилосердная Ульяна? – в шутку спросил Филипп, пытаясь разрядить обстановку.

Уля окатила его презрительным взглядом, и он понял, что хочет ее. Парень и сам видел, что она не против. Прищур прищуром, но эти приоткрытые губы, взгляд исподлобья.

Захватив из багажника «К5» пожарный топор с красной головкой, Филипп подошел к «Аркане», припаркованной перед началом барьерного ограждения, ловившего зазевавшихся водителей со стороны Кеми. Затем нанес машине три удара по касательной, целясь в дверку водителя и переднее левое крыло. В сумерках он напоминал безумца, высекавшего искры, чтобы разжечь костер. Потом безумец нанес в те же места несколько ударов ногой, создавая вмятины.

– Готово, – выдохнул Филипп и передал Уле топор.

Через приоткрытое окно он положил руку на руль и принялся толкать «Аркану» к обочине. Повисший на ремне безопасности мертвец не возражал. Машина с шорохом и скрипами соскользнула вниз и тяжело встала на правый бок, в пяти метрах от кромки воды. Труп внутри мотнуло, и «Аркана» неторопливо завалилась на крышу, подмяв кустик. Стекла треснули. Только после этого Филипп снял перчатки.

Конечно же, любой умник мог задаться очевидным вопросом. Почему это тело водителя, попавшего в ДТП, ни с того ни с сего вдруг оказалось нашпиговано свинцом, будто чесноком – задница запеченной курицы? А чтобы этот умник держал подобные мыслишки при себе, придется сделать еще кое-что.

– Приведи себя в порядок, Фил, – бросила Уля. – Ты мне сейчас понадобишься.

Она достала из «К5» две пузатые туристические газовые горелки и с ними спустилась к перевернутой «Аркане». Перчатки Уля так и не надела, хоть и знала, что папиллярные узоры можно обнаружить даже после сильного пожара. Филипп тем временем расплылся в улыбке, которую в лучшем случае можно было назвать понимающей, а в худшем – идиотской. Госпожа желала соития – как пить дать.

Пока Филипп, гадая, каким образом можно освежиться посреди дороги, заправлял рубашку – что тоже, впрочем, не имело смысла, – Уля открыла дверь помятой «Арканы» и чуть протиснулась внутрь. Зажгла одну из горелок, потом положила ее так, чтобы пламя било в газовый баллон второй. Мало ли, вдруг у торфяников-чудил горелки закончились. Вот добрый Чабан и вез парочку-другую, да не подумал, что они могут бабахнуть прямо в салоне, если он слетит с дороги.

Больше дел не осталось, и «К5», захватив своих владельцев, отбыла. Сумрак позади разорвала вспышка желтого и оранжевого света. «Аркана» горела, «запаивая» на теле Чабана пулевые отверстия и сжигая прочие следы.

Теперь предстояло совершить решающие визиты: к подружке Чабана, замешанной в поисках документации по Сиренам Амая, и к Усову. От последнего ничего не требовалось, кроме понятливости и робкой улыбки. А вот женщина Сальникова, скорее всего, никогда не смирится с его смертью и будет рыть, пока что-нибудь не найдет. Так почему бы не помочь дамочке с рытьем? Копать могилы – это так просто.

Далеко отъехать Филипп и Уля не успели. Едва «К5» остановилась, как они оба выскочили наружу. Тяжело дыша, Уля стянула трусики и оперлась локтями на капот. Филипп в тот момент тоже не отличался терпением и вошел в нее сзади лишь немногим позднее.

Оба, занимаясь своим делом, молча сопели и смотрели на пламя вдалеке. Огонь сегодня был чудо как хорош.

6

Из книги «Сирены Амая: история шокирующего расследования», Ярослав Доргун, издательство «Черная Древесина», 2023 г., страница 342

«Зачем Степан Сальников отправился в Корг? Чтобы действительно наведаться к старым приятелям, а заодно отвезти им несколько туристических горелок, которые и послужили причиной его смерти? Вы правда в это верите?

Тогда вы не знаете, что представлял собой этот человек, чья кличка, как вы помните, означает – пастух овечьих стад. Чабан любил и берег своих людей. Всех. Даже тех, кто попадали под его крыло лишь на миг. Именно так говорят о Сальникове сослуживцы.

Так для чего же он отправился в Корг? Ответ очевиден: чтобы воспользоваться вертолетом торфяников и вытащить с Сирен Амая группу „Архипелаг“. Можно ли установить, что́ на самом деле случилось на Рабочеостровском шоссе, сразу перед мостом через Бабручей? К сожалению, нет.

Но давайте подумаем вот над чем. Почему Александр Ирашкин, патологоанатом, проводивший вскрытие Степана Сальникова, бесследно исчез через два дня после составления заключения с результатами вскрытия? Выводы напрашиваются неутешительные, не находите?

И куда делось само заключение? Оно исчезло, растворилось, сменилось перепечатанной копией, заверенной обыкновенным чинушей, не имевшим никакого отношения к медицине или телу Чабана.

Что нашли Степан Сальников и Альбина Ермакова, разбиравшаяся в поиске информации лучше, чем вы в своих пальцах? В какую сторону двигались эти двое?

Они искали истину, но обнаружили только ее горелую изнанку, которой в итоге и стали».

60. Судьба шляпки с черными лентами

1

При виде Иатриума у Марьятты на миг помутился рассудок. Она опять увидела их. Зеленые холмы. Они просто росли себе под небом, пока ветерок играл с изумрудной травой. А потом этот образ, ее надежды – все было сожжено до белевших в земле костей. И пепелище густо засыпали солью. Фигурка в шляпе с лентами, которая взбивала ногами пепел и высыпала из мешка белые крупинки, навсегда врезалась в память фантомным образом.

– Вирпи…

В Марьятте заклокотала злость, и девушка прижалась к стене слева от входа, ощущая лопатками неровности бревен. Общину можно было упрекнуть во многом: в жестокости, в инцесте, в убийствах. Во многом, но только не в излишнем любопытстве. Осиный коллективный разум, конечно же, очнется, прознает все, примет меры, но это будет позднее. Может быть, через час или все два.

«Или у меня есть только минута», – подумала Марьятта.

Как бы то ни было, Димитрий, направлявшийся на ужин в трапезную с видом тупицы, выигравшего в лотерею банку фасоли, не обратил никакого внимания на притаившегося экотаона со скальпелем в руке.

– Блна… БЛНА!

На глаза Марьятты навернулись слезы. Точно так же кричала и она, когда пришла в себя и почувствовала кое-что пострашнее боли. Безысходность. В надрывном вопле Евы звучала та же острая эмоция.

Не нужно было гадать, одна Вирпи или нет. Эта работа требовала помощников, и Марьятта была уверенна, что и сейчас в Иатриуме хозяйничали несколько человек. Решение, надиктованное злостью, пришло само.

– Красный Амай! – прокричала она, повернув голову к распахнутым створкам двери. – Красный Амай пришел! И в пасти его – порванное облако!

Кричать такое было чертовски опасно, и Марьятта знала это.

Два года назад одиннадцатилетний Элиас принялся голосить, утверждая, что за одним из домов спит Красный Амай. Толпа собралась быстро и в указанном месте обнаружила дохлую летягу, обсиженную мухами. Амай принимал разные жизненные формы, порой совсем уж отталкивающие, но только не в этот раз.

Насмешка не осталась без последствий, и мальчик получил по удару камнем от каждого свободного члена общины, даже от сверстников. На третьем камне его череп треснул, но удары прекратились только пару часов спустя, когда сам Элиас стал похож на дохлую летягу. Потому что шутить подобным образом мог только сам Красный Амай.

Первым из Иатриума выскочил Джакко. Здоровяк прижимал ладонь к кровоточащей правой щеке, но это не мешало ему с восторгом рыскать глазами по сторонам. Следом выбежал Юсси, и на его лице было то же идиотское восторженное выражение.

Марьятта почувствовала, будто внутри нее лопнула некая цепь, удерживавшая бесполезный и давно протухший груз.

– Я ведь ждала тебя, Юсси! – завизжала Марьятта.

Первый удар скальпелем пришелся в изумленное лицо парня. И второй тоже. И третий. Откуда-то, будто издалека, опять донеслось пугающее: «БЛНА! АЙ, БЛНА!» Вселенная Марьятты сузилась до двух влажных щелочек глаз, через которые она наблюдала, как рвется и захлебывается кровью чужое лицо – лицо предателя.

Чьи-то лапищи обхватили Марьятту и отшвырнули. Она грохнулась на землю; скальпель выпал из руки, ушел рыбкой под хвойный ковер. В обзор вплыло лицо Джакко – с кровоточащим ломтем мяса, свисающим с правой щеки до самой челюсти.

– Ты соврал, экотаон? Где Амай? – с нескрываемой обидой спросил здоровяк. И взревел: – Лжец! Лжец! Лж…

Слова оборвались и сменились подвывающим визгом, когда тонкая и бледная рука с обломанными ногтями сорвала с его лица свисавшую плоть, будто толстый пластырь. Джакко облепили не меньше пяти мужчин. Они избивали здоровяка сосновыми чурками, оставшимися от прошлогоднего ремонта одного из домов, и душили.

Наконец мозг Марьятты расшифровал то, что видели ее широко раскрытые глаза.

– Экотаоны…

Отвергнутые женщины, ряженные как мужчины, с ненавистью на лицах вышибали из визжащего здоровяка дух. И в этой ненависти, наблюдаемой опешившей Марьяттой, таилась злоба обиженных существ, которым не повезло родиться чуть хуже других. Она еще помнила их женские имена, что, точно грязь, были растерты: Мария, Лотта, Элла, Аники и остальные.

Встав с земли, Марьятта огляделась. К Иатриуму стягивались люди. Осиный разум общины гудел. Мужчины, женщины, дети – ковыляли все. Даже полуслепая Гэтти торопилась на странный шум. Но никто не вмешивался, не брал камни, чтобы передать еретичке привет от Элиаса и дохлой летяги.

А потом Марьятта все поняла. Общинный разум не знал, как реагировать на происходящее. Рядом не оказалось никого, кто мог бы однозначно сказать, что́ свершается во славу Красного Амая, а что – нет. Духовник общины тоже куда-то запропастился, чего обычно не случалось. А раз так, то во славу подземного бога можно прикончить и пару мужиков, если они переступили черту, ведь так?

Она уже знала ответ.

2

В Иатриум Марьятта ворвалась со смешанными чувствами. Юсси так и не поднялся с земли, так и не закрыл глаза. В другой момент девушка непременно пожалела бы парня, который, как и она, получил в своей жизни лишь то, что могли предложить Сирены Амая. Ничего, кроме обиды и вечной боли.

Марьятта оглядела Иатриум и отыскала Вирпи. Та, лекарь и палач в одном лице, вжималась в дальний угол, пытаясь нащупать что-то позади себя. Глаза, похожие на спинки черных жуков, сверкали; губы образовали бескровную линию.

Потом Марьятта с испугом увидела себя. Страдающую. Корчившуюся на столе в красной лужице. И почему-то в очках.

Еву после удаления левой груди освободили и перебинтовали, пропустив бинт через правое плечо, подмышки и бока таким образом, чтобы можно было без помех продолжить варварскую операцию. Уцелевшая грудь девушки, стянутая перевязкой, выглядела ненужным посиневшим придатком тела. Сама Ева плакала без единого звука. Ее лицо с распахнутым ртом застыло жестокой, фактурной маской.

– Ты из ума выжил, экотаон! – прошипела Вирпи.

Марьятта перевела на нее ошеломленный взгляд. Вероятно, сейчас был лучший момент, чтобы выплеснуть все эмоции, вложив их в вопль, но девушка предпочла удержать воздух в легких, боясь, что крик разорвет ее. Пальцы руки сжали пустоту, и она пожалела, что обронила скальпель.

Отчаянный крик все-таки вырвался наружу, и Марьятта, окончательно потеряв голову, налетела на Вирпи. Той частью себя, которая бесстрастно фиксировала происходящее, отметила, что рядом возникли какие-то тени. Дышащие смертью призраки женщин. И из этих теней потянулись руки.

В брыкавшуюся Вирпи вцепились несколько экотаонов. Некогда перенесенное страдание словно объединило их разумы в одно целое, сотворив противовес осиному рассудку общины. Не требовались ни слова, ни жесты, ни еще какие-либо примитивные способы коммуникации. Новый разум, сотканный из ярости и обиды, вершил правосудие.

Визжавшую Вирпи потащили к столу, на котором она перекраивала женщин. Лотта и Аники помогли всхлипывавшей Еве спуститься на пол. Марьятта заняла место у правой ломтерезки.

– Амай, спаси меня! Амай! – заорала Вирпи низким голосом, чуть ли не мужским.

Она еще продолжала взывать к своему дьяволу, когда ее положили поперек стола. Подол задрался, обнажив кожистые колени, оказавшиеся прямо под лезвием тяжелого ножа. Непроницаемые глаза, что не так давно оценивали окружающих, казались воспаленными черными точками.

Ручка ломтерезки была подозрительно гладкой, и Марьятта с ужасом поняла, что это из-за частого использования устройства. Эта мысль наполнила руки звериной силой. Но эту силу попросили подождать.

– Стойте.

Взгляды сместились к Еве, поднимавшейся в этот момент с пола.

– Стойте, – повторила она слабым голосом. По ее лицу катились крупные капли пота. – Не забудьте… вот это.

Сняв с крючка черную широкополую шляпку с черными лентами, Ева свободной рукой надела ее на голову оцепеневшей Вирпи.

Как ни странно, каждый ощутил, что в этом был некий смысл. Шляпка не только украшала голову одного из самых пугающих членов общины, но и олицетворяла кошмарную суть Детей Амая.

Марьятта кивнула и резко опустила руки. Ее не заботили крики Вирпи, хотя они, безусловно, были самыми сладостными звуками на свете. Ее мало волновало, что за всем этим может последовать. Марьятта просто работала, опуская и поднимая лезвие ломтерезки, пока обидчицу подставляли тем или иным участком плоти под чавкающую сталь.

ЧВАНК!

ЧВАНК!

ЧВАНК!

Последней разрезали ненавистную шляпку.

61. «Толчок бедром», выпуск № 25

Гоша Глезерсон, еврей по крови, но не по духу, считал себя хипстером. Выдающимся образцом, если угодно. Он носил неряшливую бородку, очки без диоптрий, клетчатую рубашку и вязаную шапку, кончик которой напоминал конец презерватива. Прорехи в джинсовых штанах он делал исключительно сам и исключительно зубами.

Все это, как полагал Глезерсон, помогало ему набирать баллы у совета директоров шестого канала, для которого он снимал ужасно популярное ток-шоу «Толчок бедром». Творческие люди творчески рулят во всем, даже пальцем в банке с остатками майонеза. Так он, по крайней мере, думал.

А еще режиссер конкретно в эту секунду считал, что двадцать пятый выпуск «Толчка бедром» будет настоящей бомбой. С зажженным фитилем и цистерной нитроглицерина. Словом, такой бомбой, которая запросто подкинет его до кресла совета директоров.

