Андрей Орлов

Честь пацана

Братья по улице. Романы о подростковых бандах позднего СССР

Художник – Павел Магась

© Орлов А.Ю., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава первая

Как я влез во все это?

– А хрен его знает, товарищ майор. Как-то влез…

Я вырос в полной семье, в любви и гармонии. Отец, Андрей Васильевич Шефер, преподавал научный коммунизм в Казанском госуниверситете, возглавлял кафедру с одноименным названием. Мама трудилась секретарем в деканате того же вуза. Имелась сестра Светка – малолетняя вредина, моложе меня на шесть лет. Домашняя обстановка не напрягала. Мама – тихая и заботливая. Отец тоже не вводил в семье строгие порядки. Но профессия все же накладывала отпечаток. Любил поучать, пусть и не назойливо, читал лекции в домашней обстановке – каким ценностям поклоняться и с кого брать пример. Воспитывал меня в духе законопослушания и поиска справедливости. Не всегда эти вещи сочетались, но тогда еще я об этом не знал. В 84-м, когда я перешел в десятый класс, мы переехали из Казани в Уфу – отца назначили проректором по учебной части тамошнего универа. Дали ведомственную квартиру в центре, хорошую зарплату. Маме тоже нашлась работа. Там я окончил школу с сопутствующими «университетами», выучился драться в секции по боксу, получил первый опыт интимных отношений. Аттестат о среднем образовании был неплох, всего лишь две тройки: по химии и по труду. Химичкой была злобная малообразованная девственница – вместо «молекула» говорила «молёкула». А в радиоделе я был непроходимый дуб. В том же году с легкостью поступил в тамошний электротехнический институт на факультет машиностроения. Отучился целый год, скучно стало, понял, что это не мое. Перебивался с двойки на тройки, просто не мог себя заставить учиться. «Профессиональное выгорание, Андрей Андреевич? – ехидно осведомился декан, ставя мне недопуск к сессии. – С вашим именем и отчеством следует ответственнее относиться к жизни». Андрей Андреевич Громыко уже не был министром иностранных дел, но остался в памяти народной. Как говорили в нашей среде: «Если хочешь стать солдатом, обругай декана матом». Я не стал это делать, воспитание не позволило. Знал, что все равно призовут. Папа не помог, не имел соответствующих связей, да и не стал бы я ими пользоваться. Два года пролетели, служил в Пскове, мама в Уфе молилась, чтобы не отправили в Афганистан. Так и не отправили. А я был не против послужить стране на поле боя. Так что по горам за душманами не бегал, но подготовку получил основательную, плюс занятия по самбо, тот же бокс. Вернулся – в дембельском сиянии, в зеленом берете, заломленном на макушку, – ахнула подросшая Светка, прилипла ко мне как пиявка. Прослезился отец, рухнула в объятия мама. Из зеркала смотрел осанистый светловолосый парень при полном неуставном параде…

В армии казалось, что только вернешься – и весь мир упадет к твоим ногам. Реальность оказалась сложнее. В целом неплохо, но… Родители настаивали, чтобы я продолжал учебу: восстановился, кое-что досдал. К тому и склонялся. Но время было, устроился в закрытый НИИ учеником слесаря. Приятно было осознавать, что и моя мелочовка, выточенная в тисках, летает где-то в космосе…

В подобных учреждениях в этот год выплачивали бешеные премии. Почему? Загадка. После трех месяцев работы суммы в квитках стали зашкаливать. Оторопь брала, неужели коммунизм настал? Но в магазин заглядывали – нет, все в порядке, еще не настал. Покупать, как и прежде, было нечего. У населения скопились излишки денежной массы, и если вдуматься, ничего хорошего в этом не было. Все сносное приобреталось на базарах и барахолках, и цены там были космические. Но работать мне нравилось, и все чаще возникала предательская мысль: а счастье ли в высшем образовании?

Неприятности уже подкрадывались. Заболел отец. В диагнозах я не разбирался, но что-то было не в порядке с кровью. Мать с отцом твердили хором: все хорошо, просто устал, болячка несерьезная. Но ходили как в воду опущенные, и однажды правда вылезла: рак крови. Слава богу, что начальная стадия. От Светки скрывали, но она росла не дурой и зрение имела хорошее. Мама украдкой плакала, отцу все труднее было передвигаться. Он пока еще ездил на работу, но каких усилий это стоило. Дважды вызывали «Скорую» – что-то кололи, капали. И вдруг ремиссия, решили, что отпустило или лечение у знакомого хирурга дало плоды. Но неприятности по одной не ходили – умерла бабушка, мать отца, оставшаяся в казанской квартире. Он один уехал на похороны, меня не отпустили с работы, вдруг решили, что бабушка – не самый близкий родственник. Отец вернулся через четыре дня – опустошенный, надломленный. С казанской квартирой ничего не случилось, соседи приглядывали. Отец уволился в 52 года – сил работать не осталось. Дали инвалидность, какую-то ежемесячную выплату. На семейном совете решили вернуться в Казань. Мнение детей, разумеется, не учитывалось, поставили перед фактом. Я не был готов к самостоятельной жизни, невзирая на двадцать два года. Пугала перспектива самому готовить, убирать, стирать, гладить. Светка митинговала – к своим шестнадцати обзавелась в Уфе подружками и даже парой поклонников (с одним пришлось всерьез разбираться, чтобы не налегал). Для меня же переезд прошел безболезненно – неразлучных друзей не нашел, с девушкой разругался. В середине апреля 89-го мы вернулись в наш родной со Светкой город, на Крутую Горку – так назывались улица и район. Заехали поздно вечером, контейнер прибыл только в девять, устали как собаки. Таскали баулы, хорошо, хоть не мебель – она оставалась в квартире. Мы ехали по темным улицам, с трудом узнавая родные места. Город не похорошел. Обособленный жилой массив на юге Приволжского района – с выходом к Волге, или, если угодно, к Куйбышевскому водохранилищу, несколько девятиэтажек, прижатых друг к дружке, старенький клуб, футбольное поле, училище, техникум, небольшой частный сектор, – а за ними огромная масса воды… Не сказать, что я ничего этого не помнил, но все же стал подзабывать.

Пока выгружали вещи в свете тусклой лампы над входом в подъезд, поодаль шевелились тени, за нами наблюдали, но не подходили. Лица людей прятались в сумраке. Становилось не по себе, невольно сжимались кулаки. Хотелось закрыть собой Светку, которая тоже что-то чувствовала и ежилась. О том, что творилось в Казани в 80-е годы, знали все. Казань наводнили молодежные банды – десятки, может, сотни. Город разделился на зоны влияния, каждую контролировала своя группировка. Постоянно случались массовые драки – подростки делили асфальт. Проводились набеги, отвоевывались новые земли. В каждом доме, в каждом квартале, в каждом районе были свои конторы. Специфика разная – где-то жестче, где-то мягче, но суть одна. Бандитская зараза накрыла саваном мой город. Пацаны себя бандитами не считали, называли свои группы бригадами, конторами, заявляли, что защищают свою улицу, избавляют район от чужаков, но фактически это был криминал. В чужом районе появиться постороннему пацану – смерти подобно. В лучшем случае оберут, разденут да еще и накостыляют, а в худшем – убить могут. Милиция с этим злом не справлялась, да и не было у нее большого желания что-то менять. Периодически самых рьяных отлавливали, заводили дела, кого-то сажали. Но это было каплей в море, ситуация усугублялась. Я был далек от этого, криминальная жизнь не прельщала. Представить себя членом банды я не мог и в кошмарном сне. До поездки в Уфу как-то обходилось без особых эксцессов – район в Казани, где мы жили, был не самый лютый, работала милиция, комсомол. Инциденты, конечно, случались, но не часто. О том, что творилось сейчас, я имел смутное представление, ориентировался по рассказам людей, побывавших в Казани…

Настроение в этот вечер было так себе. Мы блуждали по пыльной четырехкомнатной квартире, запинались о разбросанные вещи. Мама устало шутила: «Вот и спустился табор с неба». Отец неважно себя чувствовал, ушел отдыхать. Светка сидела на тахте в своей комнате, грустно разглядывала стену. Подросла моя сестренка, уже не была такой шебутной и легкомысленной. Что-то новое в ней появлялось, как бы даже не женское: оформилась, мордашка стала миловидной, волнистые волосы хорошо смотрелись. Теперь я должен был ее защищать – от всех ужасов внешнего мира. Сердце защемило, я опустился рядом на колени, щелкнул ее по носу. Сестрица вздохнула, в голубых глазах заблестели слезы.

– Так, отставить тоску, – приказал я, – Чего разнюнилась? Прорвемся, Светка, где наша не пропадала? Будут и друзья, и приятные события. Ты, главное, меня держись, и, это самое, Светка… постарайся в ближайшие дни из дома не выходить, я изучу обстановку. А потом сходим в школу, запишем тебя… постоянно забываю, в каком ты классе?

– Да ну тебя. – Светка оттолкнула меня, улыбка мелькнула между капельками слез, ползущими со щек.

Мне самому было крайне неуютно. Я сидел в своей комнате, по примеру Светки созерцал противоположную стену. Прибираться не хотелось. Потом когда-нибудь. Все оставалось как раньше – софа, шкаф, книжные полки, забитые той же продукцией, что и шесть лет назад. Стационарный ленточный магнитофон «Комета-212», который я не стал брать в Уфу. На стене когда-то висели плакаты «Машины времени», группы «Воскресенье». Сейчас там ничего не висело, видимо, бабушка приложила руку. Музыкальные приоритеты поменялись, детище Андрея Макаревича уже не интересовало. Все доброе, что он мог спеть, уже спел. Я обожал «Крематорий» Армена Григоряна – до дыр заслушивал его «Мусорный ветер», ценил «Наутилус», Юру Шевчука с его «Домом детского творчества» (или «Дустом для тараканов», неважно). Кассетник на батарейках постоянно таскал с собой, слушал, если была возможность. Сегодня ничего не хотелось. Родители угомонились, решив начать завтра «разбор завалов», за стеной вздыхала Светка. Я полежал на софе, забросив руки за голову, – мечтать было не о чем, поэтому поднялся, стал метаться как лев по клетке. Подошел к окну, отогнул штору, открыл створку, покурил. Известие о том, что их сын курит, родители приняли стоически. Не самая плохая новость. Курение, возможно, и вредило моему здоровью, но жизнь не портило и даже в армии не помешало стать отличником боевой и политической подготовки. До смешного доходило: парни накуривались до отвала, а потом бежали 10 кэмэ с полной выкладкой и с набитыми кирпичами вещмешками. Я высунулся на улицу, проветрил голову. Снег в Казани почти сошел, только под домами да в тени еще чернели сугробы. С высоты пятого этажа просматривалась хоккейная коробка между домами. За бортом чернели головы, доносился сдавленный смех. Лед, как видно, уже растаял. Слева от коробки – детская площадка, выделялись очертания качелей. В доме напротив гасли огни, жители Казани ложились спать. Слева, по частному сектору, еще сновали огоньки машин. С коробки прозвучал сдавленный визг – словно кого-то душили. Следом – взрыв хохота. Я закрыл окно, рухнул на софу…

Утро было серое, тусклое, набежали тучи. Меньше всего на свете хотелось вставать. Родители подавали признаки жизни, шлепали тапки по коридору, на кухне что-то шипело и бурчало. Из Светкиной комнаты проистекали подозрительные звуки – похоже, сестрица грызла стенку. Через час я сделал вылазку – невозможно сидеть в четырех стенах. Вышел на лестничную площадку, захлопнул дверь. Не успел сделать шаг, как отворилась дверь соседней квартиры, высунула нос девчонка лет четырнадцати – коротко стриженная, с серьезным лицом. Я остановился, она в тапках вышла из квартиры, смерила меня внимательным взглядом.

– Фу, – выдохнула соседка. – Аж холодок закрался в организм…

– Ты кто? – спросил я.

– Да блин, Алиса я, – сообщило божье создание. – Ты еще сидел со мной, когда у родителей форс-мажор случался. Ты тоже, Андрей, изменился, но пока узнаваем.

– Батюшки! – ахнул я. – Алиса! Ты во что превратилась?!

– Все так плохо? – Девчонка втянула голову в плечи.

– Да выросла ты! – Я действительно не верил своим глазам. – Ты же мелкая была, шпендик такой шкодливый и непоседливый!

– Ага, и всем хотелось, чтобы я такой и осталась. – Девчонка хмыкнула. – Фиг вам, мне тоже нужно взрослеть. Поглядишь еще, что через три года будет. Вы насовсем или как?

– Вроде да… Подожди, тебе сейчас сколько? Лет четырнадцать-пятнадцать?

– Где-то так. – Девчонка задумалась. – А мы вчера думали, что за шум на весь двор, предки решили, что вашу квартиру обносят, и запретили выходить. Сам-то как?

– Терпимо. – Я пожал плечами. – Постой, Алиса, а ты почему не в школе?

– Ох, Шефер… – Девчонка покачала головой. – Ты на календарь сегодня смотрел?

– Точно, – вспомнил я. – Воскресенье. Тогда уроки иди учи.

– Так учу, – вздохнула соседка. – С обществоведением задолбали, никак в голове не закрепляется.

– А что там сложного? Вот смотри, Алиса, мы с тобой живем в эпоху развитого социализма, а они, на Западе, – в эпоху загнивающего капитализма. Главное, не перепутать. А больше знать ничего не надо. Партия, дай порулить, все такое. У соседей все в порядке? – Я обвел глазами подъезд.

– Да, живем. – Алиса сделала неопределенный жест. – Тут по-прежнему Тихомировы. – Она указала большим пальцем себе за спину. – Там, – кивнула на третью дверь, – те же Махсудовы. Мои родичи так и не развелись – я им памятник поставлю, когда вырасту. У Махсудовых тоже все нормально. Рахимке был год, когда вы уехали, теперь семь, учится во дворе матом разговаривать. Слушай, мне жаль, что твоя бабушка умерла…

– Мне тоже, – кивнул я. – Что поделаешь, каждому свой срок. Ладно, Алиса, забегай, когда уроки сделаешь. Родители будут рады, да и Светка на стену лезет, утешь ее.

– Хорошо, забегу. Далеко собрался-то?

– Да так, налетела грусть…

– Ну что ж, пойди, пройдись. – Девчонка усмехнулась. Помялась и добавила: – Шериф.

– Увидимся! – крикнул я.

– Да уж, надеюсь…

Игнорируя лифт, я спускался по лестнице и размышлял о превратностях судьбы и человеческих погонял. Что за долбанутая фамилия досталась! Немцев в родне не помню, если были, то давно. А в школе и по жизни как без клички? Обычно извращали фамилию, а как мою еще извратишь? Шифер? За это, извините, можно и по морде… Так что звали Шерифом. Так же называли в институте, в армии. Жить особо не мешало, и стыдно признаться – где-то в глубине души мне нравилась моя погремуха…

Я вышел на улицу, сунул в зубы сигарету. Надеюсь, прилично выглядел. С зарплаты в НИИ купил на барахолке короткую куртку из мягкой замши – был доволен, еще не затаскал. Добыть фирменные штаны в Союзе стало не проблемой (дело лишь в деньгах), подходящую обувку – тоже. Никто не бросился отнимать сигареты, требовать попрыгать – на предмет наличия мелочи в карманах. Да и вырос я из той возрастной категории, чтобы перед кем-то прыгать. Погода стояла так себе, остатки снега таяли неохотно. С хоккейной коробки кто-то таращился, но я особо не заострял внимания. Медленно прошел вдоль дома, поздоровался с пожилой соседкой из второго подъезда, свернул за угол. Через несколько минут, пройдя пустырь, я двинулся между ржавыми гаражами. Все вертикальные плоскости были исписаны мелом и даже краской. В моду входил специфический вид живописи – граффити, но то, что было намалевано на гаражах, к искусству не относилось. Но свежие новости здесь сообщались, а также давались характеристики отдельным жильцам микрорайона. Я открыл ключом гараж, раздвинул проржавевшие створки. Волнительно как-то стало. Стащил чехол, полюбовался. Колеса папиной машины, конечно, спустили за шесть лет, но в остальном все было в норме – во всяком случае, визуально. «ВАЗ-2106», темно-синий, почти фиолетовый, с переливами, производства, дай бог памяти, 81 года. Отец поездил-то на нем года полтора. В Уфу перегонять не стали, законсервировали, – видимо, чувствовал отец приближение болезни. Странно, гараж не вскрывали, машину не трогали – и заслуга в этом кого угодно, но не местного отделения милиции. Сухо стало в горле. «Катайся, сынок, – скрепя сердце разрешил отец. – Мне уже не судьба. Права у тебя есть, машину надо заново оформить. Следи за ней, ухаживай, и она тебя не подведет». Зачарованный, я ходил вокруг «жигуленка», погладил крыло. Тачка была отличная. «Шестерки» производили с 76-го, разработчики вложили в машину все лучшее, что было прежде, а недостатки постарались убрать. Неплохим был салон, внешний вид. 80 лошадиных сил, полтора кубика объем движка, разгон до 150 километров в час… Я уже влюбился в этот автомобиль, обошел несколько раз, нацепил клеммы, сел за руль. Помолившись, вставил ключ в замок зажигания, повернул. Что-то тренькнуло, захрипело – и машина завелась! Видимо, оставался в баке бензин. Тарахтело равномерно, без перебоев. Двигаться с места я не рискнул, куда на таких колесах? Заглушил мотор, стал копаться в багажнике, отыскал ручной насос. Колеса накачивал на глазок, без прибора. Шины не спускали. Ай, молодчина… Я снова сел за руль с замиранием сердца, поставил передачу, отпустил сцепление. Последнее барахлило, но машина дернулась, прошла метр. Я надавил на тормоз, сдал назад в гараж. Страшновато как-то стало. Хватит, покатался. Машину следовало показать специалисту. Я запер гараж, заспешил домой, чтобы поделиться с отцом хорошей новостью.

Я подошел к подъезду, потянулся к двери, когда за спиной прозвучал с явной угрозой голос:

– Стоять. Че, мареха, побазарим? Ты чей будешь?

Я вздохнул и повернулся. Других вариантов не осталось, через это следовало пройти. По дорожке вдоль дома шли трое – молодые, в хорошей физической форме, с каменными лицами. Одеты в короткие куртки из кожзама, мятые «бананы». На головах «фердинандки», они же «вальтовки» – шерстяные шапочки с козырьком и помпоном. В некотором роде униформа. Я сошел с крыльца, стал ждать, делая не очень сложное лицо. В принципе я мог им противостоять. Или нет. Дело случая и везения – а также подготовки этих уличных авторитетных ребят. Они подходили, не меняясь в лицах, взирали исподлобья. И вдруг, когда до них осталось метра три, возглавляющий шествие здоровяк заржал, стал хлопать себя по коленям.

– Не узнал, в натуре, не узнал! Шериф, ты ослеп, чертяка! – Он чуть не пустился в пляс от радости, а потом заключил меня в суровые мужские объятия, стал хлопать по спине.

– Уйгур, ты, что ли? – Я оторопел, отстранился, всмотрелся. Ба! Лучшего школьного друга Рената Шамсутдинова вообще не узнать! За одной партой сидели, худой был, неприметный. И вдруг разросся, заматерел. Поблескивали глазки с разрезом – единственная примета, по которой его можно было узнать. Старый кореш лучезарно улыбался – от уха до уха, обнажились вполне добротные зубы. Почему Уйгур? Да хрен его знает, уже и не вспомнить. Так повелось с незапамятных времен. Не русский, не китаец, да, собственно, и татарин-то только наполовину, по папе. До меня дошло, я взвыл от избытка чувств, стал его трясти, хлопать по спине. Расслабились сопровождавшие лица, и физиономии стали вполне приветливыми.

– Ну, все, все, хватит обниматься, мы же не бабы, – проворчал Уйгур, отступая. Обозрел меня с ног до головы, – Ай, хорош… Армейку же прошел? Знаю, знаю… Смотрите, чуваки, какой орел – клейма ставить негде. Друган мой лучший. Правда, что-то мы с тобой, братишка, в последнее время даже не переписывались… Ладно, бывает.

– Думал, ты свалил из Казани, – признался я. – Ты ведь тоже служил – только раньше ушел и раньше вернулся?

– Да, неинтересно, – отмахнулся Уйгур. – Караульная рота, Верхняя Пышма под Свердловском. Только и удовольствий – в спортзале качаться да в самоходы бегать. А пацаны вчера засекли нездоровую активность у твоего подъезда, переезжал кто-то. Тишком так, по темноте – и кто, думаем, мышкует? На Шерифа, говорят, похож, да я не поверил, ты вроде окончательно в Уфе прописался. Насовсем к нам, или как?

– Как пойдет. – Я пожал плечами. – У отца проблемы со здоровьем, на инвалидность посадили.

– Хреново, – посочувствовал Ренат. – Помню Андрея Васильевича, золотой мужик. Обязательно забегу, засвидетельствую, так сказать, свое почтение. Познакомься с пацанами – Холод, Гуляш… – Уйгур оскалился. – В миру Олежка Холодов и Ромка Гуляев. Да ты их должен помнить, в классе на год младше учились. Холод осенью с армейки вернулся, а Гуляш… Слышь, Гуляш, ты почему в армии не служил?

– Успеется, – хмыкнул жилистый темноволосый парень, на поверку оказавшийся вполне улыбчивым. Лица были смутно знакомые. Столько лет прошло. Холод выглядел основательно, имел серьезное лицо правильной формы (такие девчонкам нравятся), словами не разбрасывался. Глаза не прятал и улыбку имел располагающую. «Может, не бандиты? – терялся я в догадках. – Простые парни с нашего двора».

Подошла фигуристая особа лет семнадцати – без шапки, в простеганной куртке с утеплителем. Девчонка была крупноватая, но все равно фигуристая, с простым, но симпатичным лицом, русые волосы были собраны в пучок на затылке. Девица подбоченилась, уставилась на меня критически, с прищуром.

– Василису помнишь? – спросил Уйгур. – Сестра моя, Васька. – И засмеялся, отметив мою реакцию.

– Да что с вами не так? Вы почему все так выросли? – начал я возмущаться. – Вас же никого не узнать! Ты, Василиса, пешком под стол ходила!

– Ладно, не клевещи, – несколько грубовато отозвалась девица. – Ну, иди сюда, Шериф, дай тебя обнять. – И под смешки окружающих заключила меня в суровые объятия.

Василиса была сводной сестрой Уйгура. Отец Рената умер, когда ему было два года, – говорили, в результате несчастного случая. Мать отгоревала и через пару лет снова вышла замуж – теперь за русского. В результате этого союза у Рената появилась сестра, совершенно на него непохожая. Второй отец тоже умер – и тоже в результате несчастного случая. И оба этих подарка мать воспитывала одна, не рискнув в третий раз выйти замуж.

– А ты ниче такой, крепкий. – Василиса похлопала меня по плечу. – И морда кирпича не просит. Повезет кому-то. А это Бамалама, подружка моя. – Она показала на мнущуюся в отдалении худенькую смешливую девчонку. Та кивнула и помахала ладошкой: дескать, привет-привет. – Она с Холодом мутит, если что, – поставила в известность Василиса. – Ингой Мориц ее зовут – опять же, если что.

Холод и Инга периодически переглядывались, подмигивали друг другу.

– Почему Бамалама? – не понял я.

– А она ничего другого и не слушает, – объяснила Василиса.

Незабвенный хит «Бамалама» в исполнении проекта «Белль эпок» – жесткое диско на грани рок-н-ролла – взорвал Советский Союз еще десять лет назад, когда по недосмотру чиновников его запустили в новогодних «Мелодиях и ритмах зарубежной эстрады». Показали лишь три минуты из одиннадцати – именно столько длилась композиция. Но это было настолько непривычно, что народ на эту композицию запал. А кто-то и до сих пор находился под впечатлением.

– Не свисти, – фыркнула Инга. – Другое я тоже слушаю.

– Что делать собираешься? – спросил Уйгур.

– В смысле, сейчас? – не понял я. – Или в обозримой эпохе? – Присутствующие засмеялись. – Сейчас домой пойду, с отцом перетереть надо. А вечером нажремся – по поводу моего возвращения. И все присутствующие приглашаются. Но не домой – заранее извиняюсь, не хочу предков шокировать, – а, скажем, в гараж.

– Да тут такое дело, – почесывая затылок, расстроенно сказал Ренат, – нам вроде нежелательно, не пьем мы, в общем, да и не курим, здоровый образ жизни ведем… – Он переглянулся со своими пацанами, те тоже стали вздыхать и отворачиваться.

А мне это было решительно непонятно. Не в запой же предлагал уйти. Мы еще немного постояли, стали прощаться. Товарищи и девчата уже отошли. Уйгур колебался, потом подался ко мне, зашептал заговорщицки:

– Ладно, в твоем гараже часиков в девять, добро? Так, по слегка. Прослежу, чтобы там посторонние не ошивались.

– Обещаешь? – Я прищурился. – Слово пацана?

– Да иди ты! – Ренат залился краской, побежал догонять своих.

Я решил для себя бесповоротно: никаких «контор». Другие планы на жизнь, да и тюрьма – не мое. То, что парни, встреченные у подъезда, «мотаются», было видно невооруженным глазом. И то, что будут склонять в свою бригаду, – сомнений не вызывало. Но Уйгур – мой друг с детства, а встречи с друзьями принято обмывать.

Мама вздыхала: куда на ночь глядя? Отец смотрел странно. Но о всех моих действиях с некоторых пор я уведомлял, а не спрашивал разрешения.

Уже стемнело, когда я включил в гараже свет, подцепив лампочку к автомобильному аккумулятору, подтащил к проходу древнее кресло, навалил какие-то мешки. Порезал лук, помидоры, развернул хрустящую обертку печенья. Извлек из сумки дешевый портвейн – неувядающую классику жанра – и два стакана. В сумке лежал еще один такой же комплект – на случай, если Уйгур придет не один. Но он пришел один – ввалился в гараж, стаскивая шапку, гоготнул:

– Ништяк обслуживание в номерах! Разуваться надо, нет?

– Присаживайся, будь как дома. – Я разлил по стаканам вино.

– Ну давай, Андрюха, с приехалом… – Чокнулись. Уйгур махнул свою дозу, его передернуло, сказал «брр», стал усердно занюхивать половинкой луковицы. Чувствовалось отсутствие практических занятий. Я же считал, что в крайности бросаться нельзя, миром движет золотая середина. – Ну давай, повествуй. – Ренат громко чавкал. – Как живешь, чем по жизни заниматься собираешься?

Мы курили, наслаждались теплым вечером, изредка подливали в стаканы вино. Местный портвейн за прошедшие годы стал еще суровее, отдавал сивухой, и пить его следовало очень осторожно. Я рассказывал о себе, как турнули из вуза, как тянул солдатскую лямку – и не сказать, что выбросил из жизни эти годы. По мозгам армейка хорошо дает. Пропадает желание легкомысленно проводить время, все чаще посещают мысли, что пора остепениться.

– Так это пройдет, – ухмыльнулся Уйгур. – Тоже так думал: вот дембельнусь – и ша, женюсь, детишек заведу, вся такая хрень… Не, Андрюха, в другой раз.

– Даже не работаешь? – удивился я.

– Как это не работаю? – Уйгур даже обиделся. – У меня вон Васька на шее висит, мать больная. Раньше маманя нас с сестрой тянула, теперь моя очередь пришла. Автомастером работаю. За училищем в Прибрежном переулке мастерскую открыли – тачки чиним, сейчас вроде можно этим делом заниматься. Мамай потер, с кем нужно, бумаги справили, мы теперь типа кооператив по бытовому обслуживанию населения. Работать надо, статью за тунеядство никто не отменял. – Уйгур ухмыльнулся, а мне вдруг подумалось, что работа у него – не бей лежачего, а также существуют альтернативные источники дохода. – Автовзвод был в нашей караульной роте, в нем я и служил, наблатыкался там. А куда еще прикажешь – не в институт же идти?

Мы дружно посмеялись. Институт и Ренат Шамсутдинов – понятия диаметрально противоположные. И не потому, что тупой, а потому, что не его тема. Тупым Ренат не был. В школе учился на тройки, мог получать отметки и выше, но не хотел. Жизнь и так короткая.

– Привози, кстати, свою ласточку, – кивнул Уйгур на отцовскую машину. – Посмотрим, пошаманим. Тачка новая, ремонт в копеечку не влетит. Будешь рассекать по городу как белый человек.

– А вот за это спасибо, – обрадовался я. – Обязательно привезу.

– Можно, кстати, нормальную арбу купить, – задумчиво изрек Уйгур, – Иностранную, имею в виду. Кооператоры начали завозить – правда, мало их еще, да и качество хромает. В основном битые везут да утопленные. Но можно, например, старенький «Фордец» взять, довести до кондиции… Но это так, на будущее. Мамая, кстати, помнишь? – начал подъезжать к основной теме Уйгур. – Витька Мамаев, ему сейчас двадцать пять. Мы в школе учились, а он уже на районе в люди выбился. Родаки померли, брат сидит – причем основательно сидит, в ближайшие пару пятилеток точно не выйдет. Но Мамай не такой, как его брательник. Он мужик нормальный, с головой. Формально сторожем числится, чтобы не привлекли за тунеядство, на работе даже не появляется…

– То есть Мамай у вас главный на районе, – предположил я.

– Ага, старшак, – кивнул Уйгур. – Ты его помнишь, мы в шестом классе учились – история была. Девчонок из восьмого класса детдомовские обидели – основательно так обидели, гм… Мамай четверых положил в качестве вендетты, один потом в кому впал. Менты в школу как на работу ходили. Чуть не посадили пацана, но заступился кто-то… – Уйгур посмотрел зачем-то по сторонам, подался вперед. – Слушки тогда разные ходили, один из них такой: товарищи из КГБ посоветовали ментам не усердствовать…

– Красивая легенда, – засмеялся я. – Так рассудить – из всех контор уши КГБ растут. А оно им надо? Как-то мудрено это.

– Может, и так, – допустил Уйгур. – Нам эти сплетни самим поперек горла, их наши враги распространяют… Что делать собираешься?

Снова опрокинули (вернее, я, Уйгур вдруг начал тормозить) – и я затянул старую надоевшую песню: хочу продолжить обучение в вузе, то есть учиться, учиться и еще раз учиться, как завещал великий Ленин…

– Не так, – заржал Уйгур. – Любовнице сказал, что к жене, жене – что к любовнице, а сам на чердак – и учиться, учиться и еще раз учиться…

– Можно и так, – согласился я. – Уйгур, ну чего ты меня пытаешь? Не знаю я. Учиться точно надо, потому как неученье – тьма. Работать пойду. Семья-то большая, да только отец уже отработал, а мать не потянет весь этот воз. Пока деньги есть – в НИИ хорошо заплатили, на пару месяцев хватит, а там надо думать. А лучше уже сейчас думать…

– С Мамаем про тебя потрещали, – перебил Уйгур. – Он помнит тебя – смутно, но помнит. Я тебя, блин, ему как самый качественный товар подал, расписал так, что сам захотел тобой стать. В общем… пойдешь в нашу контору? Пришьем без вопросов, без всяких проверок.

– Уйгур, извиняй, не моя это тема. Правда, другие планы на жизнь – вообще громадье планов…

– А что наши планы? – Приятель пожал плечами. – У меня у самого планов гора. Одно другому не мешает. Мы не агрессивная контора, защищаем свой асфальт, держим район. Без этого, приятель, сейчас не прожить, оглянуться не успеешь – сожрут…

– Уйгур, вопрос решенный, без обид. Давайте без меня. Наказывать будете – так ничего, стерплю.

– Да брось, – смутился Ренат, – ты свой, Шериф, кто тебя наказывать будет? Каждый за себя решает. В чушпаны не запишем – это точно. Можешь жить и ничего не бояться, тебя не тронут.

– Уйгур, а я похож на человека, который боится?

Ренат смутился, несколько минут молча жевал помидор, и у меня возникло опасение, что человек обиделся. Действительно, так разрекламировал, а чувак в отказ. Даже показалось, что он сейчас уйдет.

– Расскажи, что в городе и на районе творится, знать хочу.

Уйгур встрепенулся, начал рассказывать. У него неплохо был подвешен язык, а то, что маты через слово, – так это раствор между кирпичами, иначе держаться не будет. Казань переживала не лучшие времена. За что моему городу такое наказание? Остальные – города как города, Калинин, Владивосток, Новосибирск, да любой! Везде плохо! Но чтобы так плохо, как в столице бывшего Казанского ханства… Грешили на что угодно – на КГБ, на ЦРУ, на нехватку социальных и культурных объектов, на плохую воспитательную работу с подрастающим поколением… С последними двумя пунктами, кстати, вполне объективно. Про работу с населением лучше молчать. Провели для галочки профилактическую беседу – и отлично. Чем отвлечь молодежь от уличного бандитизма? Кинотеатров – мало. Стадионов, оборудованных спортивных площадок – критически мало. Библиотек, театров, спортивных и прочих секций – катастрофически мало! Да и кому в наше время интересно выпиливать лобзиком? Подростки сбивались в стаи, делили город на квадраты, вели жестокие войны за сферы влияния – и доставалось порой не только враждующим сторонам, но и всему населению. Пацану из района попасть в другой район – просто табу. А как же родственники, девчонка, место работы или учебы? Власть не справлялась. Пару лет назад, когда в милиции появились роты специального назначения, городские войны вроде приутихли, а вот теперь опять развязались. Группировкам не было числа – аракчинские, «московские», «Калуга», «Жилка», «Перваки», «Тяп-Ляп», пресловутый «Хади Такташ», нагнавший страха на Казань больше других. Десятки тысяч пацанов стерегли свои районы, месили чужаков, занимались мелкой преступной деятельностью. Периодически ходили стенка на стенку в так называемых махачах с пацанами соседних районов, когда кровь лилась рекой, трещали черепа, а порой доходило и до убийства. Милиция и прокуратура открывали уголовные дела, но это не впечатляло. Пацаны Мамая называли себя «крутогоровскими» – по названию улицы Крутая Горка. В подчинении у Мамая было пацанов семьдесят – не такое уж великое войско, если учесть, что половина из них – мальчишки лет двенадцати – тринадцати, их называли «шелухой» – просто мелкая поросль на подхвате, которую никто не использовал в серьезных действиях. Район был небольшой, прижат к Волге и фактически на окраине. Четыре жилые девятиэтажки, между ними средняя школа, к югу – небольшой частный сектор. Вот и все владения. Но имелись фишки. К северу от высоток – старое футбольное поле, где в летнее время пацаны проводили тренировки. Поле располагалось на самом краю «зоны ответственности». Южнее – выходящий на дорогу старый клуб, а за ним уютный сквер Героев Революции, спускающийся к реке. Жители района любили этот север, отдыхали там семьями, мамаши выгуливали младенцев в колясках. Берег за микрорайоном был так себе, не оборудован для отдыха, кусты, свалки. Однако пара уютных местечек все же имелась. Между высотками и частными домами находился техникум легкой промышленности (легкого поведения, как шутили пацаны), там же общежитие упомянутого заведения и конечная остановка общественного транспорта, с которой (при достатке терпения) можно попасть в любую часть Казани. Там же – ПТУ механического завода, расположенного южнее, пара мелких мастерских, включая ту, где трудился Уйгур. Все «удовольствия», включая жилую зону, занимали площадь не более двух квадратных километров. Владения Мамая можно было пройти за десять минут. Южная граница – мелкая речушка Малка, впадающая в водохранилище. За ней – опять частный сектор, пара пятиэтажек, лодочная станция – район улицы Танкистов. Сектор контролировал некто Ильдар Мирзоев по кличке Каратист и его пацаны – называвшиеся соответственно улице «танкисты».

– Райончик так себе, и дела у Каратиста идут неважно, – повествовал Уйгур. – Бригада небольшая, человек тридцать. За Малкой в основном пенсионеры живут. Ничего особенного. Главный лакомый кусочек – берег. Ровный, красивый, пляжная зона, которую некому использовать. Те края – сплошная живопись. Туда бы кооператоров – они бы такое Майами построили… А Ильдар жмется, не хочет никого пускать. Человек старых понятий, чего тут скажешь. Попасть на Танкистов можно только по мостику через Малку – там и автобус ходит. А если по-другому, то далеко объезжать. Мы с ними особо не собачимся, так, фыркаем друг на дружку с разных берегов.

– А почему Каратист? Весь такой Брюс Ли?

– Да прям, – фыркнул Уйгур. – Ну пытался чего-то изображать, тренера нанял, детишек в секцию отправил, да толку-то? – Уйгур заржал. – Помнишь? «С криком „кия“ и ударом ноги папины яйца стекли в сапоги».

– А как же, – рассмеялся я. – Нетленка. Сейчас этих секций как грязи – дорвались. Не припомню, чтобы кто-то махался, как Брюс Ли.

– Ну да, – согласился Ренат, – голимые понты. Против лома все равно нет приема. Да пусть их, чем бы дитя ни тешилось. Мы с ними все равно почти не машемся. Ильдар понимает, что раздавим. Не соперники нам эти «танкисты».

Дальше – хуже. К северу от футбольного поля, за тальниковыми дебрями, также на берегу Волги, находилась территория детдома № 4.

– Вот эти, скажу тебе, Шериф, полные беспредельщики. Отмороженная банда, по-другому и не скажешь. А тронешь – так столько вони из соответствующих органов – они же, блин, ранимые, несчастные сиротки… Признаюсь честно, Шериф, более отмороженных я в жизни не встречал. Зверье малолетнее, шакалята, объяснить им что-то невозможно, действуют исподтишка, налетают, рвут с мясом… Милиция к ним вообще не ходит. Порядки в детдоме хуже, чем на зоне, своих мочат, и никто пикнуть не может. А внешне – образцовое детское заведение. Ну бывает, кто-то шалит, это же дети… Некто Шалтанов у них за главного – погремуха Шалтай. С ним говорить вообще невозможно. Да и не все там дети. Их могут до 18 лет держать в детдоме, закон разрешает… в целях профилактики беспризорности или как-то так. А эти и пользуются, а что? Государство содержит, кормит, одевает, работать не надо, беспредельничать не мешает. Думаешь, они режим соблюдают? Чушпаны – да, а эти… наше счастье, что их немного, орудуют мелкими группами. А если чуют опасность, то быстро сматываются. Неделю назад двух наших пацанов за футбольным полем подкараулили, налетели вчетвером. Наши держались, но куда там? Макар в больнице, селезенку удалили; Тяпа дома загорает со сломанной ногой. Мы в милицию, понятно, не обращались, западло это – жаловаться ментам. Да и сами виноваты, не хрен малыми силами гулять. Так менты ведь даже не приехали, представляешь? В том месяце девчонку из шараги подкараулили, в кусты затащили и изнасиловали всем неслабым коллективом. Рож пять их было. Понятий вообще никаких, что хотят, то творят, мрази-сиротинушки. Вот я, Андрюха, ни разу не фашист, но этих тварей бы к стенке ставил. Девчонка некрасивая была, но тоже ведь человек. Ладно, не убили, отпустили. Она и лиц не запомнила, только по репликам поняла, что из детдома…

– И даже заявление об изнасиловании не подавали? – изумился я.

– Она и предкам не сказала. У подруги день отлежалась да домой вернулась, вроде как приболела. Ей шумиха тоже не нужна, отвернутся же все. Несколько человек только в курсе…

Дальше – еще хуже. Угроза вторжения и крупного передела нависла над Крутой Горкой. Восточные соседи – жилой массив «Кулебово» или «Электроцентраль», вытянутый вдоль озера Малые Кабаны. На территории района находилась ТЭЦ, питающая теплом и светом Приволжский район. А сам массив за последние десятки лет безбожно разросся. Район контролировала единственная группировка – злобного и бесноватого Турка…

– Шамиль Туркаев, – просвещал Уйгур. – Соответственно, Турок. И пехота его – настоящие турки… В отличие от детдомовских, хорошо организованы, имеют единое командование, постоянно тренируются в спортзалах. Их просто до хрена – жилмассив-то огромный. И это только мы такие добренькие, нам чужого не надо, лишь бы свое уберечь. А эти спят и видят, как наше футбольное поле отжать, да и клуб заодно, а можно и сквер Героев Революции. На «танкистов» они, кстати, тоже покушаются, уж больно привлекательна береговая полоса. А у Шамиля-Турка, стало быть, по слухам, тесные связи с кооператорами, так что, если споются да договорятся, Ильдару мало не покажется. Пробный заход был у них недели три назад – обогнули Ильдарку с юга и вошли на берег. Сидят на камешках, в стиры[1] режутся, девчат тамошних кошмарят. Ладно, Каратист сориентировался, лучших послал. Минут пятнадцать месились, две руки сломали, глаз кому-то проткнули, одного вообще чуть в реке не утопили. Отбились в общем, убрались турки. Так подозрение у пацанов возникло, что это разведка боем приходила…

– Да у вас тут прямо звездные войны. – Я недоверчиво помотал головой. – А милиция что?

– А кто бы ее вызвал? – Ренат пожал плечами. – Турки не будут, Ильдаркины хлопцы – тем более. Мирные, что наблюдали махач, – оно им надо? Ведь Каратист все равно верх одержал. А наша милиция – она такая, сама собой из воздуха не появляется… Это еще ладно. По зиме турки в набег на футбольное поле пошли. Вот там мы попотели… Это летом через озеро лишь по перешейку пройти можно, а зимой иди как хочешь – лед на Малых Кабанах. Это было эпически, приятель… Наших человек тридцать собралось, турок – человек сорок – и блин, такое ледовое побоище… Люди семьями гуляют, девчонки с мальчишками на коньках катаются, малышня на санках – и посреди этого две армии бьются, кровь рекой… – Ренат нервно засмеялся, видимо, было что вспомнить. – Не пустили супостата, который чуть было не пробился, но все равно отогнали. Ржали потом: ледовая, блин, дружина… Турки подлые – самопалы используют, самодельные гранаты, а это вообще западло – пальцы отрывает, убить может. Но в том махаче только монтажками[2] херачились. Если палить, то в своих попадешь… Когда менты приехали, уже не осталось никого. Только граждане в легком шоке да кровь на льду. Менты злые были, а ума палата – «уазик» на лед вывели. Лед возьми, да и тресни. Машина давай тонуть, экипаж врассыпную. Хорошо, что тачка медленно тонула, вторую машину подогнали, тросом подцепили. Пока вытаскивали, забыли, зачем приезжали. Вот только смех смехом, Андрюха, а Шамиль что-то замышляет. И когда ударит, неизвестно. Подозрительное затишье. Мы, конечно, следим за ситуацией… Так что, пойдешь к нам?

– Ренат, прекращай, все сказано. Не хочу участвовать в криминальных разборках.

– Да ладно тебе. – Уйгур обиженно фыркнул. – Мы же не банда какая-нибудь, а, как сейчас говорят, неформальное молодежное объединение.

– Ага, – кивнул я. – Люди с активной жизненной позицией. Душой болеете за свой район. У вас и философия, поди, есть: мол, защититься от банды можно только собственной бандой. А не было бы той банды – и нашей бы не было. Не сопи, Уйгур, чего таким обидчивым стал? Хочешь сказать, вы такие благородные, в криминал даже ни ногой?

– Да разве это криминал? – отмахнулся Ренат. – Ну трясут пацаны мелких школьников, мелочь отбирают. Бывает, бензин из машин по ночам сливают, потом налево сдают. Мотик недавно в поселке сперли, покатались. В дерево, правда, врезались, а так бы вернули, нам чужого не надо… Кстати, все вырученные деньги не тратят, а в общак сдают, с этим у нас строго. Это такая общественная касса… А уж потом Мамай решает, кому и чего. Данью, кстати, вся школа обложена, техникум и ПТУ. С пионеров по два рубля в месяц, с комсомольцев по три. Пацаны строго следят, бухгалтерия соответствующая. Увиливает кто – наказывают. С девчонок не берут, только с парней. Мамай вообще к девчонкам нормально относится, обижать не разрешает – ну, если только совсем зарвутся. В общагу иногда в гости приходим – там такой, блин, цветник…

– Знаем, – кивнул я, – сплошные букеты. «Сыпь пошла, и нос ввалился – неужели простудился?..» Из учебных заведений и вербуете рекрутов?

– Ну да, это и есть наш основной мобрезерв. – Уйгур оскалился. – Работают в коллективах наши люди, присматривают толковых, нормально развитых пацанов. Лучше местных. Многие, кстати, соглашаются, проходят проверку, пришиваются к конторе.

– Вот скажи, Уйгур, твоя Василиса тоже в ба… прости, в вашей благотворительной организации?

– А что? – Ренат смутился. – Ну крутится. Кто же ее прогонит? Но Васька так, просто рядом мотается, никто ее не пришивал. Мамай вообще против бабских контор на районе. От них толку никакого, только нормальных девчонок терроризируют.

– Ох, Ренат, ну, не знаю. – Я покачал головой. – Повзрослеть не пытались? По-моему, пора. Семья, дети, все такое. А эти кровавые игры оставили бы подросткам.

– Шериф, ты вроде не дурак, а вот вообще не врубаешься, – расстроился Уйгур. – В газетах начитался про подростковые конторы? Так там и не такое напишут. Ну да, есть молодняк, как без него. У Турка мужики лет по тридцать бегают наравне с зеленой шелухой. У Каратиста помощницей вообще была баба… правда, родила потом, а в группе женатые мужики кулаками машут. И с детьми, между прочим. Душа у них просит постоять за свой район. У нас в конторе только трое студентов – один вообще на этого учится, как его… на филолога. Мамай им отгулы дает, чтобы к сессии готовились. Еще один парень к нам приходит – Димка Колесников. Молодой врач, не поверишь, в том году диплом получил. Окулист, глаза людям лечит. Мотается наравне со всеми, если время свободное есть. А дома молодая жена и малец годовалый. Так его супруга к нам прибегала, просила отпустить мужа – выразилась, как и ты: «из банды». Ну, мы поржали. Как его отпускать, если он сам не хочет? В натуре, лучше по свежему воздуху мотаться, чем дерьмо от пеленок отстирывать. А ты говоришь… Ладно, приятель, пора идти. – Ренат засобирался. – Утром на работу, деньги для семьи зарабатывать. Так и быть, не буду обижаться, ты просто еще не вник в наши дела скорбные…

– Слушай, а что, реально в других районах лучше не появляться? – спросил я. – Это как вообще? А если надо? Мы когда в школе учились, такого не было. Может, просто везло, проскакивали?

– Может, и везло. – Уйгур пожал плечами. – Но я пару раз точно не проскочил, огребал по полной. Всегда так было, только… Знаешь, как сейчас говорят: раньше и трава была зеленее. Раз надо, то поезжай, Шериф, кто тебя остановит? Дело случая. Будь тебе четырнадцать лет, точно бы не советовал. А так ты мальчик уже большой – может, и пронесет. От двух-трех отобьешься, но вот если толпой навалятся… Да шучу, не обращай внимания, – Уйгур махнул рукой, – ты же не пришит к нашей конторе, можешь и в «Электроцентраль» съездить, пощипать нервы. Или в центр на автобусе, а лучше на такси, потому что и в автобусе огребешь… Ну все, бывай, до скорого. – Ренат протянул руку и выскользнул из гаража. Впрочем, через несколько секунд вернулся. – Да, ты кабельное поставил?

– Уйгур, я только вчера приехал, какое кабельное? Что за штука?

– Да ты что?! Объявления на дверях подъезда почитай, обязательно найдешь. Придут, подключат к обычному ящику. Оплата копеечная. Зато вечерами… прямо цвет мирового кино с гнусавым переводом. По ночам, бывает, и порнуху крутят, вот вчера «Оргии Распутина при царском дворе» крутили… Ну, это так, на любителя. Завтра в семь вечера «Рэмбо» запустят со Сталлоне. Все наши пацаны смотреть сядут. Ну бывай, не кашляй…

Глава вторая

Потянулись дни. Дотаивал снег, все чаще пригревало солнышко. Кабельное телевидение действительно тянули, по звонку пришли два хмурых субъекта, подключили, пожелали приятного просмотра. «Мультики с шести до семи вечера, – просветил один. – Сейчас „Том и Джерри“ крутим, ржач невероятный. – При этом работник студии даже не ухмыльнулся. – А вот после полуночи по выходным дням… Мы анонс не даем, сами разберетесь, но постарайтесь, чтобы взрослых у экранов не было».

Родители всегда ложились в одиннадцать вечера, а то, что Светка выросла и уже не увлекается мультиками, я как-то упустил. Впрочем, «Том и Джерри» нам зашел, только котика было жалко. «Ерунда, – сказала мама, вытирая слезы с глаз. – Наш „Ну, погоди“ лучше».

Ближе к вечеру на хоккейной коробке стала собираться молодежь. Тусили пацаны и девчонки. Пацанов было больше – от тринадцати до шестнадцати, мелькали физиономии и постарше. Все в похожих болоньевых куртках, в шапках «фердинандках» или «гребешках». Отдельные лица уходили, другие появлялись. Опасливо косились жильцы микрорайона, проходящие мимо. Своих пацаны не трогали. А ко взрослым вообще не докапывались (в основном). Стоило поразмыслить: я уже взрослый или еще нет? Коренастый невысокий мужик в куртке с овчинной оторочкой увлеченно общался с Уйгуром и Холодом. Волос на голове у мужика был самый минимум, лицо было в принципе не отталкивающим и смутно знакомым. Очевидно, Мамай – собственной персоной.

За стенкой кряхтела Светка – делала вид, что учит домашние задания. С утра пораньше я взял ее за руку и отвел в школу. Мамы не было – побежала оформляться на работу в свой прежний секретариат.

– Может, не надо? – жалобно тянула Светка. – Ну была я уже в этой школе, что там хорошего?

– Отведи ее, Андрей, – высунулся из своей комнаты отец. – Хватит бездельничать, пусть учится. Документы возьми, мы же не меняли прописку.

Светка ныла всю дорогу, и я с трудом сдерживался, чтобы не треснуть ее по затылку.

– Мама дорогая, у меня дежавю, – сказала постаревшая завуч Ирина Геннадьевна, переводя взгляд с меня на сестру. – Что в переводе означает «уже видела». Какими судьбами, бродячие мои? Света, еще чуть-чуть, и я бы тебя не узнала.

– Забирайте, Ирина Геннадьевна. – Я подтолкнул Светку коленом. – Она опять ваша. Можете в тот же класс определить – откуда она сбежала шесть лет назад. Вот смеху-то будет…

– А что у нас с глазами, Светлана Андреевна? – всмотрелась завуч. – Где неистребимое желание грызть гранит науки? Хорошо, Андрей, можешь быть свободен, дальше мы сами. Представляешь, Надежда Яковлевна до сих пор их классный руководитель. Вот обрадуется-то.

– По правде сказать, смутно представляю, – признался я. – Школьные годы чудесные – это, конечно, очень трогательно, но уже шестой год пытаюсь их забыть. Крики старшины на рассвете – куда приятнее. Вы же не обижаетесь?

К вечеру надоело сидеть в квартире, я вышел погулять. Мамай как раз простился со своими соплеменниками, вразвалку шел через двор. Я из вежливости остановился. Этот субъект по школе вспоминался смутно, но вид он имел убедительный.

– Точно, – хмыкнул Мамай, – тебя-то мне и надо. – Он сменил направление и первым протянул руку. – Шериф, верно? – Он отстранился, стал с прищуром меня разглядывать. – Нет, дружище, не помню тебя. Андреем звать? Ну, привет, Андрей.

– Привет… Мамай? – Я сделал паузу. – Или по имени – Виктор?

– Как хочешь. – Он вроде был нормальный парень, но глаза смотрели придирчиво, въедливо. Мамай по модулю не мог быть нормальным парнем! – Уйгур про тебя много добрых слов наговорил, Шериф. Прямо ты и такой, и сякой… А сегодня огорошил – не хочет, дескать, пришиваться. Противник он этого дела, с презрением, мол, относится… – Глаза Мамая интересом меня ощупывали.

– Послушай, Мамай, во-первых, я такого не говорил. Во-вторых, при всем уважении…

– Да ладно, Шериф, мы всё понимаем, насильно мил не будешь. Мы не военкомат, чтобы в строй загонять. Ты живи спокойно, присматривайся, ничего не будет, обещаю. Пустяки, как говорится, дело житейское. Если всех, кто здесь живет, к конторе пришивать, мы давно бы Казань взяли, а я бы на Ивана Васильевича откликался… – Мамай оскалился. Его улыбка в принципе тоже не отталкивала. – Ты прав, Шериф, лучше сразу сказать как есть, чем наобещать, а потом не сделать. Так честнее. Ты не парься, склонять к вступлению в наш клуб не будем.

– Хорошо, Мамай, – сказал я сдержанно.

– Ну, пока. – Мамай шутливо вскинул два пальца – как бы честь отдал по-польски. – Хотя постой. Слушай… Уйгур говорит, ты в боксе и самбо шаришь?

– Есть такое, – согласился я.

– Это хорошо… – Мамай задумчиво покивал. – А то уже задолбали со своими карате и джиу-джитсу. Не наше это, мы же не китайцы? И на практике хрен применишь. У нас спортзал в подвале клуба, ты заходи, как время будет. Может, нашу зелень подтянешь, обучишь хотя бы азам. Да и с парнями постарше спарринг проведешь – им не повредит. Ты не думай, я не захожу с другого бока, это так – для души. Можем через бухгалтерию провести, официально станешь тренером – зарплату в миллион не обещаю, но пару сотен за «ничего не делать» будешь получать.

– Спасибо, Мамай, обдумаю. – Я протянул руку. – И обязательно загляну на огонек.

Я бродил по темным улицам своего района, обогнул пару высоток. Заглянул в гараж – и опять не решился вывести машину. Вернулся во двор, посидел в гордом одиночестве на качелях, покурил. Район вымер, половина восьмого вечера, «Рэмбо» в разгаре, и «вся безумная больница у экранов собралась…» Именно в такие моменты нужно брать города и проводить переделы собственности! На улице стемнело. Я хотел спуститься к реке, но далеко не ушел. В темноте на этой дороге можно было переломать все ноги. Я вернулся домой, где как раз начиналась программа «Время» и семья собралась за столом. Мама цвела – взяли на работу. Ездить каждый день за 180 рублей. Светка сидела мрачнее тучи, потом призналась: многие одноклассники ее вообще не узнали. Девчонки – дылды, пацаны – кретины. Поговорить по-человечески не с кем. Впору плакат поднимать: «Хочу в Уфу!» Ворчал отец:

– Не понимаю, местная молодежь часами торчит на хоккейной коробке без всякой пользы для общества. Это что – какая-то банда? Надеюсь, у тебя хватит ума не связываться с этими шайками-лейками?

Я уверил отца, что ума у меня даже больше, чем хотелось. Мама раскладывала по тарелкам картошку, жареный минтай. Отец в последнее время сильно сдал. Набрал вес, с трудом передвигался, становился раздраженным, ворчливым. Вот и сегодня: увидел на экране Горбачева, стал требовать, чтобы немедленно переключили – не может он видеть эту предательскую физиономию! По его глубокому убеждению, страна катилась в пропасть и заслуга в этом лично Михаила Сергеевича. Стоит только глянуть на него – ведь «Дьявол шельму метит»! Папа становился каким-то подозрительно религиозным, что было в корне абсурдно. При этом верил не в Бога, а в дьявола. И был убежден, что если этого типа в Кремле не остановят, то через пару лет Союз просто развалится. Это он явно перегибал, разве ТАКОЕ может развалиться? Лично я не видел в Горбачеве ничего ужасного. Как расшифровывалось слово ГОРБАЧЕВ? «Гораздо образованнее, решительнее Брежнева, Андропова, Черненко – если выживет». А умирать этот бодрый мужичонка, в отличие от предшественников, явно не собирался. Но папе виднее, я с ним не спорил. В стране и впрямь происходило что-то непонятное. Перестройка, ускорение, гласность – из всего перечисленного удавалось только последнее. Все поносили всех. В магазинах лучше не стало. Пропало последнее. Отец читал газеты, и его редкие волосы вставали дыбом. «Как можно такое писать? – потрясенно бормотал он. – Откуда взялось столько предателей? За что мы лили кровь все эти семьдесят два года?» Крови, впрочем, стало меньше – два месяца назад из Афганистана вышел последний советский солдат. И что-то подсказывало, что войну мы не выиграли. «Нас же поработят, – сокрушался отец. – Сделают сырьевым придатком».

Вышли законы об индивидуальной трудовой деятельности, о кооперации. На предприятиях вводился хозрасчет – по крайней мере на бумаге. Частная собственность, судя по всему, уже не являлась врагом номер один. Кооперативы шили «бананы», варили джинсы в отбеливателе. Открывались торговые точки с «частным капиталом». Уже не возбранялось левачить на машине – надо только оформиться и платить налог. Под коварным «трудовым соглашением» поднимал голову главный враг социализма – эксплуатация человека человеком. В принципе, события были эпохальные – как ни крути. Мы являлись свидетелями невиданного перелома. И кто-то все же начал перестройку с «себя», как призывали со всех трибун…

– «Конверсия», надо же, придумали новое слово, – ворчал отец. – Для чего? Кому это надо? Вместо ракет будем делать чайники со свистком, ведра и тазики? Это же натуральное вредительство! Какие умы трудились, какие средства вкладывались! И теперь все это уничтожить в угоду Америке? Сдаться – мол, берите нас тепленькими? Это же предательство, за это судить надо! Помяните мое слово, это нам аукнется!

Я подшучивал, разряжая обстановку: не волнуйся, дескать, батя, в нашей стране даже конверсия через заднее место пойдет. Как ни бейся с этими ведрами и чайниками, а на выходе все равно автомат Калашникова получится. Родитель стал уж больно ворчливым. Просил купить ему газеты, сидел, зарывшись в них, выискивал что-то для себя утешительное, но только расстраивался и глотал таблетки. На улицу практически не выходил. Несколько раз заглядывала участковый врач, измеряла давление, о чем-то шепталась с родителями за закрытыми дверьми. Музыка, которую я слушал, отцу тоже не нравилась. Стоило сделать громче, как он ворчал: да что за музыку слушает молодежь! Сплошное бум-бум, ни уму, ни сердцу. Что такое «ДДТ» – что за название такое? О чем поют? «Злободневные» тексты он может и в газете почитать. А «Наутилус Помпилиус» – это же моллюск! Сколько водки выпили, пока придумали название! А «Крематорий»? Просто слов нет! Крематорий – это печь, где сжигают человеческие трупы! То ли дело раньше было: «Лейся, песня», «Веселые ребята», «Красные маки». Вели себя прилично, стриглись аккуратно, пели тихо и задушевно. Насчет «Красных маков» я бы поспорил, но благоразумно помалкивал.

Кажется, в понедельник, Светка прибежала из школы вся зареванная, бросила портфель. Мама была на работе, отец прилег отдохнуть.

– Приставали ко мне, – пожаловалась Светка, глотая слезы. – Обматерили, всяких пошлостей наговорили, чуть не раздели… Я еле вырвалась… Я больше никогда не пойду в эту школу, вообще из дома не выйду и в Уфу от вас сбегу…

Я дико разнервничался, стал выяснять, ощупывал Светку – вроде целая, не раздетая. Школа оказалась не виновата. Возвращалась домой мимо гаражей, а там сидели два хмырька – местные шпендики лет по тринадцать-четырнадцать. Давай докапываться, мол, кто такая, почему не знаем, в гаражи поволокли. Ржали, как идиоты, щупали ее. Одного вроде Чича зовут, другого Козюля (а что, нормальные мужские имена). Светка вырвалась, одному из них по роже засветила (моя школа), те вообще рассвирепели, давай наезжать, кричали, что сейчас ее изнасилуют (другими словами, разумеется), что никто ей не поможет. Сделали подножку, Светка упала, но потом как-то вырвалась. Ей вслед улюлюкали, кричали, что еще встретятся. Не исключено, что эти двое до сих пор в гаражах.

– Какие они? – пытал я Светку, натягивая куртку.

– Дебильные они… – всхлипывала сестрица. – Коротышки, ниже меня, одному я точно под глаз залепила, не помню, как выглядел. У другого глаза такие навыкат, лупает, как полный дебил…

Более подробной информации мне и не требовалось. Я скатился с лестницы, выбежал во двор, прикинул, где эти чертовы гаражи, и побежал по дорожке. Пролез через кусты, возник весь такой, в благородной ярости. Местная молодежь культурно отдыхала, пацаны сидели на деревянных ящиках из овощного магазина и потешались над сопляком, у которого под глазом алела царапина. Пострадавший отбивался от нападок – исключительно матом, обещал, что «уроет эту чувырлу». Теперь их было четверо. Но мне было плевать – хоть вся казанская рать! Они прервали прения, уставились на меня без всякого радушия.

– Приветствую, джентльмены, – сказал я. – Побазарим?

– А ты, мля, че за буй с горы? – «Потерпевший» – приземистый отрок в пестрой шапке-гребешке – начал угрожающе подниматься с ящика.

– Козюля? – И как я угадал? Отрок выпятил нижнюю челюсть – как бы сделал боевое выражение лица. – А ты Чича? – Я устремил палец в ушастого подростка с выпученными от природы глазами.

– А тебя парит, фраер? – Тот тоже начал подниматься.

– Правильно, – сказал я. – Вставайте, пошли.

В глазах обоих что-то мелькнуло, но спеси еще хватало. Они начали гнуть пальцы, фыркать – и даже наезжать! Одному я отвесил оплеуху, другому затрещину. Пацаны упали, но тут же вскочили, и это было хорошо – хоть не пришлось нагибаться. Я схватил одного за ухо, он начал извиваться, орать благим матом. Накатил второй, получил несильно в глаз и, пока повторно не упал, я и его сцапал за ухо. Остальные возмутились.

– Эй, ты чего?! – Из-под одного я выбил ящик, и он хряпнулся задом об острый камень, второго пригвоздил взглядом.

– На месте, пацаны, – процедил я, – и молитесь, чтобы я и до вас не добрался. Будете вмешиваться – просто убью.

Видимо, что-то было во мне – шпана предпочла не вмешиваться. Я крепко держал малолеток за уши. Они извивались, били меня кулаками в бок. Хорошо хоть ножичков при себе не было. Я протащил их через кусты и предупредил:

– Так, кавалеры, договоримся на берегу. Будете кричать, сопротивляться – остаетесь без ушей. Ты без левого, ты без правого. Будете драться, пинаться – то же самое. Оторву ведь – не сомневайтесь.

Так мы и шли по дорожке вдоль дома – я держал их за уши, а они извивались. Чича сделал попытку меня ударить – и взревел от боли в вывернутом «слуховом аппарате». Козюля притворился, что у него отнялись ноги, – и тоже завизжал, как свинья под ножом мясника.

– Мужик, кончай, отпусти… – хрипел Чича. – Не позорь, мы сами пойдем…

– Не позорить? – удивился я. – Ты сам себя опозорил, когда до девчонки докапываться начал. Не хотите, чтобы было больно? Тогда идите спокойно.

Удивлялись люди, которых мы встречали, останавливались, смотрели вслед, прятали улыбки. Пацаны уже не брыкались, волоклись своими ногами, только глазки шныряли по сторонам – хоть бы не встретить знакомых! Навстречу шли Василиса с Ингой Мориц (прошу прощения, Бамаламой). Сильно удивились, открыли рты.

– Привет, девчонки, – поздоровался я.

– Привет, Андрюша, – пробормотала Василиса. – У тебя все в порядке?

– Да, все отлично.

Они не стали препятствовать. Мы вышли из жилой зоны, подошли к клубу. Местный очаг культуры был старенький, построен еще в ту эпоху, когда не было жилого комплекса, а были только частные дома. Фасад обветшал, отслаивалась краска. Я взгромоздил поганцев на крыльцо, они давно перестали сопротивляться, только скулили.

– Открывай, – приказал я Чиче.

– Да пошел ты… – простонал отрок на остатках гордости.

Козюля тоже не желал браться за дверную ручку. Ситуация складывалась интересная. В животе уже что-то бурлило. Я обернулся. Мимо клуба торопливо шел мужчина средних лет, делал вид, что ничего не видит.

– Гражданин, будьте любезны, – окликнул я, – вы не могли бы открыть дверь?

– О, конечно, конечно. – Мужчина засуетился, взгромоздился на крыльцо и потянул дверь.

– Большое спасибо, – поблагодарил я. – Придержите, пожалуйста, пока мы войдем.

В животе уже не просто бурлило, а взрывалось. Дверь в подвал находилась сразу за дверью в фойе. Открывалась она, слава богу, вовнутрь. Я стащил паршивцев по лестнице, втолкнул в спортзал. Потолок висел довольно низко, но площади были неплохие. В мутном свете проступали турники, боксерские груши, горки матов, кустарно оборудованный тренажер для поднятия штанги. Несколько человек в трусах и майках стучали по грушам. Под лампой кряхтел Уйгур – прижимал и отжимал руку с висящей на ней пудовой гирей. На простеньком ринге вели вялый спарринг Холод и Гуляш. Несколько человек, в основном зеленая поросль, наблюдали за поединком. Присутствовал Мамай – в тельняшке, в широких плащевых штанах, закатанных по колено. Он беседовал с каким-то парнем, взял у него конверт, открыл гроссбух, чем-то похожий на классный журнал. За его спиной была дверь – в личную каморку. Я вытолкнул скулящих пацанов на середину помещения. Они шипели, потирали свои воспалившиеся органы, злобно таращились в мою сторону.

– Оба-на, – сказал Уйгур и чуть не уронил гирю.

Прервали спарринг Холод и Гуляш. Остальные тоже обратили взоры на странное явление. Оторвался от гроссбуха Мамай, нахмурился, вышел на освещенное пространство.

– Прошу прощения, что прервал, – сказал я. – Приветствую всех присутствующих. Мамай, не знаю, твои ли это пехотинцы, но на всякий случай я их не бил. Ну, почти не бил… Приставали к Светке, моей сестре. Подкараулили в гаражах, чуть не раздели. Светка сорвалась от них, прибежала вся в слезах, и что мне оставалось, Мамай? Это моя сестра. Будешь с ними разбираться? Или правильно пацаны поступили?

– Тэк-тэкс… – протянул Мамай, подходя ближе. – Интересно девки пляшут… – Он исподлобья таращился на своих бойцов, потом на меня. Благоразумно помалкивал Уйгур и все остальные. – Хорошо, Шериф, что ты не стал с ними сам разбираться, а сюда доставил… Ну, рассказывайте, пацаны, что мы там натворили…

– Мамай, мы не знали… – заныл Чича. – На ней же не написано, мы впервые ее увидели… Да ничего мы с этой девкой не делали. Так, попугали маленько… А че она сама махаться стала?

– Говорят, что не знали. – Мамай спрятал усмешку и вопросительно уставился на меня.

– И что теперь? – вспылил я. – Так раздай всем фото, чтобы знали! Мамай, я за свою сестру убью, и мне плевать, что после этого со мной будет! Пусть на пушечный выстрел к ней не подходят, так своим и скажи, иначе я за себя не отвечаю! Не знали они, видите ли! – несло меня. – А если не знали, так можно над любой встречной девчонкой измываться? Ты бы дисциплину, что ли, подтянул, палочные наказания ввел. Для того контору открывал, чтобы свои боялись?

Присутствующие недоуменно переглядывались, поморщился Уйгур.

– Эй, ты не разгулялся? – прищурился Мамай. – Шериф, ты шибко-то берега не путай, не забывай, где находишься.

– Ладно, Мамай, извини. – Я опомнился. – Перегнул, согласен. Но повторяю, это моя сестра. Она живет здесь с рождения, только последние шесть лет отсутствовала. Ты бы как поступил? Да ее теперь неделю колбасить будет, из дома побоится выходить…

Я заткнулся, и наступила интересная тишина. Мамай разглядывал меня с превеликим интересом. Собственные подчиненные его уже не интересовали. А что я неправильно сказал?

– Ладно, Шериф, не бери в голову, все в порядке. – Мамай улыбнулся. И все остальные расслабились. – Ты правильно поступил, будь у меня сестра, я бы всех за нее покрошил. Что стоишь такой напряженный? Инцидент исчерпан, все, забыли. А вы, долбонавты, – он резко повернулся к своей провинившейся «шелухе», – тридцать кругов вокруг футбольного поля! И ни кругом меньше, вперед! Фитиль, проследи! Умеешь считать до тридцати? Филонить будут – пинками гони!

Провинившиеся поволоклись из подвала, опустив головы. Жилистый паренек лет семнадцати побежал за ними, надевая на бегу куртку. Зашевелились остальные. Уйгур украдкой подмигнул, возобновил прерванное упражнение.

– Ну что? – резко спросил Мамай, впиваясь в меня глазами. – Проехали, говорю, что не так? Или казнить их публично? Уж извиняй, что есть, с тем и работаем. Ты же не хочешь к нам? Все, отвали, Шериф, не до тебя. Подумал, кстати, насчет ринга? – Он кивнул на своих «конторских» в боксерских перчатках.

– Приду, Мамай, обещал же, – проворчал я. – Но не сегодня, у меня там Светка уже повесилась…

Сестру я успокоил. Пришлось постараться, но справился. Убедил, что все в порядке, теперь будут кланяться, величать по имени-отчеству, расстилать ковровую дорожку при выходе из подъезда. Самым бестолковым – разъяснять, чья она сестра. Если и это не поможет – то бегом к брату-заступнику. Светка улыбнулась сквозь слезы, прошептала: «Да иди ты», – и пошла спать.

Мама приходила с работы уставшая, сидела, вытянув ноги, потом вскакивала и начинала метаться по хозяйству. Устраиваться на работу я пока не спешил. Остались деньги от бешеных премий в НИИ – тратил я их разумно, часть отдавал маме.

«Съезди в технический институт на Маркса, – уговаривала меня родительница. – Там есть факультет с твоей специальностью. Поговори с деканом – может быть, оформят переводом? Ну и что, что тебя отчислили? К бывшим студентам, отслужившим в армии, относятся благосклонно, возможно, пойдут навстречу. Подключим папу, у него наверняка остались связи. А если нет, ничего страшного, поступишь заново, ты же не глупый мальчик?..»

Я оттягивал, как мог, этот сладостный миг, оправдывался тем, что в апреле еще рано об этом думать, обязательно съезжу, но потом. Свою дальнейшую жизнь без высшего образования я не представлял, но как, черт возьми, не хотелось учиться! Неужели обленился?

Я вновь посетил гараж, все-таки выгнал папину «шестерку», доехал до мастерской, где трудился Уйгур. Ренат рассмеялся: пересилил все-таки себя. Ничего «неоперабельного» в двигателе не нашли, узлы работали, кое-что подтянули, заменили сайлент-блоки, чтобы корма не виляла. Ренат отказывался брать деньги, но я настоял. Сел за руль, дважды объехал вокруг района. Не сказать что все работало безупречно, но машина шла. Следующим этапом Уйгур обещал поставить магнитолу с кассетоприемником – как можно ездить без любимой музыки? Выезжать в город я побаивался. Остановился на краю футбольного поля, вышел покурить. Кусок был лакомый, любая группировка отхватила бы с руками. Раньше тут был стадион, теперь от него остались лишь несколько рядов скамеек. В центре – игровое поле в жухлой траве, вскрывшейся после таяния снега, по периметру – беговая дорожка. Посреди футбольного поля пацаны Мамая проводили тренировку по рукопашному бою. Их было человек двадцать: и «шелуха», которую еще учить да учить, и пацаны постарше – «супера», основная ударная сила в махачах и набегах. Покрикивали старшие, показывали, как защищаться от ножа, наносить удары – монтажкой, арматурой. Показывали, как метать железные шары, а когда они кончатся – все, что есть под рукой. Рычал Олежка Холодов, другие «воспитатели», которых пока не представили.

«Марш, марш левой! – хрипло надрывался Вячеслав Бутусов. – Марш, марш правой!» Под музыку это смотрелось зрелищно, хотя не все у пацанов получалось.

В жилой двухэтажке на другом конце стадиона были распахнуты два окна, в них стояли мощные колонки. Дом буквально содрогался. Жильцам оставалось только посочувствовать. Но, видимо, привыкли. Незримый диск-жокей поменял бобину, заиграл простоватый, но ритмичный «Мираж»: «Завтра улечу в солнечное лето, буду делать все, что захочу!»

Тренировка закончилась, пацаны под злобные крики «сержантов» побежали по беговой дорожке. Кто-то раскраснелся, другие, наоборот, покрывались бледностью. Музыка явно стимулировала: скоро лето, можно делать все, что захочешь!

Не было у меня желания участвовать в этих игрищах. Я сел в машину, поехал домой. Неохота было тащиться в гараж, поставил «жигули» у подъезда. Кто покусится? Руки оторву. Я поднялся на лифте – весь какой-то уставший, не было привычки сидеть за рулем. Домой идти расхотелось. Я спустился на площадку, открыл окно, закурил. Начинало смеркаться, люди, отработавшие день, тянулись с остановки. Я смотрел во двор, проваливаясь в какое-то оцепенение. На нашей площадке открылась дверь, спустилась Алиса Тихомирова в домашних тапках, встала рядом, кутаясь в платок. Мы молча стояли и смотрели в одну точку.