Он зажал кнопку «ЭФИР» и начал отсчет:

– Три… два… один… мочим, родненькие. – Палец отжал кнопку.

Едва это случилось, как рот Марка Романова, прилизанного и напудренного ведущего в пиджаке с золотым галуном, растянулся до ушей. Сверкнули белые зубы, когда он поймал студийный свет.

– На носу двадцать первый век, а мы вынуждены разбирать средневековые ценности, которые далеки от семейных и ужасно непривлекательны. Прав ли мужчина? Или же права женщина? Кто вообще знает? Поговорим о Сиренах Амая. Разберем события, шокировавшие месяц назад всю Россию. Добрый вечер, друзья! С вами ток-шоу «Толчок бедром»!

Ему ответил восторженный гул массовки, отрабатывавшей полученные за съемку деньги. В основном это были студенты, несколько солидных товарищей и типичные обладательницы серьезных лиц. Полный суповой набор на тысячу, как любил приговаривать Глезерсон. Разумеется, тысячу рублей получал каждый участник массовки.

– Встречайте сегодняшних экспертов, готовых потолкаться бедрами! – произнес Марк и бесстыже посмотрел в папку-планшет, хотя там ничего не было, кроме нарисованного еще в гримерке члена с тросточкой. Всю нужную информацию ведущий получал через крохотный наушник, но планшет придавал солидности его тощей фигуре заядлого курильщика. – Слева от меня – мать, жена, активист движения за права женщин «Цветной контроль»! Констанция Соловьева!

Стоявшая за высоким столиком сорокалетняя женщина в очках, похожая на родственницу носорога по линии массивного тела и коротких толстых ножек, подняла транспарант и потрясла им. Камера взяла крупным планом огромные печатные буквы: «КУХНЯ И МОДА – ЭТО НЕ СВОБОДА».

– А справа от меня – отец, муж, основатель сайта «Красный код» и самая настоящая пиранья современной маносферы![13] Олег Пантелеев!

Невысокий обладатель навощенных усов неистово забарабанил кулаками по столику, призывая поддержать его. И массовка купилась на это. В конце концов, какая разница, кому хлопать, если платят одинаково?

Наблюдавший за этим из режиссерской будки Глезерсон забеспокоился. До него вдруг дошло, что эксперты настроены чересчур серьезно, тогда как формат ток-шоу предусматривал прямо противоположное. Возможно, это была не такая уж и удачная идея: столкнуть неудержимого носорога и несокрушимую стену с усиками.

– Будь полегче на поворотах, Марк, – произнес Глезерсон в микрофон. – Тема хороша и без твоего стеба.

Широко улыбавшийся Марк раскинул руки, подхватывая аплодисменты, и кивнул, показывая, что услышал режиссера.

– В последнее время у всех на слуху остров Сирены Амая, на котором обитала община Дети Амая, практиковавшая жертвоприношения и прочую жестокость. Давайте…

– «Прочую жестокость»? – Соловьева ахнула. У нее на лбу вспухла зеленоватая жилка, попав неприглядным и сонным червяком в прямой эфир. – Эти звери практиковали сексуальное насилие! И над кем, позвольте спросить? Над женщинами! Над несовершеннолетними девочками!

– А чего вы хотели? Это вопрос выживания, – сухо заметил Пантелеев. – Или вы думаете, раньше было как-то иначе? Скажем, в Средние века? Или в прошлую субботу? Нет, нет и нет. – Он принялся стучать указательным пальцем по стойке, подчеркивая свои слова. – Женщина только и делает, что блюдет целомудрие. Так сказать, запирает инструмент размножения. Поэтому природа и сделала мужчину сильнее – чтобы он мог это самое целомудрие преодолеть.

– Означает ли это, что Яма Ягнения, о которой все наслышаны, представляет собой верное решение? – ввернул Марк.

Негодование породило на шее Соловьевой еще парочку «червяков».

– А почему бы мужиков не опускать в такие же ямы? – прошипела она, жаля поочередно глазами ведущего и оппонента. – Если хотите – сами друг друга пришпоривайте. А можем и мы вас. Как вам идейка?

– Так себе. Как минимум потому, что у женщин для этого есть только пальцы и язык, – парировал Пантелеев. – Вот вы, Констанция, чем предпочитаете работать?

– Коленом, смазанным горчицей.

– Тише-тише, друзья. – Марк примиряюще поднял руки. – Давайте вот о чем порассуждаем. Как мы знаем, Ева Ивкова была подвергнута абсолютно жестокому хирургическому вмешательству…

– Где она? – неожиданно спросила Соловьева.

– Что, простите?

– Где та самая Ева Ивкова? Почему она сейчас не с нами?

Марк с пренебрежением пожал плечами:

– Она отказалась принять участие в съемках.

– Тогда я буду говорить за нее, раз уж оказалась в компании, которой заведует дрочила, не удосужившийся даже показать фотографию жертвы. Что скажете, а, Марк?

Марк ничего не ответил. Вместо этого он вперил взбешенный взгляд в камеру номер два. Именно туда полагалось адресовывать посылы, предназначавшиеся режиссерской кабинке и в первую очередь самому режиссеру.

Глезерсон моментально взмок. Перед мысленным взором возникло пустое кресло совета директоров, и оно под противный скрип колесиков медленно катилось вдаль. Фотографию Евы не удалось достать только по одной причине: какой-то кретин в вязаной шапке-спермоприемнике попросту позабыл об этом. Можно не указывать пальцем, кто именно.

– В самом «хирургическом вмешательстве», как его назвали, нет ничего нового, – вдруг подал голос Пантелеев. – В некоторых африканских племенах девочкам чуть ли не с рождения зашивают влагалище. Это делается для того, чтобы невеста сохранила себя до свадьбы.

– Но такое животное, как ты, и зубами распороло бы эти нитки, да? – с язвительностью поинтересовалась Соловьева.

К Марку вернулось самообладание, и он попытался взять ситуацию под контроль. Опять сверкнула улыбка:

– Давайте лучше подумаем о том, как Еве Ивковой удалось спровоцировать вспышку насилия среди Детей Амая. Ваше мнение, госпожа Соловьева?

Та отдышалась; «червяки» залегли на дно.

– Во-первых, не действия Евы привели к тем чудовищным последствиям, и мы все знаем это. Во-вторых, эта девушка просто открыла рот и сказала правду.

– Какую же правду она сказала?

– Что женщин, черт возьми, нельзя резать только за то, что они некрасивые! Или страшные! Или невостребованные!

А потом произошло то, что Глезерсону подсказал его неожиданно открывшийся дар предвидения: несокрушимая стена попыталась наподдать неудержимому носорогу.

– Господи, да заткнись ты уже! – рявкнул Пантелеев, и массовка совершенно непритворно ахнула. – Я не удивлюсь, если у этих сучек с острова был профсоюз, а по пятницам они обсуждали мужей и их пенисы! Им дали защиту! Их кормили и развлекали, пусть и совершенно кошмарным образом! И что взамен?! Типичная женская неблагодарность!

Глезерсон ощутил, как по всему телу вздыбились волоски, поднятые волной ужаса.

– Марк, уходи на рекламу! Сейчас же! Пусть успокоятся!

Но ведущий не слышал. Посверкивая зубами и галуном, он вышел в центр между столиками, намереваясь не дать горе-экспертам сцепиться. А те уже покидали свои места и сближались, кипя от гнева.

– Всюду лезете со своими напомаженными рожами!

– Папаню своего подои, гомик чертов!

И тут Марк совершил ошибку, сделавшую его героем видеороликов, мемов и карикатур на полгода вперед.

Он рассмеялся донельзя придурковато. Впоследствии он так и не смог внятно объяснить, чем именно был вызван смех. Физиономии ли экспертов его так развеселили или их слова – неизвестно.

Взгляд покрасневших глазок Пантелеева сместился на ведущего. Последовал неумелый удар кулаком, больше напоминавший попытку постучать в дверь. Марк с ошарашенным видом попятился.

– Из-за вас кретины в телевизионном цирке и жиреют! – проорал Пантелеев, тыча пальцем в Соловьеву.

Но та почему-то заняла его сторону. Она вцепилась в уложенные волосы Марка и принялась раскачивать его из стороны в сторону, будто неваляшку. Пантелеев сейчас же продолжил «настукивать в дверь». Ведущий, зажав рот, смеялся.

Глезерсон наконец-то прервал эфир и пустил рекламу. Разворачивавшаяся в студии катавасия неожиданно умиротворила его. Какая, в сущности, разница, будет у него кресло в совете директоров или нет? Главное, этот момент навсегда останется с ним.

И разве не в этом заключалось настоящее искусство?

62. Дочери Саргула

1

Как только это случилось, Вирпи какое-то время наблюдала за ней и лишь потом, спустя столетия агонии, что-то вколола. Не то чтобы она смилостивилась, нет, просто не желала, чтобы экотаон умер. На фоне вселенской боли игла от шприца практически не ощущалась, но то, что она принесла, почувствовалось сразу. Слабое облегчение, еще далекое, но уже заметное, как зарница.

Без этого укола, сделанного, казалось, пару веков назад, Еве вряд ли бы удалось самостоятельно подняться с грязного пола и подать палачу его колпак – шляпку с лентами. Смерть человека – ужасное событие само по себе, а наблюдать, как его при этом кромсают, и того хуже. Конечно, можно было бы соврать, что, мол, это зрелище не для нее, но Ева не опустилась до самообмана.

Она рыдала, испытывая странную смесь из страха и облегчения, пока у нее на глазах казнили Вирпи. Да, именно так. Жертвы угостили палача по полной, оставив от него окровавленные лоскуты, из которых все вываливались и вываливались килограммы отсеченной плоти.

Но сейчас Ева искала свою отрезанную левую грудь. Это походило на помешательство. Ева, пошатываясь и слабо стеная, обследовала полки и столики и наконец нашла объект своих поисков. На крошечном столике у восточной стены лежало нечто бледное и бескровное, будто медуза, выброшенная штормом на берег.

В горле Евы возник ком, а в глазах опять защипало. В разуме всплыло жуткое словосочетание: «Ампутированный сегмент». Мелькнула шальная надежда: что, если приложить «ампутированный сегмент» на прежнее место и хорошенько прижать, для пущей надежности прибинтовав? Возможно, он приживется? Идея была здравой, учитывая, что срок жизнеспособности таких вот «сегментов» составлял около четырех часов. Если, конечно, Ева ничего не путала.

Она подошла к серевшему комку и осторожно, кончиками пальцев, подняла его. Увидела, что столик весь в пыли и прошлогодних дохлых мошках. Та же грязь и те же мертвые насекомые покрывали и рану «ампутированного сегмента».

– Промыть! Я тебя промою! – выдохнула Ева и завертела головой, ища чистую воду. Где-то на задворках разума забарабанила мысль о возможном заражении крови.

– Возьми, Ева.

Ева повернулась на голос и встретилась глазами с незнакомкой в мужской одежде. Откуда-то из глубин подсознания пришла подсказка, что именно эта девушка с ореховыми глазами и сосредоточенным приятным лицом первой ворвалась в Иатриум. Среди мутных разводов, покрывавших ее ладонь, лежали две зеленые таблетки.

– Кеторол. Он поможет. Вирпи не экономила только на боли.

Ева сгребла таблетки и всухую проглотила их. Боль и впрямь понемногу возвращалась, образовывая в том самом месте некий фантомный кокон.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Харинов сказал.

– Харинов?

– Да. Но его здесь нет. Ушел спасать другую. Я – Марьятта.

– Ева.

– Я знаю.

Приложив левую руку ко лбу, Ева всхлипнула. Она не могла поверить, что этот кошмар реален; что все взаправду, вся эта жестокость. Марьятту окружили остальные экотаоны. Почти все были перепачканы кровью Вирпи. Сострадание в их взглядах только подтверждало, что это не сон.

– Отвернитесь, ради бога. Пожалуйста, – просипела Ева и всхлипнула. – Здесь есть чистая вода?

Экотаоны не ответили. Не успели. Снаружи нарастал шум. Община пыталась разобраться в происходящем, однако в Иатриум никто не входил. Видимо, это было строжайше запрещено. По крайней мере, без разрешения той, что уже ничего не могла – ни запретить, ни даже разрешить плюнуть на свои окровавленные останки.

Злость и отчаяние переполнили Еву, и злости было намного больше. Девушка кинулась в угол и влезла в чьи-то старые сапоги. Набросила на плечи взятое там же стеганое одеяло в красные и синие ромбики. В нем, вероятно, выносили из Иатриума новорожденных.

Нянча на груди «ампутированный сегмент», Ева вышла.

2

Небо за ветвями готовилось разродиться первыми звездами. Тени утратили формы и теперь танцевали у зажженных на улочках факелов. Трудно было сказать, сколько людей собралось у раздутого сарая, но никак не меньше тридцати.

«И что ты будешь делать, Ева? – раздался в ее голове язвительный голос Регины. – Накатаешь докладную и настучишь на них? Валяй. Только не забудь, кто их начальник. А знаешь, что еще можно сделать? Можно взять глиняный пенис Иисуса и избить их до полусмерти. Эта штука огроменная, поверь мне. Нет никаких богов, кроме глиняного пениса».

Ева поняла, что близка к тому, чтобы лишиться рассудка. Позади стояли экотаоны. Из оцепенения Еву вывел неуверенный крик:

– Они пошли против воли Амая?

«Неуверенность? Хорошо», – со злостью подумала Ева.

– Амай был здесь, – тихо сказала она, и все смолкли. Ее глаза заблестели, когда она вытянула перед собой ладонь с «ампутированным сегментом». – И он оставил это. Не взял. Потому что не смог. И знаете почему?

Она чувствовала, что ее слова – опасное балансирование на кромке бритвы. Но разве эта самая бритва не прошлась только что по ее телу?

Все молчали, ожидая, что она скажет дальше.

– И почему Красный Амай… не смог? – спросил кто-то, и по рядам прошелестел вздох ужаса.

Ева зловеще улыбнулась, хотя предпочла бы грохнуться в хвою и рыдать, пока со слезами не выйдет сама память.

– Потому что отныне, – произнесла она осторожно, – женщины под защитой Саргула, облачного демона.

Толпа изумленно и возмущенно загалдела.

– Я подарила Амаю часть себя! Эту самую! – прокричала Ева, потрясая «ампутированным сегментом», с которого сорвалась темно-багровая капля. Возможно, последняя. Девушка рассмеялась сквозь рыдания. – Но он отказался ее касаться, потому что пришел Саргул и сказал…

У всех перехватило дыхание. Никто и никогда не слышал подобной ереси. Более того, говорила женщина с материка, где, как известно, правил облачный демон. На обезображенных лицах застыло мучительное выражение, отражавшее один и тот же вопрос: «Что? Что сказал Саргул?»

И Ева с наслаждением выдохнула:

– И Саргул сказал… да убьет женщина земных владык и мужей, что им служат!

Это было нелогично и, чего уж там, не особо стройно. Говоря это, Ева попросту желала отыграться за боль и утрату достоинства, которое смешали с дерьмом эти полоумные. А еще она рассчитывала таким образом посеять семена сомнения в умах этих уродов. Сделать что угодно, лишь бы спокойно убраться отсюда.