– Привет, – сказал я через пару минут. Алиса вздрогнула, зябко повела плечами.

– Ага, привет… Как жизнь, Шериф?

– Продолжается. Зачем вышла? Не стой тут, замерзнешь. Из дома выгнали?

– Да опять там эти… постельные сцены. – Алиса раздраженно отмахнулась. – Предки вроде разводиться хотели, постоянно ругались… а потом как поняли, что больше никогда друг дружку не увидят… В общем, у них опять медовый месяц, по три раза на дню. Соскучились за день. А еще порнушки ночью насмотрелись… В спальне заперлись, стесняются громкие звуки издавать, ну, я и вышла, чтобы не смущать людей. Постою немного с тобой… – Девочка вздохнула, она безотрывно смотрела во двор. В ее глазах было столько от взрослого человека – просто вселенская мудрость!

– В СССР секса нет, – неуверенно заявил я. Ляпнула же одна недалекая на телемосту Ленинград – Бостон во всеуслышание! Года три прошло, а страна до сих пор веселится. Фил Донахью на том конце видеосвязи аж прослезился. Познер с нашей стороны еле смех сдерживал. Так и хотелось спросить: а ты-то, глупая, как на свет появилась? Из яйца, что ли?

– Секса нет, – подтвердила Алиса, – но трахаться все любят…

– Слушай, девчонка, сколько тебе лет? – Я не сдержал смех.

– Пока не старая, – допустила Алиса. – Но так хочется многого не знать…

Юная особа была со странностями. Но что-то в ней определенно было.

– Твоя машина там стоит? Покатаешь как-нибудь? – Алиса вытянула шею.

– Покатаю…

Снова молчали. С занятий на стадионе возвращались пацаны Мамая – валили толпой, жестикулируя, шумно общались. На подходе к жилой застройке стали расползаться по своим домам.

– Ты пока еще мирный житель? – спросила Алиса.

Как ни странно, я понял, что она имела в виду.

– Конечно, – отозвался я.

– Это ненадолго…

Я вздрогнул, уставился на ребенка. Алиса молчала, упрямо не смотрела в мою сторону. Так мы еще и оракул? Она ошибалась – я это точно знал.

– Глупости, не пойду я к ним.

– Пойдешь, Андрей, как миленький пойдешь, уж мне-то можешь не заливать. Не сегодня, даже не завтра… Ладно, пойду домой. – Алиса шевельнулась, выходя из ступора. – Сколько можно ребенка мучить?

…Светка приходила в себя, ходила в школу, конвой уже не требовался. Стала заводить подружек – во всяком случае, полчаса трещала по телефону с какой-то Адой, а потом украдкой хихикала. Требование Мамая дошло до адресатов, Светку не только не трогали, но и нормально с ней общались. На следующий вечер наш окраинный жилмассив почтили своим вниманием члены добровольной народной дружины! Вроде от райкома комсомола. Пацаны выходили на них поглазеть, как на диковинных зверюшек. Я в это время находился на улице. Мамай приказал этих «зверюшек» не трогать, в чем была своя логика. Пока тебя не трогают, зачем трогать их? Тронешь – вонь пойдет. Пусть не власть, но лица, приближенные к властям, а тем только повод дай. Трое парней и девушка с обреченными лицами шли по дорожке вдоль дома, на рукавах алели повязки. Видимо, получили приказ патрулировать, ослушаться не могли, хотя прекрасно понимали, куда идут. Пацаны тащились за ними, забегали вперед, заглядывали в побледневшие лица. Подмигивали девушке, которая прятала глаза от их взглядов. Красавица была так себе, но где еще получит столько внимания? Девушка втягивала голову в плечи, но храбро шла вперед, всем смертям назло. Сопровождающие мужчины прикрывали ее, готовились занять круговую оборону.

– Комсомольцы-добровольцы… – фальшиво затянул кто-то из местных.

Остальные грохнули. Дорогу никто не заступал, проходу не препятствовали, просто шли рядом, прикалывались.

– Эй, мальчишки-девчонки, вы откуда? – спросил Фитиль – смышленый и смешливый малый. Судя по кличке, паренек был шустрый.

– Нас сюда откомандировал райком комсомола, – гордо ответил высокий блондин в черных ботинках, старший отряда смертников.

– А на хера? – простодушно поинтересовался Фитиль. – Ой, простите… Зачем?

– Фашисты у вас в райкоме, – засмеялся Гуляш. – Совсем людей не щадят.

– Мы прибыли поддерживать общественный порядок, – заявил чернявый невысокий комсомолец.

– А мы тогда зачем? – не понял Фитиль.

– А вы его нарушаете, – смело бросила девушка.

Народ засмеялся, кто-то даже захлопал в ладоши.

– Не, мы так не играем! – стал протестовать Фитиль. – Давайте разбираться!

– А чего тут разбираться, – проворчал неглупый Холодов. – Подставило вас ваше руководство. Точно фашисты. Намеренно вас послали, чтобы мы вас отмудохали, а девчонку по кругу пустили. Тогда и спецназ уместно позвать, всех пацанов мордами в асфальт. В НАШ асфальт. Контору разгоняют, уголовные дела, туда-сюда, а там под шумок и стадион можно отжать и втихую Турку передать. Многоходовочка называется. Руку отдам, пацаны, есть у Турка подвязки в райкоме. Но мы же не купимся на провокацию? И вам, идиотам, лучше башкой думать, когда подписываетесь на такие авантюры. Ну что ж, товарищи, пойдемте, поможем вам охранять наш общественный порядок. А потом вас проводят до выхода с района, чтобы, не дай бог, с вами чего не случилось… Как вас зовут, девушка?

С юмором и с мозгами у местных группировщиков было все в порядке. На следующий день я навестил спортзал, где меня встретили чуть не овацией. Прятал ухмылку Мамай: снизошел, дескать. Что они себе возомнили? И Алиса туда же. Полчаса я попрыгал с неоперившейся молодежью, приказал притащить побольше матов, если кости дороги, дал указание удвоить количество груш, чтобы не толкались в очереди. Выделил из общей массы пару мальков, поставил их в пример, всем остальным выдал задание – и удалился с чувством выполненного долга.

Вечером в крайней девятиэтажке на третьем этаже вспыхнул пожар! Двухкомнатная квартира выгорела дотла. Пламя бушевало так, что страшно было смотреть. А на фоне черного неба это казалось вообще адом. Пожарка ехала долго. По двору метались и кричали люди. В подъезде было нечем дышать, но и там кто-то бегал. Когда я ворвался в подъезд, навстречу бежали с вытаращенными глазами кашляющие люди. Зажимая нос, я допрыгал до третьего этажа. В квартиру бились Олег Холодов и рыжий веснушчатый парень по кличке Дадай (кажется, про него говорили, что он отлично рисует). Потом откуда-то сверху притащили лом, дверь треснула – и из квартиры повалил густой дым. В глубине жилища бесновалось пламя. Зажимая нос полой куртки, Холодов собрался ворваться внутрь. Я вовремя схватил его за шиворот, оттащил.

– Куда, дурак? Поздно уже!

И вовремя – из квартиры вырвался адский пламень, опалил дверь квартиры напротив. Находиться в этом пекле было невозможно. Задыхаясь, мы скатились по ступеням. За это время подъехали огнеборцы, размотали рукава и стали заливать окна. Напор воды был мощный, за десять минут сбили пламя. А потом вода несколько часов текла по перекрытиям, затапливая нижние этажи. Весь подъезд пропитался зловонной гарью. Другие квартиры от огня, к счастью, не пострадали. Пожарные вынесли из квартиры два обгорелых трупа, положили на асфальт, укрыли какой-то мешковиной. Тела пролежали больше часа, потом приехала машина из морга. «Гурамовы, – перешептывались жильцы. – Муж и жена. Бухали по-черному, вот и пожалуйста».

Пришел Мамай, угрюмо посмотрел на погибших, сплюнул со злостью. Про «сухой закон», введенный в 85 году, как-то стали забывать. Водку продавали по талонам – две бутылки в месяц на руки, но разве это остановит истинных ценителей жанра? «Нашу волю не сломить – пили, пьем и будем пить!» Процветала подпольная торговля, продавали откровенный суррогат. Что случилось с этой парой, уже не имело значения. Но явно мужа и жену сгубили не происки со стороны.

– Не уследил, Мамай? – пробормотал я. – Вроде твой район.

– Я что, к каждому алкашу бойца приставлю? – огрызнулся Мамай. – Неделю назад фургон с паленым бухлом остановили, в наш продуктовый везли. Вот не люблю ментов, а тут сам по своим каналам вызвал – всю партию реквизировали. Да что с этим сделаешь, Шериф? Не наркота же…

Когда прибыла милиция, мы отступили в темноту – от греха подальше. А потом побрели по домам…

Глава третья

Казань была безбожно разбросана. Огромный город, сотни заводов и фабрик, институты и университеты, научно-исследовательские учреждения, мечети и православные церкви. Религиозные учреждения работали – отношение к богам у советской власти стало меняться. С юга на север город простирался почти на тридцать километров, и точно столько же с запада на восток – от Куйбышевского водохранилища до окраинных восточных поселков. Приволжский район был южным, он прилепился к воде. Восточнее – огромный Советский район, далее к северу центральные районы – Вахитовский и Ново-Савиновский. Река Казанка, впадающая в Волгу, делила город на примерно две равные части. Севернее Казанки – Авиастроительный район, Московский, протяженный Кировский с огромным количеством рабочих районов и старых поселков. Масса исторических памятников, красивые здания, но к концу 80-х город выглядел уныло, благоустройством не занимались. Молодежь бросили на произвол судьбы, взрослые вкалывали, чтобы хоть как-то прокормить семьи. Район «Электроцентраль» я объезжал дальней дорогой. Остались в стороне выстроенные рядами «кишкообразные» высотки. По городу тащились переполненные автобусы и троллейбусы – хотя час пик еще не наступил. Легковых машин тоже хватало, у светофоров скапливались заторы. Путешествовать в машине было приятно, немного напрягали лишь посты гаишников, которых развелось довольно много. Днем уже было тепло, пригревало солнце, полностью растаял снег. Лучше бы не таял – вместе с асфальтом вскрывался прошлогодний мусор. Народ давился в магазинах – очередь торчала из вино-водочного, из булочной. Сквозь витрины универсама на улице Маркса было видно, как народ штурмует тележку с вареной колбасой.

В институт я заезжать не стал, проехал мимо. Вышел из машины у Центрального парка, прошелся по свежему воздуху. Здесь было сравнительно чисто, работали люди с метлами. Плакаты призывали работать эффективно и качественно, «Все на коммунистический субботник!» На эту надоевшую агитацию никто давно не реагировал. Идеология жила сама по себе, люди – сами по себе. Я побродил по дорожкам, посидел на лавочке, вспоминая детство. Мимо прошла компания подростков, покосилась на меня, кто-то притормозил – не докопаться ли хотят? Но я уже вышел из детского возраста, решили не связываться. Самый глазастый что-то заприметил за голыми ветвями, по толпе прошел гул, пацаны свернули на боковую аллею. Прогулки по городу превращались в хождение по минному полю. Один в поле не воин – что́ бы я о себе ни возомнил. Я вернулся на дорогу, зашагал к машине, припаркованной за остановкой.

От прогулки по Казани остался неприятный осадок. Свой район был милее. В пятом часу вечера я вернулся на Крутую Горку, сделал кружок вокруг района, по дорожке между клубом и футбольным полем выехал к реке. Стадион был пуст, только в кустах по другую его сторону блуждали какие-то личности. Видимо, дозорные Мамая. Границы «княжества» приходилось охранять от набегов «орды». Слева за ограждением тянулся сквер Героев Революции. Сегодня отдыхающих было мало – усилился ветер. За сквером проезд уперся в тупик, начинались буераки. Тропка змеилась к воде через заросли тальника. Валялись горы мусора. Приводить в порядок береговую полосу власти не собирались.

Я оставил машину в тупике, перепрыгнул канаву и через несколько минут вышел к воде. Берег был сильно изрыт, завален камнями, мусором. Ветер у воды усилился, трепал кустарник, выбрасывал на берег грязные волны. Водохранилище бурлило, колыхалась серая масса воды. Дальний берег скрывался за мутной пеленой. Пятачок напротив сквера был более-менее пригоден для прогулок. Возможно, и для купания, но не сейчас. Петляя между булыжниками, я вышел к воде, присел на корточки. Вода была почти ледяная. Справа возвышалась горка бетонных плит – то еще украшение пейзажа. Отдыхающих почти не было, парень с девчонкой опасливо покосились в мою сторону – я с дружелюбной улыбкой кивнул. Но решили не рисковать. Паренек еще что-то пыжился, но подруга взяла его за руку и увела. И это правильно, береженого Бог бережет. Мне тоже тут не стоило задерживаться…

– Приветик, – прозвучал голос справа. Вроде без угрозы.

Но первое впечатление оказалось обманчивым. Из-за горки бетонных плит вышли трое молодых людей и стали сокращать расстояние. Я вздохнул – начинается. Неспешно поднялся с корточек, повернулся к ним лицом, машинально расставил ноги. И как-то сразу определил – детдомовские. Вроде и одеты, как обычные пацаны, и рожи такие же, а вот есть в них что-то неуловимо особенное. Этим было лет по шестнадцать, в принципе взрослые, половозрелые. В рожах – полное отсутствие чего-то «общечеловеческого» – наглые, верящие в собственную безнаказанность и в то, что их прикроют, если что. Сиротки несчастные, социально не защищенные… Двое были славянской внешности, с немытыми волосами, торчащими из-под шапочек. Третий – невысокий татарчонок с маленькими глазами. И почему-то подумалось, что он самый опасный. Они остановились в нескольких шагах. Татарчонок начал смещаться во фланг, я следил за ним боковым зрением.

– Ну, привет, – вздохнул я. – Чего надо?

– А чего невежливый такой? – вопросил отрок с каким-то искривленным лицом. Немудрено, что его маманя бросила. И запить логично с таким подарком в колыбели. – Закурить есть? – вопросил подросток.

– Не курю. – Хотя, возможно, я лукавил. Спичечный коробок заметно оттопыривал джинсовый карман.

– А деньги есть?

– Нет.

– А если найду?

Какая же осточертевшая банальность! Видно, не вышел я еще из той возрастной категории, до которой тянет докопаться. С одной стороны, это льстило, но с другой… Подростки скалились, в физиономиях проявлялось что-то звериное, «фирменное». Такие пойдут до конца, их ничто не остановит. И в последнюю очередь стоило думать, что они всего лишь дети.

– Мне попрыгать? – спросил я.

Заржал второй «славянин» – с личиком, как ни странно, симпатичным, кукольным. Но кулаки у него были явно битые – на костяшках чернели незаживающие кровоточины.

– Слушайте, пацаны, давайте миром разойдемся? – миролюбиво предложил я. – Я вас не видел, вы меня не видели. Топайте в свою обитель, и сделаем вид, что ничего не было. Вы, вообще, уверены, что это ваша земля?

– Скоро будет, – деловито сказал кривой.

– Вот и приходите, когда будет.

Им не нравилось мое поведение. Шакалята были уверены в своих силах. А как иначе, если трое на одного?

– Так что, баклан, деньги будем отдавать? – спросил симпатяга. – Или с кишками вытащим?

– Недоедаем, пацаны? – Видимо, зря я это сказал. Стоящий справа татарчонок вроде и не шевелился, но щелчок прозвучал. Выкинулось лезвие. Оно матово сверкнуло – я заметил его краем глаза, тонкое и довольно длинное, такое не только кишечник пропорет, но и наружу выйдет. Я сделал испуганное лицо, машинально отшатнулся. Детдомовские засмеялись.

– У него и куртофанчик ничего такой, – сделал наблюдение кривой. – Клевый прикид, говорю, фраер, где взял? Фарцу разул? Давай, разоблачайся, куртку снимай, штаны, шузы, а там посмотрим, стоит ли тебя на ленты резать.

Я медленно расстегивал куртку, стал ее стаскивать. Пацаны посмеивались. Стащил – и вдруг резко ее набросил на татарчонка с ножом! Тот точно представлял опасность. И врезал кулаком по тому месту, где предположительно была голова. Татарчонка отнесло, он упал и, рыча, стал выпутываться. Ножик упал, звякнул о камень. Не теряя времени, я принялся обрабатывать других. Симпатяга получил по глазу и временно убрался. Кривой зашипел, отпрыгнул – подобного «коварства» он не ожидал. Я метнулся за ним, провел серию мощных ударов в челюсть, а когда глаза его стали откровенно пустыми, подушечкой ладони пихнул в лоб – и оппонент послушно завалился. Снова возник его приятель – тот, что с кукольной мордашкой, – завизжал, бросился под руку. Но я разгадал маневр, отстранился, ударил по второму глазу – отзеркалил, так сказать. Отрок покатился по гальке, ударился плечом об острый выступ вросшего в берег булыжника, заорал так, что даже мне не по себе стало. А я тут при чем? Подался вбок, где как раз дозревал татарчонок. Он отбросил мою куртку, глаза его сверкали, физиономия исказилась. Вылитый дьяволенок! Надо же, какие мы сердитые… Я подбежал к нему, он извернулся, лежа на камнях, махнул ногами, будто ножницами. Боль пронзила лодыжку. Но вроде не сломал. Впрочем, я упал, но по-умному – отбился ладонью от каменистой почвы. Противник вскочил с торжествующим воплем, кинулся за отлетевшим ножиком. Но я схватил его за штанину – и этот бедолага, падая, треснулся лбом о камень. Видит бог, я этого не хотел! Но выжил, курилка, стал кататься по земле, визжа и брызгаясь кровью. Я поднял его за шиворот, он был не таким уж тяжелым – примерился и отправил пинком под зад к бетонным плитам. Он уходил, сгибаясь в три погибели, зажимая ладонью раскроенный лоб. Симпатичный паренек, похоже, сломал себе плечо, он орал, как подорванный. Я подошел к нему – он завизжал от страха, стал отползать. Помимо плеча, два фонаря пылали под глазами. Я не стал трогать калеку, он поднялся на карачки, потом на ноги, потащился прочь – униженный и оскорбленный. Оставался кривой, но он тоже был не воин, челюсть я ему все-таки сломал. Он стоял передо мной, шатаясь, держась за подбородок, выплевывая уже ненужные зубы. Я медленно подошел. Он размахнулся, ударил кулаком – как в замедленной съемке. В принципе молодец, но попытка не засчиталась. Он насилу выдерживал боль, в глазах метался страх. Я похлопал его по плечу, развернул за плечи и толкнул в спину. Он пошел куда глаза глядят.

Без сил я опустился на ближайший камень. Дышать было трудно, в глазах темнело. Ныли костяшки отбитого кулака.

– Шалтай, завали его на хрен… – простонали справа.

Пришлось насторожиться. Боковым зрением отметил движение. Ну что еще? Возникла одинокая фигура. Я раздраженно сплюнул. Так и будут тянуться по одному? Грузно поднялся, двинулся навстречу очередному претенденту. Шалтай, Шалтай… где-то я уже слышал это погоняло… В глазах слегка померкло, но не так, чтобы не видеть совсем. Ко мне подходил еще один детдомовец – переросток какой-то. Личность, впрочем, примечательная. Парню было лет семнадцать-восемнадцать. В самостоятельную жизнь он явно не спешил. Крепкий, рослый, с квадратной челюстью и колючими злыми глазками – он отличался от остальных. Пацан остановился, бычась, уставился на меня, и на какой-то миг я даже почувствовал себя не в своей тарелке. В каждой руке у детдомовца было по ножу. Не какие-нибудь перочинные ножики, а настоящие «уголовные» финки – до синевы отточенные, с перламутровыми рукоятками. Вряд ли это благолепие он всегда носил с собой – держал в тайнике вне стен детдома, а во время прогулок вооружался. Сказать по правде, я смутился, хотя и старался не подать вида. Калач тертый – видно вооруженным глазом. Его пехоту расхреначили, неужели не ввяжется в потасовку? Да за такое свои же пацаны разжалуют и зачморят…

– Ты что творишь, сука, совсем страх потерял? – прошипел Шалтай.

Он медленно подходил, сжимая финки нижним хватом. Это было более чем опасно. Один нож можно выбить, даже руку сломать, но другим наверняка зацепит… Я пятился, наблюдая за развитием событий. Шалтай скалился. Мне выпала редкая честь сразиться с детдомовским «старшаком». Он подходил, я отступал, стараясь не споткнуться. Шалтай видел, что я устал, и это внушало ему уверенность. А я ждал, что он допустит ошибку. И ведь дождался! Шалтай начал вертеть свои ножички! Манипуляции пальцев, лезвие быстро меняет положение, смотрит то вниз, то вверх, то вбок. Со стороны это выглядело эффектно и устрашающе, кажется, что никуда не деться от этого «фокусника»! Но данную фишку я знал. Когда ты вращаешь ножи, два пальца фактически расслаблены, а большой палец придерживает грань лезвия, чтобы нож не выскочил из руки. Рукоятка сжимается только мизинцем и безымянным пальцами – то есть в принципе ничем! Я бросился вперед, не мешкая ни секунды, рухнул перед Шалтаем на колени и ударил снизу обеими руками по запястьям!

Доигрался, урод! Ножи вылетели из рук, словно их ничего и не держало. Рассчитать траекторию полета ножей в этом случае было невозможно. Острие одного из них ударило меня по кости над правым глазом, нож отскочил. Пробило кожу, ничего страшного, до свадьбы заживет. Я даже испугаться не успел. Шалтай отпрянул, разочарованно взвыл. А уж дальше я оттянулся по полной! Уверенно двинулся на приступ. Шалтай махал кулаками, даже зацепил висок, но это не имело значения. Я бил по морде, дважды зарядил под дых для полноты ощущений, снова разукрашивал его физиономию, расцвечивал глаза, кажется, сломал нос. Он хрипел, кровь текла из разбитого носа, глаза становились мутными. Шалтай бросился бежать, его ногу защемило между бетонных плит, он повалился, взвыв от острой боли.

– Сука… – выдавил он с натугой, – Ты мне ногу сломал…

– Ага, иди маме пожалуйся. – Шутка была, возможно, не самой удачной, но мне в тот момент понравилась. Самое главное, что я вовремя остановился, не стал его добивать. Самоконтроль – главные полдела.

Шалтай кряхтел, выпутываясь из западни, куда-то пополз, держась за живот. Как он поднимался – вообще душераздирающее зрелище. Но поднялся, схватил какую-то коряжину, захромал вдоль кромки воды, используя ее как трость.

Я дождался, пока он свалит, постоял. Больше никому не должен? Мутило – не то слово. Желающие насадить меня на перо кончились. Я прислонился к бетонному штабелю, подождал, пока отгремят фейерверки в голове. Давненько не имел подобной практики… На камнях и на бетонных плитах блестела кровь. До первого дождя. Я двинулся по побережью, как сомнамбула, поднял свою куртку, отряхнул, надел. Поднял ножик татарчонка, швырнул далеко в реку. То же самое проделал с ножами Шалтая – пусть покоятся на дне. Глубина здесь приличная: отойдешь на пару метров – и уже по горло. Я осмотрелся, вроде никого. Ан, нет, кто-то был – в районе тропы затряслись ветки, что-то пискнула женщина. Ну, все, теперь разнесут по белу свету…

О происшествии, как порядочный член общества, я должен был известить. Понятно, не милицию. Добрел до машины, стал выбираться из прибрежной местности. Через десять минут я вошел в клуб, спустился в спортзал. А там было весело. Гремело суровое диско в исполнении нестареющих «Чили», тренировка шла полным ходом. Пацаны мутузили друг дружку, скрипела штанга, нагруженная под завязку. Присутствовали даже девчонки. Василиса в розовых лосинах пыталась сесть на шпагат, и это было смешно. Хохотала Инга Мориц и еще одна, темноволосая стройная девица со странной кличкой Формоза.

«Почему Формоза?» – однажды спросил я у Уйгура.

«А хрен ее знает, – простодушно отозвался Ренат. – В формовочном цехе Фатима работала, пока не вылетела с завода».

Когда я вошел в спортзал, музыку убавили. Спрыгнул с турника Уйгур, изумленно на меня воззрился.

– Надо же, осчастливил, – проворчал Мамай, выбираясь из своей каморки. Подошел, всмотрелся. – Эй, а что с рожей? Слышь, Формоза, кончай ржать, тащи аптечку.

То, что нож прилетел в лоб, я уже забыл. А кровь текла. Меня усадили на табурет, остановили перекисью кровотечение, и Формоза легким движением прилепила на лоб пластырь.

– Повествуй, – сказал Мамай. – Ты же не просто так сюда пришел?

Я рассказал свою историю – причем в подробностях, после чего музыку окончательно вырубили и воцарилось тягостное молчание.

– Извини, Мамай, что подставил вас под детдомовских. Но что было делать? Пусть бьют, унижают, раздевают? Они пришли на чужую землю – и огребли заслуженно.

– Подожди, подожди. – Мамай с озадаченным видом потер лоб. – Хочешь сказать, что ты в одиночку ушатал четверых, включая Шалтая, и отделался только царапиной на лбу?

– Нет, еще лодыжка побаливает, – признался я. – «Ушатал» – не самое подходящее слово. Считай, их больше нет, надолго слягут. Там весь набор: сломанные конечности, разбитая челюсть и тому подобное. Три пера я скинул в реку. Точно не уверен, что это Шалтай, но вроде это слово звучало. – Я описал приметы последнего пострадавшего.

– Это Шалтай… – замогильным голосом произнесла Формоза и недоверчиво передернула плечами. – Да ну на фиг, хрень какая-то. Шериф, ты настоящий? Можно тебя потрогать?

– Гм, сила есть – ума не надо, – задумчиво вымолвила Инга. – А может, ты врешь, Шериф?

– Этот парень никогда не врет, – очнулся Уйгур.

– А что мы погрустнели? – Мамай посмотрел по сторонам. – Радуйтесь, пацаны и девчата, я это без всякой злой иронии говорю! Шакалы потеряли четверых активных бойцов, включая старшего, потеряли ножи, потеряли инициативу. Разве не повод для радости?

Народ возрадовался, заулюлюкали пацаны, робко заулыбались парни постарше. Кто-то одобрительно похлопал меня по спине. А вот у меня совершенно не было повода радоваться, я сидел на табурете, понурив голову, и скрипел зубами.

– Ладно, хорош. – Мамай поднял руку, и стало тихо. – Теперь давайте разбираться, во что мы влезли стараниями человека, который даже не пришит к конторе. Детдомовские обозлятся и опять полезут прощупывать наши территории. Наглые набеги устраивать не будут, потому что сил нет, но начнут болезненно щипать. Берег и территорию за стадионом теперь следует держать на контроле. Пока у них шок, но чую, скоро начнется. Молва разлетится: «крутогоровские» накостыляли сироткам, и скоро их начнут чморить. Пару раз покажут зубы и успокоятся. В детдоме свой актив, который не прочь прижать тамошнюю контору. Но это так, мечты, посмотрим, что будет. Нужно усилить нагрузки, плотно готовить пацанов. Больше вербовать новых ребят, но материал мне нужен качественный, не какая-нибудь дохлятина. Не забываем, что главный враг для нас все же Турок, а не эти сироты казанские. О своей шкуре, Шериф, кстати, можешь не париться, я имею в виду ментов. Детки жаловаться не побегут, для них это западло. Будут молчать как партизаны. А станут вякать на тебя органы – просто отнекивайся, не было ничего, и все тут. Хрен докажут. Тебя же никто не видел, кроме этих отмороженных?

– Да видел вроде кто-то… – Я вспомнил, как за кустами сдавленно восклицала женщина.

– Это хуже, – сказал Мамай. – Но наши тебя не сдадут, ты теперь на районе национальный герой… Да и заявит кто – херня. Слово некой бабы против твоего слова. Ты же с нами весь день провел, правильно, пацаны? Все тебя видели. Ты даже покурить не выходил.

Народ воодушевленно загудел. Мамай снова поднял руку.

– А что касаемо всего остального, Шериф, – ходи и оглядывайся. Сделал ты себе рекламу. Детдомовцы – народец мелкий, пакостный, подкараулят, когда не ждешь. В общем, ты понял. Не оформилось еще желание пришиться к улице?

– Мамай, давай без этого, – взмолился я. – Я же и так вам помогаю…

– Ага, сегодня капец как помог, – хмыкнув, ответил Холодов. Посмотрел на окружающих. – А что, реально помог, чего таращитесь?

– Ты еще вспомни, Шериф, что ты комсомолец, в армии отслужил, – проворчал Уйгур. – Что коммунизм собрался строить, когда лень от армии пройдет. Я тоже, между прочим, комсомолец. Не припомню, чтобы билет сдавал.

– И я, – удивленно сказал Гуляш.

– И даже я, – заулыбался Фитиль. – А Штирлиц вон вообще у нас пионер, всем ребятам пример.

Заулыбался щербатым ртом прыщавый Штирлиц – мелкий, от горшка три вершка, но уже в боксерских перчатках.

– Ладно, оставьте его в покое, а то уламываем, как девочку. – Мамай махнул рукой. – Свободен, Шериф. Задал нам задачку. Слушай, может, тебе тачку в мастерскую к Уйгуру перегнать, пока стекла ночью не побили?

Настроение было испорчено. Умом я понимал, что до меня доберутся не скоро (если вообще доберутся), но в душе становилось муторно. Противоугонную сигнализацию на отечественные автомобили не ставили – подобные услуги были доступны только за рубежом. Начиналась паранойя. Я поставил машину у подъезда и двинулся домой. Заохала мама, увидев лейкопластырь на моей физиономии, я убедил ее, что наткнулся на ветку у гаража. Угрюмо смотрел отец, таращилась Светка. Я торжественно пообещал, что на днях точно съезжу в институт.

Ночью во дворе кричали, я несколько раз вскакивал, но вроде никого не убивали. Происки начались с неожиданной стороны: на массиве отключили горячую воду. Пришлось бегать с тазиками и вспоминать босоногое деревенское детство. Когда я вышел из подъезда, у двери стоял Уйгур, читал объявление и тихо ржал. Я тоже стал читать и тоже поржал. «Уважаемые жильцы, на вашем участке снижены параметры теплоснабжения, просьба отнестись с пониманием. Администрация ЖЭУ». Рядом жирным фломастером было выведено: «Уважаемая администрация, идите в жопу со своими отключениями! С уважением, жильцы подъезда».

– Ну, ты как? – спросил Уйгур. – Эмигрировать не собрался? Прикинь, такая хрень – да еще и без воды.

Я не был расположен острить. К тому в следующий миг нас стало трое: добавился субъект в милицейской форме с погонами капитана. У него было мятое лицо, но глаза смотрели внимательно, с полным пониманием.

– Петрович, блин, ты как привидение, – ругнулся Уйгур. – Откуда взялся? Доведешь когда-нибудь до кондратия.

– Доброе утро. – Субъект смотрел исключительно на меня. – Капитан Карамышев Олег Петрович, ваш участковый. А вы… надо полагать, Шефер?

– Так я пойду? – спросил Уйгур.

– Да, Ренат, всего доброго.

Уйгур скатился с крыльца, делая мне знаки: дескать, держись, не посрами родной район. Про местного участкового никаких ужасающих историй не ходило, мужик как мужик. Выпить не дурак, судя по отечной физиономии. Но вряд ли бухал до потери памяти, и глаза были умные.

– Рад встрече, Олег Петрович, – пошутил я. – А что, я уже ваш клиент?

– А это вы мне ответьте, Андрей Андреевич. – Участковый смотрел на меня очень внимательно.

– Отвечаю, – пожал я плечами. – Нет.

– Вот и хорошо. – Участковый вздохнул с манерным облегчением. – Я, кстати, вас еще мальчишкой помню, вы бегали с клюшкой вот в этой коробке, забивали шайбы. У вас неплохо получалось. Я ведь уже двенадцать лет здесь работаю. – Он снова вздохнул. – М-да, не повезло, но ладно… Просто в те годы вы меня не замечали, потому что не имели проблем с законом.

– Мы вроде решили, Олег Петрович, что и сейчас не имею.

– Да, верно. – Карамышев усмехнулся. – Вы все еще не состоите в банде некоего Виктора Мамаева?

– Во-первых, это не банда, товарищ капитан, а, скажем так… сообщество неравнодушных людей, пекущихся о благополучии района. Во-вторых… все верно, не состою. И никогда не буду состоять. Планы на жизнь, знаете ли, другие. Жениться, детишек завести. Высшее образование получить. Открыть кооператив – на законных, заметьте, основаниях – и поднять кооператорское движение на небывалый уровень.

– Про партию забыли, – напомнил участковый. – В нее бы тоже не мешало вступить. Интересный вы человек, Шефер; вот смотрю я на вас и не могу понять, почему меня гложет мысль, что мы с вами хлебнем. Вас видели, когда вы тащили за уши в клуб двух несовершеннолетних…

– Напавших на мою несовершеннолетнюю сестру, – закончил я. – И кстати, другие органы не пострадали. Но вам об этом известно. Дальше.

– Что случилось вчера на берегу водохранилища? Я слышал про избиение, кто-то покалечил детей…

– Детей? – удивился я. – Здесь вы точно не по адресу. Обижать детей – вообще не мое. Спросите у ребят, с которыми я вчера весь день провел в спортзале. Они не дадут соврать.

– А говорите, что никогда не вступите в группировку. – Участковый усмехнулся. – Открыть вам тайну, Андрей Андреевич? Вы в нее уже вступили. Хотя допускаю, что боитесь себе в этом признаться.

Ох уж эти оракулы, путающиеся под ногами… Я начал раздражаться.

– Олег Петрович, при всем уважении… Вы уверены, что занимаетесь именно тем, чем должны? В районе порядок. Даже я, противник всяческих группировок, должен это признать. Мелкие инциденты – скорее недоработка, а не следствие действий конторы. Что творится в других районах, вы не хуже меня знаете. Отчего такое происходит? Почему именно в Казани – не задумывались? Хоть один стадион для молодежи построили? Где центры привлечения подрастающего поколения, где центры патриотического воспитания? Дворцы пионеров с множеством спортивных секций, кружков и тому подобного? Хоть бы школу танцев открыли. Где спартакиады, детские лагеря – помимо тех, где пионеров учат ходить строем; дома детского творчества, одаренные педагоги, неравнодушные к судьбе своих питомцев? Где учебные классы с уклоном в кибернетику, за которой будущее? Где условия для того, чтобы молодежь развивалась, а не сбивалась в стаи? Где пацанам проводить время, кроме подвалов? Вы сами забили на молодежь, а теперь удивляетесь. Не вы конкретно, Олег Петрович, боже упаси, вы делаете свою работу, как считаете нужным. Я имею в виду наши власти… впрочем, вы это прекрасно понимаете. Мы познакомились, Олег Петрович? Очень приятно было поговорить.

Я уходил, а он исподлобья смотрел мне вслед и бог знает о чем думал.

Но в последующие дни неприятностей с милицией не было. На меня не вышли. Думаю, ментам было плевать, кто покалечил воспитанников детдома. Или еще лучше – их даже не вызывали. Пострадавшие наплели какую-то ахинею – сами падали, лбами сталкивались. А руководству детдома зачем эти проблемы? У них показатели, соцсоревнование, переходящие вымпелы. Чушь, конечно, но отсюда премии и дополнительное финансирование.

Патрульные машины иногда заезжали в район, делали круг почета и благополучно убывали. Но черные тучи на горизонте уплотнялись. На третий день детдомовские осмелели, забросали обломками кирпичей пацанов, гоняющих мяч по футбольному полю. Нападение прозевали, все вышло неожиданно. Из «взрослых» был только Гарик Дадаев – большой любитель футбола и карандашных набросков. Ему и перепало больше всех. Кирпичом зашибли плечо, расцарапали руку. Возмущенные пацаны стали швырять кирпичи обратно, кинулись на кулаках выяснять отношения. Бились в кустах, силы были примерно равны. Дадай отправил Штирлица в клуб за подкреплением. Когда пацаненок прибежал, я был на ринге, учил пацанву уходить от прямых ударов. Возбужденный малолетка сообщил последние известия. «Почему, кстати, Штирлиц?» – спросил я как-то у Холода. Тот лишь отмахнулся, мол, Штирлиц и есть, всегда выкрутится. Мамая не было. Уйгура тоже. Холодов отправил на усиление пятерку «суперов» во главе с Тушканом – пятнадцатилетним подростком, большим любителем махать кулаками. Пацаны умчались, только пятки сверкали. «А ты сиди. – Холод выстрелил в меня пальцем. – Не хрен этих отмороженных дразнить». Я, собственно, и не горел желанием продолжать избиение малолетних. Занятия по физической подготовке не пропали даром. Пацаны дали жару ущербным сироткам! «Пехотинцы» Дадая вроде дрогнули, стали теряться в зарослях. Местность неудачная для боевых действий, тальник стеной, а детдомовским – чем гуще, тем лучше. Нападают из-за препятствий исподтишка, бьют, прячутся. Подбитый Дадай прозрел: отходим, выманиваем на открытую местность! Стали пятиться, пересекли беговую дорожку. Детдомовская шантрапа – за ними. Тут и подоспели «супера» Тушкана. Умно сделали, обошли – и навалились. Сколько Суворовых в этих махачах страна потеряла! Началось буквальное избиение младенцев. Сиротки получали по зубам, их колотили кулаками, палками. Вся ватага побежала обратно – злые, оборванные, все в крови. Так и не смогли поквитаться за Шалтая. Пацаны вернулись в клуб – возбужденные, при синяках и гематомах, но довольные. Много ли надо для детского счастья?

Проходящая мимо гражданка пришла в ужас от происходящего, побежала к ближайшему таксофону и вызвала милицию. Стражи порядка не спешили, закончили свои дела и приехали. На поле уже никого не было. Бдительная гражданка дожидаться ментов не стала – все же дружила с головой. Милиционеры походили по полю, попинали кирпичи и уехали. Рецидива в тот вечер так и не дождались. По «агентурным сведениям», детдомовские зализывали раны и о реванше не помышляли.

Между тем тревожные вести приходили с улицы Танкистов, примыкающей к нашему району. Зашевелились турки – видимо, началось весеннее обострение. Снова обошли район и вторглись на побережье. Дни были теплые, люди выходили к реке. Купались пока только на спор, самые пьяные, но солнышко манило. Турки возникли из ниоткуда, шли по берегу, оскорбляли отдыхающих, гонялись за девушками. По ходу вторжения разгромили палатку, в которой продавались напитки, перевернули машину «ВАЗ-2109», местного кооператора, а его самого превратили в багровую сливу. Местные пацаны все же собрали силы в кулак, рванули всей толпой с обрыва и скинули агрессора в реку (причем буквально). Но радовались недолго – это был лишь отвлекающий маневр. Основные неприятельские силы атаковали местный базарчик и примыкающее к нему кафе, где пацанов Ильдара в это время не было. Хорошо организованная стая, выкрикивая оскорбительные речевки в адрес оппонентов, смела торговые ряды. Людей били монтажками – всех, кто попадался под руку. Разнесли кафе, особенно постарались на кухне, а когда взбешенные пацаны вернулись с берега, на базаре уже никого не было. Мелкие кооператоры подсчитывали убытки, проклинали Ильдара, которому платили за безопасность. Прибывшая милиция самым тщательным образом запротоколировала произошедшее, даже выразила сочувствие пострадавшим и завела уголовное дело. Основная (и единственная) версия была следующая: разбой со стороны хулиганов с Крутой Горки. Никаких турок как бы и не было. Даже Ильдар, глядя на них, покрутил пальцем у виска, но следователи знали свое дело. Довели его до полного абсурда и даже сами поржали.

По ходу, Шамиль Туркаев имел во власти мохнатую лапу. Это начинало серьезно напрягать Мамая. А еще не хватало, чтобы турки спелись с сиротками. Но пока бог миловал. С приходом весны ждали приграничных набегов. Район «Электроцентраль» от наших территорий отделяло вытянутое озеро Малые Кабаны. Фактически оно состояло из двух водоемов, соединенных перешейком метров шести шириной. Дамба имела искусственное происхождение, когда ее построили, никто уже не помнил. По перешейку тянулась аллея, стояли лавочки, росли какие-то кусты. Озеро можно было обойти, потратив минут двадцать, но турки никогда этим не заморачивались. В последние дни апреля произошло несколько неприятных инцидентов. Группа пацанов прошла по перешейку (явно под куртками у них что-то было), пересекла дорогу и вышла к стадиону. Местность хорошо просматривалась. Их ждали. Но турки этого не знали и удивились отсутствию приема. Старенькая бойлерная на пути выглядела совсем не страшно. В темное время пацаны Мамая перетащили туда несколько мешков крупного щебня. Турки вразвалку подходили. Им навстречу высыпала группа «крутогоровских» и принялась метать щебень! Тренировку прошли – на меткость, на дальность, на то, чтобы не вывернуть руку из плечевой сумки. Град щебня ударил по неприятельскому войску. Трудились от души, швыряли, нагибались, хватали новый «снаряд». Кому-то попали в голову, повредили глаз. Это не останавливало, только распаляло. Со стороны смотрелось жутковато (я это видел) – две группы четырнадцатилетних мальчишек, не щадя живота, выясняли отношения! Турки метались, бранились. «Крутогоровские» улюлюкали, вели массированный обстрел. Гудели машины, едущие по дороге, кому-то прилетело в бампер. Но еще товарищ Сталин сказал: лес рубят – щепки летят. Разумеется, водители не требовали компенсацию. Многие разворачивались, выбирали объездные дороги. Турки пытались двинуться в контратаку, но новый залп щебня смешал их планы. Орал как дурной светловолосый парнишка, которому щебень угодил в самое интересное место. Монтажки под куртками не помогли. Подоспели от Крутой Горки еще несколько пацанов, и махач превратился в побоище – турок гнали, как когда-то гнала Екатерина. Пацанов пинками загоняли на перешеек, отбирали монтажки, нещадно лупили. «Ну, погодите, мы еще вернемся!» – злобно кричали побитые пацаны. Кому-то чувствительно перепало по ребрам, его тащили под локти. Другой держался за глаз, у третьего рука висела плетью. Победители собирали разбросанные «боеприпасы», ссыпали обратно в мешки – до следующего раза.

В следующий раз вышло не так гладко. Турки использовали самопалы, самодельные гранаты. Убить эти «безделушки» не могли, но покалечить – легко. Обстреливали со стороны перешейка, прячась за лавочками. Их снова заставили уйти, но трое пострадали. Одному раздробило палец на руке, другому осколок чиркнул по виску, оставив рубец на всю жизнь, третий подозрительно держался за живот, просипел «на хер все» и потащился домой.

Не знаю, навещала ли милиция «Электроцентраль», но на Крутую Горку ездили как на работу. Масла в огонь подливали родители пострадавших – писали заявления, орали как ненормальные. Опорный пункт милиции располагался рядом со школой, там же сидел участковый Карамышев, задумчиво смотрел на очередь из пацанов, выстроившуюся к следователю. Понятно, что не сами пришли, на аркане притащили. На допросах прикидывались даунами, вообще не понимали, что тут делают. Живут себе, учатся, маме помогают, никого не трогают. Какая криминальная группировка? Вы белены объелись, товарищ следовательница? Пацанов собирали в отдельной комнате, проводили профилактические беседы. При этом отчаянно пугали «малолеткой» и стыдили за поведение, недостойное советского ребенка – будущего строителя коммунизма. «Неужели до сих пор строим?» – перешептывались те, что постарше. Завоеванное бы удержать. Между делом узнавали, что обкомом партии принимаются «решительные решения» об усилении воспитательной работы среди молодежи. И соответствующие директивы рассылаются в органы МВД, в районные комитеты комсомола. «Я не понимаю, – искренне недоумевала молодая (и не очень умная) следователь, – почему молодые люди не могут приходить в другой район, общаться там с людьми, заводить друзей? Что за местечковые порядки? Ведь это наш общий город! Нам здесь жить, нам делать его еще лучше! Почему гостей из других районов нужно непременно встречать кулаками и камнями? Мы обязательно будем с этим разбираться!» Пацаны хихикали, смотрели на следовательницу, как на инопланетянку, – и не только пацаны, но и собственные коллеги. Ладно, молодая еще, приезжая, разберется с местными порядками…

Предъявить крутогоровской конторе было нечего. Парни не могли припомнить ни одной драки – разве было такое? Все тихо. Местный спортивный кружок готовится к грядущим олимпийским рекордам. Почему ссадина под глазом, и рука с трудом работает? Так это мама попросила в погреб за картошкой спуститься… Пацаны вздрагивали от хохота, отворачивались, а следователь с тоской смотрела в их честные открытые лица и заполняла протокол дежурными оборотами.

В один из вечеров я стал свидетелем, как пацанов пришивали к улице. Претендентам лет по шестнадцать – видимо, пэтэушники или учащиеся техникума. Упражнение называлось «удар в душу». Испытуемый становился посреди ринга – и Мамай наносил мощнейший удар в грудь. Как при этом не сломать грудную клетку, он, видимо, знал. Если человек падал, его отправляли восвояси. Если выдерживал удар – пришивали к конторе. Двое выдержали, орали от боли, задыхались, но устояли. Третий упал, что было странно – на вид он казался самым крепким. Пацан, кашляя, поднялся, попросил повторить испытание. Но Мамай был неумолим: пока, пока, спасибо, что пришел, возвращайся на следующий год. «Проигравших» никто не унижал, просто указывали на дверь.

– Андрюша, ты же видишь, что творится на нашем жилмассиве? – сокрушалась мама. – Просто кошмар какой-то, кругом малолетние бандиты, какие-то драки, поножовщина, милиция с ног сбивается… Как хорошо, что ты к этому непричастен… Надеюсь, у тебя хватит ума и дальше не связываться с этими уголовниками…

Я жарко уверял, что мне бы такое и в голову не пришло. Отец при этом кивал и полностью поддерживал сказанное, а Светка отворачивалась и прятала саркастическую ухмылку.

Глава четвертая

Я все же решил перед праздником сделать маме подарок и съездил в институт. Прилично оделся, побрился. Отметина над глазом уже почти не выделялась. На выезде из района я заехал на АЗС, залил полный бак. Попутно поинтересовался у служителя, что за бензин такой в городе, что машины глохнут и не заводятся? Не случится ли такое с моей машиной? Служитель горячо уверял, что у них самый лучший в городе бензин. Похоже, он знал, кто я. Откуда? «Отвечаешь, парень? То есть мне не придется возвращаться и спрашивать по полной строгости?» Работник стоял на своем: возвращаться не придется, разве он посмел бы предложить мне некачественное топливо? Это наводило на кое-какие размышления, но я не стал углубляться в тему. Машина не кашляла и не чихала. В середине дня я был уже в своей будущей (надеюсь) альма-матер. У деканата было пусто, только одинокая девушка сидела на лавке, держа в руках открытый конспект. Я изучил табличку на двери. «Прием декана по личным вопросам» – именно сегодня и именно сейчас. Для приличия постучал, толкнул дверь.

– Ждите, – рассерженно прозвучал голос изнутри. – Разве вы не видите, что у нас совещание?

Именно этого я как раз и не видел. Но дворовые замашки сегодня остались во дворе. Я вежливо извинился, сказал, что подожду, и закрыл дверь.

– Здесь очередь, – негромко сказала девушка.

– Очередь – это вы, – уточнил я, присаживаясь рядом.

– Я…

– Хорошо, буду за вами… Странно. – Я пожал я плечами. – У них сегодня совещание по личным вопросам?

Девушка прыснула. Настала тишина. В этом крыле занятий не было, коридор пустовал. За стенкой в кабинете декана на повышенных тонах общались люди. Я посмотрел на часы, прислонил голову к стене. Затем что-то надоумило меня покоситься вправо. И… обомлел, мурашки побежали по коже, в горле пересохло. Бывает же такое – один раз посмотришь, и все! Соседка по скамье была удивительно хороша. Я просто обомлел. Многих девушек встречал, отдельные нравились, но чтобы вот так – до дрожи… У нее были безумно красивые карие глаза с длинными ресницами – в одни лишь эти глаза можно было влюбиться. Среднего роста, стройная, с идеальными чертами лица. Выделялась ямочка на щечке – само очарование. Девушка читала конспект, опустив голову, глаза стремительно бегали по строчкам. Оторвался от прически и упал на лицо темный локон, она недовольно поморщилась, указательным пальцем пристроила локон на место. Я не мог отвести от нее глаз. Она почувствовала легкое беспокойство, покосилась в мою сторону. Я сидел, как полный дурак.

– У вас… вопрос? – спросила девушка мелодичным голосом.

– Да… – я сглотнул и закашлялся. – Миллион вопросов… Почему… – Хотел спросить «Почему вы такая красивая?», но передумал, это прозвучало бы пошло и банально.

– Почему – что? – не поняла девушка.

– Слушайте, не знаю, что сказать, – признался я окрепшим голосом. И брякнул как есть: – Просто вы мне очень понравились – с первого взгляда. Уверен, что по мне это видно. Простите, я не хотел… Не убегайте, пожалуйста, давайте просто поговорим…

Девушка внимательно всмотрелась мне в глаза, закрыла конспект. Это уже было победой.

– А куда я могу убежать? Мне к декану надо. – В голосе зазвучали ироничные нотки.

– Зачем? – задал я не очень тактичный вопрос.

Собеседница поколебалась.

– Заявление хочу написать – чтобы разрешили сдать сессию досрочно, а практику перенесли на месяц. Мне нужно поехать в Сибирь…

– Господи, за что вас туда?

– К родственникам, – закончила девушка и засмеялась. – Так складываются семейные обстоятельства… не мои лично, а моих родителей.

– То есть вы уедете? – встревожился я.

– Еще не скоро, через три недели.

– А вам декабрист в Сибири не требуется?

У девушки был негромкий чарующий смех. Мы разговорились. Я изложил цель своего прибытия – отслужил, теперь намерен продолжать обучение. Потом пошли разговоры на отвлеченные темы, я нес какую-то великосветскую галиматью, вспоминал заумные словечки и больше всего на свете хотел, чтобы совещание за дверью никогда не кончалось. Мою собеседницу звали Гульнур, ей было 19 лет, оканчивала второй курс на факультете автоматизированного машиностроения. Жила в Казани, на улице Льва Толстого, что в Вахитовском районе, – с мамой, папой, а также со старшим братом, который три года назад вернулся из армии, причем служил не где-нибудь, а под Кандагаром. Девушка была из приличной семьи, и сама – приличнее некуда! Увы, я не мог оказаться на ее курсе, да это и не требовалось. Стиралось из памяти все, что было раньше, осталось только это неотразимое существо с огромными глазами. Она рассказывала про учебу, про то, как любит отдыхать в Крыму и что в Сибирь этим летом уедет совсем ненадолго, всего на полтора месяца…

Распахнулась дверь, вышли двое и, споря о каких-то прикладных исследованиях, двинулись по коридору. Высунулась завитая секретарь декана.

– Заходите, девушка. А вы?.. – Она смерила меня строгим взглядом.

– А мне только спросить, доктор, – пошутил я.

Гульнур хрюкнула, но быстро сделала серьезное лицо. Секретарь осуждающе покачала головой.

– Ждите. Придет очередь – спросите.

Я нервничал, не находил себе места. Уже и не помнил, зачем пришел. Как такое случается? Почему амуры спят годами, а потом вдруг вскидывают свои луки и всаживают в мягкое место стрелы? Гульнур вышла минут через пять – быстро отстрелялась! Я вскочил, как верный подданный.

– Ну что, разрешили?

Она улыбаясь, кивнула.

– Отлично, – обрадовался я. – Я провожу вас, Гульнур?

– Вам же к декану, – удивилась девушка.

– Да ничего, в другой раз зайду…

– Так, молодой человек, вы будете заходить или нет? – Секретарь нахмурилась. – Учтите, Фархад Ильясович через десять минут уходит.

– Иди, Андрей, – подтолкнула меня Гульнур. – Есть подозрение, что если ты сейчас не зайдешь, то уже никогда не зайдешь. Иди и не спеши, я подожду.

– Правда? – обрадовался я. – Ну, хорошо, быстро проведу совещание и вернусь…

– Здравствуйте, Фархад Ильясович, – сказал я, всовываясь в кабинет декана. – Разрешите?

– Правильно спросили, – улыбнулся сидящий за столом седовласый мужчина. – Сразу видно, что человек после службы в армии. Я вот не военный, а так раздражает, когда спрашивают «можно»?

«Можно Маню на диване и козу на возу, – чуть не сорвалось с губ. – А все остальное – „разрешите“». Но я благоразумно промолчал. Декан пригласил сесть, как бы ненароком посмотрел на часы. Можно подумать, он один спешил. Я выложил на стол оставшиеся от прежней жизни студенческие документы и поведал свою печальную историю сложных взаимоотношений с высшим образованием. А также о планах на недалекое будущее.

– Ага, – сказал Фархад Ильясович и стал просматривать мои бумаги, в том числе военный билет, где значилось, что я отличник боевой и политической подготовки. – Позвольте спросить, молодой человек, вы хотели бы продолжить обучение на дневном отделении?

– Боюсь, нет, Фархад Ильясович, выберу заочное. Нужно семью кормить, знаете ли.

– Ага, – повторил декан. – Ну что ж, похвальное стремление. Знаете, молодой человек, рад бы вам сообщить что-то утешительное, но… Подождите, – Он вдруг задумался. – Ваша фамилия Шефер? Вы не сын, случайно, Андрея Васильевича?

– Сын, – подтвердил я, – К сожалению, по состоянию здоровья мой отец уже не может продолжать работу…

– Что же вы сразу не сказали? – Декан покачал головой. – Морочите мне тут голову… Подождите несколько минут, я скоро вернусь.

Он встал и покинул кабинет. «Суд удаляется на совещание», – подумал я. Нервный зуд одолел – что же он так долго? Я нервничал, посматривал на часы. А вдруг Гульнур надоест ждать и она уйдет? Декан вернулся через несколько минут, прошел на свое место. Он снисходительно улыбался.

– Ну что ж, молодой человек, рад сообщить приятное известие. Обычно мы так не делаем – не принимаем без вступительных экзаменов людей, отчисленных из других вузов. И служба в армии здесь, увы, не помогает. Но касательно вас, в порядке исключения… Мы восстановим вас на втором курсе факультета автоматизированного машиностроения, вам придется досдать три предмета: сопромат, теорию машин и механизмов, а также первое начало термодинамики. Думаю, это можно сделать в сентябре, когда выйдут из отпуска все преподаватели. А в августе обязательно известите, какую форму обучения предпочитаете: вечернюю, заочную, или все же рискнете обучаться на дневном. Оставьте свои данные у секретаря и проследите, чтобы она все записала верно. Удачи вам, молодой человек.

– Огромное спасибо, Фархад Ильясович! – проорал я, выскакивая из кабинета.

Целая вечность прошла, прежде чем я вышел в коридор… и встал, как вкопанный, испытывая огромное разочарование. Гульнур в коридоре не было! Там вообще никого не было! А собиралась ли она меня ждать? Дико расстроенный, я прошел взад-вперед по коридору, заглядывал в какие-то двери. Потом спустился на первый этаж, походил по фойе. Старушка-вахтерша не понимала, чего я от нее хочу. Здесь тысяча девушек, и все красивые, выбирай любую. А Гульнур… Откуда ей знать, кто такая Гульнур. Ну да, имя красивое. А главное, редкое…

В расстроенных чувствах я шатался по институтскому двору. Даже фамилию не спросил! Хихикали девушки на лавочках – мол, мы за нее. Никто не понимал, о ком я. Здесь такое количество факультетов. Возвращаться в деканат и спрашивать фамилию было как-то стремно. «Все равно ее найду, – по трезвому размышлению заключил я. – Имя знаю, курс знаю. Приеду и все выясню. Например, завтра…»

Но завтра было Первое мая, день международной солидарности трудящихся, и, к сожалению, дела сердечные пришлось передвинуть. Институт все равно не работал. Люди праздновали, и погода была как по заказу – солнышко, тепло, безветренно. На демонстрацию уже можно было не ходить (ходили самые стойкие и убежденные). Мама с утра пораньше порхала по кухне, довольная тем, что меня восстановят в вузе. Ее немного настораживало, что я такой расстроенный, но тут я молчал как рыба. К полудню жители района устремились в сквер Героев Революции, там играла бравурная музыка, по аллеям гуляли люди, многие были с детьми. «Мир! Труд! Май!» – гласили растяжки. Работали ларьки и палатки – кооператоры подвезли выпечку, пепси-колу, еще что-то. Алкоголь не продавали, и большинство населения это устраивало. У мрачной стелы, символизирующей героев революции, работали массовики-затейники, возились с детьми. Умилялись мамаши и папаши. Желающие спускались к водохранилищу, которое сегодня было спокойно и прозрачно. На центральной аллее стоял милицейский «УАЗ», в нем дремали стражи порядка. Члены группировки тоже отдыхали, никого не трогали. Делать было нечего, я отправился в сквер. Сидел на лавочке, курил, думал, что уже послезавтра поеду в институт и найду Гульнур. Образ стоял перед глазами, я никак не мог от него избавиться. Рядом со мной на лавочку опустился Уйгур, посидели несколько минут, я покурил, а он подышал свежим дымом.

– Мрачный ты сегодня, непраздничный, – заключил Ренат и побежал за своей Василисой.

Сестра дефилировала под ручку с Ингой Мориц, они о чем-то задорно препирались. Настроение у всех, кроме меня, было праздничное – даже у тех, кто не имел отношения к труду. Мелькали пацаны Мамая – сегодня шелковые и безвредные. В кустах возилась мелкая шелупонь – Штирлиц, Чича с Козюлей, играли в ножички. Дадай на поляне рисовал Василису с Ингой и примкнувшего к ним Холода, которого Бамалама крепко держала под руку. Рыжий Гарик Дадаев был художником от бога, имел прекрасную зрительную память, мог в подробностях нарисовать человека, с которым случайно столкнулся пять минут назад. Народ изумлялся – как это? А он лишь усмехался и пожимал плечами, мол, не знаю. Бог дал, и ладно. Развивать свой дар Гарик явно не намеревался, помогал в мастерской Уйгуру, неплохо боксировал.

Прошли по аллее Ромка Гуляев (Гуляш) и Фатима (Формоза). Гуляш явно забивал клинья под последнюю, а та выжидала, хотела посмотреть, что у него получится. Хихикал Фитиль, пытаясь оседлать старый велосипед, а за ним бежал хозяин велосипеда и возмущался. Димка Колесников с погонялом Окулист – высокий статный парень, работающий в больнице Советского района, – выгуливал семью. В коляске спал младенец, сбоку к Дмитрию прилипла жена – маленькая, тщедушная, из тех, про которых говорят: ни рожи ни кожи. Но что поделать, любовь зла… Протащился грузный восемнадцатилетний малый – Анвар Аликперов по кличке Грузило. Он действительно напоминал элемент рыболовной снасти, а еще ему неплохо подошла бы кликуха Груша. Добродушный, безвредный, постоянно улыбающийся – но в драке преображался, становясь непробиваемой скалой, имел недюжинную силу и летал, как мяч. В армию Анвара не брали, что его крайне расстраивало. Он терпеть не мог свою кличку, просил его так не называть. «Анварчик, прости, но ты же натуральное грузило, – убеждал товарища Фитиль. – Да, быстрое, прямо-таки летающее – но все равно грузило».

Праздник протекал безмятежно, песни советских композиторов сменились русским роком. «Казанова, Казанова, зови меня так!» – надрывался Бутусов. Народ повеселел, задвигался. Никто не видел, как через перешеек на Малых Кабанах просочилась группа посторонних. Трех пацанов, режущихся в дурака в бойлерной, взяли за глотку, заткнули рты, связали. Скалящиеся шпанцы с монтировками и железными шарами проникли на стадион, где никого не было, залегли под лавками, ждали подхода подкрепления. Еще два десятка вылупились из кустов на другой стороне стадиона (видимо, детдомовская контора любезно предоставила территорию) – перебежали поближе к клубу и скверу. Мелкие группы продолжали прибывать, двигались короткими перебежками. Когда их заметили, было поздно. Тревожные крики никто не слышал – гремела музыка. Орда свалилась как снег на голову! Это был классический казанский набег – безжалостный и беспощадный. Волна, состоящая из пятнадцати-семнадцатилетних пацанов, вооруженных железяками, катилась, как цунами, не оставляя после себя ничего целого! Били всех, кто попадался на пути – мужчин, женщин, детей. Шли с востока, развернутым фронтом. Я вскочил с лавочки, потрясенный, не верящий глазам. Турок было человек сто, они неслись и что-то орали, отбрасывали всех, кто попадался на пути. Испуганно визжали женщины, плакали дети. Пацанов, попавших под руку, били особенно жестоко. Они топтали кусты и клумбы, в один момент снесли полосатую палатку, в которой продавали напитки и мелкие сладости. Шатался, но устоял ларек, в нем бились стекла. Люди, кто успел среагировать, бросились к западному выходу из сквера. Оттуда, от памятника, бежали пацаны Мамая, вооружались всем, что находили. Но их было немного, орда Шамиля застала всех врасплох! Несколько «диких обезьян» задержались у милицейской машины, стали ее раскачивать, безумно крича и хохоча. Внутри сидели двое, они тоже орали, хватались за рацию. Но вылезти наружу боялись, да и что бы это дало? В какой-то миг казалось, что машина перевернется. Но забава вандалам быстро надоела, они оставили машину в покое, побежали догонять своих. Царил переполох, люди разбегались, чтобы не получить монтажкой по спине. Визжала девушка, которую таскали за волосы. Димка Колесников машинально закрыл собой жену и коляску, они не пострадали, но самому Дмитрию перепало. Он получил железкой в бок, вскрикнул от боли. Пару раз успел махнуть кулаками, но этого было мало. Он упал, на него наступали. Вроде не пострадал, верещащая жена схватила его за шиворот, стала оттаскивать – и откуда столько силы в тонких ручонках?

Анвар Аликперов, оправдывая свою кличку, стоял, как влитой, посреди аллеи, работал тяжелыми кулаками, надувал щеки, выкрикивая что-то злобное. Двоих он сбил, они покатились, остальные предпочитали не связываться, бежали мимо, огибая препятствие. Наступление замедлилось, в ряды атакующих врубались разъяренные пацаны. Дерущиеся распались на кучки. Олежка Холодов ударил головой в орущую глотку, отобрал у парня монтировку, стал охаживать его по рукам и плечам. С боевым визгом из кустов вылупилась «скорлупа» – Штирлиц, Чича с Козюлей, они покатились под ноги атакующим. Кто-то споткнулся, на него с разбегу налетел другой. Образовалась куча-мала. На меня летели двое, орали дурниной. Я стоял спиной к лавочке, и в тот момент, когда они уже подбегали, сделал резкий кувырок через спинку! Земля и небо поменялись местами и… вернулись на исходную. Теперь я находился позади скамьи. Эти недалекие налетели на нее, ударяясь коленями. Один по инерции отправился дальше, я встретил его затрещиной. Он все же перевалился – весь раздраенный, в смятенных чувствах. Второй успел затормозить, но получил в репу и отвалил вбок. Первого я схватил за шиворот, отбросил в сторону – он визжал, как бензопила, его конечности мельтешили. Временно эти двое выбыли из строя. Сбоку приближался третий – прямо воплощение злобы, постарше, уверенный в себе, горел желанием поквитаться за корешей. Он держал монтировку двумя руками перед собой – как весло на байдарке – и совершал ею примерно такие же движения, – как бы угрожал. Стой я истуканом, глядишь, он и добился бы своего. Но я прыгнул на него, схватился за монтировку. Мы держали ее в четыре руки, пыжились, отбирая друг у друга. Пот хлестал градом. Он оказался сильнее, чем представлялось. Но с мозгами было не очень – я ударил коленом в живот. Противник охнул, глаза чуть не выскочили из глазниц. Хватка ослабла, я резко ударил его в скулу правым концом монтировки. «Слива» выросла мгновенно, глаза сбились в кучу. Я ударил еще раз. Противник покачнулся, выпустил инструмент. Я не стал его добивать, надо проявлять милосердие к павшим, да и в тюрьму не хотелось, – втащил кулаком в грудную клетку и толкнул, чтобы больше не рыпался. Как же не хотел я участвовать в происходящем! Как вовремя я обернулся! На меня летел длинноногий упырь, обросший юношескими прыщами, он заносил над головой монтировку, чтобы рубануть, как шашкой. Если прямо по черепу, то дела плохи… Я рухнул на колени и швырнул свою монтажку – горизонтально земле, как биту в «городках». Она проделала пару оборотов, срубила пацана на скаку. Тот охнул, получив в живот, согнулся и остаток пути пробороздил носом, вспахивая дерн. А я уже катился в кусты, спасаясь от метко пущенного металлического шара…

Местные пятились от вновь возросшего давления. Истошно орал Уйгур: держимся, пацаны, смерть туркам! Дрались на голом энтузиазме, движимые праведной яростью. Кто-то орал, увертываясь от ударов: «Сообщите Мамаю!» Но Мамай уже был курсе: от клуба неслась дюжина крутогоровцев в расстегнутых куртках, с горящими глазами, они обошли противника с фланга, навалились. Мамай был бледен, возбужден, ритмично работал кулаками – где-то на заре туманной юности он увлекался боксом… Не сказать что турки дрогнули, но как-то поддались, и удалось выровнять фронт. Нападавших было больше, но на узком пространстве они едва ли могли использовать свое преимущество. Я снова кого-то бил, метался между кустами. Рядом на колени повалился пацан, держась за разбитую голову, между его пальцами сочилась кровь. Я даже не понял, чей он, – еще не всех знал. Орать уже устали, дрались молча, шумно выдыхая. Треть сквера наши все же держали, больше не пятились. «Гражданских» не осталось – все разбежались. Но держаться было трудно, ощущалась нехватка живой силы. Прибежали еще несколько человек, встали там, где было «тонко». Откуда-то взялся Тютя – малек от силы лет двенадцати с фамилией Тютелькин, – подвижный, не по годам сообразительный. Он подбежал сзади, схватил Мамая за куртку.

– Слышь, Мамай, там Турок на стадионе… С ним пацанов семь или восемь…

В голове сверкнуло. Мамай еще соображал, а я уже сообразил! Там у Шамиля «полевой штаб» – можно гонцов рассылать во все концы, можно за битвой наблюдать, как Наполеон с Поклонной горы… Не видать Шамилю футбольного поля как своих ушей! Злость во мне кипела, я уже чувствовал себя частичкой чего-то целого, хотя мне это на хрен было не надо! Но я защищал свою землю, служил, как ни крути, правому делу…

– Мамай, держитесь, я попробую их обойти… – прохрипел я.

Мое место занял отдышавшийся Тушкан – врезался в гущу дерущихся, держа в руках огромный газовый ключ, покрытый слоем ржавчины, – и где только добыл? Хотелось верить, что наш маневр остался незамеченным. Я пятился, выкрикивал имена и клички. Пацаны отклеивались от общей массы, бежали за мной – сообразили, что от них требуется. Дадаев, Гуляш, Димка Колесников с роскошным фингалом под глазом, Фитиль, Анвар Аликперов. Подбирали палки, брошенные турками монтировки, Фитиль по ходу пьесы набивал карманы гладкими окатышами из обрамления клумбы. Мы откатились к памятнику, затем по одному стали уходить на тропу в гуще тальника, выбирались к задней стороне единственной жилой двухэтажки напротив стадиона.

– Подождите меня, куда так рвете? – прохрипел, догоняя нас, Тушкан. В каждой руке он держал по свинцовому шару, из ссадины на лбу стекала кровь.

Мы перебежали двор, обогнули короткую сторону футбольного поля, падали за скамьи, врытые в землю. На поле находились человек восемь. Их взоры были устремлены к скверу, поэтому нас не заметили. В сквере продолжалась массовая драка, за деревьями мелькали фигуры. Похоже, Мамай уступал. Пацанов стало меньше, они пятились под натиском турок.

– Мужики, кто из них Шамиль? – прошипел я.

– Черная куртка, белые кроссовки, – лаконично объяснил Дадаев. – Такую рожу не забудешь…

Не видел я его рожу – только короткие, густые, черные как смоль волосы.

– Пошли, пацаны, – выдохнул я. – Грузило, пробиваешь дорогу, будем брать Турка…

Мы неслись, как олимпийские чемпионы на короткие дистанции! Оставалось метров двадцать, когда один из турок обернулся, тревожно заголосил. Охрана была обучена, сомкнула ряды. А дальше все смешалось в новой сече! Мы бились, как львы, но и те не уступали. Фитиль швырял окатыши, потом с разбега запрыгнул на плечистого «телохранителя», схватил его за горло, и оба покатились по растущей клочками траве. Махали кулаками Дадай и Димка Колесников, Тушкан, опустошив запасы «ядер», храбро бросился на приземистого здоровяка, рухнул ему под ноги, схватил за штанину. Здоровяк тряс ногой, чертыхался, но пиявка присосалась прочно. Грузило исполнил свою миссию – протаранил защиту, и в брешь устремились мы с Гуляшом. Ромка бился грамотно, удовлетворенно пыхтел после каждого удара, крякнул, получив кулаком в солнечное сплетение, присел – в глазах забегали кровавые мальчики … Я тоже пропустил пару плюх, но несерьезных, отвешивал тумаки направо и налево. Пятился Турок, злобно скалился, скрипел зубами. Наконец я увидел его лицо. Шамилю было явно за двадцать, подтянутый, крепко сбитый, большие пронзительные глаза, квадратная челюсть. Харизма с отрицательным знаком из всех отверстий! Внешность прирожденного лидера, я бы даже сказал – диктатора. Но в глазах этого парня мелькала растерянность, даже страх. Он не ожидал, что мыслящие прямолинейно крутогоровские предпримут хитрый маневр. Охрана пятилась, получая по зубам. Здоровяк наконец сбросил обвившегося вокруг ноги Тушкана, примкнул к общей свалке. Мы почти пробились к Шамилю! Откуда-то взялся паренек с висящей на плече «шарманкой». Взревела сирена – видимо, по знаку Шамиля. Маленькое войско стало пятиться. Шамиль меня точно запомнил. Он ускорил шаг, почти бежал, при этом озирался и искал меня глазами. Остальные припустили за ним. А мы смертельно устали, тащились по инерции. Со сквера в направлении озера повалила толпа. Значит, сирена означала сигнал к отступлению. Турки бежали гурьбой, кто-то вырвался вперед. Многие хромали, держались за головы, отдельных приходилось тащить, чтобы не оставлять на поле боя. Они приближались к нам по касательной, и пришлось притормозить. Взять Шамиля мы уже не успевали, а попасть под стадо диких животных – запросто. За турками неслись крутогоровские, наступали на пятки – толпа к финалу махача образовалась внушительная. Вот только запрягали долго… Турки перебегали дорогу, неслись к перешейку. Из бойлерной выскочила троица оконфузившихся ребят – они решили искупить свою вину: стали забрасывать бегущее мимо войско щебнем. Турки не останавливались, хотя кому-то болезненно прилетало. Шамиль уже был на перешейке, уходил, озираясь и мстительно скалясь. Остальные пятились за ним, сбиваясь в кучу. Десятка полтора самых рьяных крутогоровских перебежали дорогу, бросились к перешейку, забрасывая неприятеля камнями. Злые турки развернули лавочки и прятались за ними, убегая на свою сторону мелкими группами.

Я сам не понял, как оказался в первых рядах. Злость звала на необдуманные поступки. Тревожно сигналили водители проезжающих машин. Образовался затор. Отвязно хохоча, пацаны перескакивали дорогу, бежали дальше, на азарте, на кураже. Кричал Мамай: «Стоп, хватит, пацаны!» Откуда вдруг взялось столько милицейских машин? Они подъезжали с нескольких сторон, «жигули», «уазики» – с ревущими сиренами, с синими мигалками! Машины встали на дороге, отрезав основную часть «крутогоровских» от тех, кто прорвался к озеру. Выскакивали люди в форме, с дубинками. Хорошо еще, что без автоматов. По какой-то злой иронии я тоже оказался отрезан. Ментов было много, они орали что-то непотребное, носились, как одержимые. Такую энергию – да на добрые бы дела! Пацаны растерянно озирались – попали, блин, в переплет. Менты набросились на нас, как будто мы какие-то особо опасные преступники! Распахивались зарешеченные отсеки. Пацанов хватали, тащили в машинам. Отбивался Фитиль, обиженно орал: «Что творите, суки?! Турок ловите, нас-то за что?!» Это было действительно несправедливо. Или всё продумали? Ко мне подлетел коренастый усатый сержант, собрался схватить загребущими лапами. Машинально я вскинул кулак, застыл, скрипя зубами. Терпеть не могу, когда меня хватают за ворот. Сержант заинтересовался, сделал ехидную мину.