Ева и не предполагала, что сумеет нащупать и поджечь чертовски короткий фитиль, подведенный к коллективному разуму женской половины общины.

Первой начала действовать Санна, кухарка. Именно ее подъем из колодца наблюдала группа этим утром. Ева не узнала ее в одежде, как и не знала того, что Санна испытывает ужасные боли во время близости. Возможно, настоящие гинекологи сумели бы выяснить, в чем тут дело, но на острове им неоткуда было взяться.

Санна покрепче зажала в кулаке нож, предназначенный для обрезки наростов на копытах овец, и полоснула им по лицу Димитрия. Копытный нож имел обоюдоострое лезвие, напоминавшее короткий, загнутый на конце стальной палец. И «палец» вчистую снял кожу с надбровной дуги, стукнув по кости, и пошел дальше, завивая кровавой стружкой мякоть со скулы и верхнюю губу.

Димитрий истошно заорал, хватаясь за лицо, которое внезапно сделалось горячим и влажным. Он и помыслить не мог, что причиной атаки был его утренний визит в Яму Ягнения, когда он получал удовольствие, а Санна задыхалась от боли.

Пока остальные пытались понять, что происходит, Санна напала еще на троих. Тоже мужчин. Теперь не имело значения, кто и когда к ней спускался. Пусть нож заберет их пыхтящие лица и наделает из них бабочек. Маленьких кровавых бабочек, которые уже никогда не сложатся в довольный оскал.

Ева глупо заулыбалась, наблюдая невероятное, но прогнозируемое явление.

Часть женщин, пусть и меньшая, тоже выставила счета по старым обидам. К ним присоединились экотаоны, и потасовка из крохотной переросла в жестокую. Мужчины толком и не оборонялись. Лишь с широко раскрытыми от страха глазами принимали удары да орали, когда тот или иной инструмент жалил их.

– Это мощь Саргула? – услышала Ева за спиной благоговейный шепот. Обернулась.

Марьятта. Она не кинулась в драку вместе с остальными экотаонами, хотя ее глаза и светились от ярости и слез.

Ева задумалась над вопросом.

Да, можно жить среди безумцев, но таковым никто не рождается. И даже ребенок, воспитанный зверьми, рано или поздно задастся вопросом, почему животные так поступают и можно ли иначе.

Сатанизм сам по себе напоминал монолитную плиту, которую невозможно разломать об колено. Но только не в том случае, когда люди оторваны от мира, изолированы. Сатанизм, как бы цинично это ни звучало, предлагает свободу. Здесь же, на Сиренах Амая, существовало патриархальное общество, чуть ли не первобытное.

А история, как и религия, не знала случаев, когда люди, уставшие терпеть, не пытались бы найти спичку, чтобы спалить все, что их окружает.

Можно подчиняться богам и творить кровавые бесчинства над чужаками или над собой, но роль покорного животного никогда не будет принята человеческой натурой, какого бы пола она ни была.

– Да, – наконец ответила Ева. – Да, это мощь Саргула.

Ее переполнял восторг космического масштаба.

Остров откусил от нее кусочек, но остальное она ни за что не отдаст.

3

Родись Дохлый Твитти на материке, он бы непременно услышал такие слова, как «инвалид» и «гидроцефалия»[14]. А услышь их – не понял бы и половины из тех пространных объяснений, что обычно сопровождают подобные слова.

Дело было в его огромной, заполненной водой голове. Зато волосы на ней росли на загляденье. Здоровые и ярко-рыжие, они совсем не походили на волосы других членов общины. Дохлый Твитти невероятно гордился этой копной растительности на голове.

Был ли он несчастлив? Возможно, где-то в глубине души. Где-то очень и очень глубоко. Никто не заставлял его ползти в поле и там ковырять камни, или по-пластунски носить воду, или яйцеголовым ужом извиваться у печи. Ничего такого, нет. Дохлый Твитти изготавливал факелы и потому без лишних помех мог оставаться собой – хилым подростком, походившим в глазах стороннего наблюдателя на пришельца с большой головой, пересадившего себе в череп мозги всего экипажа.

Дохлого Твитти кормили, поили, обстирывали. А перед самым началом зимы, когда ему стукнуло пятнадцать, его опутали веревками с мягкими подкладками и опустили в Яму Ягнения, чтобы он там сладко провел время.

Его поджидала Йоханна. Эта смуглокожая карлица с обрюзгшим крошечным телом попыталась возбудить его. Но Дохлый Твитти мог думать только о своих волшебных волосах, воде в голове и факелах. То времечко так и не стало для него сладким.

Сейчас Дохлый Твитти с приоткрытым ртом наблюдал за происходящим у Иатриума. Он относился к тем немногим членам общины, которые по состоянию здоровья проживали в одном и том же доме. Женском, если точнее. Как раз напротив Иатриума, если быть еще точнее.

Порой из этого жуткого сарая доносились крики. И визги. И вопли. Звучали и проклятия. А потом некоторые женщины становились мужчинами. Тихими и угрюмыми, как туманный рассвет осенью. Такое бывало нечасто, но все же случалось.

Дохлый Твитти тоже хотел быть похожим на остальных, но ему нечего было отрезать. Разве что голову.

Его вялый разум как-то сделал удивительное открытие. Оказывается, не всем женщинам нравилось посещать Иатриум. Более того, не нравилось это и тем, кто там вообще от силы бывал пару раз, да и то лишь для того, чтобы родить или выдернуть зуб.

Мелькали руки, шлепало что-то влажное и багровое, кричали животные в людях, а Твитти улыбался. Про таких, как он, обычно говорят «выкипит весь чайник, пока вода закипит», но он тоже кое-что понимал, да-да.

Не сводя глаз с потасовки, Дохлый Твитти дотянулся до зажженного факела, который оставляли специально для него. Так он мог и с наступлением темноты трудиться на благо общины. Собственно, этим он и занимался, когда не спал или гладил волосы: запихивал смолистую сосновую стружку в расщепленные у вершины палки, изготавливая таким образом примитивные факелы.

– Больше никакого бульк-бульк, – выдавил Твитти со счастливой улыбкой. – Не надо терпеть, если не нравится.

Факел не голова, и он смог удержать его. Пламя проплыло мимо лица и легло на волосы. Эти здоровые, чудесные ярко-рыжие волосы.

Никто не заметил тонкого визга, когда огонь охватил громадную голову Твитти, а та вспыхнула сильнее любого факела. Загорелась раскиданная по одежде и земле смолистая стружка. В постели из огня смеялся и визжал подросток, походивший на яйцеголового пришельца.

Так в общине начался пожар, до которого никому ровным счетом не было дела.

63. Револьвер и камень

1

Скамьи храма были хаотично сдвинуты, на металлическом полу с решетками виднелись капли крови – следы короткой, но жаркой перестрелки. Прячась за спинками и посматривая в сторону дверей, Симо приблизился к распятию. Увидел, что на кресте висит пародия на Сына Божьего – лакированный деревянный труп, в животе которого застряла пуля. Поделка была выполнена чертовски хорошо, говоря о том, что мастер не понаслышке знал о ненависти.

– Иисус бы этого не одобрил, – пробормотал Симо.

Трофейные сапоги жали, но он не замечал их тесноты. Как и не замечал вони от штанов и того факта, что они были подозрительно мокрыми. На том каменном выступе, на который следователю удалось забраться, случилось нечто странное. Конечно, все происходящее сейчас находилось на полюсе, противоположном норме, однако та странность открывала возможности. И не менее странные, надо отметить.

Осси Ильвес, отец Симо, попивая пиво и почесывая щетину на подбородке, выросшую за три дня лесозаготовок, любил говаривать так: «Сынок, в мире полно дыр. А любая дыра – это возможность. Спустить ли в нее деньги, заткнуть ли своим сучком – без разницы. Главное – помни: кругом посвистывают возможности».

И Симо помнил. Точнее, вспомнил об этом, когда тот парень, которому при сборке не хватило материала на левый глаз и правую руку, назвал его Красным Амаем. Бедняга так дрожал, что, скорее всего, обмочился. Симо посмотрел на штаны. Немного поразмыслив, махнул рукой.

Изобразить сумасшедшего божка оказалось несложно. Куда сложнее было не трястись от озноба и естественно двигаться, покуда мучила боль где-то в животе. Впрочем, был и несомненный плюс в таком самоконтроле: никто из местных не обратил на него внимания, пока он сюда добирался. Хотя, надо признать, куртка бросалась в глаза.

Обогнув аналой, из-за которого лаял Антеро, Симо подошел к престолу, монолитному церковному столику. Лакированный труп с распятия смотрел полусонно, кривя губы. Следователь сдернул с престола красную ткань, называвшуюся не то индитий, не то катасарка, и заглянул внутрь.

Как и сказал тот парень, их личные вещи были здесь – покоились в двух закрытых нишах, где обычно хранились мощи святых. Наручные часы, рации, оружие – все тут.

«Куда же вы подевали нашу одежду? – подумал Симо. – Носить же ее не станете, угадал? Скорее всего, сожжете. Да, наверняка».

Соблазн отыскать свои сухие штаны и обувь по размеру был велик, но если он хотел и дальше оставаться незамеченным, то придется походить в том, что послал Амай. Симо хихикнул. Казалось, откуда-то издалека неслась мощная волна сумасшествия, грозя растолочь его рассудок до состояния сверкавшей стеклянной пыли.

Он взял рацию, твердо убежденный, что это лишено всякого смысла. Хотя бы потому, что на нем была куртка, которую Мелкий Глаз стащил с кого-то из береговой охраны. Вероятнее всего, с Черкашина. Если Дети Амая разобрались с ним, то разобрались и с «Северной Звездой». Будь иначе, полицейские уже перетряхивали бы остров, как матрас с клопами.

«Господи, Симо, не тупи! – Он в нерешительности замер. – Даже сама попытка связаться с катером тебя выдаст! А вдруг на „Северной Звезде“ дежурит кто-то из общины? Дай время себе… и мертвецам. Просто забери кого можешь и заверши эту чертову прогулку».

Только он не мог не попытаться.

– «Архипелаг» вызывает «Северную Звезду», прием. – Говорить было невероятно больно; Симо приходилось буквально шипеть. – Ну же, парни, ответьте.

Но ответа не было. Как и ожидалось.

Симо вернул рацию на место. Толку от рации все равно не было: до материка ей не добить. Он задумался, почему их вещи сложили именно здесь. Неужели они настолько бесполезны для общины?

«Это трофеи, – вдруг понял Симо. – А трофеи берегут, пока их не наберется столько, что впору выбрасывать. Но только не такие. Это улики».

Он чуть не рассмеялся, настолько это казалось глупым и нелепым. Да весь чертов остров был одной сплошной уликой! Над чем он вообще ломал голову? Их личные вещи просто побросали в одном месте – чтобы осмотреть, а потом утопить, если ничего занятного не найдется. Делов-то.

Выглянув из-за престола, Симо скинул куртку и надел наплечную кобуру с револьвером. Проверил. В барабане остался всего один патрон, не считая гильз. Остальные он расстрелял здесь же, в этой пародии на храм. Пистолет Назара показал результат куда лучше. Почти полный магазин крошек, разгрызающих черепа.

Обдумав свой внешний вид, Симо решил оставить все как есть. Было две причины не надевать куртку. Во-первых, она была красной, со светоотражающими элементами, что совершенно не вязалось со здешней модой, а он и без нее мало походил на местного. Во-вторых, одежда цепляла раны. И если из-за отсутствия куртки Симо только выигрывал, то без штанов ему было, мягко говоря, некомфортно. Хотя о настоящем комфорте, конечно же, речь не шла.

В сапогах не по размеру, вонявших штанах, наполовину оголенный, покрытый коркой крови, Симо походил на участника деревенской вечеринки. Выждав еще несколько мгновений, он покинул храм, но перед этим захватил пистолет Назара.

Пора наведаться в Яму Ягнения.

2

На этот раз община повстречала Антеро чем-то новым, непознанным.

Камень, принесенный с поля, упал к его ногам. Ночь набирала силу, и теплый ветер носился между деревьями. Только тепло поднималось не от почвы, прогретой древним вулканическим дыханием, а от пожарищ. Горели три или четыре дома. Их зеленые крыши трещали от огня, который с шипением цеплялся за ветви, лопая хвоинки.

В общине, имевшей на территории больше деревьев, чем построек, использование огня строго контролировалось. Но сейчас никому не было до этого дела. Заготовленные бочки с водой, размещенные у каждого третьего домика, простаивали зря. Огонь лизал все, до чего мог дотянуться. На его фоне мелькали черные тени. Они сплетались и дробились, иной раз теряя частичку себя. Многие просто бесцельно бродили.

Дети Амая словно утратили дух единства, что все эти годы вел их.

На глазах Антеро старуха Гэтти, почти полностью потерявшая зрение, но не ловкость пальцев, всю жизнь державших иглу, вколотила швейные ножницы в шею запнувшегося Юрия. Именно вколотила, а не воткнула. Когда оба грохнулись на землю, полуслепая швея подцепила кончиком окровавленных ножниц несколько раздутых вен Юрия и перерезала их. Будто отхватила излишек жирной нитки. Кровь брызнула прямо в ее ухмылявшийся рот.

Антеро мог бы вмешаться и вразумить всех, но был слишком потрясен увиденным. Немногим позже старик понял, что дело было в женщинах. Они выплескивали застарелую ненависть, о которой он и не подозревал. Точнее, подозревал – ненависть вообще трудно скрыть, – но не думал, что она даст знать о себе подобным образом.

А еще Антеро видел нечто большее. Был бы последним глупцом, если бы не видел.

Вера в Красного Амая потихоньку пожирала сама себя. Неужели Он действительно явился к ним?

И его мыслям пришел ответ – донельзя жуткий и реалистичный.

– Конечно, явился. Ты ведь так долго звал меня, малыш Антеро. Я же не мог тебя подвести, как думаешь?

Невообразимый испуг сжал сердце старика, сковал холодом промерзшей земли. Он обернулся, выискивая обладателя этого густого, страшного голоса. В висках возникло болезненное томление, предвещая мигрень. Тайга, озаренная всполохами, загадочно мерцала.

У пихты, в пятнадцати метрах от Антеро, что-то двигалось. Через секунду он разглядел копошившегося там огромного зайца. Не животное, а настоящее раздутое чудовище. Кровавые глаза этого существа следили за стариком с бешеным интересом.

Антеро кое-как разлепил губы:

– Что мне сделать, владыка? – Он так и не рухнул на колени и теперь с ужасом осознавал, что уже никогда не сделает этого. Не сможет. Его вера оказалась… пуста, как и эта галлюцинация.

В ветвях, трещавших от жара, раздался гулкий хохот:

– Ты ведь хочешь увидеть меня, да, малыш Антеро? Хочешь оставить здесь, положить на полочку и облизывать перед сном?

– Да, – прошептал старик, отвечая разом на все вопросы.

– Тогда ты знаешь, где меня найти.

Да, Антеро догадывался, как Амай покинет остров. В конце концов, бог сам только что намекнул на это. Потерянный и напуганный, старик подобрал оброненный камень.