– Ну что, парень, ударишь? Хорошо подумал?

Я опомнился – сегодня вообще не думаю. Упали руки, я стоял и смотрел на него, как на расстрельный взвод. Сержант загоготал: значит, не совсем еще туп. Меня схватили под локти, потащили. Хватило ума не сопротивляться. Матерился Тушкан, упорно не хотел лезть в «мобильный обезьянник», машинально выкрикивал какие-то «кричалки» и «оскорблялки». Уперся как баран Анвар Алекперов, пыхтел, вцепившись в дверь «бобика», хорошо хоть ментов по траве не возил.

– Пацаны, не сопротивляйтесь! – крикнул я. Вот именно, целее будем. Возможно, повезет, и отпустят.

Дальше загрузка пошла веселее. Почему-то меня слушались. Пацанов заталкивали в узкие зарешеченные клетки. В одну машину набили человек шесть, в другую столько же. Тех, кто не вошел, пинками отправляли восвояси. С перешейка злорадно кричали турки, улюлюкали. С обратной стороны возмущались свои. Но бросаться на ментов, чтобы отбить своих, – на это не решился бы даже самый отмороженный.

– Пацаны, держитесь, где наша не пропадала! – орал какой-то юморист.

Дышать в обезьяннике было нечем, сидели плотно. Надрывно кашлял Баюн – в обычной жизни Айрат Фахрутдинов, – коренастый, плотный, чем-то неуловимо смахивающий на кота. Ко мне в машину затолкали Холода, Гуляша, Дадая, еще кого-то – я не видел лица. Машину неимоверно трясло.

– Пацаны, куда нас везут? – прохрипел Баюн, со скрипом выворачивая шею. – Вашу мать… Скажите, что это не то, о чем я думаю…

Хрен его знает, этого Баюна, о чем он думал, но везли нас в «Электроцентраль», где имелось свое отделение милиции! Колонна милицейских машин проследовала по дороге вдоль Малых Кабанов, стала забирать направо. Приближался огромный жилой массив, состоящий из старых вытянутых девятиэтажек – вотчина Турка! А вот это был удар ниже пояса… Мы проскочили через арку в жилом доме, поехали по дворам, переулкам. Выбрались через пару минут на местную внутреннюю «магистраль» – улицу генерала Карбышева, и дальше ехали прямо. Проплывали серые высотки.

– Пацаны, что делать будем? – пробормотал зеленеющий Дадаев, и веснушки на его взволнованной физиономии стали еще заметнее. – Закрывать нас на долгий срок оснований нет. Тутошние менты, может, и сочувствуют Турку, но не совсем же тупые? Понимают, что мы защищались, да и не особо мы сопротивлялись, когда нас прибирали… Помурыжат – отпустят…

– Вот тут нам и хана, – обреченно вымолвил Ромка Гуляш. – На выходе и накроют. Или отойти дадут, а потом накроют… Менты ни хрена не заступятся, им даже лучше… А рвать с этого массива… Да тут километра два до Крутой Горки. Я вообще не понимаю, где мы находимся, не был тут ни разу… – Гуляш облизывал губы, всматривался в окно.

– Значит, вместе будем держаться, – угрюмо пробурчал Холод. – Вместе и огребать не так обидно…

– Посмотрим, чем все кончится, – услышал я собственный голос. – Рано паниковать, будем бороться с неприятностями по мере их поступления.

– А че, Шериф дело базарит, – гоготнул Баюн. – Может, нас менты так отхреначат, что туркам и делать будет нечего.

Машины въезжали за решетчатую ограду. Возникло кирпичное здание местного оплота порядка. Во дворе стояли милицейские «бобики», люди в форме – некоторые уже с автоматами, встречали дорогих гостей. Нас выволакивали по одному из машин, гнали в фойе по коридору мимо дежурной части, бросали на лавки. Менты вели себя по-хамски. Еще не кончился День международной солидарности трудящихся, граждане отмечали. Торжество с улиц перетекло в дома, хозяйки накрывали столы, доставали из загашников дефицитные продукты. Турки тоже праздновали, толпились на другой стороне дороги, мстительно смеялись. А мы сидели на лавках в сером предбаннике под охраной нескольких сотрудников, и как-то не хотелось строить планы на будущее. Другие-то понятно, а вот что я тут делал?

– Пацаны, будем паиньками, ведем себя смирно, – вполголоса поучал Холод. – Хрен с ними, с мусорами, потерпим.

Кто-то соглашался, другие фыркали, задирали носы. Скалились менты. Скучно никому не было. Допрашивали в нескольких кабинетах – иначе пришлось бы всю ночь торчать в милиции. На виду никого не били, хотя кулаки у товарищей чесались. Ушел Холодов, вернулся, сел рядом. Вроде не пострадавший. Увели Гуляша, вернули через четверть часа, он как-то ненароком потирал раскрасневшееся ухо – определенно прилетело. Лично меня не били, даже пальцем не тронули. В кабинете сидел капитан средних лет, набитой рукой заполнял шапку протокола. Представился капитаном Лебедевым, стал вытягивать из меня все жилы. Я ничего не скрывал, что мне скрывать? В крутогоровской конторе не состою – что было чистой правдой.

– Да вы никто не состоите, – проворчал капитан. – И не слышал у вас никто, что на вашей Крутой Горке есть преступная молодежная группировка под предводительством Виктора Мамаева. Кто в ней состоит, непонятно, очевидно призраки.

При допросе присутствовал еще один капитан – невысокий, темноволосый. Он сидел на подоконнике, иногда вставал, прохаживался. Человеком он был неприметным, иногда усмехался, что-то мотал на ус. Несколько раз я чувствовал спиной пристальный взгляд, невольно втягивал голову в плечи – но не прилетало.

– Документы есть? – спросил Лебедев.

– Шутите, товарищ капитан? Первое мая, я гулял в парке, в двух шагах от дома. Кто берет с собой документы? Как я ввязался в эту драку, можете даже не спрашивать. Неслась толпа, била женщин, детей, хулиганы чуть не перевернули милицейскую машину. Осквернили, раскурочили ухоженный сквер, пострадали ни в чем не виновные люди. Разумеется, я стал защищаться – на меня, между прочим, четверо налетели. Не мы напали – на нас напали, понимаете разницу? Почему хватаете тех, кто защищался? Вы же все понимаете, не так ли? Может, это связано с тем, ГДЕ именно находится ваше отделение милиции?

За такие слова можно было и получить. Но как-то обошлось. Лебедев отложил протокол и с любопытством воззрился на меня. За спиной молчал второй присутствующий. Адская бездна вроде не разверзлась.

– Отлично, – усмехнулся седоволосый капитан (почему он не стал майором в столь почтенные годы, оставалось только фантазировать). – То есть сейчас вы намекаете на что-то коррупционное, я правильно понимаю?

– Боже упаси, – ахнул я. – Вы все неправильно поняли, товарищ капитан. Я не имел в виду ничего такого, вы неверно расшифровали мои слова…

– Вы сказали, на вас напали четверо, – перебил капитан. – Но вы неплохо выглядите. Оказаться в больнице после нападения четверых обязательное, я бы сказал, условие. Прокомментируете?

Я начал рассказывать, что недавно отслужил в Советской армии – и не где-нибудь, а в прославленных воздушно-десантных войсках. В Афганистан не попал – увы. Ограниченный контингент в этой стране стал действительно ограниченным. Но из армии я вынес многое, в том числе обостренное чувство справедливости и умение защищать свою жизнь. Службу завершил старшим сержантом – и это при том, что не оканчивал никаких учебок, а все зарабатывал своим горбом. Также я не забыл упомянуть, что с осени собираюсь продолжить обучение в вузе, в недалеком будущем – создать семью, завести детей, а также посвятить свою жизнь честному труду.

– На этом месте должна звучать торжественная музыка, нет? – Капитан поднял голову, пересекся насмешливым взглядом с коллегой.

Тот издал сдержанный смешок.

– Ладно, Андрей Андреевич, не морочьте нам голову, – заявил по итогам допроса капитан Лебедев. – Не спорю, армию вы отслужили, но в вашем случае это скорее отягчающее обстоятельство. Сегодня вас отпустят – к нашему величайшему сожалению. В следующий раз загремите по полной. Я ясно выразился?

– Предельно, товарищ капитан, следующего раза не будет.

Когда я выходил из кабинета, следом за мной вышел темноволосый капитан, негромко бросил:

– Пройдите в кабинет напротив.

Я не стал возражать, хозяин – барин. Вошел, застыл в неопределенности посреди пустого кабинета. Капитан вошел следом, плотно прикрыл дверь и так же негромко предложил присесть. Я пристроился на стуле. Капитан сел за стол, стал вертеть сигаретную пачку и испытующе меня разглядывал. Создалось впечатление, что ему про меня что-то известно. Я бы не удивился, узнав, что это так. Лицо капитана было не из тех, на которых отчетливо читались эмоции.

– Капитан Меликов, – представился он. – Не будем ходить вокруг да около, Андрей Андреевич. Согласен, формально вы не состоите в крутогоровской группировке, но тем не менее имеете устойчивые связи с ее руководством и пользуетесь уважением в среде ее членов. Не возражайте, мне все известно.

– Раз так, то вы должны понимать, что я никогда не буду стучать на людей, живущих рядом со мной. Это бесполезно, товарищ капитан. Не на того поставили, прошу прощения.

«А чем он, кстати, может меня шантажировать? – невольно задумался я. – Да ничем. Нигде не работаю, пока не учусь; за исключением пары сомнительных эпизодов, на мне ничего нет».

– Вы не поняли меня, Андрей Андреевич. – По губам капитана Меликова скользнула сухая улыбка, он как-то подался вперед. – Я не прошу у вас сливать информацию о вашей банде. Я сам рассчитываю вам ее сливать. Улавливаете разницу? Группировка Шамиля Туркаева становится опасной. Эти люди напрочь отморожены, их много, у них хорошая дисциплина и отлично выстроенная иерархия. У Туркаева связи… в том числе в структурах власти. Райком комсомола, райком партии, чиновники райисполкома… Фамилии называть не буду, поверьте на слово. Если он окрепнет, городу не поздоровится – даже при той критической ситуации, что сейчас сложилась. Если он вольет в себя другие группировки, будет еще хуже. Требуется противовес. В данный момент это только Крутая Горка. Есть еще Танковая, но это смешно. Вы слабее, это понятно, но сегодня тем не менее вы вышли победителями. У меня есть человек, занимающий в иерархии Шамиля неплохое положение. Чего-то большего вам знать не следует. Я могу получать информацию о ближайших планах Турка. Надеюсь, вам это интересно.

– Лично мне – не очень, – улыбнулся я. – Но есть люди, которым это должно быть интересно, не спорю. Небольшое уточнение позволите? Вами движет только альтруистическая забота о благе города? Ни о каких нетрудовых доходах речь не идет?

– А вы язвительный товарищ, Андрей Андреевич. – Меликов не менялся в лице, пожирал меня глазами. – Нет, о бескорыстной помощи мы не говорим. Мы говорим об умеренном вознаграждении, которое вашу кассу не разорит. Вы же держите общак? Хорошо, допускаю, что лично вам об этом пока ничего не известно. То есть мы говорим о взаимовыгодном и долговременном сотрудничестве. Передайте мои слова Мамаю. Кого-то другого посвящать не стоит. Если история всплывет, я буду все отрицать и, уж поверьте, сделаю это убедительно. Связь предлагаю держать через вас. Номер вашего телефона мне известен. Если трубку снимете не вы, буду представляться неким Тихоновым, вашим сослуживцем. Перезванивать не надо, сам перезвоню. Вопросы, Андрей Андреевич?

– Скорее, пожелание. – Сказать по правде, я пребывал в замешательстве. Было видно невооруженным глазом, что я увязаю в делах группировки все глубже. Но игнорировать подобные предложения не стоило (если в них не было скрытого подвоха). – Да, я скажу Мамаю о вашем предложении. Правильно понимаю, что нас отпускают?

– Конечно. – Меликов пожал плечами. – Вас могли бы привлечь за мелкое хулиганство, но сами понимаете, во что выльются поиски пострадавших. Составят протоколы – и вы все можете идти.

– Вопрос – куда? У меня единственное условие: нас увозят от отделения на автобусе и доставляют на Крутую Горку.

– Не много ли вы хотите, Шефер? – Меликов насупился.

Я нервно засмеялся.

– Мы даже квартала не пройдем. Отделение милиции давно оцеплено – и отнюдь не спецназом. Если покалечат хоть одного парня, мы с вами никогда не договоримся. Согласитесь, не такая уж трудоемкая услуга. Я могу идти?

Никто не видел, что я заходил к Меликову. День бежал, не за горами был вечер, в зарешеченных окнах плавали сумерки. На лавочках дремали пацаны, утомленные ничегонеделанием. Подвинулся зевающий Холодов.

– Долго ты что-то.

– Я их очаровал.

– А, ну понятно… – Он закрыл глаза, погрузился в дремоту.

Вернулись с опросов все задержанные, мы сидели, ждали вердикта. Зевали так заразительно, что и менты стали зевать. Кончилось тем, что всех отпустили.

– Эй, бандосы, можете валить, – объявил дежурный по отделению. Пацаны с обреченным видом поднимались, гадая, как долго они смогут продержаться – «там, за углом».

– Можно врассыпную брызнуть, – стал рассуждать Дадай. – Кто-нибудь да спасется, выберется. Но как-то это не по-пацански, да?

Под крыльцом стоял микроавтобус «РАФ» – не то чтобы автобус, но всех мог вместить.

– Садись, босота, – проворчал водитель через раскрытое окно.

– Пацаны, карету подали! – возликовал Фитиль.

Холодов посмотрел на меня как-то странно, но ничего не сказал. Пацаны со смехом полезли в салон, набились как сельди в бочке.

– Да здравствует советская милиция! – пошутил кто-то. – Самая гуманная милиция в мире!

Микроавтобус выехал за ворота. Разочарованно взвыли толкущиеся на тротуаре турки. Пацаны кривлялись из салона, кто-то показывал средний палец, кто-то – чисто российский «рукав на три четверти». Турки даже пробежались за машиной – вдруг остановятся? Самые отчаянные пытались перекрыть дорогу, но водитель пронзительно сигналил – и отморозки уступали дорогу. Пассажиры похохатывали, но в присутствии милицейского водителя все же языки не распускали.

На улице стемнело, в домах зажигался свет. Мы проехали мимо озера, мимо клуба, въехали на территорию жилого комплекса. Местная братва уже просекла ситуацию. Со всех сторон бежали люди. Когда мы встали во дворе, «рафик» окружила толпа. Пацанов обнимали, трясли. Никто не спал, ждали окончания «пьесы». Даже спасательную команду организовали – если от турок отбивать придется. Водитель поспешил развернуться и отбыть на базу. А я лишь в одиннадцатом часу вечера добрался до дома – усталый как собака. Лифт не работал, пришлось пешком тащиться на пятый этаж. Мама перенервничала и, глядя на меня, вытирала слезы. Угрюмо смотрел отец. Почему я должен был что-то объяснять? Все случилось помимо моей воли. Но приходилось оправдываться, говорить какие-то слова… О том, что в сквере была заварушка и кого-то увезла милиция, знал весь массив. Ну, попал в замес, с кем не бывает. Зато отстояли свой асфальт, не дрогнули перед врагом…

Я ловил себя на мысли, что начинаю рассуждать как пацан. С этим делом следовало завязывать.

Ко мне в комнату нагрянула Светка, стала пытать, что произошло на самом деле. Скрывать было нечего: находился в отдыхе, напали турки, увлекся…

– Тебя ничего не смущает? – пытала Светка. – Ты же уже весь ТАМ, пусть ты этого и не хотел. Ты с каждым днем погружаешься в дела банды все глубже… Да все я понимаю. – Моя рано повзрослевшая сестрица махнула рукой. – С волками жить – по-волчьи выть; с кем поведешься – от того и наберешься… Слушай, я за папу сегодня сильно переживала. Мама тоже нервничала, но она хотя бы не больная. Папа весь день таблетки пил, дышал как-то трудно…

Я уверил сестрицу, что все будет хорошо, развернул и выставил за порог. Хотелось только одного – уронить голову на подушку…

Глава пятая

Наутро Мамай смотрел на меня очень странно, озадаченно ковырялся в ухе. Пришлось посвятить во вчерашние события Уйгура и Холода – эти двое пользовались беспрекословным доверием Мамая.

– Знаешь, Шериф, тебе теперь крупный респект, – сказал Мамай. – От лица пацанов и от меня лично. То, что ты детдомовских отделал, – это одно. Никто не просил. Но то, что вчера сориентировался и прижал Шамиля – за это уважуха и низкий поклон.

– Навеки вписан в боевую летопись нашей конторы, – сумничал Уйгур.

Остальные засмеялись.

– Но вот то, что ты сейчас несешь про мента… Извини, Шериф, а не западло договариваться с ментами?

– Только из-за принципа? – возразил я. – Дескать, мусора – это зло, и точка. Извини, Мамай, но говоришь как урка. А ты не урка. И пацаны твои не урки. Они за порядок, за здоровый образ жизни, за страну в конце концов. Лично мне плевать, я в вашей конторе не состою. Но ты сам подумай, что такое хорошо, а что такое плохо. Враг моего врага – пусть не друг, но временный союзник. Меликов представляет силы, которым Турок поперек горла. Тебе он тоже поперек горла. Что плохого в горячей информации? Предупреди он вчера – и все пошло бы не так, не было бы побоища в сквере. Пострадали пацаны, пострадали жители, которые вообще не при делах. На какие бабки восстанавливать сквер? Кто владеет информацией, тот владеет миром, Мамай. А мир меняется, неужто не чувствуешь? На выплатах Меликову не разоритесь – не такая уж напряжная статья расходов. Даже сам факт, что мы вчера целыми с «Электроцентрали» вернулись, ни о чем не говорит? Прикиньте, отправьтесь мы пешком? Всей ватагой бы сейчас в больничке лежали.

– А если подстава? – предположил Холод. – Что насчет ложной информации?

– Это вы сразу почувствуете. В общем, решайте, Мамай. Я передал, дальше мое дело маленькое.

Мамай, как Чапаев, думал нелегкую думу. Мир действительно менялся, пусть и не в лучшую сторону.

– Что думаете, пацаны? – спросил Мамай.

– Расклад, кстати, нормальный, – рассудительно изрек Уйгур. – Шамиль сейчас презлющий, будет думать о реванше. А мы его мысли не читаем. И вот тут свой человечек в их стане никак не повредит.

– Мамай, Шериф с Уйгуром дело базарят, – немногословно прокомментировал ситуацию Холод.

– Ладно, – решился Мамай, – попробуем. Пусть нам всем и уготована за это адская сковородка… Но больше никому об этом не рассказывать. Знаем только мы – четверо. Что, Шериф, ты еще не с нами? – Мамай насмешливо прищурился. – Уважаю, конечно, твой выбор, но… Тебя уже все знают: менты, турки, детдомовские. Как жить собираешься?

– Не знаю, Мамай, – честно признался я. – Но бог даст, выживу.

Восстанавливаться долго не пришлось. Я почти не пострадал. Прилетело несколько оплеух – практически без отметин на лице, да в боку, где побывал «турецкий» ботинок, неприятно покалывало. День прошел без происшествий. Практически сутки я безвылазно просидел дома – на радость маме и прочим домашним. Третьего мая сел в машину и подался в институт. Девичий образ в голове нисколько не поблек, становился ярче. Было неловко, я смущался – и почему я в драке так не смущался? Побродил по этажам, заглянул в пару поточных аудиторий. Занятия вроде шли, но вяло. То ли праздники сказывались, то ли приближение сессии. Набравшись храбрости, я заглянул в деканат. Секретарь меня узнала, задумчиво уставилась. Я юлил, выражался экивоками, наконец сказал как есть.

– Все понятно, – кивнула работница института. – Гульнур Закирова, группа Т-72, у них занятия должны быть в третьем корпусе.

– Так много групп? – ужаснулся я.

Работница посмотрела на меня с сожалением. Только потом я вспомнил, что первая цифра означает год поступления. Пока искал третий корпус, а затем нужную аудиторию, прошла вечность. Занятия окончились, студенты разошлись. Я неприкаянно блуждал по коридорам, побежал на улицу. Снова пошатался по местному скверу, вернулся в деканат.

– Ну кто же виноват, что вы не обладаете должной прытью. – В глазах секретаря явственно читалось злорадство. За ней в молодости так не бегали. – К сожалению, мы не даем посторонним адреса и телефоны наших студентов, это категорически запрещено, даже не просите.

Но я просил, секретарь была неумолима. От крайних мер пришлось отказаться – мне здесь еще учиться. Имелся номер группы, расписание висело у деканата – и то ладно.

– И здесь вас нечем обрадовать, – поспешила добить секретарь. – Занятия прекращаются, остаются только факультативы. Особа, которой вы интересуетесь, получила разрешение досрочно сдать сессию. Так что на занятиях вы ее не увидите.

Получался замкнутый круг. Никто не знал, когда появится Гульнур. А потом она уедет – и, считай, до осени… Расстроенный, выбитый из колеи, я вернулся на Крутую Горку. Возле дома стояла машина «Скорой помощи». Екнуло сердце, я бросился в подъезд. Ждать лифт не хватило терпения, и я запрыгал через ступени. Как чувствовал, медики приехали к отцу! Я влетел в квартиру с колотящимся сердцем, чуть не сбил с ног какого-то медицинского работника с чемоданчиком. Светка приложила палец к губам, поманила меня на кухню.

– Там мама с ним, я позвонила – она с работы прибежала… перепугалась сильно: папе плохо стало, чуть не упал, еле до стула дошел, весь белый, продышаться не мог… «Скорая» быстро приехала – машина, похоже, рядом была, сразу укол сделали, сейчас капельницу поставили… Хотели папу в больницу увезти, но он не дался – здесь, говорит, умру. Это шуточки у него такие… Кажется, обошлось, скоро закончат, мама на кухне велела сидеть…

Вскоре медики протопали в прихожую, вышли в подъезд и захлопнули дверь. На кухню вошла мама, вся сникшая, потускневшая. Встала к раковине, стала мыть посуду, которую Светка так и не удосужилась вымыть.

– Все в порядке, – прошептала она. – Ну как в порядке? Пока не критично. Давление прыгнуло за двести. Доктор выписал лекарство – оно дорогое… Вроде уснул, пусть отдыхает…

Дорогое лекарство – разве проблема? Главное, чтобы отец жил. Я на цыпочках прошел комнату, заглянул в родительскую спальню. Отец спал, хрипло посапывая. Он сильно постарел, сдавал на глазах, лицо обострилось, превращалось в некую маску. Я вышел покурить на площадку в подъезде, открыл форточку. Настроение было скверное. Я словно уплывал куда-то, и сознание уносилось через стекло, в набухшие вечерние тучи. Скрипнула дверь за спиной, высунула нос Алиса Тихомирова (видимо, в квартиру потянуло дымом), вышла, спустилась на площадку. Она была в домашнем костюме, похожем на пижаму, в смешных клоунских тапках.

– Привет, – прошептала соседка. – Слушай, тут «Скорая» приезжала, медики бегали. Это ведь к твоему отцу? С ним все в порядке? Я его видела только один раз, он почти не выходит из дома, так сильно изменился…

– Болеет человек, – вздохнул я. – Ничего страшного, Алиса, давление поднялось. Если бы было что серьезное, увезли бы в больницу.

– Да, наверное, – согласилась девочка. – Хорошо, если так. Пусть не болеет, так ему и скажи.

– Хорошо, скажу. Как там твои эротоманы? – кивнул я на дверь.

– Да ну их, опять ругаются… Что так смотришь, Андрей?

– Мысль страшная пришла в голову, – Я с усилием усмехнулся. – Ты, вообще… настоящая?

Алиса нахмурилась.

– М-м… Поясни.

– Я тебя вижу в третий раз, как приехал, – и каждый раз мы стоим на лестничной площадке. И кроме нас никого. Мы не встречались ни на улице, ни еще где-то, только здесь… Вот я и подумал – а вдруг ты плод моего воображения? На самом деле тебя нет, я просто выдумал тебя…

– Черт… – задумалась Алиса. – А ведь и вправду… Я все это видела в одном из фильмов по кабельному, не помню, как назывался… Возможно, ты прав, Андрей. Подожди, а где тогда настоящая Алиса?

– Не знаю, может, умерла?

– Может, и так… – Девочка погрузилась в глухую задумчивость. – Но подожди, тогда одно из двух. Либо я, как ты выразился, плод твоего воображения, либо я – призрак умершей девочки, который к тебе является именно здесь, на лестничной клетке… – Она понизила голос и стала как-то приближаться, сверля меня глазами.

Скрипнула дверь на лестничной площадке, высунулась женщина. Я вздрогнул, выбираясь из неприятного липкого состояния.

– А, ты здесь, Алиса. Ищу тебя по всей квартире. Ужинать пора, иди руки мой. Привет, Андрей.

– Привет, тетя Таня, – машинально откликнулся я.

– Вот обидно, черт возьми, – прошептала Алиса. – Похоже, я настоящая, жаль. Но ты не расстраивайся, Андрей. – Она коснулась рукой моего плеча. – Устал ты очень и расстроен сильно. Иди, отдохни.

Шлепая тапками, Алиса поднялась на лестничную площадку своего этажа, хлопнула дверь. В ушах звенело, подъезд расплывался перед глазами…

Как логичное завершение вечера, сломалась машина. Хотелось освежиться, проветрить голову – «шестерка» завелась, но шла рывками, постоянно глохла. Чертыхаясь, я добрался на ней до мастерской Уйгура, вышел сонный мастер в комбинезоне, спросил, на что жалуюсь. Выслушав объяснения, послушал, как работает мотор и вынес недвусмысленный диагноз: генератор. Ремонтом «на коленке» не обойтись. Я могу загнать машину в бокс, но разбираться с ней будут другие люди и не сегодня. Как быстро привыкаешь к хорошему и как мучительно от него отвыкать! Отныне я стал безлошадным. Загнал папину «шестерку» в полутемный гараж, поинтересовался у дежурного механика, где Уйгур.

– Да ты что, Шериф? – удивился работник. – Сегодня же танцы в нашем сельском клубе – все пацаны и девчонки там, зажигают. Не знал, что ли?

Честно говоря, не знал. Дискотеки мало интересовали, тем более в «нашем сельском» клубе. Напрыгался еще в отрочестве. Взяв с парня обещание, что завтра обязательно посмотрят машину, я пешком двинулся домой. Постоял у подъезда. Нет, домой было рано. Прошелся по двору, посидел на лавочке. Вечер был чист и прозрачен, недавно стемнело, в фиолетовом небе зажигались звезды. Людей во дворах практически не осталось, уличная братия тоже не шаталась. Я вышел за пределы жилмассива, прогулялся по аллее. В клубе глухо гремела музыка, переливались разноцветные огоньки в окнах. В районе бойлерной кто-то шевелился – надо полагать, пограничный пост. Окраины района со стороны детдома и озера теперь находились под круглосуточной охраной. Пацаны плели родителям отмазки, уходили в ночное. Все это смахивало на осадное положение. А скачки в клубе – видимо, пир во время чумы.

Возвращаться домой по-прежнему не хотелось. Я постоял на краю футбольного поля, двинулся к клубу, напевая под нос «На границе тучи ходят хмуро». Гулко гремели басы – надрывался отечественный «Мираж», который за последние три года, честно говоря, достал. Я не собирался заходить в клуб, просто хотел пройти мимо. Заведение ветшало, раньше здесь хоть фильмы показывали, теперь не было и этого. Планы снести здание и построить новое оставались только планами.

В районе крыльца блуждали огоньки сигарет. Курильщики в группировке все-таки были, что в принципе не мешало выполнять спортивные нормативы. Отделился один огонек, двинулся в мою сторону.

– А, это ты, Шериф… Что крадешься, как тать в ночи? Заходи, гостем будешь.

«А мне оно надо?» – подумал я. Пиво – только членам профсоюза. Танцы-манцы-обжиманцы – только для пришитых к улице. Но, подумав, сменил направление и вошел в здание. Проследовал короткий тамбур, вошел в холл – и оказался в грохочущем аду. Фойе очага культуры было вместительным, сюда вошла бы и рота солдат. Наверху, на галерее, метались огоньки цветомузыки, там находился оператор аппаратуры – или, как модно сейчас говорить, диск-жокей. Плыли по потолку пятна света. Огромные колонки располагались внизу – в дальних углах. Вспомнилось что-то дремучее, из старых добрых семидесятых: «Две колонки в двести ватт о любви моей кричат». Надрывался Владимир Кузьмин: «Жизнь меня бросает, словно мячик… Я качусь, пока хватает сил…» Хотя бы не «Мираж» (который в принципе годен, чтобы отключить сознание). В темноте под цветомузыкой бесновалась толпа. Колыхались тени, по лицам ребят и девчат блуждали сполохи света. «Шериф, привет!» – проорал кто-то. Я машинально помахал рукой. Двигался дальше по стеночке – хотя проще было развернуться и покинуть мероприятие. Трезвая дискотека? Я озадаченно всматривался в «пятнистые» лица. Года четыре назад, когда в стране свирепствовал непродуманный сухой закон, в моде были трезвые свадьбы. Пили только морс. Начинание не прижилось – скука творилась смертная. Ни подраться, ни повеселиться. Да и сам закон в итоге вызвал лишь бурное производство подпольного алкоголя.

– Андрюха, привет! – проорал Уйгур, нависая надо мной гранитной глыбой. – Не вынесла душа, заглянул на огонек?

Приходилось орать, чтобы хоть как-то понимать друг друга. Слабенький душок спиртного от Рената все же проистекал – действительно, не совсем же с ума сходить?

– Я на минуту! – прокричал я. – Слушай, машину завтра посмотри, генератору хана!

– Посмотрю! – пообещал Ренат. – Но завтра! Или даже послезавтра! Как пойдет… Пошли к нам, Шериф!

Он провалился в гущу танцующих. Кривлялись его сестрица Василиса и длинноногая Формоза, к которой прочно прилип Гуляш. Короткая пауза: народ выдохнул, застыл – и вновь пустился в пляс под того же ритмичного Кузьмина: «Я возвращался домо-о-о-ой, я возвращался домой…» Такое ощущение, что диск-жокей выставил полную громкость, тряслись стены. Я добрался до колонок, но находиться там было невозможно, гремело, как в мартеновском цехе. Я перебежал на другую сторону, двинулся в обратном направлении. Оборвалась песня, народ заулюлюкал, кто-то захлопал.

– Андрей? – прозвучал в спину удивленный голос.

Впоследствии я часто думал: зачем вошел в этот клуб? Ведь не любитель. И настроение было отвратное. Может, подсознательно что-то чувствовал? Это был натуральный «мираж». За мной стояла Гульнур в облегающем платье, с распущенными волосами и удивленно моргала. Я, видимо, обознался, иллюминация была неважной, но портрет, нарисованный в голове, идеально наложился на эту незнакомку. В танцах произошла заминка, диск-жокей судорожно менял бобину, публика роптала. Я изумленно смотрел на девушку. Это была Гульнур – красивая, просто не передать! И она на меня смотрела, удивлялась. А рядом стояла Бамалама и удивленно смотрела то на меня, то на Гульнур. За спиной Инги мерцал Холодов и тоже начал интересоваться происходящим.

– Ты что делаешь? – неуверенно спросила Гульнур, наблюдая за моими странными телодвижениями.

– Щиплю себя, – признался я. – Так всегда делают, когда не верят глазам. Гульнур?

– Согласна, – кивнула девушка. – Мы недавно виделись, сидели у деканата, я обещала тебе, что подожду, но прибежал брат, он был на машине, буквально силой утащил. Мне было так неловко…

– Я искал тебя, – сообщил я убитым голосом. – И в тот раз искал, и сегодня искал. Думал, все уже, не найду, на другой жениться придется… – Шутка, возможно, была не лучшей, но в бегство девушку не обратила. – Гульнур, ты что здесь делаешь? – До меня постепенно доходил юмор создавшегося положения.

– Эй, але, гараж, – сказала Бамалама. – А ничего, что я тут? Не мешаю? Вы что… знакомы?

– Отстань, Бамалама, – поморщился я.

– Бамалама? – удивилась Гульнур.

– Ах, прошу прощения, Инга Владимировна.

– Александровна, – поправила Бамалама. – Эй, народ, а с хрена ли тут, вообще, происходит?

– Мы с Ингой учимся вместе, – объяснила Гульнур. – В одной группе. Она меня пригласила сюда на танцы. Я понятия не имела, что встречу здесь тебя.

– Бамалама… – поразился я. – Тьфу, Инга Александровна, ты учишься в вузе?!!

– Не всем же быть такими неучами, как ты! – всплеснула руками Инга. – Учусь, имеешь что-то против?

В животе уже зрел взрыв хохота, да и окружающие на нас оборачивались. Отчаянно подмигивал мелкий Штирлиц, невесть как оказавшийся во взрослой среде. Взвыла музыка, снова Кузьмин с группой «Динамик» – песня шла не с начала: «…раскрой же зонт, надвинь свой серый капюшон…» Медляк! Я сделал шаг, обнял Гульнур за талию – как бы пригласил на танец. Отказаться уже не было возможности! И все завертелось…

Я держал ее очень бережно, старался не давить, вел себя как истинный джентльмен. И не оттого, что надо, а само получалось. До сих пор не мог поверить, что так удачно зашел! Все происходящее было полным абсурдом. Вот и не верь после этого в судьбу. За медляком последовал другой, бесконечно длинный – «Июльский вечер» в исполнении «Uriah Heep». Толпа в зале заскучала. Но только не я! И, надеюсь, не Гульнур. Я прижимал ее к себе, наслаждался исходящим от нее французским ароматом, безумно кружилась голова. Она смотрела на меня сначала удивленно, потом лукаво, потом еще как-то, а в итоге сама подалась ко мне, расслабилась, обмякла. На нас косились, перешептывались. А мне казалось, мы уже миллион лет знакомы!

– Я правда тебя искал, – шептал я. – Готов был убить вашу секретаршу – она отказывалась давать твой адрес…

– Так это же Зоя Ивановна, – засмеялась Гульнур. – Ее два года назад муж бросил. Теперь она терпеть не может, когда кто-то рядом счастлив. А во всем остальном хорошая женщина, всегда поможет, если убедишь ее, что у тебя все плохо…

– Подожди, – пробормотал я. – То есть Бамалама… тьфу, Инга позвала тебя на дискотеку на Крутую Горку, и ничто ее при этом не смутило? То есть это как бы нормально, как в соседний двор на танцы сходить?

– Да, это странно, – согласилась Гульнур. – Я знала, что Инга состоит в какой-то молодежной компании, она и не скрывала… Но Инга хорошая девчонка, хорошая подруга, может быть, немного экстравагантна… Выдала мне, так сказать, гарантии безопасности. Сюда приехала на такси, она меня встретила…

– Ну и как тебе здесь?

– В последние минуты стало лучше, – Гульнур негромко засмеялась, подняла глаза.

Мы прилипли друг к другу, истома растекалась по телу, хотелось смеяться, совершать только хорошие поступки. Подошла Инга, встала, подбоченившись, уставилась критическим взором. «Гарантии безопасности» трещали и рушились. Или, наоборот, становились крепкими и фундаментальными.

– К тебе не приставали?

– До тебя – нет, – смеялась Гульнур. – Смотрели, конечно, просто облизывали меня взглядами… Пару раз подходили, выражали свое почтение. Но я их не запомнила. Инга попросила своего друга, кажется Олега, последить, чтобы моя честь осталась незапятнанной. Он и сейчас на нас смотрит. Но вы же знакомы?

Холодов укоризненно качал головой, но кайф не ломал. Бамалама что-то энергично шептала ему на ухо. А девушка, к которой я неровно дышал, оказалась неробкого десятка! В омут с головой, на другой край беспокойного города… Закончился медленный танец, к огромному моему сожалению. Распались танцующие пары. Я рискнул взять Гульнур за руку, она не возражала, хотя и смущалась.

– Эй, на верхотуре, хорош кота за яйца тянуть! – закричала Инга. – «Бамаламу» давай!

Ну конечно, других песен не существует. Товарищ наверху запустил хит двенадцатилетней давности. Словно и не было этих долгих лет – толпа пустилась в пляс. Мы тоже танцевали – рядом, не отходя друг от друга. Я бы ее не отпустил от себя за все сокровища Форт-Нокса. Окружающий мир так опасен и так непредсказуем… Гульнур раскраснелась, запыхалась, но в карих глазах метались задорные огоньки. «Бамаламу» сменило что-то не менее энергичное, в исполнении, кажется, Мика Джаггера. Толпа бесилась. «Это рок-н-ролл, детка!» – орал Гуляш, вертя вокруг себя очумевшую Формозу. Гульнур напрыгалась, еле стояла, и когда опять пошел медляк, просто повисла на мне. Я не испытывал тяжести, готов был держать ее хоть до завтра. Сквозь платье прощупывалась гладкая кожа, я чувствовал сквозь ворох одежд, как стучит ее сердце.

– Ты правда меня искал? – прошептала Гульнур. – Как интересно… Знаешь, мне даже приятно. Жаль, что ты меня не нашел… Ну правда, брат влетел в коридор, схватил меня, потащил в машину. Он знал, что в это время я освобождаюсь. Как ему объяснить, что я обещала дождаться незнакомого молодого человека? Рашид такого просто не поймет. Он так печется о моей безопасности…

– Но сегодня отпустил?

– Он знает Ингу, поверил, что со мной все будет в порядке. Да и сколько можно терпеть эту назойливую опеку! Так ему и сказала. Подумаешь, на несколько лет старше меня…

– Он… состоит в какой-то конторе? – У меня чуть не вырвалось – «мотается». – Ну, входит в какую-то уличную… группу?

– Надеюсь, нет. – Гульнур долго размышляла, прежде чем ответить. – Ну, говорит, что нет, я не проверяла. Да и возрастом он уже вышел из этих подростковых забав… А ты… состоишь?

– Нет.

– Так быстро ответил. – Гульнур засмеялась. – Думаешь, я ничего не понимаю, не знаю, где нахожусь? Ты же свой в этой компании, я не слепая.

– Честное комсомольское устроит? – деловито осведомился я. – Если не веришь, могу комсомольский билет показать. Просто уважают меня. Но я их об этом не просил. И в клуб заходить не хотел. А зашел… наверное, что-то почувствовал…

– Хорошо, если так… – пробормотала Гульнур, и руки, которые лежали у меня на плечах, как-то незаметно сплелись за моей шеей. Мне никогда в жизни не было так хорошо. Весь вечер мы не отходили друг от друга. Никто уже косо не смотрел на нас – надоело. Немного подпортил настроение милицейский наряд, вошедший в фойе. Ментов было трое, молодые, в темно-синих куртках, с рациями, с дубинками. Как таких не пустить? Но на дискотеке не происходило ничего запретного. Милиционеры встали у входа, стали бдительно осматриваться. Совсем еще молодые: нынче стало модно отправлять срочников не в вооруженные силы, а в ряды милиции – для несения постовой и патрульной службы. Логика в этом присутствовала – воевать мы уже не собирались, а с растущей преступностью следовало бороться. Визит присутствующим не понравился, но терпели. Милиционеры, насупившись, потоптались на месте, прогулялись друг за дружкой вдоль стены, еще немного постояли.

– Пацаны, бросайте это грязное дело, давайте к нам! – крикнул кто-то смелый.

Несколько человек засмеялись.

– С девчонками хорошими познакомим! – пообещал другой.

– Ага, сейчас, – фыркнула девчонка. – Больно надо с ними знакомиться. Тебе надо, ты и знакомься.

Пацаны гоготали. Служивые насупились, положили руки на рукоятки дубинок. Выкрики прервались, народ решил потерпеть их присутствие. Не дождавшись продолжения выкриков в свою сторону, парни повернулись и двинулись к выходу. Их больше не шпыняли. Милиция удалилась, и веселье вспыхнуло с новой силой…

– Боже правый, времени-то сколько… – Гульнур ахнула на самом интересном месте. – Мне же домой надо, а то родня с ума сойдет… Инге скажу, она обещала что-нибудь придумать…

– Не надо, – возразил я. – Мы сами что-нибудь придумаем. А Инге я все скажу.

Мы выбрались из толпы, я поманил пальцем Бамаламу с Холодом. Они выбрались из толпы, Инга была озабочена, пошепталась с Гульнур, со скепсисом поморщила нос.

– Ты уверена? Ох, Шериф, смотри у меня… – Бамалама впилась в меня черными глазами. – Если с моей подругой что-нибудь случится…

– То что-то случится со мной, – закончил я. – Успокойтесь, люди, Гульнур под надежной защитой. Отныне будет только так.

– Аминь, – вздохнул Холодов и спустился в спортзал. Вернулся через минуту – с курткой Гульнур, и украдкой, чтобы не видела Инга, подмигнул мне.

Машина сломалась весьма вовремя. Но я не боялся сложностей. Я боялся только одного: сделать что-то не так и навредить Гульнур. На улице было тихо, практически тепло. Светила луна, озаряя пространство расплывчатым светом. Мы шли по аллее к дороге, о чем-то мило говорили, и я отчаянно боялся взять Гульнур за руку. Она побаивалась темноты, робко косила по сторонам. В этих краях ей нечего было бояться. За нами наблюдали, но, к счастью, свои. Ждать на дороге почти не пришлось, я сразу же поймал запоздалого частника на «жигулях», всунулся в салон.

– Командир, на Льва Толстого? Треху плачу.

– Пять, – подумав, назначил свою цену стареющий вымогатель. – Далеко же, в самый центр ехать…

Торговаться в присутствии дамы было хуже всего. Пять так пять. А Бог когда-нибудь накажет этих «очкастых частных собственников». В кармане завалялись две мятые трехрублевки и несколько рублевых купюр. Настал тот самый «пожарный случай». Мы сидели сзади, было тепло, удобно, водитель попался не болтливый и не гнал, как джигит по картофельному полю. Мы поехали в объезд озера, лишь краем зацепили «Электроцентраль». Прохожих на улице почти не было, слонялись лишь мелкие компании. Машины пацаны не останавливали – это уже явное расхождение с уголовным кодексом. Менты бы такого не стерпели. Путешествовать на машине по ночной Казани было сравнительно безопасно. Проплывали дома с горящими окнами, зеленые зоны, темные витрины магазинов – даже и в дневное время не больно-то светлые. Я набрался храбрости, коснулся руки Гульнур, а когда не встретил сопротивления, забрал ее себе. Она чуток подалась ко мне, и я не мог этого не заметить. Все чувства были обнажены, близость женщины волновала, как никогда.

– То есть ты у нас Шериф, – прошептала Гульнур. – А говоришь, что не состоишь в бригаде…

– Не состою, – уверил я. – А клички раздавали еще в школе – в основном производные от фамилий. Ну, ты понимаешь. Белов – Беляш, Залесский – Залив, Шакаев – Шакал, какой-нибудь Соколов – Беркутович, особенно если жадный…

Гульнур задохнулась от беззвучного смеха, закашлялась, пришлось похлопать по спине.

– Так что я отвергаю любую причастность к незаконным бандформированиям, – продолжал я. – Хочу учиться, устроиться на хорошо оплачиваемую работу, жениться, завести детей…

– Уже знаешь, на ком женишься? – спросила Гульнур.

– А то, – хмыкнул я. – Уже несколько дней как знаю. Слушай, а ты уверена, что надо уезжать на все лето? – сменил я тему, пока она вновь не покраснела. – Эх, как жаль, пропало лето…

– Не на все, Андрей… К августу обязательно вернусь. Но я ведь и не завтра уезжаю, родители взяли билеты на тринадцатое число, мне еще сессию сдавать…

– Сдадим, – кивнул я, – С божьей помощью и все такое. Кстати, вспомнил, вечером девятого мая в нашем клубе снова танцы.

Гульнур прыснула.

– И я тебя приглашаю.

– Подожди, Андрей, не гони. – Она опустила глаза. – Ты торопишься…

А мне казалось, я никуда не торопился. Водитель всю дорогу деликатно помалкивал. Попробовал бы что-нибудь сказать! В свете редких фонарей мелькало лицо Гульнур – хорошенькое, задумчивое. Мы уже ехали по центру. Как быстро, черт возьми! Проплыло знакомое здание института с освещенным крыльцом, частично – транспарант о том, что партия – ум, честь и совесть нашей эпохи, призывы к молодежи настойчиво овладевать знаниями. Мимо проплывали закрытые магазины, скверы, озарились афиши у кинотеатра – «Авария – дочь мента», «Беспредел». Советский кинематограф послушно следовал новым веяниям. Внезапно водитель сбавил скорость, хлопнул себя по лбу.

– Черт, ребята, совсем забыл! Там же на Толстого все перекопано, полчаса объезжать будем! Давайте я здесь остановлю, вам только через сквер перебежать.

– Э, мужик, – напрягся я, – мы так не договаривались.

– Да все в порядке, Андрей. – Гульнур подалась ко мне, положила теплую ладошку на мою руку. – Там действительно все разрыли, ищут, где трубу прорвало. Три минуты через сквер – прогуляемся перед сном…

– Вот и правильно девушка говорит, – поддержал водитель мою спутницу. – Ничего ведь сложного, да? Как в песне, помните? «Часто простое кажется вздорным». – И стал тормозить, смещая машину к тротуару.

А вот это становилось интересно. Прогуляться перед сном – точно не про Казань. Центр города, тотальный надзор и контроль – чужаков здесь, мягко говоря, не привечают. Мы распрощались с водителем, я расплатился, помог Гульнур подняться на тротуар. Рядом проходила невысокая чугунная ограда, за ней находился местный сквер – довольно, кстати, протяженный. В сквере росли липы, кусты акаций, дорожки тянулись во всех направлениях. До входа в зеленую зону нужно было пройти метров пятьдесят. Гульнур взяла меня за руку, и мы не спеша двинулись по тротуару. На улице действительно было хорошо. Дул приятный ветерок. Казалось, улица пуста. Навстречу проехала машина. Я сделал вид, что провожаю ее взглядом. Так и есть, что и требовалось доказать! На другой стороне дороги, между афишной тумбой и киоском Союзпечати, что-то зашевелилось. Несколько человек поднялись с лавочки, медленно двинулись к проезжей части. Меня это нисколько не испугало, хотя, если честно, и не обрадовало. Гульнур попросила рассказать про Уфу, и я начал повествовать. Вход в сквер располагался напротив единственного рабочего фонаря. Пропуская девушку, я снова обернулся. Может, и зря, мое лицо в эту минуту оказалось освещенным. И что такого? Хотя не знаю, информация в пацанской среде разлетается, как анекдоты по стране. Мы вошли в сквер. Силуэты чужаков, казалось, скользили по темному воздуху. Видимо, работало негласное правило: пока ты с девушкой, никто тебя не тронет. А как останешься один – ну, извини… Группа лиц держалась на удалении. Пока не следовало беспокоиться. Язык болтался, как помело, я рассказал пару смешных анекдотов про обитателей города на реке Белой. Гульнур вздрагивала от смеха. Мы шли по тенистой аллее, окруженной старыми липами с огрубелыми стволами, как по какому-то царству Кощея. Спина чесалась, я снова не выдержал, обернулся. На аллее пока никого не было… Впрочем, нет, кто-то появился, проскользнул, прижавшись к деревьям. За тенью возникла вторая, третья…

– Что-то не так? – насторожилась Гульнур. – Почему ты оборачиваешься?

– Все в порядке, не переживай. Просто в разведке служил, – пошутил я. – Привычка осталась. Слушай, и часто ты одна ходишь по этому северу?

– Нечасто. – Гульнур покачала головой. – Днем хожу, но днем никто не пристает. Раньше пытались, но Рашид им такую трепку учинил, что теперь только кланяются и вежливо здороваются. А в темное время… пару раз приходилось пробегать, занятия поздно заканчивались. Страшно тут одной, пулей летела. А вот с тобой сегодня совсем не страшно.

Это льстило. Но все же подростковые банды были не единственной напастью этого несчастного города. Преступность не спрашивала, чей это район и кто тут держит асфальт. Маньяк Александр Суклетин промышлял здесь, в Татарской АССР, только в Зеленодольском районе. Подкарауливал, насиловал и убивал девушек, пара из которых оказалась проститутками. Мертвые тела увозил к себе домой, расчленял, готовил и съедал. В прежней жизни занимался грабежами, вымогал деньги у таксистов, отсидел четырнадцать лет. Сначала орудовал с сообщницей Мадиной Шакировой, впоследствии отказался от ее услуг. С некоторыми жертвами знакомился в Казани, звал к себе домой, они приезжали… Бил молотком по голове, перерезал горло… Маньяка ловили бы до сих пор, не проболтайся он однажды собутыльнику о своих «подвигах». Взяли людоеда в 85-м, в 87-м расстреляли…

Мы вышли из сквера. Улицу перекопали, причем почти всю. Она превратилась в глубокую канаву, через которую в нескольких местах были переброшены мостики. Я подал руку, помог Гульнур переправиться. Сквер за спиной помалкивал, но я чувствовал, как оттуда смотрят голодные глаза… Мы прошли через гулкую подворотню, подошли к добротному четырехэтажному зданию сталинской эпохи. Здесь и проживала Гульнур. Мы постояли у подъезда, не зная, что сказать. Преследователи в это время таились в подворотне, ждали. Джентльмены, какие-никакие…

– Давай до квартиры провожу? – предложил я.

– Не надо, – улыбнулась Гульнур. – Второй этаж, дойду. Если беспокоишься, дождись, пока вон в той угловой комнате загорится свет, – значит, я точно дошла.

– Хорошо, Гульнур, подожду… Телефон дашь?

Она продиктовала несколько цифр. Колотилось сердце. Как же не терпелось взять быка за рога…

– Мы еще увидимся, Гульнур?

– Да, наверное… – Она смутилась. – Не знаю… Мне учить надо, несколько работ сдать…

– Может, завтра?

Она засмеялась – какой же торопыга!

– Ох, Андрей, чувствую, пропала моя сессия – как и твое лето… Ну хорошо, к четырем часам сможешь подъехать к институту? Я сдам «лабу», получу в деканате допуск на «вышку»…

– Договорились… – Я чувствовал, как улыбка расползается до ушей, и не мог ее остановить.

– Ну, пока…

– Ну, пока…

Она немного подалась ко мне. Закружилась голова, в горле пересохло. Я потянулся к ней, чмокнул в щеку, затем во вторую. Хотел еще раз в первую – как бы троекратно, по русскому обычаю. Но Гульнур засмеялась, быстро поцеловала меня в губы и побежала в подъезд. Хлопнула дверь. Я стоял оглушенный, счастливый, как последний дурак. Поцелуй запечатлелся на губах, я его чувствовал, голова носилась по кругу. Прошло минуты две, в угловом окне зажегся свет. Ну слава богу, добралась. За спиной многозначительно кашлянули. А я под впечатлением последних событий совсем забыл, что там кто-то есть! Повернулся – ну конечно, ничего нового. Трое, хорошо хоть не дюжина. И не детдомовские сиротки, публика серьезная, совершеннолетняя, накачанная в спортзалах и на «практических занятиях». Лиц я в темноте не видел, да и видеть не хотел. Стандартная униформа – куцые курточки, шапки-гребешки, мятые «бананы», висящие на мотне. Нынче взяли за моду добывать и носить тяжелые импортные берцы. Больно, когда ими бьют, зато бегуны в такой обувке хреновые. Мысль смотаться без боя, честно говоря, возникла, но пришлось от нее отказаться – один из парней уже заходил сзади, двое других тоже рассредоточились.

– Двадцать копеек устроит? – пошутил я.

– Точно грубиян, – прокомментировал один из местных. – Как нам и говорили. А ты, пацанчик, слишком бурый, что сюда приехал, верно? Бикса стоит того? Жаль, не разглядели особо, но вроде ничего, да? Ты извини, хорошие люди просили с тобой разобраться, если вдруг появишься. Тебя и не ждали, а ты раз – и здесь.

Что-то звякнуло. По крайней мере у двух обрисовались короткие монтажки. Они уже готовы были их применить. Отменить драку было невозможно – главное, чтобы она не вылилась в избиение.

– Эй, стопэ. – Я сделал миролюбивый жест. – Пацаны, в натуре, а что, кроме мордобития, никаких чудес? Может, мирно договоримся? Я вам бабки, а вы меня отпускаете, и больше я в этих краях не появляюсь… – Я уже не помню, что бормотал, просто тянул время, поджидал удобного момента.

– Да на хрена нам твои бабки? – захохотал второй. – Мы и так их изымем, когда мертвяком будешь ва…

Удар в челюсть говоривший проворонил – а нечего трепаться! Один прыжок – и я достал его практически в полете! Он просто повалился навзничь, а я пролетел над ним. Покатилась монтажка по асфальту, я подобрал ее на бегу, остался на низком старте. Хрипел пострадавший, пытаясь подняться. С негодующими возгласами ко мне одновременно устремились двое. Я отпрыгнул, не выходя из «лягушачьего» положения, вытянул ногу – и один из атакующих благополучно запнулся, начал бороздить носом асфальт. Можно представить, сколько крови там осталось. Второй сменил курс, побежал на меня, замахиваясь железкой. Я отбил удар монтажкой. Посыпались искры. А дальше мы дрались, как мушкетеры, нанося колющие, рубящие удары, отбивая нападения, делая выпады. Пацан хрипел, матерился, а я в упор не видел его лица. Тянуть с этим делом, однако, не стоило – чуяло мое сердце, что скоро сюда сбежится весь район. Он все-таки попал мне в плечо, треснул рукав, боль пробуравила до пяток. Я схватил монтировку двумя руками, рубанул так, что выбил оружие из рук противника. Сила удара развернула его боком, и на этот раз я врезал в живот. Соперник взвыл, согнулся в три погибели. Я подскочил к нему прыжком, пяткой толкнул в живот, и он отправился считать трещины в асфальте. В пару прыжков я выбрался из месива, обозрел содеянное. Первый уже поднялся, готовился повторно попытать удачу. Зубы остались на месте, и то ладно. Второй хлюпал носом, вытрясывал звон из ушей и тоже не прочь был поквитаться. Последний еще дозревал, такую пронзительную боль не проигнорируешь. Со стороны подворотни донесся молодецкий свист, затопали разбойники.

– Пацаны, сюда! – взревел последний пострадавший. И вот на этом месте я сорвался с места. Дальше было глупо изображать из себя Спартака, окруженного римскими легионерами. Я бежал куда глаза глядят, свернул за угол, бросился непонятно куда и во что. Судя по крикам, меня преследовала целая центурия. Я выскочил на дорожку между оградой и стеной дома. Судя по запаху, там была больница. Странно, что я это почувствовал, – видимо, все чувства обострились от страха. Я реально перепугался – пусть и не убьют, если схватят, но превратят в пожизненного калеку! Я пулей пронесся по дорожке, свернул куда-то влево. За спиной орали: «Вон он, сука!» – и эти крики служили неплохим ускорителем. Я летел как ракета, боясь лишь одного – споткнуться. Оборвалась больничная ограда, я метнулся влево, где отродясь не было никаких фонарей, влетел в гаражи, завертелся. Размахнувшись, перебросил через ближайшую крышу монтажку, полез в щель между гаражами – ширина показалась приемлемой. Но нет, показалось. Я чуть не застрял. Вот бы пацаны поржали! Когда погоня ворвалась в гаражи, я уже перелез на другую сторону, хватался за сердце – грудь сдавило капитально. Насколько они там Сократы, я не знал, но что-то сообразить должны. Поэтому не останавливался, перебрался через какую-то метровую загородку, бросился в темень.

Я плутал минут пятнадцать, иногда слышал крики – то слева, то справа. И ни одного милиционера! А вот когда они на хрен не нужны, их хоть отбавляй! Я сел на пенек во дворе пятиэтажки, принялся мучительно ориентироваться в пространстве. Город, конечно, мой, но не до таких же подробностей! Примерно понял – нужно выбираться к тому самому скверу. Я припустил вдоль подъездов пятиэтажного дома, миновал ограду детского сада. Где-то слева перекрикивались люди – явно не добропорядочные граждане. В очередном дворе раскопали землю – готовили клумбу. Я осторожно обошел перекопанный участок – с детства вбивали в голову уважать чужой труд. Прокрался вдоль торца жилого дома, присел на корточки. В округе было тихо. По курсу проглядывала перекопанная улица, за ней чугунная ограда сквера. Канаву вырыли внушительную – метра два в глубину. Какой тут берег левый, какой правый? Мне было интересно: Гульнур уже легла спать? О чем она думала… кроме того, что нужно быстро сдавать сессию? Я высунулся на дорогу, непригодную для автомобильного движения. Мостик находился слева, метрах в семидесяти. Рядом с ним – ни души. Трудности возникали серьезные, можно подумать, я Днепр форсирую…

Сидеть тут можно было бесконечно – пока рассвет не коснется крыш. Я рискнул – выбрался из укрытия и легкой рысью припустил к мостику. Что тут началось! Залихватский свист, вопли: «Нашел его, суку!» Взревели луженые глотки – и как-то вдруг ярко отпечатался в сознании мой перебитый в нескольких местах позвоночник. Я кинулся было обратно, но из параллельного переулка выбегали возбужденные пацаны. Я помчался аршинными прыжками к мостику. Там тоже была недружественная публика, но и ей предстояло одолеть приличное расстояние. Мы мчались навстречу друг другу, их было много, а я один. Я первым добрался до переправы, перелетел по доскам на другую сторону. Покосился вниз – ну, не мог не покоситься. Внизу лежали две огромные трубы в бетонном желобе, торчали прутья арматуры. Жуть в полосочку… Следом за мной к мостику подлетел быстроногий парень. Видать, не повезло, прозвучал истошный вопль, он оступился, загремел в канаву! При этом продолжал орать. Меня аж передернуло. Но вроде не умирал, умирающие так не кричат, они вообще никак не кричат! Искать дорожку не было смысла, я устремился напрямую к ограде. Ноги вязли в сырой земле, удобренной прошлогодней листвой. Видимо, субботник проводили поверхностно. Ограду можно было перелезть, даже не вставая на цыпочки. Что я и сделал. Меня преследовали ночные демоны, перепрыгивали канаву, рассредоточивались по пространству. Несколько человек бежали за мной, остальные уходили влево, вправо. Это было не очень хорошо. Я не узнавал местность – с Гульнур мы шли не здесь. Я бежал по податливой земле, натыкался на ветви лип. Дорожка просвечивала в сумраке. Подался влево, пробившись через кусты – может, не заметят. А если и догонят, то не всем скопом. Маневр, похоже, удался, теперь орали справа. А я, как назло, заблудился. И немудрено – с аллеи ушел, она вела совсем не туда, куда хотелось. Повсюду росли искривленные тополя, липы. Я тыкался в заросли, как слепой котенок, шел на шум – по дороге изредка проезжали машины. Обогнул акацию, обрадовался, обнаружив аллею, устремленную в нужном направлении. До заветной витой ограды оставалось совсем немного. Я ушел с аллеи – она изгибалась влево, бросился напрямик.

– Сюда! – Некто голосистый выпрыгнул из-за дерева.

Он храбро бросился мне наперерез, но явно был в другой весовой категории – я сбил его на полном ходу, он покатился обратно, нецензурно выражаясь, а я добрался-таки до ограды, перевалился через нее. Совершать прыжки со спортивной грацией уже не было ни времени, ни сил. Под ногами был твердый асфальт. Справа через ограду перелетали пацаны. Бежать оставалось только влево. Я понесся как угорелый по тротуару. Опять меня преследовала толпа. На другой стороне дороги горели фонари. Там же возвышались серые здания, поблескивала матовым светом вывеска над гастрономом. В попутном направлении проследовало такси с шашечками, ушло вперед, но где-то через дом вроде начало притормаживать. Это был даже шанс уйти от преследователей. Толпа настигала, члены группировки были полны сил и злобы, а я уже выдохся, да и злобы не осталось. Бросился по касательной к проезжей части, спрыгнул с тротуара. Отчаянно сигналил автомобиль, идущий навстречу. Я проскочил перед ним, зацепил рукой капот. Водитель сочно выругался. Я помчался дальше, благо дорога была пуста. Такси остановилось, но очень далеко. Я поддал газу, уже задыхался, ноги начинали отказывать. Толпа немного приотстала, но снова устремилась вдогонку. Я пересек дорогу, побежал по краю мостовой – мимо остановки, мимо окольцованных каменным бордюром тополей. Из такси высаживались двое – какие-то неповоротливые, вроде пожилые. Мужчина помогал женщине. Я бежал уже из последних сил – с хрипом, на подгибающихся конечностях. Пассажиры высадились, перебрались на тротуар, водитель уже трогался, когда я подбежал и распахнул заднюю дверцу. Он резко дал по тормозам, ругнулся, а я забрался внутрь и захлопнул дверцу.

– Мужик, гони! – Он обернулся, как-то замешкался, хотел, видимо, возразить. Клиенты, что ли, не нужны? Преследователи уже подбегали.

– Гони, придурок! – взревел я. – Они же тебе тачку разнесут!

Мужик опомнился, резко отжал сцепление, одновременно утапливая педаль газа. Мотор мог бы и заглохнуть, но как-то пронесло, такси рванулось, водитель лихорадочно переключал передачи. Какое-то время пацаны бежали рядом, стучали ладошками по багажнику, матерились как сапожники. Один пошел на обгон, чтобы перекрыть дорогу, – ничего себе камикадзе! И даже чуть не справился со своей задачей, но водитель сманеврировал, едва не ударившись в бордюр, и несостоявшийся самоубийца остался позади. «Волга» разогналась, погоня отстала. Я выворачивал шею. Они плевались мне вслед, грозили кулаками, что-то по инерции выкрикивали…

– Командир, извини за придурка… – выдавил я. – Сам видишь, перенервничал…

Бешеное дыхание не могло уняться, перед глазами плясали круги.

– Ну ты и дура-ак, парень, – протянул таксист.

– Чего это я дурак? – обиделся я. – Они же чуть не убили меня, все средства, знаешь ли, хороши. Поехали на Крутую Горку.

– Деньги-то есть? – Он покосился в зеркало над головой.

– А как же. Стал бы я без денег тебя беспокоить?

– Юморист, – хмыкнул водитель. – Давай-ка, парень сразу рассчитаемся, а то знаю таких…

Я не возражал, сунул ему все, что оставалось в кармане, откинулся на спинку. Дышать стало легче, и круги перед глазами начали замедлять движение.

– Не в тот район попал? – догадался водитель, пролетая перекресток с мигающим желтым сигналом.

– Точно, приятель, – согласился я. – Девушку провожал… – И не сдержался, начал нервно хихикать…

Глава шестая

У двери родного дома я появился только в час ночи. Возился с ключами, ковырялся в замочной скважине – руки тряслись, ключ не попадал куда следовало. Светка не стала дожидаться, пока я решу эту головоломку, открыла дверь – лохматая, бледная, зашипела в лицо:

– Ты что, дурак?

– Мне уже сегодня говорили об этом, – пробормотал я, захлопнув дверь и рухнув на тумбочку в прихожей.

– И они не ошиблись. – Светка хмыкнула и стала меня рассматривать. В этом доме спать еще не ложились. – Ты точно ку-ку, братец. – Сестрица постучала по голове согнутым пальцем. – Ты бы хоть предупреждал. Папа болеет, мама места себе не находит. Ты что, трезвый? – Она недоуменно потянула носом.

– Ну, извини, что не оправдал твоих ожиданий. Что с отцом?

– Да ничего, уснул пару часов назад и не застал самый драматичный момент.

– Это хорошо…

В прихожую вошла мама. Что за семейка призраков! Облегченно выдохнула, тоже стала принюхиваться.

– Объяснишь?

– Мама, я влюбился.

– Твою-то мать, – не сдержалась Светка. – Опять…

– А уже было? – не понял я.

– Было, братец. Года три или четыре назад, ты еще в армию не ушел. Я мелкая была, но помню. Пришел такой, как сейчас, правда целый и невредимый, с улыбочкой такой блаженной. И куда что делось?

– Так это не по-настоящему было, – усмехнулась мама, присаживаясь рядом со мной. – А теперь по-настоящему, как у взрослых – навсегда, в горе и радости.

– Надо бы этот… марш Шопена найти, – продолжала глумиться Светка. – Нет, не так… Мендельсона. Где-то был на старых пластинках записан.

– А это что? – мама потрогала оторванный рукав.

– Он же говорит, что влюбился, – объяснила Светка. – Судя по улыбочке, честь дамы сердца он все же отстоял. – Из моей сестрицы вырастала неплохая язва.

О чем с ними можно было разговаривать во втором часу ночи? Я принялся стаскивать куртку, положил маме на колени.

– Мама, зашьешь?

– Конечно, – живо откликнулась родительница. – Что нам еще делать? Сначала ждем тебя полночи, потом еще и куртку зашивать. А завтра на работу, вернее уже сегодня – какие, право, пустяки…

Мамай тоже развеселился, когда я наутро описал свои похождения. Вытер слезы умиления, показал большой палец.

– Хоть кто-то настроение поднял. Круто ты, Шериф, проводил девушку. Ну, не повезло, не в том районе она живет. Какой, говоришь, район? – Он выслушал, задумался. – Бригада Лазаря там мазу держит. Не скажу что напрочь отмороженные, но так, ледком подернутые. Про тебя они, видать, слышали, шуршал слушок по городу. А раз физиономию твою срисовали, то, стало быть, не только слушок прошел, но и фотокарточка, что довольно странно… Не надумал еще к конторе пришиться? А на хрена мне тогда за тебя впрягаться? Иди вон сопляков боксу учи.

Через час он поманил меня пальцем в свой закуток. То, что у Мамая имеется «рабочий» телефон в его штабе, ни для кого не являлось секретом.

– Поговорил я, в общем, с Лазарем. Он чувак суровый, но делить нам с ним особо нечего. А в былые годы даже вместе дела проворачивали. Ссылочка на тебя с «Электроцентрали» пришла, он не в восторге, но с Турком решил не собачиться. Лазарь в курсе, что туркам мы в прошлый раз надавали, – и все благодаря тебе. Он бы сразу пошел мне на уступку по старой памяти, но… – Мамай раздраженно скривился. – Вот скажи, обязательно было его пацанов калечить? Ты вроде не пришит никуда, а берегов не знаешь.

– Так это я виноват? – возмутился я. – Окружили с монтажками, от меня бы мокрого места не осталось. А в подворотне еще толпа зрела. Да не сильно я их помял, подумаешь, личики попортил…

– Мудрее надо быть, Шериф, мудрее, – назидательно сказал Мамай. Странно звучали эти слова в исполнении главаря уличной банды. – Если уж завел себе зазнобу в чужом районе, так головой надо думать. Ладно, перетер я, короче, кое-что Лазарю наобещал, что именно – не твоего ума дела… Можешь ездить на Льва Толстого, пацаны тебя не тронут. Но фыркать и пугать будут, это я тебе точно обещаю.

– Ну, спасибо, Мамай. – Я даже растрогался. – От души, как говорится. С меня причитается.

– Ну, смотри, – ухмыльнулся Мамай. – Никто тебя за язык не тянул.

…Уйгур сидел в гаражной мастерской и крутил настройку радиоприемника, оснащенного УКВ-диапазоном. Сквозь треск эфира доносилась русская речь, звучавшая как-то не по-русски. Поймать «Голос Америки» или «Радио Свобода» стало проще, чем даже год назад.

– Всё клевещут? – спросил я.

– Не без этого, – отозвался Уйгур. – Но есть закономерность: чем хуже дела в стране, тем меньше мы для них враги. Когда наши войска из Афгана вывели, они Горбачеву просто задницу лизали… – Уйгур выключил приемник и уставился на меня с лучащимся любопытством. – Можешь не рассказывать, приятель. Весь район уже в курсе, как ты девчонку провожал. Вечером по Би-би-си передадут. Любишь ты, братец, приключения. А она ничего – эта Гульнур, да? – Уйгур подмигнул. – Стоит пары разбитых носов и выбитых зубов?

– Так, я по делу, – напомнил я. – Только не говори, что вы мою машину уже на запчасти разобрали. – Я окинул взглядом пространство гаража. – Где она?

– Да ладно, расслабься, – проворчал Уйгур. – Там она, за гаражом, в отстойнике. Генератор сдох, с чем тебя и поздравляю. Но мы же кулибины – у нас на свалке старая «Жулька» стоит, от нее вообще ничего не осталось. Но, будешь смеяться, генератор уцелел. В общем, переставили, с тебя червонец.

– За что? – не понял я, – За ржавый генератор?

Уйгур засмеялся.

– Ладно, шучу. Пару деревянных Лехе отстегнешь – он все же несколько часов с твоим старьем возился. Держи ключи. До нового века, конечно, не добежит, но пару лет потянет.

День начался с приятных событий. Я боялся, как бы не сглазить. Машина работала, прослушивались посторонние шумы, но вроде не страшно.

– И завязывай с отечественным автохламом, – подал голос из-за угла Уйгур. – Даже новую возьмешь, год проездишь – уже старая. Не умеем пока машины делать. Раньше хоть танки нормальные выпускали. Через месяц «Форды́» придут – 82 и 83 года. Техника вообще неубиваемая. Можем один для тебя приберечь. Если в «дереве», то рублей шестьсот будет, – они, того, в общем, отремонтированные и перекрашенные…

Откуда деньги у бедного студента? Я пообещал, что подумаю, и вывел машину на просторы. В принципе Уйгур был прав. Вопрос передвижений по городу становился острым. Сломается машина в недружественном районе (а у нас почти все районы недружественные) – и что, просить местных пацанов подтолкнуть? Техника должна быть пусть не новой, но надежной.

К четырем часам, как и договаривались, я прибыл к цитадели высшего образования на улице Маркса. Гульнур выпорхнула из аудитории почти без опоздания. Побежала ко мне, радостно помахивая зачеткой – можно и не спрашивать, сдала ли. Я залюбовался – легкая, воздушная, необычайно красивая. А также умная и с чувством юмора – набор для девушки вообще маловероятный. Я постоянно думал: неужели у нас с ней что-то сложится? Или у нее кто-то есть, а со мной… ну подумаешь, чмокнула в губы.

Не было у нее никого – призналась на лавочке в глубине институтского сквера, когда мы начали самозабвенно целоваться. Поодаль шли люди, ускоряли шаг, корили за непристойное поведение. Мы не могли оторваться друг от друга, и плевать на всех окружающих!

– Нет, подожди, это слишком неприлично, – сказала Гульнур и отстранилась, поправила прическу. – С тобой совершенно забываешь, что ты порядочная девушка. Что это у тебя? Вчера этого не было. – Она коснулась пальцем царапины у меня под ухом, и я вздрогнул. Странно, мама со Светкой не заметили, а Гульнур заметила.

– Бандитская пуля, не обращай внимания. Шучу, просто порезался, когда брился. Ты вчера ничего под окном не слышала?

– М-м… – Гульнур задумалась. – Нет. Форточку не открывала, а стены в доме толстые и двойные оконные рамы. Хотя постой… Вроде был шум, но когда я подошла к окну, там никого не было… Что-то случилось? – Гульнур встревожилась.

– Абсолютно ничего. Все в порядке, правда.

– Ну ладно… – Она откинулась на спинку, обняла меня за шею и притянула к себе. Опять забыла, что она из приличной семьи. А я нисколько не возражал, меня тянуло к ней, как к промышленному магниту.

Нам уже вовсю делали замечания, и Гульнур стала пунцовой как рак. Мне очень нравилось, как она смущалась. Мы шли по аллее, взявшись за руки, выбирались на дорогу. Местные пацаны-студенты угрюмо смотрели нам вслед. Возможно, и у них имелись свои конторы. Со спецификой, но все же. Зараза, расползшаяся по Казани, затрагивала все сферы.

– Мне жаль, – сказала Гульнур, – но завтра я буду учить. Сможем увидеться шестого числа, после того как я сдам два экзамена. Если сдам.

– Потерплю, – пообещал я, – Ты обязательно сдашь.

Я довез ее до дома. Сколько раз при этом целовались, лучше не считать. В меру растрепанная Гульнур покинула машину. Я проводил ее до подъезда. Целоваться не стали, слишком много посторонних глаз. Просто стояли, смотрели в глаза друг другу.

– Так, боевая готовность, – внезапно прошептала Гульнур. Я вздрогнул. К подъезду подходил незнакомый парень лет двадцати пяти – высокий, черноволосый, со щеточкой усов под носом. Я тоже мог бы носить усы, и даже носил в последний год службы. Но когда вернулся, мама первым делом сунула мне бритву: иди, сбривай. Как девчонкам с тобой целоваться? Да и старят усы мужчин. Я послушно исполнил волю мамы и больше эту волосню не отращивал. Парень подошел, остановился, нахмурился, стал хмуро меня разглядывать. Он был не слабого сложения и явно не имел привычки бегать от местной пацанвы. Я машинально стал прикидывать, куда бить.