Орудие, выбранное для одной смерти, вполне сгодится и для другой.

64. Со дна

Боль в сломанных пальцах на ногах и в местах, где кожа порвалась до мяса, была почти терпимой. Почти. В какой-то момент на дне колодца стало слишком темно, чтобы любоваться увечьями. Но это не помешало Лине всматриваться в плававшие перед глазами зеленые и желтые пятна и фантазировать о том, как она смотрит на самые прекрасные вещи на свете – ноги сирены.

Чуть позднее тьма рассеялась. Наверху возникло оранжевое свечение. Что-то горело. Доносились неразборчивые крики. Вероятно, пожар и был причиной, из-за которой к Лине никто не спускался. Да-да, именно он, а не ее прекрасные птичьи лапки, которые не мешало бы хорошенько отмыть, забинтовать и наградить дозой новокаина за терпение.

Или дернуть покрепче еще разок?

Она чуть не рассмеялась. И как это она сразу не догадалась? Проще простого: схвати поглубже, дерни порезче – и разорви ступни до пят.

– И тогда я воспарю, как мотылек, как птица, – прошептала Лина, с любовью исследуя ступни.

Бережно, чтобы не бередить раны раньше времени, она схватилась за пальцы левой ступни. По валикам жира на животе потек пот. Тело всеми способами сигнализировало о том, что не стоит этого делать. По крайней мере, сейчас.

Рывку помешал голос. Хриплый и будто бы рваный, но вместе с тем очень знакомый.

– Лина, господи боже, это ты? Где Ева?

Она задрала голову и ахнула. В колодец заглядывал мужчина, отдаленно напоминавший Симо Ильвеса, следователя, отправившегося вместе с ней на поиски загадочных сирен. В оранжевых отблесках этот человек походил на окровавленного монстра, по ошибке застрявшего в теле сорокалетнего вооруженного мужчины. Глаза его сверкали.

Не-Симо присел на край ямы и оперся на левую руку. Из нее потекла кровь. Она сочилась из букв, складывавшихся в язык сирен. Лина была в восторге. Кто бы мог подумать, что язык сирен такой… багровый и плотский.

– Господи, Лина, не молчи! У нас мало времени! – Не-Симо нервно оглянулся и вскинул свободную руку с пистолетом. – Лучше не заставляйте меня… По-хорошему предупреждаю. Пошли прочь, я сказал!

Эти хрипы, бесспорно, были адресованы тем, кто приближался к колодцу – или просто таращился на странного человека, перепачканного в собственной крови. Взгляд сверкавших глаз опять отыскал Лину. Они расширились.

– Кто это? Это… Господи, кто там рядом с тобой, Лина?

На это Лина сочла необходимым ответить. А почему бы и нет?

– Это Харинов, но он сейчас спит.

Отчасти ее слова походили на правду. Патологоанатом действительно напоминал спящего… с открытыми глазами. Его серое, окаменевшее лицо отражало отблеск далекого наслаждения, точно перед смертью он все-таки получил желаемое. Руки все еще упирались в сверток, который он притащил с собой и которым его же и задушили.

Лина развернула сверток, ничуть не удивившись тому, что он состоял из дорогого пальто, сшитого из шерсти мериноса, и автоматического карабина, от которого веяло смертью. Выпавшее оружие, по счастью, не привлекло внимания Не-Симо. Показывая заботу о Харинове, она накрыла его, запихнув перед этим карабин под пальто.

Какое-то время Не-Симо молчал, наблюдая этот странный ритуал, а потом медленно произнес:

– Я хочу, чтобы ты поднялась ко мне, Лина. Прямо в эту самую секунду. Мы найдем Еву и отправимся домой. Ну? Что скажешь? Ты же хочешь домой, Лина?

– Лучше ты спустись, горький онанюга, и хорошенько засади мне. Готова поспорить, настоящих сирен ты еще не трахал.

Не-Симо опешил. Он распрямился. Лицо исказил чудовищный гнев. В следующую секунду этот получеловек взревел:

– Я – твой бог! И я приказываю тебе покинуть эту чертову выгребную яму и отправиться со мной и остальными сиренами на материк!

– Создатель сирен… – Да, теперь Лина узнала его, хоть никогда раньше и не видела. Прочувствовала это всем телом. – Красный Амай. Красный… как любовь…

Бог дышал яростью. Черные волоски его тела топорщились красными и темно-оранжевыми колючками. В глазах плясал сумасшедший огонь. Лина смутно осознавала, что это настоящий Симо, но мысли ее путались, будто моток перекрученных проводов.

Всхлипывая и вздрагивая, она ступила на лестницу. Как и говорил мертвый онанюга – перед тем как издохнуть, – лезть пришлось на одних только пятках. Но это было выполнимо, хоть и болезненно. Не-Симо помог ей подняться. Она коснулась его руки и едва не разревелась, потому что трогала руку скульптора, способного придавать плоти форму.

В общине набирал обороты ревущий пожар, который почему-то никого не волновал. Хозяева горевших построек один за одним, а то и сразу десятками стягивались к площади с колодцем. Их, будто мошек, привлекал огонь. Только не тот, что пожирал стены их жилищ, а таинственный, запретный – тот, что горел внутри Не-Симо.

У прошлой, цивилизованной Лины все это, безусловно, вызвало бы шок. Но не у Лины нынешней, ощущавшей себя добротным зерном этого кошмара, плоть от плоти его.

А потом шаткий баланс ее внутреннего мира попытался разрушить еще один знакомый голос.

– Симо Ильвес, это ты?

65. Беседа (фрагмент 3)

Раздался щелчок, и заслышалось, как придвигаются стулья и елозит по столешнице пепельница. Неторопливо работал вентилятор, добавляя в шумы помещения убаюкивающие звуки ввум-ввум-ввум.

– Продолжение беседы с Владиславом Тереховым, участковым уполномоченным. Пятое мая, половина четвертого пополудни… Ну что, Владислав, поздравляю: вы с честью добрались до последнего и самого главного.

– Черт возьми, а можно как-то яснее выражаться? Или вы хотите, чтобы мои нервы порвались, как перетянутые струны?

– Нет, этого, конечно же, никто не хочет. А теперь посмотрите на меня, Владислав, да, прямо в глаза, и дайте мне то, что я хочу. Мог ли Симо Ильвес действительно приказать членам общины сделать это?

– Сделать – что?

– Вы понимаете меня.

– Нет, не понимаю. Скажите нормально.

– Хорошо, как пожелаете. Мог ли подполковник юстиции Симо Ильвес, он же старший следователь Кемского межрайонного следственного отдела, действительно приказать членам общины Дети Амая убить себя?

– Мастер вы, однако… Я закурю?

– Покурим вместе.

Несколько раз чиркнула зажигалка, и прозвучало мычание, с каким обычно курильщики благодарят за поднесенный огонек.

– Мне повторить вопрос, Владислав?

– Нет.

– Прекрасно. Тогда отвечайте.

– Уже. «Нет» и есть ответ. Я не думаю, что Симо мог каким-то образом принудить тех людей взяться за оружие – или что там у них было.

– Я не об этом спрашивал.

Последовало несколько медленных выдохов, отчего в уме возникала картинка, на которой двое мужчин пристально следят друг за другом в сигаретном дыму.

– Ладно, перефразирую. Я не думаю, что Симо мог приказать членам общины убить себя.

– Вы уверены?

– Да, абсолютно. И я не понимаю, почему он себя оговаривает. Это совсем на него не похоже. Все равно что закоренелый вегетарианец вдруг сознается в том, что съел курицу.

– Это-то и странно, Владислав. Как вы думаете, Симо Ильвес…

– Ради бога, прекратите называть его по фамилии!

– Хорошо. Как вы думаете, Симо знал, что на острове находились несовершеннолетние?

На сей раз молчание было долгим. Ни звука, ни шороха, только тягучее ввум-ввум-ввум. Наконец послышалось шипение вминаемой сигареты в пепельницу.

– Ответьте, пожалуйста, на вопрос, Владислав.

– Да.

– Что – да, Владислав? Можно конкретнее?

– Полагаю, Симо знал, что на острове есть дети.

– Тогда почему он отдал такой приказ?

– Господи, я не знаю! Спросите лучше у него. И почему, ради бога, вы называете это «приказом»?

– А разве бог не приказывает своей пастве?

– Вы просто сумасшедший.

– Хорошо. Последний вопрос. Мог ли Симо приказать Лине Щуровой прыгнуть в воду?

– Хотите и Лину на него повесить? Сомневаюсь, что он это сделал. Иначе какой резон тащить ее с собой?

– Мы прорабатываем все версии. Можете идти, Владислав, на этом все. Спасибо за сотрудничество.

Ножки стула заскрипели, скользя по линолеуму. Шуршание одежды сообщило о том, что кто-то встал.

– Что грозит Симо?

– То же, что и любому, чьи действия повлекли за собой смерти. Вы что-то хотите добавить, Владислав? У вас просто лицо покраснело, будто вы собираетесь меня оскорбить. Или плюнуть. Как думаете, что это будет: оскорбление или плевок?

– Всего доброго.

– Прекрасный ответ.

Щелкнуло, и все шумы оборвались.

66. Красный Амай

1

В тот самый момент, когда Симо, ощущая себя загнанным зверем, просил Лину покинуть колодец, Марьятта и Ева бежали прочь. Экотаоны не пошли с ними, оставшись у Иатриума вершить возмездие.

Огонь трещал в ветвях и напоминал лихого наездника, стремившегося объездить все деревья и домики. Ночь обрела ярко-оранжевую густоту. Жар так давил на легкие, что было тяжело дышать.

Марьятта чуть ли не тащила Еву, сама толком не понимая, куда ее ведет. Почувствовала, как за рукав пиджака дернули. Сбавила темп и обнаружила, что они попали к овчарне, в темноте которой жалобно блеяли овцы.

– Мне нужна вода. – Ева перевела взгляд на свою ношу. Поразилась тому, как быстро человеческая плоть теряла цвет и сок.

– Я отведу тебя к соленой, сгодится? – Марьятта взяла ее под руку и рывком потянула за собой. «Ампутированный сегмент» едва не упал им под ноги. – Только скажи, заклинаю тебя камнями, ты умеешь управлять моторной лодкой?

– Лодкой? – Глаза Евы расширились. Обезболивающее работало на всю катушку. – Я буду грести хоть палками, хоть руками, если не сумею разобраться с тем, как запустить ее.

– Саргул тебе поможет, Дочь Материка.

Марьятта боялась вести ее через площадь с Ямой Ягнения. И не в последнюю очередь потому, что именно туда и отправился Харинов. Нет, отныне доктор и та женщина с каменным лицом сами по себе. А еще она справедливо полагала, что мало кому захочется оказаться у места, послужившего началом подобного кошмара.

Вдобавок происходило нечто странное. Более того, страшное. Огонь с ревом скакал по крышам, но это ни у кого не вызывало беспокойства. Не интересовали Детей Амая и две беглянки. Члены общины, шаркая бесчисленными ногами по улочкам, стремились к некой точке. Разливался приторный запах, недоступный обонянию, но который можно было вдохнуть иначе – животным началом, способным безошибочно почуять опасность.

«Пахнет… смертью? – в смятении подумала Марьятта. – Но ведь и раньше так воняло, разве нет? Нет. Сейчас это что-то другое… что-то похуже».

Сама того не желая, Марьятта двинулась вместе со всеми. Осиный разум общины понуждал ее выяснить, что же это за аромат такой. Ева не сопротивлялась.

Хоть Марьятта и побаивалась попасть к Яме Ягнения, выскочили они именно там. Миновали пахшее землей хранилище овощей и застыли у всех на виду. Марьятта ахнула, безошибочно определив источник загадочного аромата, вгонявшего всех в состояние тлетворного транса.

У колодца крутился мужчина, помогая женщине с каменным лицом встать на изувеченные ноги.

Неожиданно все поменялось, и теперь уже Ева потащила за собой опешившую Марьятту.

– Симо Ильвес, это ты?

Да, Марьятту тоже захлестнули эмоции, только они были отнюдь не радужными. Во-первых, площадь и прилегавшие к ней улочки заполняли Дети Амая. А во-вторых, несмотря на внушительное количество людей, стояла поразительная тишина. И Марьятта прекрасно понимала, в чем причина этого молчания.

Человек, которого Ева назвала Симо Ильвесом, вернулся из мертвых. И вернулся он не собой. Его серыми глазами смотрело существо столь злобное и хаотичное, что при взгляде на него замерзала кровь в жилах, разрывая вены и артерии иглами красного льда. Да, красный – вот верный цвет, подходящий для этого существа. Красные Законы, покрывавшие руки человека, сочились кровью. Волосы на груди и животе прочертила багровая полоса, начинавшаяся у подбородка. Человек был вооружен, но сила его исходила изнутри.

Оглядевшись, Марьятта поняла, что члены общины видят то же, что и она. Чужаки пробудили истинную силу острова, и теперь она поселилась в одном из них. Волна хаоса, бравшая свой исток от Иатриума, затихала.

Сюда, на поклон богу, стягивались все.

2

Сперва Симо показалось, что он услышал тот жуткий голос, который заговорил с ним в шахте, – как раз перед тем, как он покатился дальше, а Назар остался подыхать. Обернувшись, следователь понял, что и в преисподней сердце может колотиться не только от ужаса.

К нему торопилась Ева. С красными глазами за чудом уцелевшими очками, дрожащим подбородком обиженного ребенка, в стеганом одеяле с разноцветными ромбиками, забинтованная, нагая, в разбитых сапогах с чужой ноги, она, всхлипывая и улыбаясь, торопилась к нему. Самая лучшая девочка на свете, которую почему-то обидели. С прижатым к окровавленным бинтам предметом, походившим на ту самую вещь, о которой чаще всего грезят мальчики-подростки.

Сердце Симо захлестнула чудовищная ярость.

«Ее? ЕЕ?! – завыл дикарь внутри него. – При чем здесь она? ПРИ ЧЕМ?!»

Он взревел, окидывая общину свирепым взглядом. Правая рука, державшая пистолет Назара, три раза дернулась, порождая громовые выстрелы. Но никто из Детей Амая не шелохнулся и не отвел взгляда. Одна пуля выбила окно, а две исчезли в оранжевом дыму, так никого и не задев. Присевшая на хвою Лина зажала руками уши и зашлась в истеричном смехе.

– Симо… – позвала Ева.

Он стремительно, точно разъяренный бык, бросился к ней. Только сейчас заметил, что она держит за руку испуганную девушку в мужской одежде.

– Господи, Ева!

Они обнялись – с дрожью и всхлипами, словно влюбленные, пережившие крушение самолета. Девушка, которая следовала за Евой, в страхе отступила на несколько шагов.

– Прости меня, господи, пожалуйста, Ева, прости, – прохрипел он, не обращая внимания на кровавые сгустки, заполнявшие рот. – Знаю, это мало походит на экспедицию, которую показывают по телевизору…

Ева не дала ему договорить:

– Симо, Симо, послушай меня. И доверься. Тебе придется довериться. Придется. Ты должен подыграть мне, хорошо?