– Это мой брат Рашид, – сказал Гульнур. – Андрей, поздоровайся с Рашидом.

– Здравствуй, Рашид. – Я невольно улыбнулся.

– Я ему про тебя рассказала, – поспешила добавить Гульнур.

Дуэль взглядами продолжалась долго. «Сложно все», – подумал я. Что-то прочесть по лицу Рашида было невозможно – такое лицо непроницаемое. Он шевельнулся, дрогнула рука, подалась в мою сторону.

– Здравствуй, Андрей. – У него был низкий запоминающийся голос.

Мы пожали руки, но даже после этого в его глазах остался скепсис.

– Ты домой идешь? – спросил Рашид у сестры.

– Иду, – кивнула Гульнур.

– Так пошли…

Заскрипела дверь подъезда, Рашид придержал дверь, пропуская сестру. Гульнур обернулась, прежде чем войти в подъезд, украдкой подмигнула. За ней исчез в подъезде Рашид. Я задумался: как это следовало расценивать? Как сдержанное одобрение? Очень хотелось на это надеяться.

Я закурил, перед тем как сесть в машину. В присутствии Гульнур полностью забывал про сигареты: девушки не любят целоваться с пепельницами. Я осмотрелся. В глубине двора стояли юнцы характерного для шпаны облика и исподлобья на меня пялились. Они не подходили, пялились, и всё. Похоже, созрел должок перед Мамаем. Я пробежал глазами по асфальту. Где-то здесь после вчерашней драки должна была остаться кровь. Но крови не было – возможно, ее смыл утренний дождик. Я кивнул пацанам – они не отреагировали. Их право. Я сел в машину, завел двигатель и проехал мимо них – они провожали меня глазами подросших волчат. Все же напрягся, но теперь можно и выдохнуть…

Турки к нам больше не захаживали, а вот на улицу Танкистов продолжали совершать набеги. Больше всего их интересовала береговая полоса и пятачок вокруг рынка с заведениями кооператоров. Лед давно сошел, на Волге открылась навигация. Берег оживал, открывались ларьки, отдыхающие выходили к воде. Здесь останавливались автомобилисты, едущие в город. Разрасталась барахолка вокруг рынка – уже не настолько стихийная, а более-менее упорядоченная. Район становился местом притяжения люда с окрестных улиц. Ильдар Мирзоев по кличке Каратист крутился как мог, прикрывал берег, стерег рынок. Непонятно, с какого бодуна туркам пришло это в голову, но эффект получился. Две крытые моторки, идущие по фарватеру, вдруг сменили курс и двинулись к берегу. Пассажиры палили из самопалов, а когда приблизились, стали кидать самодельные гранаты. Отдыхающий люд бросился врассыпную. Лодки уткнулись в берег, из них стали выпрыгивать пацаны в плотно застегнутых сандалиях и в закатанных по колено «бананах». Эта «десантная операция» стала полной неожиданностью для «танкистов». Больше не стреляли. Из лодок высыпало не меньше дюжины «морских пехотинцев». Размахивая монтировками, с матами и улюлюканьем они бросились громить палатки, били стекла машин, перевернули телефонную будку на краю обрыва. Люди разбегались, но многим перепало. Досталось и лодочной станции – ее подожгли, бросив коктейль Молотова. «Танкистов» здесь было лишь несколько человек, их жестоко избили. Это был классический пиратский набег. Завершив свое черное дело, не дожидаясь, пока прибудет подмога, «пираты» дружно стащили лодки в воду, завелись – и снова ушли на фарватер. Когда прибежала «охрана», они уже растаяли в тумане. Кто бы стал их искать? Убытки были кошмарные, намек – прозрачнее некуда.

Я находился в спортзале, когда явился Мамай с интересной новостью. Каратист просил влить его контору в ряды «крутогоровских». Защищать свой асфальт своими силами он уже не мог. Явление для современной Казани в принципе рядовое – часто группировки поглощали соседей или, напротив, распадались на мелкие «княжества». Но для пацанов с Крутой Горки это было событие. Мамай терзался сомнениями: можно ли объять необъятное? Всю мелочь из спортзала выгнали, он совещался с соратниками. Холод, Уйгур, а также примкнувшие к ним Дадай с Колесниковым озадаченно чесали затылки.

– Надо брать, Мамай, – выразил мнение Холод. – Дают – бери, а там посмотрим. Рынок и берег – ценные направления. Времена меняются, скоро эта страна станет одной торговой точкой. Прикинь, если грамотно вести политику – мы же поднимемся. Натужимся – осилим задачку.

– Ильдарку сделаешь своим вассалом, – хмыкнул Колесников. – Ничего не изменится, только в ту сторону уже можно не коситься. Кто знал, что у него на уме? А вдруг бы Турок Каратиста сожрал?

– Да мы туда и не косились, – проворчал Мамай. – Что думаешь, Уйгур?

– А хрен его знает… – Ренат пребывал в замешательстве. – Лакомая землица, все так. Но потянем ли? У Каратиста бойцов – раз и обчелся, своих придется распылять. А на нас детдомовские облизываются, турки волком смотрят. А сейчас и вовсе озвереют… – Он покосился в мою сторону с каким-то неясным выражением. – Учти, если у «танкистов» опять какая буча начнется, позлорадствовать уже не прокатит. Придется своих мальцов туда гнать, чтобы держали оборону. А значит, тут оголимся. Не знаю, короче, Мамай, не силен я в этой геометрии…

Праздник не задавался. Это действительно – не на футбольном поле кулаками махать. «Игра в стратегию» называется.

– Шериф, а ты что думаешь? – спросил Мамай.

– Нет уж, – помотал я головой, – сами кумекайте. Оно тебе надо – мнение постороннего?

– Так, не выеживайся! – разозлился Мамай. – Вижу же по глазам – имеешь что сказать.

– Ну, хорошо. – Я стал стаскивать перчатки. – Все просто, Мамай. Дают – бери, бьют – беги. Ты не съешь Каратиста – другие съедят, и у тебя добавится еще один фронт. Любая империя, любая страна стремится расширить свои владения. Затраты со временем окупятся – Холод правду сказал. Каратист уже на грани, вот-вот начнет сдавать позиции. Надо направить к нему пацанов на поддержку. И не выражать свое пренебрежение – уважайте пацанов, они не виноваты. Им и так сейчас непросто. Каратист теперь… как бы это выразиться… партнер, но младший. Должен слушаться, но все приказы формулируйте как просьбы. Сам поймет, не маленький, перешагнет через свою гордость. Если что, его пацаны помогут здесь – не в такую уж даль бежать. О связи как-нибудь договоритесь. Не забывай, Мамай, у тебя есть ресурс, которого нет у Каратиста: учебные заведения на территории района. Контингент – то что надо. Временно снизь планку – вербуй больше людей. Со временем научатся – и махаться, и соображать. Не ссорься с ментами. В идеале лучше бы дружить, но… Все, молчу. Я сказал свое мнение, Мамай. Сам принимай свое авторитетное решение.

Выбора, если вдуматься, не было. Каратист уже гнулся под «турецким игом». Я наблюдал, как прибывают пацаны с Танковой. Угрюмые, какие-то сломавшиеся, расписавшиеся в собственном бессилии. Каратист – долговязый парень с хорошо развитыми кулаками – с мрачным видом выслушивал в углу Мамая, потом они удалились в каморку. Перетирали долго, но вроде высокие договаривающиеся стороны все устроило. Пацаны пожимали руки, кисло улыбались. Понты понтами, но Мамай взваливал на плечи тяжкий груз.

– Обеспечили себя дополнительным геморроем, – ворчал Уйгур.

– Ну а что, нормально, – прикидывал неунывающий Дадай. – У этих рыл сорок, у нас – рыл восемьдесят, целое войско, блин. Кормить не нужно, казармы не требуются – мамы с папами накормят и спать уложат. Вот только, боюсь, дань придется поднимать, а то не сдюжим…

Я уговаривал себя, что это меня не касается. Пусть у причастных к группировке голова болит. Мамай предложил прогуляться по улице Танкистов, примериться, так сказать, к первоочередным делам, потереть с пацанами. Я отклонил предложение, пошел домой. Начинался нервный зуд: к черту разборки, безумно хотелось к Гульнур…

Я позвонил ей утром шестого мая, предварительно заперев Светку в ее комнате, чтобы не подслушивала. Отец еще спал, мама умотала на работу. Набирал номер телефона, пальцы срывались, жутко боялся, что трубку снимет кто-то другой или вообще никто не снимет. Но мы договорились, что утром я позвоню. Длинные гудки стучали по ушам, добивали нервную систему. Гульнур сняла трубку, и я начал усердно потеть.

– Привет, – сказала она. – Да, дома. Но ты уже понял… – Девушка засмеялась. Значит, в институте все хорошо, гранит знаний не выдерживает, ломается под ее натиском. – Хорошо, давай куда-нибудь съездим. Заедешь за мной часика через два? Вот и отлично. Только голос у тебя, Андрей, дрожит… ты уверен, что хорошо себя чувствуешь?

Никогда еще я не чувствовал себя так хорошо. За двадцать минут домчался до улицы Льва Толстого, бросил машину у подъезда, прыжками полетел на второй этаж. Возведи там местные юноши баррикаду, я бы ее разметал! Гульнур открыла, отступила, пропуская в квартиру. Я вошел, готовый ко всему. С кем тут нужно познакомиться? Преподнес ей букет из красных тюльпанов, приобретенный по пути в цветочной лавке. Она заулыбалась, стала нюхать и утонула в этих тюльпанах. В прихожую никто не выходил, и я начал смелеть, взял ее за талию, погрузился в магнетизм ее глаз. Гульнур была в чем-то легком, домашнем, я ощущал сквозь ткань ее шелковистую кожу. Она тоже волновалась – с дыханием начались перебои.

– Ты одна? – догадался я, погружаясь в аромат изысканной, явно не отечественной парфюмерии.

– Одна, – прошептала она. – Родители на работе. После работы у них партсобрание, а потом пойдут в ресторан – у них сегодня почти юбилей, четверть века совместной жизни, хотят провести вечер вдвоем, без надоевших детей… А Рашид уехал по делам за город, тоже будет поздно…

– А в институте как дела? – Я дышал неровно, недостойные мысли лезли в голову.

– Все хорошо… – Она тоже куда-то уплывала, туманились глаза. – Я сдала вчера… да неважно, что я сдала, ты все равно не запомнишь. Сегодня могу отдохнуть.

– Отлично, – обрадовался я, – Тогда проведем этот день вместе. Давай куда-нибудь поедем – за город, в пампасы. Хотелось бы лучше тебя узнать…

Позднее выяснилось, что мы не стояли, мы шли – правда, очень медленно. Гульнур тянула меня в квартиру. Я не смотрел по сторонам, квартира как квартира. Сравнительно большая, и проживали в ней сравнительно обеспеченные люди. Она пристроила на стол мой букет, мы начали жадно целоваться. Кружилась голова, я плыл по бурным водам – вернее, не плыл, а безнадежно тонул в них… Не помню, как мы оказались в комнате Гульнур – небольшой, но уютной, упали на кровать, которая тоже оказалась небольшой, но вмещала двоих – если эти двое крепко обнимаются. Мы обнимались, ласкали друг дружку. Стали пропадать одежды – видимо, снимали их и выбрасывали. Смеясь неровным смехом, я спрыгнул с кровати, стащил с себя джинсы, прыгнул обратно. Пока я это делал, на Гульнур уже ничего не осталось, она протянула ко мне руки, крепко обняла.

Это был какой-то взрыв страсти. Я задыхался, целовал ее во все места. Кровать скрипела и ходила ходуном – и соседи снизу все могли неправильно понять! Гульнур шептала: «Тише, Андрюша, тише…», задыхалась от смеха и не только от смеха. Я никогда еще не чувствовал ничего похожего. Какие-то девчонки мелькали в моей жизни, с ними было по-всякому. Случалось, что и неплохо, но чтобы такой наплыв эмоций… Видимо, это и была штука, которую называют любовь.

– Все, Андрюша, все… – Гульнур откинулась, тяжело дышала. Красивая грудь вздымалась волнами – и этот откровенный образ продолжал сводить с ума. – Теперь ты узнал меня лучше?

Мы сдавленно смеялись, снова ласкались, терлись носами. Гульнур встрепенулась – нужно цветы поставить в воду! Накинула халат, убежала. Загремела посуда, потекла вода. Потом она убежала в ванную. А я изнывал, не мог дождаться ее возвращения. Она вернулась, скинула халат, мелькнуло обнаженное тельце, лишенное изъянов, – и снова обвилась вокруг меня, зарылась носом в ложбинку над ключицей. Немного полежали, снова задвигались, смущенно хихикая, совершая «непотребные» действия. Секса в СССР точно не было, но любовью советские люди иногда занимались…

Излишне говорить, что в этот день мы никуда не поехали. Лишь изредка вставали с кровати, жевали бутерброды на кухне, стояли, обнявшись под душем. Снова бежали в постель, скидывая то немногое, в чем были. Гульнур рассказывала о себе – и ту дурацкую историю годичной давности, вследствие которой стала не девочкой. Глупо все, и как такое получилось, она не понимает. С тем «кавалером» давно ничего нет, он живет в другом городе, и первый сексуальный опыт решительно не понравился. Не было чувств. Произошедшее усердно от всех скрывала, особенно от домашних. Было стыдно, досадно… но ладно. Однако то, что происходит с ней сейчас, – нет, она решительно отказывается подбирать слова… А я если и ревновал, то не подавал вида. Сам не лучше. Девушке девятнадцать лет, студенческая жизнь, полная неожиданностей и непредсказуемых явлений, – я все прекрасно понимал. Почему она должна была меня ждать? Мы ведь могли и не встретиться…

День летел, как скоростной экспресс. Меркли краски дня, Гульнур начинала нервничать. Это я тоже понимал – не совсем комфортно, когда знаешь, что кто-то может прийти. Пока теоретически, но все равно неприятно.

– Мне пора. – Я обнял ее напоследок, чмокнул в нос. – Знаю, придется знакомиться и объясняться с твоими родственниками – это неизбежно… но лучше не сегодня.

– Давай, исчезай. – Она крепко обняла меня за шею, не отпускала – что противоречило произносимым словам. Но все же отпустила, сокрушенно вздохнув. – Пока, мой хороший. Завтра не увидимся, мне очень жаль, но буду готовиться к последнему броску.

С этим фактом предстояло смириться. Не всегда делаешь то, что хочешь. Мы стояли на пороге, жадно целовались, и в голове пульсировала раскаленная мысль: не слишком ли быстро я собрался? Гульнур поняла, отстранилась, лукаво заблестели глаза.

– Так, на этом остановимся. Кто тут волевой и решительный? Пока, мой хороший, мне еще в себя приходить…

Домой я приехал в девять вечера. По дороге зашел в работающий допоздна кооперативный магазин, приобрел по завышенной цене мясо для дома. Неплохие продукты стали появляться в продаже, но задавленные налогами кооператоры продавали их за несусветные деньги. Мама удивилась, сунула мою добычу в морозилку. Нахмурилась, обозревая меня с ног до головы.

– Ты какой-то не такой, Андрейка. В последний раз я тебя таким видела в десятом классе – когда коллега твоего отца вернулся с джинсами из зарубежной командировки, его сыну они не подошли, а вот на тебе сидели идеально…

– Да с зазнобой он своей был. – Умнеющая на глазах Светка фыркнула, высунувшись из комнаты. – Посмотри на него внимательно, мама. Глазки плутовато бегают, борется с блаженной улыбкой.

– А мне вот интересно, мы когда-нибудь эту девушку увидим? – задумалась мама. – Или остаток жизни проживем в неведении?

– Так, я отказываюсь давать показания, – проворчал я, уходя к себе в комнату. – Только в присутствии адвоката или как там сейчас говорится?

– Да, чуть не забыла, – вспомнила мама. – Тебе два раза звонил некий товарищ, представился Тихоновым, твоим бывшим сослуживцем. У него срочное дело.

Я встал как вкопанный, не дойдя до двери. Черт бы побрал этот реальный мир!

– Разве был у тебя такой сослуживец? – пытала мама.

– Был, – вздохнул я. – Просто он новый человек в Казани, и в Уфе никогда не был… Долго объяснять. Еще что он сказал?

– Ничего, – пожала плечами мама. – Срочное дело, спросил у меня, может ли он еще раз позвонить позднее? Вежливый. – Мама задумалась. – Но какой-то странный. И голос как у взрослого.

Телефон зазвонил через десять минут. Я пулей вылетел из своей комнаты, подбежал к аппарату, перехватив настороженный взгляд мамы. Родительское чутье не подводило.

– Наконец-то, – облегченно выдохнул капитан милиции Меликов. – Долго гуляете, Андрей Андреевич.

– А, привет, Славик, – сказал я.

– Славик? – высунулась из кухни удивленная мама. – Вячеслав? Вячеслав Тихонов? – Она сделала задумчивое лицо. – Вообще-то мне этот человек представился Александром.

– Можете говорить? – спросил Меликов.

– Могу. – Я отвернулся, понизил голос. – Вернее, слушать. Говорить – не очень.

– Хорошо, тогда слушайте. У нас имелась договоренность, и я выполняю взятые на себя обязательства. Информация стоит триста рублей, о времени и месте передачи денег сообщу позже. Мне продолжать?

– Да, Славик, слушаю.

– Палитесь, Андрей Андреевич. Вашей маме я представился Александром. Найдите специалиста, чтобы подтянул вас по конспирации. В жизни пригодится. Некий гражданин Туркаев весьма зол на вашу контору. Завтра в районе полуночи планируется провокация. Ее объектом станет общежитие техникума легкой промышленности, что находится на территории вашего района. Человек восемь или десять проникнут в общежитие и учинят разбой. Не исключаю изнасилования и попытки поджога. Ведь там проживают исключительно девушки, верно?

«Нет там ни одной девушки, – подумал я. – Только женщины».

– Ну да, об одном и подумали, – усмехнулся Меликов. – «Из леса доносился девичий крик, постепенно перераставший в женский». Прошу прощения за лирическое отступление. Лазутчики будут прибывать на последних автобусах – до конечной остановки, по одному, по двое. Планируется это делать уже в темноте. Место скопления – расселенный дом, расположенный неподалеку от остановки. Когда соберутся все, группа направится к общежитию. Погром планируется качественный. Погромщики будут выдавать себя за пьяных пацанов Ильдара Мирзоева – будут выкрикивать речевки, ясно дающие это понять. Цель акции – подорвать доверие Мамая к Каратисту, ясно показать, что в недрах группировки Мирзоева есть силы, несогласные с его действиями. Со временем все выяснится, несомненно, но кошка между ними пробежит. Да и сколько человек к этому времени пострадает – тоже вопрос. Уходить погромщики намерены берегом – не исключено, что через территорию детдома. Или их будут ждать лодки. На данный счет точной информации нет. Это все, что я хотел сказать.

На кухне шумела вода – мама открыла кран.

– Насколько можно доверять вашей информации?

– Источник – свой человек в банде. Пока он вне подозрений и смысла врать ему нет. Еще вопросы?

– Позавчера состоялось нападение на Мирзоева, – проворчал я. – Слышали, наверное? Лодки, пиратская атака, разрушенная береговая инфраструктура. Милиция, конечно, усердия не проявляла. Не припомню, чтобы об этой акции вы меня предупреждали?

– С какого, извините, похмелья? – удивился капитан. – Если речь идет о позавчерашнем дне, в то время ваша бригада еще не поглотила группировку Мирзоева. Все произошло вчера, и отныне обстоятельства поменялись, согласен. Так что упрек необоснован. Всего доброго, Андрей Андреевич.

Держать всю ночь при себе столь горячую информацию я не мог. Чертыхаясь, под тоскливым взглядом матери, оделся, поволокся в клуб. Хорошо, что там еще теплилась жизнь и не пришлось вытряхивать Мамая из постели. Он слушал недоверчиво, несколько раз переспрашивал. Насторожился Уйгур, прибежавший в спортзал после смены в мастерской.

– И ты в это веришь? – насупился Мамай. – Как-то тупо, нет? Все ведь выяснится.

– Когда? – возразил я. – Общагу могут просто сжечь, баб поколотят, парочку трахнут – а ты за них, как ни кинь, в ответе, Мамай. Кто напал – непонятно. Мы-то всё понимаем, но нужны доказательства – особенно ментам. Шамиль будет все отрицать – ржать в глаза, но отрицать. Отношения с Каратистом подорвутся, потому что можно подумать, что работали его люди – протестный, так сказать, контингент. Не удастся задумка Турка – да и хрен с ней, зато он лишний раз продемонстрирует вашу уязвимость.

– Нашу? – с иронией в голосе уточнил Мамай.

– Вашу, – подтвердил я. – А мне вообще не до вас. Просто передал то, что сорока на хвосте принесла. Ну, бывайте, мужики. – Я помахал рукой и засмеялся. – Может, вам того, всем собраться и написать письмо турецкому султану?

В проведенной следующей ночью акции я не участвовал, но разговоров было хоть отбавляй. «Диверсанты» доезжали до конечной – причем использовали разные маршруты, скапливались в полуразрушенном двухэтажном здании, которое по неведомым причинам до сих пор не снесли. «Крутогоровские» рассчитали верно: незачем бегать в темноте за автобусами и отлавливать турок поодиночке. Занятие рискованное, успеют подать сигнал – и вся компашка слиняет. Высказывалось мнение накрыть их в расселенном доме, но тоже от этой идеи отказались – всех не выловишь, а ноги в потемках переломаешь. Все текло своим чередом. Неповоротливые «ЛиАЗы»-«раскладушки» разворачивались на конечной остановке, выпускали людей. Припозднившиеся горожане разбредались по домам. Отдельные личности уходили вбок, терялись за скособоченным забором. На конечной остановке пацаны Мамая глаза не мозолили, наблюдали со стороны. Насчитали девять или десять рыл, укрывшихся в здании. Их не трогали. Время шло. Район обезлюдел, все спали. А кто не спал, сидели за семью засовами. Ночь была прохладной, низко висели облака. В начале первого началось движение. Сначала выбрались двое, двинулись вперед в качестве передового дозора. За ними отправились остальные, растянулись вереницей. Пробежали вдоль ограды техникума, просочились через двор жилого дома, сделали остановку за кирпичной будкой, в которой сходились вентиляционные отдушины овощехранилища, стали преодолевать последний отрезок пути к своей цели…

Они входили в просторное фойе общежития, где матово горел свет, одетые во что-то бесформенное, с монтировками, в масках – раскатанных шапочках с вырезанными отверстиями для рта и глаз. От турок мощно несло алкоголем – пить не пили, но горло прополоскали и на одежду вылили. Вахтера на рабочем месте не оказалось – дедушку предупредили. Все вошли, осмотрелись, потянулись к лестнице. Возможно, что-то смутило, но уходить не собирались. В одно мгновение фойе наполнилось шумом! Из коридора выскакивали пацаны, атаковали незваных гостей. Целая дюжина с боевыми воплями скатилась с лестницы. Преимущество было подавляющее. Плюс внезапность. Турки растерянно вертелись на каменном полу. Их сбивали с ног, жестоко избивали. Немногие успели оказать сопротивление. Несколько человек бросились на улицу, но дверь оказалась заблокирована, да и свет в тамбуре погас. Возникла паника, турки трясли дверь, их били по затылкам, по хребтам. Оттаскивали от двери, швыряли на пол и остервенело пинали. Девчонкам этой ночью крайне повезло. Шум, конечно, слышали, но желающих спуститься не нашлось. Расправа продолжалась пять минут. Искалеченные «диверсанты» валялись на полу, молили о пощаде. Их избили до такого состояния, что они не могли подняться. Только стонали, куда-то ползли. Их по одному выбрасывали на улицу. Извлекли из-под лестницы перепуганного дедушку, дали тряпку, ведро и поставили задачу: чтобы все было чисто. Побитое воинство кое-как поставили на ноги и погнали через весь жилмассив к озеру. Это отняло массу времени – искалеченные пацаны едва переставляли ноги. Обошлось без нежелательных милицейских патрулей. Они бы все равно не остановили ослепленных яростью пацанов. Окровавленных страдальцев выбросили на берег недалеко от перешейка, заставили раздеваться. Догола! Кто не желал этого делать, получали добавку. Разделись все. «А теперь плывите к себе! – распорядился Мамай. – Считаем до десяти. Кто откажется, убьем!» Вода в озере была холодная – купальный сезон еще не настал. Половина из этих инвалидов не умела плавать, а другая половина все равно бы не доплыла. Ширина Малых Кабанов была не менее двухсот метров. Мамай тупым не был, но усердно это скрывал, гнал турок в воду. Самым бестолковым прилетало монтировкой. Пацаны обреченно побрели топиться. Нечто подобное я видел в одном советском фильме – про белых офицеров, не желающих сдаваться Красной армии. Они погружались по пояс, по грудь, по горло. Похоже, и вправду пошли в ихтиандры – лишь бы не огрести дополнительно. «На месте стой – раз, два!» – скомандовал знакомый с армейскими уставами Уйгур. «Вольно, перекур!» – добавил еще кто-то. Пацаны ржали. Турки на дальнем берегу все видели и грызли локти от злости. «Крутогоровских» этой ночью было больше.

– Ладно, вылазь! – снисходительно разрешил Мамай. – Освежились, суки?

До предела униженные, посиневшие от холода, пацаны выбирались на берег, трясясь, бросались к своей одежде.

– Отставить! – грозно прорычал Уйгур. – А ну, положь, кому сказано! Форма номер ноль, к перешейку бегом марш!

Это была последняя капля унижения. Голых пацанов гнали их же собственными монтажками вдоль береговой полосы, награждали ударами, если тормозили. Они ранили пятки об острые камни, подворачивали лодыжки. Жалкое воинство загнали на перешеек, а дальше уж они сами.

– Эй, чуханы, вы всё поняли?! – орал Уйгур, обращаясь к публике на дальнем берегу. – Забирайте своих чморил, нам они не нужны! Еще раз кто-нибудь придет, вернем в гробу!

Это была всего лишь гипербола, но пацанам нравилось. Начинались ритуальные танцы с потрясанием копий, выкриком речевок и хороводом округ костра, топливом для которого служила одежда незадачливых лазутчиков…

Глава седьмая

Не удивлюсь, если весть о случившемся разнеслась по всему городу. Шамиля опустили ниже плинтуса, да и ценных бойцов он потерял. Второй раз за короткое время «крутогоровские» праздновали победу. Я же отдалялся от всего этого. Гульнур щелкала свои предметы как семечки. У девушки имелся дар к точным наукам. Восьмого мая, когда у нее закончились занятия, мы сели в машину и поехали прочь из города – в северном направлении через Кировский район, – подальше от деканов и экзаменов, от пацанов с их крутыми разборками. Выбрали место, где не было ничего живого, – съехали с шоссе на проселочную дорогу, забрались на утес над Волгой. Машина рычала, буксовала, но не подвела. Это было чудесное живописное место. Гульнур напевала: «Есть на Волге утес…» Великая река текла под ногами, разлившаяся по всю ширь, через луга и перелески. От вида с высоты захватывало дух. Я разложил покрывало, мы сидели, обнявшись, на краю обрыва, наслаждались уединением, о чем-то говорили. День выдался теплый, на небе ни облачка. Легкий ветерок ерошил волосы. Потом пересели в машину, я откинул сиденья, получилось нечто среднее между постелью и полосой препятствий. Трудности не смущали, мы занимались любовью, несмотря на неровности под телами, хихикали, когда что-то шло не так. Лежали, глядя в потолок, до которого можно было дотянуться, даже не разгибая руку, приводили в порядок мысли и дыхание. Повернулись друг к другу, обнялись, и все началось заново – прерывистый смех, участившееся дыхание…

Несколько часов мы провели на природе. Двинулись обратно по каменистой горке. Гульнур размечталась: вот бы ей тоже научиться водить автомобиль. На брата где сядешь, там и слезешь, а ходить на занятия в ДОСААФ – просто некогда. Я съехал с дороги, вывел машину на травянистый луг. Гульнур уставилась на меня круглыми глазами – я серьезно?

– Учись, – сказал я. – Садись на мое место и поезжай. Перевернуться здесь трудно.

Луг был ровный, как футбольное поле, зеленела травка. Гульнур была хорошей ученицей, внимательно слушала, запоминала. Медленно тронулась, поехала, разгоняясь, неумело, но все же справлялась с передачами.

– Потише, потише, – поучал я, – куда ты гонишь? Осторожно, мина! – Я ахнул, в последний миг разглядев под колесами оттаявшую коровью лепешку. Гульнур стремительно ударила по тормозу, зажмурилась, словно должно было рвануть. Осторожно открыла глаз. Я засмеялся.

– Ну все, хватит, выходи из машины. В следующий раз будем держаться подальше от минных полей.

Я отвез девушку к дому, расцеловал, взял с нее честное комсомольское, что завтра снова встретимся.

Назавтра было 9 мая, 44-я годовщина Великой победы. Некогда всесильное государство изрядно обтрепалось, денег на военный парад толком не собрали. По площади Куйбышева шли курсанты, проехали несколько «уазиков», окрашенных в защитные цвета, протащили пару ракет (явно списанных). Люди отмечали праздник в своем кругу. По ящику гоняли старые военные фильмы. Гульнур освободилась в половине четвертого, я терпеливо ждал в машине, проверяя на прочность нервы местных пацанов. Они периодически возникали то сзади, то спереди, их так и подмывало нарушить полученные указания. Мне даже жалко их стало – такие танталовы муки. Гульнур прыгнула в машину – нарядная, вся такая светлая, теплая, чмокнула в щеку.

– Поехали скорее, пока брат не передумал. А то упрется, как… одно животное, а я так не люблю ссориться…

Мы поездили по городу, поглазели на Казанский кремль, который давно следовало отреставрировать. Пойти в этом городе было некуда. Вернее, было, но только с приключениями. Лично я ничего не боялся, но так не хотелось портить девушке праздничное настроение.

– Давай где-нибудь посидим? – предложил я.

– Ты знаешь, где можно посидеть? – удивилась Гульнур.

– Да, знаю одно место…

Я привез свою возлюбленную на Крутую Горку, к собственному подъезду. Проходящие мимо Василиса с Формозой сделали круглые глаза, а я им выразительно показал: проходим, не задерживаемся. Они прошли, встали у соседнего подъезда и начали упиваться зрелищем.

– Странно, – озираясь, сказала Гульнур. – Где-то в этих домах живет Инга Мориц…

– А также я. Пойдем, моя хорошая, познакомимся с родителями… Вернее, ты познакомишься, а я с ними уже знаком…

– Ничего себе. – Гульнур испугалась, втянула голову в плечи. – Но мы хотели где-то посидеть…

– Заодно и посидим. Мама очень хотела с тобой познакомиться.

Можно подумать, я не боялся. Боялся даже больше, чем Гульнур! Дрожала рука, когда я вставлял ключ в замочную скважину. Рядом ежилась Гульнур, как на холодном арктическом ветру, шептала: «Может, не надо?» Приоткрылась соседняя дверь, высунулся нос Алисы и один любопытный глаз. Он мгновенно округлился, девочка пробормотала:

– Да иди ты… Ой… – И аккуратно, чтобы никого не потревожить, закрыла дверь.

Мы вошли в квартиру – я первым, потому что Гульнур решительно отказывалась это делать, проведя пальцем по горлу, – и где такого набралась?

– Ага, нарисовался! – прокричала из-за закрытой двери Светка. – Признавайся, это ты спер мой кассетник? Не могу его найти! И что теперь, программу «Время» смотреть?

– Я тоже тебя очень люблю, – отозвался я.

– Это что за нехарактерная лексика? – Светка выглянула из комнаты и открыла рот от удивления.

– Вот черт… Как током шмякнуло…

Гульнур очаровательно улыбнулась, по-другому она и не умела.

– Рот закрой, – сказал я сестре, – и не смущай людей.

Вышла мама и тоже открыла рот. Да что они все?

– Мама, это Гульнур, – сказал я. – Вот…

– Здравствуйте, – прошептала Гульнур. – Мне так неловко.

– А нам, можно подумать, ловко. – Светка икнула. – Этот крендель нас даже не предупредил. Да что же вы стоите, люди добрые? – Светка переменилась в лице и выскочила из комнаты. – Давай, Гульнур, свою куртку, а то этот мужлан пока еще сообразит…

Все вышло мило и трогательно, я даже не ожидал. Улыбалась мама – она явно такого не ждала; Светка украдкой шепнула, что я такой красотки не достоин. Мама бросилась на кухню, стала хлопать холодильником. Как чувствовала, наготовила к вечеру разных вкусностей… Вышел отец из своей комнаты, как-то сразу потеплел, стал улыбаться, сделался невероятно милым. Я его таким сто лет не видел. Он неважно себя чувствовал, но старался не подавать вида, поглядывал на меня с уважением, что тоже сто лет не отмечалось… Когда узнал, что Гульнур учится там, где я тоже собираюсь учиться, вообще растрогался, стал пытать у матери, есть ли в доме что-нибудь выпить.

Этим вечером я вырос в глазах своих домочадцев. «Может, не настолько он плох?» – читалось в их глазах. Гульнур была сущей скромницей, опускала глаза, красиво хлопала ресницами, но беседу поддерживала – именно так, как того и требовалось. Интеллект показала – и достаточно. Неужели я и вправду нашел клад? Она рассказывала о своей семье, об институтских преподавателях. Отец пересекался со многими из них, радостно возбуждался всякий раз, когда звучала знакомая фамилия. Мама подкладывала девушке салаты, та не отказывалась, всего попробовала понемножку, пригубила вина. Я не пил – мне еще за руль. Да и не было желания употреблять спиртное в присутствии Гульнур. Я чувствовал, что меняюсь, становлюсь другим человеком – спокойным, домашним. Мы просидели за столом часа два, потом Гульнур как бы ненароком посмотрела на часы.

– Ой, мне, кажется, пора…

– Так быстро? – всполошилась мама. – Посиди еще, Гульнур, нам так приятно…

Все семейство провожало нас до прихожей. В принципе пора, десятый час вечера, давно стемнело.

Мы целовались на площадке под ревнивое сопенье Алисы за дверью, целовались в лифте, целовались, когда, прилипшие друг к другу, выходили из подъезда. «Ну все, – шептала Гульнур, – все, хватит». Мимо подъезда шли пацаны, девчонки, направлялись к клубу, где опять гремела дискотека. Гудели басы – веселье входило в стадию угара. У меня же совершенно не было желания разминать ноги – присутствия девушки хватало.

– О, опять скачки, – засмеялась Гульнур. – У вас тут прямо ипподром. Слушай… – она колебалась, – домой нужно, но так хочется потанцевать, и Инга, наверное, там… Забежим минут на двадцать? Нас же никто не обидит?

Могла бы и не говорить такого. Я не был расположен утрамбовывать съеденный ужин, но желание дамы – закон. Оставив машину у дома, мы отправились в клуб. Такое ощущение, что со второго мая здесь ничего не изменилось. Только людей было меньше, на танцполе уже не давились. Гремела музыка по ушам – Сандра исполняла новый хит в дискотечном ритме. Гульнур была в настроении, потащила меня на середину танцпола. Мы не стали снимать куртки, просто расстегнули их. Гульнур уже была во власти музыки, заражала настроением. Нас кто-то приветствовал, я отзывчиво махал рукой. Обрушилась, как крыша под давлением снега, Инга Мориц, обняла нас, стала приплясывать рядом. Потом они шептались – очевидно, о делах альма-матер, – я не вмешивался, смотрел по сторонам. Подошли еще люди, их радушно приветствовали. Вертелась карусель огней под потолком, на галерее возился с аппаратурой диск-жокей. Пятна света бегали по раскрасневшимся лицам. Здесь были Холод, Дадай. Из проема, ведущего в спортзал, выглянул Уйгур, подмигнул мне. Возможно, там же находился Мамай, который до ночи будет на боевом посту. Я отметил несколько незнакомых лиц. Какие-то замороженные, неуверенные. Для пацанов Каратиста район объявили открытым, дали гарантии неприкосновенности. Они к такому не привыкли, по инерции ждали подвоха.

Песня закончилась, диск-жокей поставил красивый медляк группы «Rainbow». Я обнял Гульнур. Она положила головку мне на плечо. Мы топтались в медленном танце, и мне вдруг стало пронзительно грустно. Гульнур почувствовала смену настроения, подняла голову. Карие глаза лучились и притягивали.