Он кивнул, мало что понимая.

Чтобы не смущать Симо и не смущаться самой, она завернула «ампутированный сегмент» в краешек одеяла и скинула его. Осталась в чем мать родила, хотя вряд ли так можно было сказать, учитывая бинты, пропитанные кровью, и чужие сапоги. И тем не менее Ева была голой в тех самых местах. А большего сейчас и не требовалось.

Она привстала на носочках и неуклюже поцеловала его.

Симо ощутил, что ей больно, что она с трудом управляет собственными онемевшими губами, не говоря уже о ране на груди, мешавшей всему разом. Часть его рассудка, принадлежавшая цивилизации, попыталась понять, чего Ева добивается, но более древняя поняла это сразу. Они, Симо и Ева, должны были показать Детям Амая, что он и есть их бог. Бог, который плюет на каждого. Бог, который будет так поступать и впредь, пока все берега не сомкнутся, а мир не поглотит тьма. Что он такой же, как они.

И Симо подыграл.

Пистолет упал в хвою, когда пальцы, державшие его, разжались и обхватили затылок девушки. Ответный поцелуй был бесконечным и вкусным, как лепесток розы, вложенный смертью в рот умирающему. Симо пихнул охнувшую Еву на одеяло и навалился на нее.

Как только это случилось, члены общины опустились на колени. Опустились разом и повсюду. Настоящие кающиеся грешники, молившиеся в огненном аду о новых пожарах.

Симо постиг и это: никто не мог свысока смотреть на своего бога.

Мгновением позже он вошел в Еву. И насмешливый голосок в голове сказал, что так и должно было случиться.

3

Еву покачивало на волне понимания, которое вполне могло быть космическим, абсолютным. Или не быть. Кто теперь поручится за правду?

Как бы то ни было, она со страхом и неожиданной любовью смотрела в лицо Симо, пока тот, нависая над ней, делал свое дело. Она мало что чувствовала из-за обезболивающего. Удовольствие будто звучало где-то вдалеке, зато боль гремела цепями прямо здесь, в области груди.

А еще обострившееся понимание позволяло ей проникать глубже. В суть вещей, если угодно.

Едва она увидела Симо, возившегося с Линой у колодца, как на ум пришли контрольные работы. Четвертая четверть. ОРКСЭ. Четвертые классы. Тема: «Добро и зло». Задача: продолжить фразу «О человеке говорят, что он злой, когда он…» Одна из четвероклашек ответила, что человек – злой, когда он черный внутри.

И теперь Ева воочию наблюдала это.

Симо Ильвес был черным внутри. Злым. Испорченным, как гнилой фрукт, лежавший в пепельнице. И необычайно могущественным. Это невозможно было описать словами; впечатление складывалось из всего: цвета и запаха крови, кисловато-табачной вони желудка, порезов темного, глубокого цвета, ярких глаз.

Симо олицетворял то, чему поклонялись эти дикари, – бесконечную и бездонную жестокость.

Была ли необходимость в этом сумасшедшем акте любви? Ева всем сердцем верила, что была, потому что хотела, чтобы Дети Амая уверовали в Симо, а сам он послушал ту, над которой так яростно трудился. Каждое движение выталкивало из следователя капли крови. Его исписанные богохульствами руки и порезы на груди буквально сочились красными и огненными письменами.

«Что ты творишь, Ева? – расхохоталась в ее голове Регина. – Разве ты не в курсе, что глиняный пенис вкуснее и толще? Поверь мне, уж я-то знаю разницу между этими дружками».

«Я найду способ заткнуть тебя», – пообещала ей Ева.

«Ну, посмотрим, посмотрим».

Наконец это случилось, и Симо с хрипом оставил в ней частичку себя. Но куда важнее было то, что Дети Амая увидели именно своего бога – плюющего на чужую и собственную боль, если ему того хочется.

Когда Симо уже готовился покинуть ее, она удержала его и сказала то, ради чего все это, собственно, и затевалось.

– Прикажи им убить себя, Симо, – прошептала Ева и расплакалась.

Тот странно посмотрел на нее… и оскалился.

4

Марьятта с суеверным ужасом наблюдала за Симо и Евой. Осиный разум общины, изумленный и жадный, тоже следил за ними. Смотрел разноцветными глазами, впадая понемногу в массовое помрачение.

«Боги ничем не отличаются от нас, – подумала Марьятта. – Разве что тем, что способны перенести муки и смерть, которыми мы потчуем друг друга изо дня в день».

Когда страшный человек-бог начал подниматься, он стал еще краснее. Кровь текла из ран не переставая, но он не замечал этого.

Бог злился.

Лина во все глаза таращилась на происходящее и, наверное, была единственным человеком, кого это не пугало. Она просто терпеливо ждала. Красный человек мог взять любую женщину и в любой момент, а судя по тому, каким разгневанным он выглядел, одного раза ему было мало.

5

Симо привел себя в порядок, если такое вообще было возможно, учитывая ситуацию. Близость не принесла привычного облегчения, как это бывало с Леной. Наоборот. Ярость стала еще больше, напоминая огненный шар, плавивший в груди прочие эмоции.

Это был длинный путь, слишком длинный, чтобы уложиться в один-единственный день. Они прибыли на остров всемером, и четверо уже мертвы. Здесь процветало нечто похуже тяги к наркотикам или убийствам. Здесь царили безразличие и жестокость в своих высших формах. Ребенок ничего не значил для родителей. Женщина была низшим созданием для мужчины. А сам мужчина оставался лишь игрушкой для темного божества.

Все это вихрем пронеслось в голове Симо. Он даже не был уверен, что им удастся выжить. Но кое-что он мог сделать прямо сейчас.

Поквитаться.

«Где же ты, старый пес? – Симо огляделся, высматривая Антеро. Ему очень хотелось, чтобы старик ошивался поблизости. – Почему ты не хочешь остановить меня? Я разочарован. Или тебе попросту страшно? Да, я бы на твоем месте тоже наложил в штаны».

Он постарался не горбиться, хоть это и было чертовски тяжело. Тело ломило, порезы жгло так, словно туда сыпанули перца. Симо посмотрел на Еву: она не поднялась с одеяла. Когда все закончилось – когда он закончил, – девушка отыскала кусок собственной плоти и прижала к груди. Так и сидела, разевая рот в беззвучном плаче и качаясь. Казалось, она оплакивает их глупые, никчемные судьбы.

В душе Симо образовалась пустота.

– Убейте себя! – взревел Симо, обводя общину покрасневшими глазами. – Убейте, сукины вы дети! Прикончите друг друга, разорвите на части! Положите конец этому безумию! – Он понизил голос до горлового рычания: – И каждый, кто сегодня, сейчас, умрет – пойдет со мной. Обещаю. Сделайте это ради самих себя. Сделайте это ради своего бога. Сделайте это ради меня.

Каким-то дальним уголком разума Симо отметил, что его голос действительно походил на рев. Даже когда он шептал. Трещины, растяжения и опухоли в глотке сделали свое дело, дав ему голос если не исчадия ада, то кого-то очень к нему близкого.

«Господи, кажется, я уже никогда не смогу говорить, – подумал Симо. – А еще я пообещал этим нелюдям землю обетованную. Вот пускай и сдохнут на пути к ней. Они заслужили».

И он увидел, как это происходит. Колесо хаоса со скрипом двинулось дальше. Крики, десятки криков, исступленных, фанатичных, отрицающих любой здравый смысл, взвеялись со всех сторон. Члены безумной общины вняли своему не менее безумному богу.

Ева устало засмеялась, и в ее глазах Симо увидел отражение собственного злорадства.

Она поднялась, бесхитростным жестом промокнула область между ног одеялом и закуталась в него, как было раньше. После повернулась к своей спутнице в мужской одежде. Та смотрела на нее с нескрываемым страхом.

– А теперь, Марьятта, покажи нам, где лодки, чтобы мы наконец-то убрались отсюда.

Девушка, которую Ева назвала Марьяттой, встала и побрела вглубь общины. Ее шатало. Было видно, что ей пришлось пережить страшные мгновения, когда приказ бога чуть не сломал и ее.

«А ты сильна, Марьятта, – подумал Симо, глядя ей в спину. – Сильнее, чем ты думаешь. И это обидно. Обидно, потому что ты должна была подчиниться. Но я рад, что этого не случилось. Возможно, причина в том, что не сегодня-завтра ты стала бы следующей „аннели“».

Кругом разгорались пожары и лилась кровь, но ни одна искра или капля не попадала на группку, в центре которой шагал Красный Амай.

67. Последние

1

Несмотря на сгущавшуюся темноту, Марьятта безупречно ориентировалась среди деревьев и кустарников. Небрежно сложенная в области ступней, она порой прихрамывала и шаркала ногами, напоминая в такие моменты шимпанзе, сбежавшую из зоопарка.

Следом за ней спешила Лина, копируя манеру экотаона двигаться. И не в последнюю очередь из-за травмированных ног. Ева часто спотыкалась, потому что то и дело отвлекалась на свою ношу, которую не переставала про себя называть «ампутированным сегментом».

Последним бежал Симо. Он ежесекундно оглядывался, ожидая запоздалой погони, но ее не было. В груди следователя ютилось нечто аморфное и бездонное – чувство вины, которое никак не удавалось осмыслить. Словно Симо совершил ужасную, непростительную ошибку, означавшую, что отныне он будет под прицелом совести всю оставшуюся жизнь.

Да, темная часть его души бросила те слова прежде, чем разум успел подчинить себе рот. Но разве у него был выбор? Разве существовала какая-то иная сила, которая могла сохранить им жизни и остановить уродливых дикарей?

«Я бы никогда не назвал людей уродливыми дикарями. Особенно таких. Раньше – никогда, – с неясной грустью подумал Симо. – Господи, нашей изувеченной компашке здесь самое место. – Промелькнула особенно темная мысль, будто насекомое, что на миг всплыло в молоке: – А если это место сгорит ко всем чертям, всегда можно найти новое».

За их спинами то и дело возникали всполохи пожаров, расползавшиеся по всему острову. Огонь трещал так мощно, что глушил хруст веток, через которые все ломились.

Когда движение сквозь хвойный лес стало казаться бесконечным, Марьятта обернулась. Смотреть в сторону Симо она побаивалась, поэтому взглянула на Еву.

– Мы пришли. Или прибежали. Здесь ступени. Так что осторожно… проводница богов. Только не злись.

Ева с непониманием посмотрела на нее, потом нахмурилась, но ничего не сказала. Остальные тем временем пытались увидеть, где те самые ступени находятся.

Помахав рукой, Марьятта подошла к поблескивавшей скале, ловившей слабые отблески пламени, и начала погружаться в землю. В буквальном смысле.

Симо приблизился к ней и обнаружил, что экотаон, осторожно перебирая ногами, спускался по каменным выступам куда-то в темноту.

– Сюда. – Он подал руку Лине, и та вздрогнула от неожиданности. – Господи, Лина, я тебя не съем. Спускайся.

Лина кивнула и с тихим оханьем приступила к преодолению ступеней. Ева и Симо зашагали рядом.

Когда лесенка наконец закончилась, они оказались в обширном гроте, явно выполнявшем функцию тайной лодочной станции. За далеким арочным проходом колыхалось море, вобравшее в себя остатки пурпурного и красного свечения северо-западной части неба. На стеклах и корпусах трех моторных лодок, стоявших вдоль крепкого причала из лиственного бруса, плясали огоньки. Их порождал одинокий факел на шесте. Слева от факела стояла фигура. Огонь не освещал ее лица, но и так было ясно, что это Антеро. Старик, чуть сгорбившись, сжимал в руке камень. Притихший безумец ждал.

– Симо! – пискнула Ева.

– Выберите катер и убедитесь, что у он заправлен топливом. Я сейчас подойду.

«„Сейчас подойду“. Как будто решил прикупить мороженого на дорожку или перекинуться парой словечек со старым знакомым, – мысленно скривился Симо, направляясь к Антеро. – Старый ты – да. Знакомый ли – нет. Разве что в аду, куда мы оба попадем».

Он поежился. Ему казалось, что в гроте, кроме них, есть еще кто-то. Или что-то.

Какое-то время следователь и старик внимательно смотрели друг на друга. Камень и пистолет могли бы многое сказать, но о них словно позабыли.

– Теперь ты веришь? – вдруг спросил Симо. Его голос по-прежнему напоминал бешеного пса, желавшего, чтобы его оставили в покое.

Неподвижное лицо Антеро внезапно будто бы расползлось и обвисло. Глаза словно попытались впитать всю доступную темноту грота, но так и не сумели этого сделать, остекленев от усилий.

Большего Симо и не требовалось. Он попятился. Возникло непреодолимое желание пустить старикану пулю в лоб, но это бы нарушило некую композицию, сотворенную островом. Вряд ли Симо мог объяснить эти мысли. Точнее, их отсутствие, потому что в этот момент больше чувствовал, чем думал. А чувства говорили, что Назар, Харинов, парни из береговой охраны и остальные, кому не повезло попасть сюда, уже отомщены.

Ева и остальные поджидали Симо в алюминиевой моторной лодке с надписью «РУСБОТ 47» на синем борту. Лина была безумной и не могла подсобить в выборе плавсредства, а Марьятта могла помочь только ахинеей, выдаваемой за молитву, так что Еве в этом вопросе пришлось полагаться только на себя.

Держа с Антеро странный зрительный контакт, Симо забрался к женщинам в лодку. Было неудобно, но он знал, что не споткнется и не опростоволосится. Только не сейчас. Он завел мотор, давший приятный душок отработанного топлива, и направил лодку к светившемуся арочному проходу, используя блики погасшего неба как ориентир.

Наконец грот остался позади. Беглецы испытали облегчение.

Марьятта, подтянув ноги к груди, притихла у скамеечки за пассажирским сиденьем. Страх выпасть заставил ее держаться ближе к полу. К ней привалилась Лина, со слабой улыбкой поглаживавшая ступни экотаона через сапоги. Ева села справа от следователя. Она все еще чувствовала в себе следы секса, но ощущала, как черная любовь покидает ее тело.

Симо хотел сказать что-то ободряющее, что-то такое, что подхватило бы море и донесло до материка, скрывавшегося за западной частью острова, но передумал. С его ли сорванным голосом бодрить? Внезапно следователя охватил липкий ужас. Антеро, этот чертов безумец, не доставил им хлопот не потому, что поверил во что-то или испугался оружия. Нет. Старик отпустил их, потому что знал, что беглецов сожрет ночное море!

Симо в страхе завертел головой, выискивая угрозу. Щупальца легендарного Кракена, рвавшие волны на пенные клочки, притаившиеся под водой скалы – что угодно. Но ничего не было и в помине, и следователь в растерянности взглянул на отдалявшийся грот. Огонек факела более не высвечивал фигуру с камнем. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не поверить в то, что старикан мистическим образом переместился прямиком к ним в лодку. Симо закрыл глаза и глубоко вдохнул прохладный сумасшедший аромат моря.

Пусть страхи навсегда останутся на Сиренах Амая.

2

За мгновение до того, как моторная лодка покинула грот, случилось еще кое-что. За отплытием лодки, больше походившей на катер, наблюдал не только Антеро. Со ступеней тихо сошел Тео. Облаченный в наспех надетые драные штаны и пиджак, он напоминал босоногое пугало. Дозорный отправился бы за Амаем и голышом, но рассудок подсказывал, что подземный бог не жаловал голые задницы, иначе бы сам сверкал таковой.

Внутри Тео все возликовало, когда Красный Амай приказал общине прикончить себя. Он знал, что бог тащится от уродств, но разве не лучше душить жертву двумя руками и презрительно щурить при этом два глаза? Для дозорного это означало, что всем этим глазикам и ссохшимся ручкам пришел конец. КОНЕЦ!

А еще Тео не спешил выполнять убийственный наказ. Позднее – да, обязательно. Но не сейчас.

Ему до коликов хотелось сопроводить Амая, потому что тот ну очень скверно ориентировался в собственных владениях. Но таков уж был его выбор – вселиться в глупого богомола с материка. Да, с ним шел экотаон, знавший остров как свои пять пальцев, но дозорный решил, что подстраховка не повредит.

И теперь Красный Амай отправился дальше. Возможно, в другом месте он создаст общину получше, раз эта его так разочаровала. Тео и сам ощущал легкое разочарование и испытывал злобу. И злобу, будто громоотвод, притягивал Антеро.

Духовник сомневался в собственном боге.

Антеро в этот момент предавался мучительным размышлениям. Перед его глазами все еще пылал образ Красного Амая. Да, Симо Ильвес не солгал, когда обещал вернуться, но по какой-то причине следователь не осознавал, что стал другим. По-настоящему другим, а не просто разгневанным мужчиной, товарищей которого убили.

– Ничего, Симо Ильвес, у тебя еще откроются глаза. И откроются они куда быстрее моих.

Он в полной мере постиг, что все, чем он жил, не отличалось от луковой шелухи – было обманкой, сухой и лишенной сока.

Старик не сопротивлялся, когда дозорный взял камень из его руки.

– Ты не отвел взгляда от Красного Амая, когда он приблизился, – сказал Тео, трясясь от злости.

– Только потому, что смотрел во все глаза…

Последним воспоминанием Антеро стала вспышка боли в правом виске.

3

Холодный морской ветер трепал ее волосы, ероша и подбрасывая их. Происходящее было переполнено магией – но только не той, когда на детском утреннике из цилиндра достают обмочившегося от ужаса кролика. Эта магия была взрослой и настоящей, имевшей запах секса и душок сворачивающейся крови.

Эти мысли отпечатались на лице Лины, на котором застыла полуулыбка. Они отправились на этот дивный остров разыскивать сирен и даже сумели похитить одну из них. Разве это не мило? Лина перевела влюбленный взгляд на Марьятту. Та никогда раньше не была на борту лодки и теперь жмурилась от страха.

– Ты будешь жить у меня, маленькая птичка, – прошептала Лина. Ее толстые пальцы заскользили по штанине экотаона. – Мы будем вместе принимать ванну, а по вечерам станем наслаждаться белым вином и виноградом. И каждую ночь будем любить друг друга. Ты – меня, а я – тебя. – Она повысила голос: – Я права, Марьятта? Все так и будет? Какое чудесное птичье имя.

Отвечать сумасшедшей не имело смысла, и Марьятта продолжила жмуриться. Она молила Саргула, чтобы тот обратил взор на это суденышко и заставил его двигаться чуть медленнее. Ну пожалуйста, упади тебе на голову камень!

В своих фантазиях Лина уже набрала для Марьятты горячую ванну. Пена с ароматом бананового мармелада прекрасно увлажнит кожу. Лина не отрицала, что это всего лишь повод увидеть лапы сирены. Хорошенько их разглядев, она и сама двинется по пути загадочного совершенства. Чик-чик, и Лина – настоящая птица!

Она хихикнула, а потом раскрыла рот и издала осторожный звук, похожий на карканье.

Лина не замечала, что за ней наблюдает Ева. На фоне темно-синего неба, усыпанного звездами, глаза девушки сверкали холодными огоньками. Кутаясь в одеяло, Ева пересела на скамейку напротив.

– Лина, я знаю: ты убила Харинова. Симо сказал, что видел его на дне ямы.

– Страсть убила этого горького онанюгу, – пожала плечами Лина.

– Возможно, возможно. – Ева нехорошо заулыбалась. Ее левая рука дернулась к переносице и, поправив сползавшие очки, опала. – А еще я помню, как ты предала меня, Лина. Помню это лучше, чем хотелось бы. Но знаешь что? Я от этого только выиграла. – Она распахнула одеяло и показала бинты, желтые от пота и красные от крови. – Потому что у меня, ты не поверишь, нашли сердце экотаона.

Марьятта распахнула глаза, посчитав, что ослышалась. Но это происходило на самом деле: казалось, Ева влезала в разум Лины и меняла там местами и без того перепутанные лампочки. Она уставилась на вытянутые руки Евы. В ковшике из ладоней дрожало то самое «сердце».

– И знаешь, что мне сказали, Лина? – Ева взглянула на «ампутированный сегмент».

Лине очень хотелось это узнать, и она страстно закивала.

– Сказали, чтобы я передала это следующему экотаону. Ты ведь понимаешь, о чем я? – Ева поднялась, с трудом удерживая равновесие. Одеяло сползло с плеч, оголив ее. – Хочешь получить это, не так ли, дорогуша?

Необъяснимая алчность захлестнула Лину, и она тоже встала.

– Да, очень. Дай это мне, трахнутая ты девка. Дай сейчас же! Дай!

Марьятта поняла, что́ сейчас произойдет. Поняла примерно за пару секунд до того, как это случилось. Она могла бы вразумить Еву, или предупредить Лину, или на худой конец позвать красного человека, управлявшего лодкой. Но ничего из этого она так и не сделала. Кто она такая, чтобы мешать тому, кто горит желанием свести счеты?

– Вот и славно, Лина, очень славно. Что ж, забирай. Оно твое.

Ева размахнулась и швырнула кусок собственной плоти в бархатно блестевшее море.

«Ампутированный сегмент» промелькнул на фоне звезд и исчез.

Лина без раздумий прыгнула за борт. Ступни при этом обожгло, словно в них напихали битого стекла. Лодка дернулась, и Симо, правивший в сторону материка, в ужасе обернулся.

«Я уже учусь летать!» – подумала Лина.

Но восторга поубавилось, когда вода, накрыв ее с макушкой, шибанула по нервным окончаниям металлическим холодом. Боль в ногах исчезла – растворилась вместе с прочей чувствительностью. Яростно рыча, Лина поплыла туда, где, как ей казалось, должно было находиться «сердце». Гребла мощно, непоколебимо, как могла бы грести ожившая каменная статуя. И по мере продвижения вперед статуя все больше изумлялась: волшебного сияния не было и в помине.

«Сердце экотаона» не светилось.

Где-то кричал Симо. Но это было так далеко, что его голос казался призрачным, ненастоящим, долетавшим из другого времени.

Лина, сжав губы, молчала. Температура воды была куда ниже, чем та, при которой плавал Симо. Теплый климат острова сохранил ему жизнь, но здесь, между сушей и Сиренами Амая, под звездным небом, не было ничего, что могло бы лечь на весы выживания.

Лина не знала этого. А если бы и знала, то не смогла бы этим воспользоваться. Ее плотное тело каменной статуи слабело.

Лодка все еще кружила где-то в параллельной вселенной, когда Лина, так и не найдя «сердца экотаона», окончательно утратила контроль над конечностями. Разум твердил, что она держится на плаву, а тело говорило, что это ложь. На поверхности воды парило одинокое «я». И эта точка сознания ничего не ощущала – ни ртутной плотности моря, ни его холодного равнодушия. Сплошная разряженная пелена из мыслей.

Страх смерти попытался растормошить Лину, но ее зубы стучали так сильно, что не получалось вымолвить ни слова, не говоря уже о том, чтобы позвать на помощь. Лодку и далекие выкрики Симо окончательно сожрала темная синева.

А потом Лина услышала голос. Пела ее мать, готовя крошку Лину ко сну. Колыбельная называлась «Как по морю».

И это тоже было по-своему прекрасно.

4

Из книги «Сирены Амая: история шокирующего расследования», Ярослав Доргун, издательство «Черная Древесина», 2023 г., страница 483

«В этом мае газеты России пестрели бесконечными броскими заголовками. „Остров дьявола“, „Немыслимые зверства“, „Чудища с острова“, „Быть сильнее дьяволопоклонника“, „Сатанисты острова Сирены Амая“, „Смертельный „Архипелаг“: всего трое выживших“, „Следователь-убийца все еще на свободе“, „Чем грозят Тельцам Сирены Амая“, „Что носить, если парень поклоняется Сатане“, „Экотаоны – жертвы языческой системы“, „Мама, я люблю дьявола“, „Остров ужаса: десятки погибших“, „Сколько лет грозит за убийство целой общины“ и тому подобное.

Не остались в стороне даже учительские вестники и садоводческие журналы. Последние, к слову, обсуждали особенности выращивания помидоров в вулканической почве, предлагая заменить ее золой с примесью извести. Возможно, в этом и был какой-то сокровенный смысл, но только в том случае, если вам важнее земля, а не то, что на ней происходит.

Что-то из всего этого верно, а что-то – ошибочно. Как бы там ни было, истина довольно проста.

Согласно официальным данным, на Сиренах Амая погибли 148 членов общины Дети Амая и 5 членов следственно-оперативной группы „Архипелаг“. Из 148 погибших членов общины: 41 мужчина, 78 женщин и 29 несовершеннолетних.

Можно сколько угодно скрежетать зубами и доказывать, что Дети Амая заслужили смерти или, напротив, недостойны ее. Но история такова, что на Сиренах Амая проживали люди, которые не имели возможности покинуть остров. Увечные изгои, вынужденные издеваться друг над другом. Я бы мог назвать их сумасшедшими, но разве честно говорить так о тех, кто вышел из Ямы Ягнения, буквально выполз из ее плаценты, цепляясь за все подряд слабыми конечностями?

Каким человеком были бы вы, попади на их место? И что бы вы сделали, очутись в положении, в которое угодил Симо Ильвес?»

Часть V. Наследие Амая

68. Белое лекарство

1

Идя по больничному коридору, Симо в который раз подивился тому, что видит. У него до сих пор возникали сомнения относительно реальности происходящего. Перед глазами то и дело рождались волны, огонь и текущая кровь. Потом они смешивались в торнадо бирюзовых, оранжевых и красных цветов. И этот разноцветный вихрь заглядывал в его душу. Или выбирался из нее. Кто знает…

«Господи, еще немного – и я сойду с ума. – Симо кисло улыбнулся медсестре, которая смотрела на него с нескрываемым испугом. – „Постстрессовое состояние“. Кажется, так это называется».

Он завернул в палату и приободрился, обнаружив там сразу две вещи, в которых так сильно нуждался в последнее время. Первая – улыбка на лице Лены. И вторая – стакан теплого молока, оставленный вместе с подносом на тумбочке.

– Привет, милый. – Лена обняла его. Чересчур крепко, будто тот самый торнадо и впрямь мог его унести. Она чуть отстранилась. – Как ты? Только не ври мне.

– Привет. Спасибо, отлично.

Все-таки соврал. Симо прижался к жене, вдыхая аромат театральной пудры. «Запах», – напомнил он себе. – «Дьявол повсюду, живет среди нас, выплясывая чечетку даже по воскресеньям. Заплатите ему, ведь он старается. Аминь».

Симо втягивал этот крахмальный и частично безвкусный аромат с ее шеи, как наркоман – дозу. Взглянул в окно. Снаружи, под самой крышей мира, сияло майское солнце. Прошло уже шесть полных дней с тех пор, как они выбрались из того ада.

– Хмара сказал, что заживление идет по плану. Хотя я, конечно, срыгнул ему разок на пеленку. Господи, прямо как младенец.

Лена слабо улыбнулась. Хмара был гастроэнтерологом, знавшим о желудке больше, чем о том, как ухаживать за собственной бородой. Довольно неряшливой, надо отметить. И бородач с явным удовольствием заставлял Симо глотать всякие неаппетитные зонды на трубках, чтобы потом с видом бывалого рыболова вытягивать их на поверхность.

Симо поежился, почувствовав привкус пластика во рту, и потянулся за молоком. Сделал глоток. Настоящее блаженство. Теперь каждая порция ощущалась теплым шелком.

– А как в остальном, Симо? – настаивала Лена. Ее серые глаза сканировали Ильвеса.

Симо с сожалением посмотрел на стакан, уже пустой, и пожал плечами. Стакан вернулся на тумбочку.

– Завтра домой, как я и говорил.

– Не прикидывайся, Симо Ильвес. Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Да, он понимал. Только вот легче от этого не становилось. И дело не в том, что от него ждали какую-то иную правду, нежели ту, что он поведал. Нет, он вполне мог пересказать эту мерзость снова. Слушатели побледнеют и в сотый раз. Просто он не расскажет чего-то нового, будет стоять на своем, и это, наверное, тоже свидетельствовало о том, что он не в себе.

На следующей неделе должны были состояться сразу два слушания, первые из многих. Одно – в Кемском межрайонном следственном отделе, проводимое дисциплинарной комиссией совместно с ребятами из прокуратуры. И второе – в Кемском районном суде.

Если так посмотреть, то суть слушаний была довольно проста: виноват ли Симо Ильвес хоть в чем-либо и что с ним, таким неуклюжим кретином, делать? Все так или иначе сводилось к обвинениям во множественных смертях.

Симо не заметил, как взял шариковую ручку, которой периодически делал заметки в блокноте, и начал ее грызть. От его сознания ускользнуло и то, что он забрался на кровать, пристроил на ногах в больничных штанах ноутбук и отрыл чистую страницу текстового редактора.

К нему, озадаченному собственными мыслями, подошла Лена. Запечатлела на его щеке прощальный поцелуй. Этот бой он должен выиграть сам, и она верила, что у него получится.

Правда, глубоко в душе она испытывала тревогу. Симо напоминал ей астронавта из фильма ужасов, вернувшегося с орбиты. Вроде бы все то же: мимика, губы, запах кожи, – но за всем этим словно зрела чужая жизнь, готовая выбраться наружу, чтобы пожрать мир. Порой она действительно понимала, что́ видит в его глазах, все чаще принимавших мечтательное выражение. И тогда ужас махал ей черной ручкой со дна рассудка.

Лена готова была поклясться, что Симо понравилось все, что он пережил. Абсолютно все. Но в первую очередь – то ощущение, которое он испытал, когда играл кошмарного божка, мстящего за нанесенную обиду.

– Ты бы хотела попутешествовать, Лена? Может, сменить место жительства? Как тебе идея?

– Как мне? – Лена удивилась, но не потому, что слышала это, а потому, что Симо говорил об этом осмысленно. Впервые.

Он поднял удивленные глаза:

– Ты что-то сказала?

И осмысленность пропала, исчезла. На поверхность его сознания словно вырвался пузырь, несший чужие слова. Так уже было около восьми раз. Лена невольно считала эти жутковатые моменты. Сперва Симо задавал странные вопросы – о путешествии, других местах, – а потом удивлялся, когда она пыталась выяснить, что именно он имел в виду.

– Ничего, – наконец сказала она. – Просто мысли вслух. Покажи им, чемпион.

Улыбнувшись мужу чуть грустной улыбкой, Лена вышла.

2

Симо занес пальцы над клавиатурой. Он был убежден, что за атакой на его персону стояла та парочка. Да, именно она. И это знание что-то да весило.

Тем поздним вечером он, Ева и Марьятта добрались до юго-восточного городского причала. По иронии судьбы именно отсюда «Архипелаг» отбыл на остров. Было около одиннадцати, и для скучающего охранника они выглядели кучкой бродяг, угнавших чью-то лодку. Отчасти так оно и было. Вид пистолета немало поспособствовал поднятию настроения охранника. Тот даже согласился вызвать полицию и, чего уж там, «Скорую».

Тогда-то и начались первые странности.

Личность Симо установили и подтвердили, но ему все равно не сразу удалось убедить Мирослава Усова, поднятого по такому случаю из постели, в необходимости отправки людей на Сирены Амая.

Руководитель департамента береговой охраны противился этому так, словно его яйца покусывал аллигатор, которому очень и очень не нравились положительные ответы. «Только скажи „да“, и я получу такой жалкий ужин, что лишь раззадорю аппетит», – говорила эта пасть. По крайней мере, у Симо сложилось именно такое впечатление.

Худшее ждало впереди. Куратор их миссии, Степан Сальников по прозвищу Чабан, погиб несколькими часами ранее, разбившись на пути в Корг. Эта новость едва не выбила Симо из седла. Выходило так, что аллигатор прошелся пастью не только по промежности руководителя департамента береговой охраны, но и по его заместителю. Причем заместителю достался смертельный укус.

А потом заявился и сам аллигатор – в образе парочки из Управления пограничной службы ФСБ. Ульяна Жгилева и Филипп Зимин. Симо имел возможность оценить их. Рукопожатия сказали о многом, а лица – еще больше. Это были скучающие убийцы, к тому же любовники. О последнем говорило то, насколько близко они стояли друг к другу.

Руки этих двоих тосковали по сопротивлению, какое дает плоть, оказавшись под лезвием. Касания чуть жадные, но в меру, со знанием дела. Лица – с выражением показушной вежливости, без эмоций и намека на улыбку. Говорили немного беспокойно. Так, будто присутствие Симо чертовски нервировало их.

В основном они доказывали, что сию минуту невозможно что-либо сделать. Потому что сперва следовало получить одно разрешение, а потом другое, да и нужный человек уехал в какой-то там домик, чтобы хорошенько отодрать женушку на свежем воздухе. Или не женушку, а ее талантливую дублершу. А все потому, что теперь Сирены Амая – закрытая территория. Этакий человеческий заповедник, в котором проживал коренной народец. И плевать, что там все пылало.

Если сравнить бюрократию с катушкой, на которую наматывают проволоку отказов, то Жгилева и Зимин владели самым большим в мире мотком.

Наконец Симо позволил себя отвезти в городскую больницу, чтобы уже оттуда спорить со всеми слабым охрипшим голосом.

У дежурного врача приемного отделения полезли глаза на лоб при его появлении. Марьятта тем временем проходила общее обследование, а Еву осматривали в хирургии. Симо же сделали промывание желудка, перебинтовали и дали стакан теплого молока.

Это было рискованно, но врач, неулыбчивый низкий мужичок, все же настоял на приеме «белого лекарства». По его словам, молоко могло дезактивировать неизвестные на тот момент токсины. Слава богу, пищевод Симо не сузился из-за повреждений настолько, чтобы пришлось лезть туда всякими расширителями.

Информация о погибших на Сиренах Амая стала еще одним ударом.

К тому времени, как отряды береговой охраны и спасателей добрались до общины – полученные разрешения не торчали у них разве что из задниц, – на острове остались одни мертвецы. Это случилось ближе к четырем утра. Тела исчислялись десятками.

Дети Амая, которые не сгорели и не задохнулись в огне, перебили друг друга. Победители покончили с собой. А все потому, что Симо Ильвес поддался необъяснимому темному порыву. Да, он знал, что там находились дети, но в тот момент ничего не мог с собой поделать.

Когда на следующий день у его палаты образовалась очередь, Симо рассказал все как есть. Что он, пытаясь спасти себя и остатки группы «Архипелаг», притворился чертовым богом. Очень и очень злым богом. Умолчал лишь о том, что они с Евой сделали у всех на глазах. Это было их личное дело, как бы нелепо это ни звучало. Насколько он знал, Ева и Марьятта тоже вымарали эту сценку из показаний, хотя они об этом и не договаривались заранее.

Пока Симо лечился, его рассматривали, изучали и опрашивали. Если точнее – рыли ему могилу, используя такие термины, как «превышение служебных полномочий», «халатность» и «непрофессионализм». Так продолжалось до тех пор, пока Жгилева и Зимин не пропали с радаров.

Это случилось в тот момент, когда у всех возник очевидный вопрос. А почему вообще существовала община, практиковавшая пытки и жертвоприношения, но именуемая по какой-то причине «коренным и малочисленным народом»? Да еще и зарегистрированная в день обнаружения трупа? Это была та ситуация, когда «дважды два» сработало безукоризненно, дав искомое «четыре».

И аллигатор бежал.

– Что ж, Симо, похоже, у тебя достаточно аргументов, чтобы попытаться хоть что-то сделать. Не спасешь себя, так хоть пару хвостов подпалишь.

Пальцы Симо застучали по клавиатуре. На экране появились первые слова.

«Примерно в 08 час. 30 мин. 26 апреля, в среду, недалеко от поселка Пираостровск было найдено тело…»

69. Кто будет жить

Через день после того, как Симо Ильвес засел в палате за ноутбук, чтобы дать развернутое пояснение относительно обвинений, в кафе «Горячее горячего» вошли двое – улыбчивый парень и женщина с холодным взглядом.

Это было пятого мая, около двух пополудни. В приоткрытую остекленную дверь влетали капли, брошенные ветром. Погода в Иркутске оставляла желать лучшего. Карелия будто преследовала этих двоих. Те же облака, сочившиеся дождем. Та же серость, облепившая окна.

Филипп заказал себе граниту из шоколада и мяты и сделал это отнюдь не из-за любви к сладкому. Потерявшая в последние дни аппетит Уля ограничилась чашкой кофе. Оба молчали, поглядывая на улицу Байкальскую, терявшую цвета из-за непогоды. Резкой желтой вспышкой пролетел чей-то зонт.

Когда принесли заказ, Филипп снял с шоколадной поверхности десерта веточку мяты и положил ее в рот. После этого десерт был отодвинут в сторонку. Ясные голубые глаза парня, выражаясь языком Хемингуэя, были глазами пулеметчика. И сейчас пулеметчик целился в лицо собеседницы.

– Просто скажи: он будет жить или нет? – нервно потребовал Филипп. – Знаешь, не хочу лишней мелодраматичности. Так что, пожалуйста, не играй в бога, снимая его с крючка в самый последний момент.

– Бога… – Уля вдохнула аромат кофе и тоже отодвинула его. Положила локти на стол, сцепив пальцы рук. – Ты видел его, Фил. Что ты о нем скажешь?

Филипп вздрогнул. Он никогда раньше не встречался с Симо Ильвесом и впервые увидел его на том городском причале. Вид сорокалетнего мужика, впитавшего всем телом учение Красного Амая, привел его в замешательство. Филипп словно оказался рядом с включенной черно-красной лампой, которой управляла пока еще нетвердая рука. И находившийся за пределами света, казалось, мог в любой момент спросить: «Почему твоя вера так слаба, Фил? Почему слаб ты сам? Почему ты оплошал?» И сотни других «почему», способных вызвать приступ вины.

– Скажу, что он чертовски напугал меня, – наконец выдавил Филипп и ощутил облегчение. Сознаться в этом было куда легче, чем носить подобную свинцовую тяжесть в себе.

– Ты же не думал, что мы отстранились только потому, что нам сели на хвост? – Уголки губ Ули задрожали, точно не могли решить, подняться им или опуститься.

– Черт, он и тебя напугал!

Уля повернула голову к окну. Разбивавшиеся о стекло капли становились все тяжелее.

– Вот тебе и ответ, – проговорила она. Разводы воды приковали все ее внимание. – Вопрос в том: будем ли жить мы?

– Ну-ну, ты преувеличиваешь, – с сомнением заявил Филипп. – Мы – его верные последователи. Мы…

– Мы не верили в его существование, Фил. Всего лишь сходили с ума, понимаешь? Баловались.

Это было слишком просто и одновременно – невероятно глубоко, как бездонная могила, которая вела прямиком к центру планеты, ее адскому ядру, и Филипп ощутил это всей кожей.

Вдобавок это был их первый откровенный разговор за последнее время.

Они не могли самостоятельно связаться с общиной – в этом плане Дети Амая были очень упрямы, – но сделали все, чтобы отсрочить появление сил материка на острове. Так они дали Антеро и остальным время убраться куда подальше. И те смогли бы это сделать – будь они живы, разумеется. Сирены Амая повстречали береговую охрану и спасателей обугленным лесом, смрадом и кучами изуродованных огнем тел.

Община вымерла, и Уля странным образом чувствовала на себе груз вины. Только не перед мертвецами, а перед Симо. За то, что Красный Амай остался без паствы.

Это было столь нелогично и абсурдно, что она, будучи не в силах озвучить это, замкнулась в себе. Так продолжалось ровно до этого самого момента. Они покинули Карелию, и Уля стала искать место, откуда Красный Амай смог бы беспрепятственно сделать свой первый шаг.

Выбор пал на Иркутскую область, где в глуши, если верить слухам, можно было сыскать деревушки настолько сумасшедшие, что Амаю и пальцем шевелить не пришлось бы, чтобы его там приняли.

– И что мы будем делать, Уля? – спросил Филипп. Его тоже увлекли узоры, оставляемые водой на стекле.

– То же, что и раньше, Фил, что и всегда. Мы будем служить. Только не образу, а человеку, – ответила Уля.

«Служить не образу, а человеку», – повторил про себя Филипп и улыбнулся. Ему это определение нравилось.

А узоры на стекле все вились и вились.

70. «Судьба убийцы»

Из газеты «Кемский городовой», среда, 26 июля, первая полоса, «СУДЬБА УБИЙЦЫ», Ирина Ступинкова

«На этой неделе вся Россия, затаив дыхание, ждала решения по делу бывшего следователя Симо Ильвеса, обвиняемого в непреднамеренном убийстве 148 членов общины Дети Амая, среди которых было 29 детей. По всей стране шли ожесточенные споры, суть которых сводилась к простому вопросу: виновен этот человек или нет?

Во вторник, сразу после слушания, проводимого по просьбе защиты в закрытом порядке, стало известно, что Симо Ильвес был оправдан по всем пунктам обвинения.

Его действия, связанные с формированием следственно-оперативной группы „Архипелаг“, суд признал обоснованными и имевшими под собой практическую необходимость в привлечении сторонних специалистов. В состав группы были включены Борис Харинов и Ева Ивкова, не имевшие специальных навыков самообороны или проведения оперативно-разыскных мероприятий.

Отправной точкой расследования стала неизвестная девушка, обнаруженная со следами насильственной смерти 26 апреля в административной зоне поселка Пираостровск. В ходе операции по установлению личности преступника и его поимке Харинов был убит, а Ивкова – серьезно травмирована.

Помимо изучения доказательств, включая показания двух единственных свидетелей, Ивковой и девушки-экотаона по имени Марьятта, суд заслушал специалиста из ГБУЗ „НИИ СП им. Н. В. Склифосовского ДЗМ“. В результате суд пришел к выводу, что Симо Ильвес испытывал сразу несколько опьянений, в том числе пребывал в состоянии аффекта, а значит, не имел возможности предвидеть последствия собственного деструктивного поведения.

Редакция „Кемского городового“ узнала, что ценой оправдательному приговору стала карьера следователя. Источник редакции, пожелавший остаться анонимным, сообщил следующее: „Да кто вообще в здравом уме признает Ильвеса виновным во всем этом бардаке? Собаке была нужна кость, и она ее получила. Что же касается того, что с Ильвеса пытаются стрясти гроши за пластику Ивковой, – пусть выкусят. Если надо, всем миром скинемся. Пода́витесь“.

По имеющейся у редакции „Кемского городового“ информации, Симо Ильвес и его супруга Елена Ильвес навсегда покинули Кемь. Елена Ильвес, проработавшая актрисой Кемского театра „Вельзевул“ свыше пятнадцати лет, взяла расчет за сутки до того, как стали известны результаты этого резонансного дела».

(продолжение на стр. 2)

71. Черная внутри

Лекция подходила к концу, и Ева ощущала знакомое першение в горле, сопровождавшее всякий раз полуторачасовое выступление. Вдобавок в зале было жарко.

– Фрейд утверждает, что религия – общечеловеческий навязчивый невроз, – произнесла Ева, ловя на себе внимательные взгляды. – Иными словами, все мы – больны, но только потому, что решили во что-то верить. Однако вы не назовете ребенка, верящего в магию Нового года, нездоровым или озабоченным дарами, представляющими явный эротический подтекст, если говорить языком того же Фрейда. Хотя кто знает. Все эти штуки, завернутые в разноцветную бумагу, и впрямь заставляют воображение понервничать, правда?

В зале послышался смех.

– Поэтому мне ближе то, что сказал Ганди, а именно: «У Бога нет религии». Это означает, что пути веры, сколь многочисленными бы они ни были, всегда ведут к одному истоку. – Ева окинула зал проницательным взглядом. – Выбор за вами.

Зажегся свет, и послышались аплодисменты. Наступал самый сложный этап лекции – вопросы. Ева не рассчитывала, что ей удастся выбить для своего выступления помещение, которое будет лучше школьной столовой, однако же вот она – стоит за кафедрой на сцене киноконцертного зала Центра культуры и спорта. И все четыреста шестьдесят мест заняты, не говоря уже о том, что и в дверях скопились слушатели.

К микрофону, установленному в проходе, подошел парень, явно студент. В руках он сжимал книгу «Сирены Амая: история шокирующего расследования», размазывая отпечатки пальцев по ее глянцевой обложке с птицами и кровью на прибрежном песке.

«Ну вот, ненавистная книжица нашла еще одного сумасшедшего читателя», – подумала Ева, готовясь к худшему развитию событий.

В ее разуме опять возникло нечто, что при ближайшем рассмотрении имело черты зависти и раздражения. Как этот Ярослав Доргун, откуда бы он ни свалился, сумел за четыре месяца собрать все, что касалось того расследования на Сиренах Амая, и изложить это на пятистах страницах своего дрянного опуса? Интервью, статьи, протоколы, заключения, судебные материалы – писака раздобыл все, что было возможно.

– Ева Григорьевна… – начал парень.

– Можно просто Ева.

– Хорошо, спасибо. Скажите, Ева, а вы не думали написать книгу обо всем этом?

– Как вы знаете, книга уже написана. Если не ошибаюсь, она у вас в руках.

– Да, но эта книга написана не вами, не одним из участников тех событий. Здесь просто выдержки и саркастичные мыслишки.

Еву переполнила благодарность к этому парню. «Саркастичные мыслишки? – повторила она про себя. – Это ты метко сказал, дружок. Очень метко».

– Ну, я об этом и впрямь подумывала – засесть за пишущую машинку. Возможно, когда-нибудь это случится.

– А что бы вы написали о том моменте, когда криминалист Лина Щурова неожиданно выпрыгнула из лодки? Доргун пишет, что ее разум к тому моменту был нестабилен, но она тем не менее последовала за Симо Ильвесом. Вы сами знаете, по какой причине.

И парень снова превратился в отвратительного говнюка, влюбившегося в посредственную писанину. Ева нахмурилась:

– Уступите место другим.

Парня начали теснить, но он успел выкрикнуть:

– Вы заставили Щурову выпрыгнуть за борт, не так ли? А что стало с вашей начальницей? Ее смерть тоже была результатом помутнения чьего-то рассудка? Вашего, да? Вашего?!

– Лекция окончена. Всего хорошего.

В зале поднялся неодобрительный гул. Как-никак со сцены уходила звезда, выступления которой безуспешно пытались купить многие федеральные каналы, хотя суть этих выступлений и сводилась к тому, во что человек может и должен верить. Еще немного – и на Еву нацепили бы ошейник телевизионного проповедника.

Она отправилась за сцену, и воспоминания, будто псы, вцепились в нее. Да, прошло около четырех месяцев с того безумного дня, но образы по-прежнему ярко тлели в ее разуме.

Пока Симо с хрипом что-то доказывал на том причале, ее и Марьятту увезли в городскую больницу, где их обследовали и буквально через сутки отправили в «Амальгаму», одну из лучших московских клиник пластической хирургии. Но этого бы никогда не случилось, не просочись информация о кошмаре Сирен Амая в прессу. Вероятно, наверху рассудили так: если уж наши задницы вот-вот натрут перцем за какой-то там остров, так почему бы не взяться за добрые дела прямо сейчас?

В результате Ева получила лучший грудной имплант, на который нашлась замечательная бархатная кожа, содранная с внутренней поверхности ее бедер. А еще она понятия не имела, откуда взялся сосок взамен утраченного, но спрашивать об этом было почему-то страшно.

На этом добрые дела чиновников начали расползаться по швам, и счет в несколько сотен тысяч за пластику Евы отправили на адрес Симо Ильвеса, не забыв при этом инициировать отдельный судебный процесс в отношении бывшего следователя. Ева была категорически против, но она не имела доступа к этому вентилю жадности. Зато счета Марьятты полностью покрыло правительство Карелии.

А вообще жизнь «после» была тяжела.

Еще до того, как Ева получила возможность просвещать людей относительно веры, скончалась Регина, фанатка глиняных и прочих Иисусов. Смерть ее была довольно странной. Ее нашли у себя дома, в ванной, полной воды и крови. Холодную. Мертвую. Со срезанными грудями. Там же плавала самая большая статуэтка Иисуса.

Не то чтобы кровожадность стала второй натурой Евы, но она до сих пор жалела, что не успела сказать этой дуре все, что полагалось. Потому что нельзя отрицать другие религии. Это все равно что, глядя на огонь, утверждать, что существует только вода.

Возможно, ничего этого и не случилось бы, не побывай Ева на Сиренах Амая. Но она побывала. Некая сила, черная и красная, бьющаяся где-то в области живота, вынудила Еву нанести Регине визит через неделю после возвращения из клиники. Она просто подумала, что было бы неплохо вышибить фанатку Иисуса из этого мира, а заодно очистить от нее мозги, в которых та прочно обосновалась со своими язвительными комментариями.

Сила, обитавшая в Еве, подсказала, где находиться в тот или иной момент и что делать. Так что изгнание Регины во тьму прошло без проблем… и лишних жертв.

Если так подумать, Ева обрела куда больше, чем потеряла, кто бы что ни говорил. Даже ее мать, каявшаяся за излишне громкое пускание газов, не находила в случившемся никакого высшего промысла. Но что вообще понимал человек, носивший коронки из церковного серебра?

Из водоворота мыслей Еву вырвал голос Плотникова, парня, работавшего здесь же, в киноконцертном зале, и по совместительству отвечавшего за организацию лекций. Ева не помнила, когда он появился. Жизнь для нее текла слишком медленно, будто навечно сконцентрировавшись в одной точке – в Сиренах Амая.

– Жаль, что так вышло с тем придурком, – заискивающе сказал парень.

– Ерунда. – Ева открыла дверь и зашла в гримерку, которой пользовалась перед лекцией.

– К следующей неделе починят кондиционер, я узнавал, и будет уже не так жарко. Хорошо, правда?

– Лекций больше не будет.

– Что? – На лице Плотникова, столь наивном, что хотелось влепить пощечину, застыло удивление.

Ева посмотрела на него и подумала, что могла бы кое-что сделать для этого дурня. Она сжала его щеки ладонями и поцеловала в губы.

– Я уезжаю, – добавила она.

– Что? Куда?

Но Ева уже не слышала его. Она выскользнула из гримерки и через задний ход вышла на улицу. Погладила себя по намечавшемуся животику, который уже где-то через месяц будет бросаться в глаза окружающим. Теперь она тоже черная внутри, как и отец этого малыша.

Ева улыбалась. Она смотрела на чистое небо, но вспоминала зеленую хвою над головой. В сумочке лежала одна из тех открыток с изображением Сирен Амая в солнечную погоду, которые в последнее время стали очень популярны. Открытку бросили в почтовый ящик примерно две недели назад. Ни обратного адреса, ни почтовых данных, ничего.

И лишь цифры на обороте: «53.944415, 104.679414».

«В конце концов, у Бога нет религии, – с усмешкой подумала Ева, – кроме той, где он имеет форму человека».

72. «Опись Москвы»

Из газеты «Опись Москвы», среда, 30 августа (страница 2)

«Накануне стало известно о трагической кончине писателя Ярослава Доргуна, известного по таким книгам-расследованиям, как „Ветреный холм“ и „Теория мертвеца“. Его обнаружили вчерашним вечером, 29 августа, в собственной квартире на Кутузовском проспекте.

Согласно предварительным данным, Ярослав Доргун скончался от насильственных действий. Подробности смерти не разглашаются, но уже сейчас известно, что в его желудке обнаружили 11 шариков из лавового камня. Имеются ли на них какие-либо символы – уточняется.

Такие же артефакты члены сатанинской секты Дети Амая вводили своим жертвам незадолго до смерти. Именно их ритуалы и деятельность Ярослав Доргун осветил в своей последней книге-бестселлере под названием „Сирены Амая: история шокирующего расследования“.

Знакомые Ярослава утверждают, что в последнее время он был одержим поисками Симо Ильвеса. По заверениям самого писателя, он определил, куда мог направиться бывший следователь. Более того, Ярослав, со слов близких, уверял, что мифический Красный Амай вернется, что демон сменил шкуру и теперь готовится к решающему броску.

К сожалению, результатам этого расследования уже не суждено увидеть свет. Вместе с тем, по имеющейся информации, Ярослав Доргун оставил послание тем, кто пожелает продолжить его дело.

Но найдутся ли храбрецы после случившегося?»

(продолжение на стр. 6)

73. Марьятта

Воздух августовских сумерек пах сладостью, в которой явственно ощущались первые нотки осеннего гниения. На острове никогда не было таких запахов. Там могло пахнуть переваренным картофелем, морской солью, тухлыми яйцами, но сладостью осени – никогда. Марьятту переполняло робкое ликование: когда ты уже знаешь, что займешься чем-то интересным, но кричать об этом еще нельзя.

Сейчас она как никогда была уверена в своем теле и том, что собиралась сделать. Она бы даже рискнула назвать себя модницей. Лаймовые кюлоты и пиджачок с закатанными рукавами. Белые кроссовки. Широкие темные очки прятали встревоженный взгляд, от которого никак не удавалось избавиться. Отросшие волосы обрели здоровый цвет темной карамели.

Но что важнее – под футболкой находились две аккуратные женские грудки. Да и внизу был полный порядок. Врачи, ох, эти замечательные врачи в белоснежных халатах хорошо позаботились о ней.

Изменения коснулись не только восстановления грудей, но и той ее части, которая в первую очередь характеризовала ее как женщину. Теперь Марьятта была способна принять мужское семя, что бы оно в себе ни несло: злобу или любовь. Ради этих и других изменений ей пришлось пробыть в клинике почти три месяца. Операций было так много, что от постоянного наркоза днями кружилась голова.

Вдобавок ей докучал тот писатель. Он сыпал и сыпал вопросами, и Марьятта уступила ему, рассказав о Детях Амая все, что знала. Но уступила с одним условием: что ее не упомянут в книге. Но всем и так было понятно, где порылась собака.

Так проходили ее дни в клинике. Вскоре к грудям добавилось еще кое-что – новые ступни. Хотя новыми они, конечно же, не были. Сейчас они походили на лодочки с белыми стежками швов сверху и снизу. Разумеется, пальцев это не прибавило, да и ходить было все еще чуточку больно. Но кого волновали такие мелочи?

Марьятта осторожными шагами направлялась вглубь парка. Ее не смущали фонари или редкие прохожие, наслаждавшиеся вечером. Для задуманного ей все равно понадобятся свет и публика, ведь так?

В мире материков все решали разнообразные правительства, и о том, как быть с ней, тоже задумались.

У нее был шанс отправиться в любую часть страны, чтобы там забыться и влиться в общество. Но Марьятта предпочла остаться в Карелии, только подальше от Белого моря, на берегу которого она родилась. Петрозаводск с радостью принял бывшего экотаона. Ее поселили рядом с центром социализации, и первое время Марьятта никак не могла поверить, что живет в собственной квартирке, в которой, кроме нее, никто и никогда не появится.

Она была счастлива. Но разве нельзя быть счастливее на капельку больше?

Приметив удобный склон в листьях, рядом с которым проходила тропинка, Марьятта начала раздеваться. Она постелила пиджачок и стянула футболку. Грудки на мгновение приковали ее восторженный взгляд. Но нет, это не для нее, и она опустилась на пиджачок, принялась расшнуровывать кроссовки.

В квартире осталась открытка с картинкой Сирен Амая и теми странными цифрами на обороте. Марьятта уже знала, что так обозначают координаты. Место, куда ее приглашали, находилось где-то в Иркутской области. Возможно, она туда наведается, чтобы увидеть пару знакомых лиц. Когда-нибудь, но не сейчас.

Наконец она полностью разделась, после чего улеглась на свою же одежду. Немного раздвинула ноги, показывая, что ничем не отличается от других женщин. Раскинула руки и ощутила, как из уголков глаз по щекам побежали слезы. На этот раз кто-нибудь обязательно спустится к ней в колодец.

Марьятта все еще слышала сирены острова.

Примечания

1

Говард Филлипс Лавкрафт (1890–1937 гг.) – американский писатель, работавший в жанре ужасов, мистики и научной фантастики.

2

Это правда. В 1969 году некий Антон Шандор Лавей, основатель Церкви Сатаны, написал указанный труд, позиционируя его как настольную книгу сатаниста.

3

Основы религиозных культур и светской этики.

4

Основы духовно-нравственной культуры народов России.

5

«Гюрза» – пистолет силовых подразделений специального назначения.

6

Чумной доктор, или врачеватель чумы – устоявшееся в средневековой и ренессансной Европе определение врача, основной обязанностью которого являлось лечение больных бубонной чумой, или «черной смертью», в особенности во время эпидемий. Начиная с XVII века отличительной особенностью чумных докторов стал особый защитный костюм с оригинальной «носатой» маской, напоминающей клюв птицы.

7

Фальшфе́йер – пиротехнический сигнальный огонь в виде картонной или эбонитовой гильзы, наполненной сигнальным пиротехническим составом и оснащенной пиротехническим воспламенителем.

8

Принятое сокращение следственно-оперативной группы.

9

ОРМ – оперативно-разыскные мероприятия.

10

Семафорная азбука – передача информации на расстояние с помощью сигнальных флажков и соответствующих положений рук.

11

«Позови меня с собой» – песня композитора, поэта и певицы Татьяны Снежиной. Особую популярность песня обрела в исполнении Аллы Пугачевой.

12

«Улицы разбитых фонарей» – популярный сериал о буднях сотрудников милиции (позднее – полиции).

13

Маносфера – сеть мужских онлайн-сообществ, выступающих против расширения прав и возможностей женщин и пропагандирующих антифеминистские и сексистские убеждения.

14

Гидроцефа́лия – водянка головного мозга.

Content

Николай Николаевич Ободников
Сирены Амая

Часть I. Берега

1. Наказание Аннели

2. Находка Пикуля

3. История шокирующего расследования (стр. 4)

4. Холодный пляж

5. Зыбкий след

6. Экотаон и камни

7. Загадки секционной

1

2

8. Специалист

9. Разгадка

1

2

10. Запоздалое озарение

11. Экспертиза и яд

1

2

12. Вечер «Архипелага»

1

2

3

4

5

6

13. Беседа (фрагмент 1)

Часть II. Сирены Амая

14. Отплытие

15. «Твисты планеты»

16. Дозорный

17. Марьятта и Яма

1

2

18. Знамение

1

2

19. Жало

20. Тревоги Чабана

21. На острове

22. «Поющие пещеры мира»

23. Марьятта бежит

24. Дети Амая

1

2

25. «Северная Звезда»

26. Храм Амая

1

2

3

27. Беглец

1

2

3

28. История шокирующего расследования (стр. 276)

29. Покровители

1

2

3

Часть III. Черная месса

30. Самый зоркий и усидчивый

31. Омовение

32. Странное желание

33. Зубы и заяц

1

2

34. Вмешательство

35. Тео и богомолы

36. Беседа (фрагмент 2)

37. Прямиком на дно

38. Подготовка

39. Тигр

40. На дне

41. Между строк

1

2

42. Юсси и колокол

43. Тьма и рыбы

1

2

44. Информационный след

45. На берегу

46. Шемхамфораш

47. Еще одна ложь

48. Будущий экотаон

1

2

49. Харинов принимает решение

50. Прыжок Назара

51. Радость Лины

Часть IV. Краснее красного

52. Из глотки

1

2

3

53. Марьятта и выбор

54. Чванк

1

2

55. Пара звонков

56. Вскрытие

57. Тео и красный зверь

58. Беспокойство Антеро

59. Пастух

1

2

3

4

5

6

60. Судьба шляпки с черными лентами

1

2

61. «Толчок бедром», выпуск № 25

62. Дочери Саргула

1

2

3

63. Револьвер и камень

1

2

64. Со дна

65. Беседа (фрагмент 3)

66. Красный Амай

1

2

3

4

5

67. Последние

1

2

3

4

Часть V. Наследие Амая

68. Белое лекарство

1

2

69. Кто будет жить

70. «Судьба убийцы»

71. Черная внутри

72. «Опись Москвы»

73. Марьятта

Примечания