– А что у нас с настроением? – прошептала девушка, обнимая меня за шею. Коснулась губами уголка моего рта, но продолжать не стала – девушка из приличной семьи должна быть целомудренной. – Эй, – пыталась она меня расшевелить. – Что случилось?

– Ты уедешь скоро, – объяснил я.

– Так я же не навсегда, глупенький. Оглянуться не успеешь, как вернусь, и мы с тобой куда-нибудь поедем. Хочешь? Я не шучу. Соберем чемоданы и уедем отдыхать в другой город? Или в Крым… если кто-то из присутствующих за два месяца заработает денег?

– Хочу, – встрепенулся я, но снова сник. Предстоящая двухмесячная разлука совсем не окрыляла. Я уже не мог без этой девушки. А ведь две недели назад я ее даже не знал! Мы должны были видеться постоянно. Сутки я еще мог потерпеть. Возможно, двое, хотя не берусь поручиться. Что будет, если больше? Ломка, как у наркомана, – с подъемом на стенку и тому подобное? Так не хотелось проверять. Ощущения для меня были новые, пугающие, а будущее загородила непроницаемая стена…

Может, что-то другое меня беспокоило? Я не мог понять. Четыре дня у нас в запасе, живи и радуйся. Песня была длинная, но диск-жокей ее «завязал» – громкость плавно сошла на нет. Я хотел возмутиться, но не стал, все равно пора уходить. Родители устроят Гульнур взбучку и потом никуда не отпустят. Стартовала жесткая барабанная дробь, завелся новый хит…

Что-то оглушительно хлопнуло в тамбуре! Завизжали девчонки. Так взрываются самодельные гранаты – те, что не убивают, а калечат. В распахнувшуюся дверь влетел клуб дыма, потек по залу. Кричали и кашляли люди. Гульнур испуганно ахнула, я машинально прикрыл ее собой. Что за новости?

– Турки! – заполошно закричал кто-то.

Люди машинально пятились к середине танцпола, чтобы уйти от дыма, началось столпотворение. Кому-то отдавили ногу, кто-то упал, об него спотыкались другие. Возмущенно галдели пацаны, метались в дымном облаке. Несколько человек бросились на улицу, но пулей вылетели обратно из тамбура – дышать там было невозможно. Зашлась кашлем Гульнур, я схватил ее в охапку, потащил на другую сторону танцпола. Ведь чувствовал, так не хотелось сюда идти!

– Девчонки, уходите через черный ход! – кричали пацаны.

Толпа устремилась к задним дверям. Я боялся отпустить Гульнур – она окончательно дезориентировалась. Какого черта происходило?! Гранаты – это работа турков, которые вообще берегов не видят! Почему капитан Меликов не предупредил?!

До черного хода толпа не добежала, там тоже рвались гранаты, выстреливали клубы черного дыма. Народ покатился обратно. Топали ноги по верхотуре – галерею уже заняли! Под дьявольский хохот обрушилась на пол аппаратура, оборвалась музыка. Отдельные цветные огоньки продолжали блуждать по потолку. Наверху затрещали выстрелы – били из самопалов. Пока в потолок, для острастки. Дым волокся по пространству, вокруг нас кашляли, падали на колени люди. У Гульнур подгибались ноги, она что-то хрипела. Ярость затуманила рассудок, но что я мог поделать? Матерился Уйгур, собирая вокруг себя единомышленников. Войско было далеко не полное, так, ошметки. Из подвала выбежал разъяренный Мамай, закашлялся. За ним еще кто-то – несколько человек. Наверху топали турки, мстительно смеялись. Добились своего, черти подлые!

– Тащите баб в спортзал! – громогласно орал Мамай. – Девчонки, без паники, все вниз, там вентиляция! Жерех, тоже вниз! Звони Каратисту, звони всем нашим!

Как выяснилось позднее, телефонный кабель турки перерезали, то есть подошли к делу с душой. Девчонок подталкивали к двери, я отпустил Гульнур, она ушла вместе со всеми, растерянно озираясь, искала меня глазами. Сердце сжималось, душила злоба. Дым еще не рассеялся, а с парадного входа полезла толпа! Кто-то успел перед ней выскочить, кого-то затоптали. Турки набросились на пребывающих в замешательстве пацанов. У них были цепи, монтажки, у наших же ничего не было! Хорошо, что дверь в подвал успели захлопнуть и посторонние туда не полезли. «Крутогоровские» пятились, отражая нападение. Я опять оказался в гуще драки, махал кулаками, машинально защищая голову.

– Вот суки, какое западло творят… – хрипел неподалеку Уйгур, работая кулаками.

Бился наравне со всеми Мамай, орал дурниной, отвешивал тяжелые плюхи. Мы бы отбились. Но турки продолжали лезть, теперь уже с черного хода! Их было до той-то матери! Злые, разгоряченные, готовые мстить за былые унижения, они с ревом напали сзади. В фойе творилось что-то страшное. Били, не глядя, лишь бы попасть, нанести вред, может, даже убить. Никаких ограничений, слепая ярость вела в бой.

– Все в круг! – прохрипел Мамай. – Занимаем круговую оборону!

Турки наскакивали, как шакалы, били, отпрыгивали. Пацаны получали по ногам монтажками, падали на колени, выли от ослепительной боли. Наших было человек двадцать, туркам же – несть числа. «Крутогоровские» занимали пятачок в центре зала, выстроились кольцом. Молотил кулаками Димка Колесников, плевался кровью, и что-то подсказывало, что этому парню придется уходить на больничный. Как его вообще терпели на работе? Орал Уйгур, наносил удары, но уже тяжело, небыстро. Получая по морде, фыркал, как лошадь. Держались Холодов и Дадаев. Покатился под ноги неприятельскому пацану жилистый Фитиль, сбил его с ног, подобрал прыгающую по полу монтировку, треснул по ноге, ломая кость. Засмеялся, когда отчетливо хрустнуло, хотел подняться, но получил по тыкве и отлетел обратно в круг, не выпустив, впрочем, трофейное оружие из рук. Сразу несколько человек налетели на Мамая, выдернули из круга. Никто не смог его защитить, заняты были. Мамай бился как тигр, мелькали кулаки, он нагнулся, чтобы добить упавшего. В этот момент по его хребтине прилетела монтажка, парень издал рык раненого бизона…

Я не видел, что происходило дальше, глаза разбегались. Перехватил огрызок цепи, просвистевший под носом, дернул за нее, и неприятельская рожа с распахнутым ртом оказалась рядом. Я вбил кулак в этот рот, поранив кожу о вражеские зубы. Турок отлетел, как мячик, цепь осталась в руке. Вертеть ею в темноте невозможно – своих зацепишь. Если бить, то только сверху вниз. Так я и делал, цепь пришла в движение, гуляла волнами. Отшатнулся турок – металл разбил ему лоб, брызнула кровь. Я выбежал из круга, чтобы удобнее было махать, орал, как ненормальный, вертелся юлой. От меня шарахались, как от прокаженного, возможно, даже свои…

Пятачок в центре зала еще держался. Но ребята выдыхались. Особо пострадавших вталкивали в центр круга, чтобы приходили в себя. Это безумие продолжалось уже минут десять. Весь танцпол был залит кровью. Словно полное издевательство, над головой беззвучно работала цветомузыка, вертелись под куполом «милицейские» огоньки – красный и синий. Я подобрал монтажку, стал кого-то окучивать. Внезапно от мощного удара распахнулась дверь, в клуб повалила очередная толпа. Теперь свои, все-таки удалось собрать людей! Возвышался длинный, как каланча, Каратист – просто идеальная мишень для снайпера. Он ревел трубным ревом. Дорвался, наконец, тоже хотелось отыграться! Его ребята, не раздумывая, полезли в драку, стали колошматить кулаками. Подбегали другие, то и дело хлопала дверь. Приободрились «крутогоровские», снова встали в круг. Я чувствовал, как по лицу течет кровь, саднила ссадина на лбу. Это все не имело значения. Мамай, похоже, выбыл. Я орал громче всех, призывал пацанов к контратаке. Мне было за что сражаться. Мы надавили. И те, что прибыли последними, тоже надавили. До «встречи на Эльбе» оставалось совсем немного. Турки стали нервничать, затем – паниковать, подхватывали своих пострадавших и пробивались к черному ходу. Не хотелось бы сглазить, но, похоже, мы выстояли. Враги откатывались, тревожно откликались, наши наседали. Теперь верховодил Уйгур – его физиономия превратилась в сливу, но от этого он стал только злее, боевые качества не утратились. Турки выбегали из клуба через черный ход. Но самые злые еще не прекратили сражаться, и у заднего выхода разгорелась ожесточенная схватка. Зато центральный вход был свободен, его контролировали «крутогоровские» и «танкисты».

– Девчонки, на выход! – заорал Колесников, припадая к подвальной двери.

В конце драки я уже не участвовал, шатался, как пьяный. Наверх потянулись скулящие девчонки, они выбегали, прикрывая зачем-то головы, уносились в задымленный тамбур, а оттуда – на улицу. У другого входа все еще махались, но уже без огонька. Похоже, и там все кончилось, турки отступили, «крутогоровские» бросились их преследовать. Танцпол опустел. На полу стонали и не могли подняться несколько человек. Снаружи сирены разрывали вечерний воздух – милиция прибыла, как всегда, вовремя. Подкатили несколько машин – какофония творилась невообразимая. Гульнур поднялась по лестнице в числе последних – бледная, как привидение, она прижимала к груди сумочку. Сердце жалобно заныло. Увидев меня, она испустила мучительный вздох, бросилась на шею, бормоча: «Господи Всевышний, ты живой…» Стала целовать меня в окровавленные щеки, орошая слезами. Да что бы со мной случилось! Я обнял ее, затем отпустил, собрался подтолкнуть к выходу…

С грозными криками через черный вход вбегали милиционеры, махали пистолетами.

– Всем оставаться на местах! Милиция!

Опомнились, мать их за ногу! Где были десять минут назад? Ждали, пока в здании само все утихнет?! Мы застыли, я скрипел зубами от злости. И вдруг с галереи стали палить из самопалов! Очевидно, окопавшиеся турки – не всех их еще вышибли. Трещали выстрелы. Штука опасная, если в упор, то может и застрелить. Менты заметались, хотя в них и не стреляли. Кто-то бросился к выходу, кто-то стал палить в белый свет. Вдруг охнула Гульнур, стоявшая рядом, согнулась, схватилась за живот, словно от острой боли в кишечнике. Я сначала не понял. Схватил ее за плечи. Она оседала, ее ноги подкосились. Подняла вдруг голову и посмотрела на меня с невыразимой мольбой. Я подхватил ее за талию, но она все равно падала, ноги не держали. Пыталась что-то сказать, но из горла выходил только хрип.

– Милая, ты что? – всполошился я. – Тебе больно? – Как-то затрясло, мурашки побежали по коже.

Я опустил ее на пол, положил голову на колени. Гульнур вздрагивала, искала меня глазами. Я по-прежнему ничего не понимал, бывает же такое – не может произойти то, что никогда не может произойти! Рука, державшая сумочку, безвольно свесилась. На животе расплывалось пятно. Вокруг меня стало как-то тихо. Видимо, уши заложило, как в самолете, когда он идет на посадку. Но турки с галереи уже не стреляли. Я потрогал живот Гульнур, он был мокрый и липкий. Поднял голову. Танцпол озарялся бледным светом. Наверху по-прежнему кружили два огонька – красный и синий. На дальней стороне танцпола стоял милиционер с пистолетом. Ствол дрожал, лицо стража порядка было растерянным, перекосилось. Он стремительно бледнел. Не молодой, не старый, мент как мент. То ли сержант, то ли младший сержант, я не видел. Шевельнулась Гульнур – я отвел глаза. Она все еще пыталась что-то сказать, судорожно вздрагивала. Но движения как-то затихали. Да ну, ерунда полная… Я снова повернул голову. На том месте, где стоял сержант, уже никого не было…

И вдруг дошло. Какой же я тормоз! Я взял Гульнур на руки, осторожно, стараясь не растрясти, пошатываясь, понес к выходу. Она не подавала признаков жизни, голова свесилась. Но у меня не было третьей руки, чтобы ее поддержать. Кто-то раскрыл передо мной дверь. В тамбуре воняло дымом, я не обращал на это внимания. На крыльце кто-то поддержал – я чуть не рухнул. Дошел до ближайшей поляны, положил Гульнур на землю

– «Скорую», вызовите скорее «Скорую»… – хрипел я. – Пожалуйста, вызовите «Скорую»…

Я стащил с себя куртку, расправил на траве. Осторожно переложил Гульнур. Она не шевелилась, глаза были закрыты. Мне кажется, кровь уже не шла. Хорошо это или плохо, я не соображал. Страшный факт еще не закрепился в голове. Я что-то шептал, целовал Гульнур в приоткрытые губы, на которых появлялась кровь, просил открыть глаза, не пугать меня… Гульнур не реагировала. Я больше ничего не видел и не слышал. Все, что произошло, было глупо. Может, я что-то неправильно понимал? Рядом кто-то опустился, даже не один человек, несколько. В стороне толпились другие люди. Милицейские сирены перестали орать. Меня тактично отстранил Холодов, склонился над девушкой. Обернулся, что-то произнес человеку за кадром.

– «Скорую» вызвали? – резко спросил я.

Холодов как-то стушевался.

– Андрюха, тут такое дело… – Он не смог продолжать, закашлялся.

– Какое дело?! – взревел я. – Пожалуйста, вызовите медиков, она живая, она должна жить…

– Вызвали, – бросил кто-то. – Уже едут. Все равно бы вызывать пришлось, там столько переломов…

Что они хотели сказать? Меня не волновали переломы других! Подбежала Инга Мориц, рухнула на колени перед Гульнур, склонилась. И вдруг завыла – тоскливо, на какой-то протяжной погребальной ноте. В эту минуту до меня и стало потихоньку доходить. Я приподнял Гульнур за плечи, прижал к себе ее голову, стал проваливаться в какое-то гнусное оцепенение…

Все это было нереально. Непроходимо глупый сон. Временами я возвращался в мир, потом опять погружался в какие-то несбыточные надежды. Временами посещали галлюцинации. Я не буянил, не бился в истерике, не грозился всех поубивать. Просто сидел, погрузившись в транс, гладил по голове свою девушку. В клубе за спиной проходили какие-то разборки, кричали люди, но это меня интересовало в последнюю очередь. Приехали медики, вместе с ними криминалисты – с ними шептались менты. Я не хотел отдавать им свою Гульнур, мычал, тряс головой. Меня держали за локти наши пацаны, чтобы я чего-нибудь не натворил. Но вся агрессия сошла, я превращался в растение. Меня отвели в сторону, а криминалисты возились с телом. Потом ее погрузили на носилках в машину и увезли. Возможно, меня допрашивали, но я совершенно не помню. Тоскливый колокольный звон звучал в голове. Я был настолько слаб, словно это меня подстрелили. Уйгур, еще кто-то проводили меня до дому, усадили на скамью у подъезда, сунули в рот сигарету. Частично я пришел в себя, понимал, что произошло. Жадно втягивая дым, выкурил одну сигарету, попросил вторую.

– Прими соболезнования, Андрюха, – мрачно сказал Уйгур. – Это так… не знаю, в общем, что сказать… Мамаю перебили позвоночник. Живой был, когда увозили, но пошевелиться не мог, только пальцы на одной руке дергались…

– Из турок кого-то задержали? – прошептал я.

– Нет, – мрачно отозвался Уйгур. – То ли не хотели, то ли уже сбежали. Наших несколько человек прибрали, но вроде должны отпустить… Андрюха, ты иди домой, тебе досталось. Мы с ментами сами разберемся…

Дома о происшествии уже знали – видно, сообщили сердобольные люди. Мама плакала. А когда я вошел, тоскливо завыла, обняла меня. Светка стояла с каменным лицом, ни слова не могла из себя выдавить. Отец вышел из комнаты, сгорбленный, потускневший, грузно добрался до стула, сел, закрыл глаза. Ощущение, что я сплю и вижу сон, пока не прошло окончательно. Иной раз я словно приходил в себя в другом мире, пытался вспомнить, что же произошло на самом деле, бросался к телефону, один раз даже схватил трубку, чтобы позвонить Гульнур… Это было форменное сумасшествие. Иногда казалось, что я действительно схожу с ума. Я шатался, как лунатик, по квартире, выходил на площадку покурить. Ночью почти не спал. А утром погрузился в какое-то липкое аморфное состояние, из которого выходил с пронзительной душевной болью. Я поседел за одну ночь. Стоял перед зеркалом, угрюмо созерцал ссутулившегося мужика с серым лицом и ввалившимися глазами. На висках блестела седина. Серебрились крапинки по всему волосяному покрову, белела целая прядь. Телефон зазвонил, когда я брел на кухню попить воды. Машинально снял трубку, прижал к уху.

– Андрей Андреевич? – осторожно спросил голос в трубке.

– Да, – отозвался я безжизненным голосом.

– Капитан Меликов беспокоит… Прошу прощения за звонок, не мог не прояснить ситуацию… Я вам сочувствую, Андрей Андреевич, мне очень жаль. Информации о готовящемся нападении я не имел. С моим человеком в группировке Туркаева произошла неприятность. В безлюдном месте в районе Завьяловских дач его сбила машина. Человек в коме, весь переломан, неизвестно, придет ли в себя. Есть подозрение, что это не случайный наезд. Люди Турка узнали, что он сливал информацию, выдали дело за несчастный случай. На теле, помимо травм, полученных при аварии, следы пыток. Других информаторов у меня в этой группировке нет…

– Тогда зачем вы нам нужны? – сухо спросил я.

– Давайте не делать поспешных заявлений, Андрей Андреевич. Предлагаю поговорить позднее, скажем, через несколько дней. Надеюсь, мы сможем восстановить информационный контроль. Еще раз примите соболезнования.

– Минуточку, – сказал я. – Сообщите фамилию сотрудника, стрелявшего в Гульнур Закирову.

– Не тем путем идете, Андрей Андреевич, – посетовал абонент. – Прекрасно понимаю ваши чувства, но… это неверный путь. Вина сотрудника только в том, что его плохо подготовили. Вы догадываетесь, что он не хотел стрелять в Гульнур Закирову, просто испугался. Это роковая случайность, несчастный случай, если хотите. Если бы бандиты Туркаева не стали палить с галереи, сотрудники милиции не открыли бы огонь. Это намеренная провокация со стороны Туркаева. Сотрудника накажут, можете не сомневаться. Из органов уволят – это наверняка. Заведут ли уголовное дело – вилами по воде. Будет сложно восстановить события…

– Капитан, к чему эти слова? Назовите фамилию сотрудника, стрелявшего в Гульнур Закирову.

– Да не знаю я его фамилию, – начал раздражаться Меликов. – Известен только факт. Кто же выдаст эту информацию? Всем приказали держать язык за зубами. Собрались мстить? Глупо. Убийство человека, не имевшего злого умысла, вам покоя не принесет. Только жизнь свою испортите. Хотите знать – ищите сами. Полагаю, вы разглядели его лицо. Всего доброго, Андрей Андреевич.

Когда я вышел покурить, словно из ниоткуда материализовалась Алиса Тихомирова, молча встала рядом. Я докурил, она вздохнула, ткнулась головой мне в живот, выражая сочувствие.

Мелькали личности в милицейском облачении. Теперь они вызывали утробный внутренний протест. Он рос, ширился, грозил перерасти в какое-то полное патологическое неприятие. Подошел озабоченный участковый Карамышев, предложил проследовать в опорный пункт, чтоб дать показания. Я двигался на автопилоте, в голове было пусто, как в дырявом ведре. Стражи порядка задавали вопросы, старались не смотреть в глаза. Нервничал и вертелся, как на иголках, участковый капитан. Суть беседы, завуалированной под опрос свидетелей, сводилась к следующему: произошел несчастный случай, хулиганы с «Электроцентрали» палили из самоделок, и, по всей видимости, один из зарядов попал гражданке Закировой в живот. Милиция к происшествию не причастна, ее сотрудники вели себя согласно уставу и полученным указаниям. Если я видел кого-то с пистолетом, это не значит, что стрелял он. Возражать было бесполезно, да и не в том состоянии я находился. Сор из избы не вынесут, дело замнут. Сотрудника, возможно, уволят – капитан Меликов прав, но вряд ли посадят. Досадная случайность, применение оружия при необходимости – или как там у них формулируется.

«Судебно-медицинская экспертиза уже не положена? – с грустной иронией осведомился я. – Ее ведь уже провели, не так ли? И заряд от самопала вряд ли спутаешь с пулей из пистолета Макарова?»

Сотрудники милиции сохраняли невозмутимый вид. Экспертизу еще не проводили, но обязательно проведут. Кто бы сомневался в ее исходе? Улики подтасуют, заставят криминалистов составить липовый отчет, и те не станут сопротивляться. Родным Гульнур запудрят мозги, в крайнем случае пригрозят, чтобы не развивали чрезмерной активности…

Я черствел, сердце превращалось в камень. Но нелепых поступков себе не позволял, загонял эмоции вглубь себя. Часто погружался в какой-то анабиоз, жизненные процессы замедлялись. Прошли сутки, я должен был как-то выпутываться из происходящего со мной. Либо назад, либо вперед, третьего решения не было.

В городскую больницу скорой помощи мы приехали втроем – я, Холод и Уйгур. Управлять машиной я пока не мог, поэтому за рулем сидел Ренат. Мамай лежал в отдельной палате – считалось, что в комфортабельной. Особый статус пациенту, видимо, придавали шторы на окнах и пучок засушенных цветов в вазочке. В больничном халате было неуютно, он постоянно сваливался с плеч. Доктор – мужчина средних лет с помятым лицом, мягко ступая, вышел в коридор. Мамай был похож на мумию, практически не шевелился. Но находился в сознании, глаза были открыты, мог говорить – правда, очень тихо. Он перенес тяжелую операцию на позвоночнике, и прогнозы были неутешительные.

Смущаясь непривычной обстановки, Уйгур пристроил на тумбочке пакет с фруктами – явно ненужный. Мамай с трудом шевелил одной рукой. По губам блуждала грустная ухмылка: отстрелялся. Он понимал все, что мы говорили, с усилием отвечал – пока только шепотом. О том, что случилось в клубе после удара монтажкой, он узнавал только сейчас, от нас. Мертвецкая серость разливалась по лицу уличного предводителя.

– Мамай, мы выясним, кто тебя ударил, зуб даю, – волнуясь, пообещал Уйгур. – Он не жилец, лично я даю слово пацана…

– Мамай, ты, того, давай выздоравливай, – бормотал Холод и не знал, куда деть руки. – Мы как без тебя-то будем? Столько дел, их решать надо. Сейчас такая круговерть закрутится, на плаву бы остаться…

– Холод, иди на хрен, – прошептал Мамай. – Ослеп, ничего не видишь? Как я, по-твоему, должен выздоравливать, если только рукой пошевелить могу? Из трубочки кормят, под себя хожу… Хана мне, пацаны, ежу понятно… Пытался у доктора узнать, что со мной будет, есть ли хоть шанс встать на ноги, – так он, сука, увертывался, как червяк, так ни хрена и не сказал… Если и выживу, пацаны, то какой из меня старшак? Рулить районом в инвалидной коляске? Да пацаны оборжутся… Уйгур, давай теперь ты… Хотел бы Шерифа видеть на своем месте, да он же опять в отказ кинется…

– Мамай, я не смогу, – заволновался Уйгур. – В натуре не смогу, не мое это… Нет у меня… этих самых…

– Руководящих качеств, – подсказал Холод.

– Вот их, да… Не, реально, Мамай, – частил Уйгур. – Я не ломаюсь тут, как девочка, просто запорю все дело, не вытяну район… Помогать могу, замещать там, подсказывать… Но рулить – не, избавь, Мамай…

– Мне тоже можешь не предлагать, – сказал Холод. – Я с тобой, Мамай, был всегда и буду, не струшу, крысой не стану. Но на царствие… давай, блин, кого-нибудь другого. Гуляш, Дадай, да хоть этот Окулист хренов – думаешь, не справятся, если помочь?

– Эх, хреновые вы кореша… – заскрипел зубами Мамай. – Нет, Дадай не подойдет, Гуляш, тем более, этот папашка молодой… Не то. Шериф… давай для порядка спрошу? Возьмешь район?

– Возьму, Мамай, – услышал я трескучий, неживой, но в принципе свой голос. Пацаны застыли, повернули ко мне изумленные лица. Даже Мамай словно бы привстал.

– Повтори, Шериф.

– Согласен, Мамай.

Не уверен, что это был осознанный выбор, что решение я принял с холодной головой и нормально бьющимся сердцем. Но в эту минуту я был спокоен и представлял, во что превратится моя дальнейшая жизнь. А еще с горечью понял, что после сказанных слов обратной дороги не будет. Присутствующие, смотревшие недоверчиво, вдруг заулыбались, испуская облегченные вздохи. Чем вызвана столь кричащая перемена в мировоззрении, они не спрашивали – ежу понятно.

– Удивил, Шериф… – По губам Мамая плясала кривая усмешка – по-другому усмехаться он уже не мог. – Скажи-ка, кореш лепший, ты сейчас за базар отвечаешь?

– Отвечаю, Мамай.

– Обратку не включишь?

– Нет.

– Прокомментируешь?

– Неисповедимы пути Господни, Мамай.

– Ладно. – Мамай расслабился. – Считай, что пришили. Пацаны помогут, не загуби наше дело, Шериф…

Хирург, проводивший операцию, курил в глубине коридора у открытого окна. Мы подошли, он покосился в нашу сторону, выбросил окурок в баночку от майонеза.

– Доктор, что с ним? – спросил я, – Давайте как есть.

– Порадовать нечем, молодые люди. Перелом позвоночника с повреждением спинного мозга. Проводить повторную операцию всячески не рекомендуется, пациент может умереть. Да и нет в ней смысла. Что имеем, то имеем. Ладно, хоть жив остался. Перспективы неутешительные, в первые месяцы будет прикован к кровати, в дальнейшем – инвалидное кресло. Верхняя половина туловища, возможно, будет работать – во всяком случае, частично. Но то, что встанет на ноги, – крайне маловероятно. До конца жизни придется принимать специальные препараты – кстати, дорогостоящие. В противном случае потеряет даже ту малую чувствительность, что имеет.

– С деньгами нет проблем, доктор. Спасибо, что сделали все возможное.

– Что же вы творите, пацаны? – не сдержался врач. – Других не жалеете – так хоть бы себя пожалели… Во что превратили город, во что себя превратили, людям покоя не даете… Хотя зачем я это говорю? – Доктор в отчаянии махнул рукой. – Этот город обречен, каким он был, таким и останется, мы все через это прошли…

– Что вы имеете в виду, доктор? – спросил Холодов.

– Сам состоял в подобной группировке, – признался врач. – Новоаракчеевские, пятидесятые годы, может, слышали? Поселок Новое Аракчеево, тогда он даже в городскую черту не входил. Думаете, сейчас все началось? Да еще в тридцатые, сороковые… Бились район на район, двор на двор, подъезд на подъезд, все такие крутые, независимые, что-то доказать хотели себе и окружающим… И что, доказали? Я еще вовремя соскочил, за ум взялся, отучился, специальность получил. А другие? Придите на любое городское кладбище, сотни, тысячи могил, совсем пацаны – шестнадцать, восемнадцать, двадцать лет. А сколько искалеченных – вроде этого вашего… Для чего все это, ради какой высокой цели? Десятки лет, и ничего не меняется. И ладно бы друг дружку убивали и калечили, шут с вами – но ведь невинным достается…

Мы не стали вступать в дискуссию, поблагодарили и ушли. Сказать этому доброму человеку было нечего – он жил в параллельном измерении.

Глава восьмая

На следующий день в том же составе мы прибыли на прощание с Гульнур. Я не мог не прийти. Гроб еще не вынесли из квартиры. Не знаю, каким богам поклонялись ее родители, но прощание проходило по христианским обычаям. До квартиры мы не дошли. Навстречу вышел брат Рашид – ссутулившийся, с побледневшим лицом. Бодрые еще недавно усы безжизненно висели. Я поднялся на площадку, и видимо, выглядел не лучше. Он перекрыл проход в квартиру, смотрел угрюмо, не моргая – одетый в торжественный темный костюм и темную рубашку. Мы пожирали друг друга глазами. Я видел, что он хочет меня ударить, и не стал препятствовать. Хотя вполне мог перехватить руку. Он ударил в скулу – больно, но могло быть больнее. Я отступил, схватился за перила. Заныла челюсть.

– Э-э… – возмутился Уйгур. Я остановил его движением руки. Мы снова смотрели друг другу в глаза.

– Я могу войти? – спросил я. – Мы с Гульнур любили друг друга. Я готов был жизнь за нее отдать. Ее убил мент – и мне плевать, какую лапшу вам вешают на уши.

– Ты не можешь войти, – отрезал Рашид. – И не гадь людям в душу в такой день. Если бы ты не появился в ее жизни, она была бы жива.

Он ушел в квартиру и захлопнул дверь. Товарищи молчали. Рашид был прав. Я не стал ломиться в квартиру, мы спустились вниз, к машине. Вскоре люди потянулись из дома, вынесли гроб. Плакали родители, неподвижно возвышался брат. Подтягивались люди из других подъездов. Прощание было недолгим, гроб с телом загрузили в катафалк, расселись желающие ехать на кладбище. Мы следовали за ними. Я с каменным лицом сидел на заднем сиденье, душа рвалась на куски. Вносить сумятицу в похоронную процедуру я тоже не стал, наблюдал со стороны. Может, и к лучшему, что я не увидел Гульнур мертвой, она навсегда осталась в моей памяти живой. Мы с парнями подошли к могиле, когда все уехали. Я положил цветы на холмик из свежей земли, долго сидел, погруженный в транс. Парни терпеливо ждали. Снова возникла странная мысль: это не по-настоящему, глупый, плохо срежиссированный спектакль. Кончится пьеса, и все вернется на круги своя…

Этим вечером я напился в хлам. Сидел у себя в комнате, не хотел никого видеть, тянул из стопки водку мелкими глотками, заедал краюхой хлеба. Легче не становилось. Навалилась чудовищная муть. Светка ходила по коридору на цыпочках, с кем-то приглушенно говорила по телефону. Вошла мама, обняла, стала шептать на ухо:

– Не надо больше пить, Андрюша, будет только хуже… Гульнур не вернуть, подумай о других. У тебя семья, у тебя больной отец. Жизнь длинная, будут другие привязанности, будет настоящая любовь – пускай сейчас в это трудно поверить. Все пройдет, сынок, ты знал Гульнур всего две недели, вы полюбили друг друга, но она не успела намертво войти в твою жизнь…

Мама была права. Но не в этот вечер. Я молчал, пил дальше, давая понять своей родительнице, что сегодня ее слова не котируются. Привычкой кричать на мать я так и не обзавелся.

В дела я пока не вникал, временно от них отстранился. Пацаны понимали, тянули воз. Новая беда пришла откуда не ждали. Через день у отца резко упало давление. Просто так, на ровном месте. Смертельно побледневший, он вышел из комнаты, схватился за дверную ручку, повалился. Дело было вечером, мама была на кухне, мы со Светкой сидели по своим комнатам. Я переживал, что у меня нет ни одной фотографии Гульнур и надо у кого-то попросить. У Инги, например, или съездить в деканат. На шум падающего тела среагировала только Светка. У мамы на кухне текла вода, и она не услышала, я вообще ни на что не реагировал. Но бросился на ее отчаянный крик. Примчалась мама. Отец подрагивал на полу, с его губ стекала пена. «Скорая» ехала минут двадцать. За это время я переложил отца на диван, мама, роняя лекарства, искала шприц, чтобы сделать укол. Когда отца увозили, он был еще жив. Я был трезвым в этот вечер. Светка осталась дома – незачем травмировать ребенка. Мы с мамой прыгнули в машину, погнали вслед за «Cкорой». Маму трясло, она от волнения теряла сознание. Спасти отца не удалось. По прибытии в больницу врачи констатировали остановку сердца. Мама потеряла сознание прямо в холле. Я орал, носился как заведенный, пока ее не привели в чувство. Организм оказался крепче, чем у отца, обошлось. Хорошо, что я в этот вечер оказался рядом. Новая беда придавила старую. Впоследствии мама призналась – знала, что рано или поздно это случится, мысленно подготовилась, но все произошло так внезапно… Болезнь прогрессировала, но умер отец от другого – просто не выдержал изношенный организм. Да еще история с Гульнур сильно его подкосила…

Снова потянулись траурные дни. Кладбище, поминки. Какие-то люди, видимо старые сослуживцы, – им наливали, ставили тарелки с едой. Бессонные тягучие ночи, плакала Светка. На улице меня однажды подловил участковый Карамышев, выразил соболезнование по поводу еще одной утраты: «Ты не думай, Шефер, мы не звери, мы тоже люди, нам очень жаль».

Мама понемногу приходила в себя, уже не сновала мертвой зыбью по квартире. Мы понемногу оживали, начинали что-то есть, заниматься делами. Мама засобиралась на работу. Светка смутно вспоминала, что оканчивает восьмой класс и пока не сдаст экзамены, в девятый не переведут. «Может, в техникум податься?» – грустно размышляла она и делалась еще грустнее, когда под носом возникал мой выразительный кулак.

В спортзале меня встретили чуть ли не овациями. Пацаны стучали по грушам, присутствовала и «шелуха» зеленая, и те, которых называют «суперами» – то есть драться уже научили, а работать мозгами еще нет. Под выкрики болельщиков на татами боролись двое – и даже не столько боролись, сколько дрались.

– Досталось же тебе, Шериф, – посочувствовал Уйгур. – Врагу не пожелаешь. Ну, ты как – уже нормалек? Проходи, гостем будешь.

– Все ровно? – спросил я.

– Не совсем. – Уйгур помрачнел. – На нашу автомастерскую вчера турки набежали. Обыкновение взяли, твари, – атаковать там, где не ждут. Приехали на старом «РАФе» – словно починиться. А в салоне ни хрена не видно, шторки висят. Ну, въехали в гараж, там как раз одно место пустовало, – толпа и поперла. Человек восемь. Погромчик устроить собирались, машины клиентов побить – чтобы у нас потом с ними терки начались. Внезапно напали, суки, сломали кое-чего, да не знали, что к нам «танкисты» свою рухлядь привезли. А уйти еще не успели, с Санычем в кладовке трепались. Наших там было трое, да их четверо. Отбились в общем, из наших никто не пострадал. Разводными ключами туркам надавали – удобная штука, кстати. Одному, похоже, косточку на черепе проломили. Ну, турки сообразили, что не выгорело, стали запрыгивать в свой «РАФ» – и на выезд задним ходом. Мы жалюзи давай опускать, да не сумели, они успели выскочить. Но крышу им хорошо поцарапали.

– И не боятся ведь ничего. – Я покачал головой. – После того случая в клубе – и опять на дело… Заканчивать с ними надо, – резюмировал я.

– Да ты только скажи, как, – хмыкнул Холодов. – А уж мы закончим.

…В каморке у Мамая было не прибрано, старая краска на стенах шла волдырями. Дырку в стене закрывал плакат со Шварценеггером. В каждой руке по пулемету, а в глазах – «всех покрошу». Побитый временем стол с выдвижными ящиками, продавленная тахта с парой покрывал. Мамай нередко оставался здесь на ночь – детьми и женой не разжился, из всей родни – дядька, живущий в другом городе. На вешалке висели какие-то фуфайки, одна из них прикрывала вмурованный в стену примитивный сейф.

Вошел Уйгур, напевая под нос «В каморке папы Карло у камина валялся в стельку пьяный Буратино».

– Держи, – кинул он ключ. – Такой же у меня, больше ключей нет. В сейфе общак. То бишь дань, собранная с подданных, да то, что пацаны наворовали. Мамай вел бухгалтерию, гроссбух – у него в столе. Сейф не смотри, что прост как репа, его без ключа не вскроешь.

– Разберемся, – буркнул я.

– С Мамаем что-то надо делать, – сказал Уйгур. – Он теперь беспомощный, как растение. Кроме пацанов, у него никого. Дома – шаром покати, плюс старенький телевизор. Лекарства Мамаю нужны, навещать его нужно.

– Понимаю, – кивнул я. – Мамай теперь пожизненно на полном пансионе. Из больницы вытурят – надо сиделку ему нанять. Грудастую и длинноногую.

– Вот это дело, – оживился Уйгур. – А я и не подумал. Ты бы навел порядок в бухгалтерии, что ли? А то мы с такими навыками вроде никого не пришивали.

– Значит, надо пришить, Уйгур. Мне эта математика тоже как корове седло.

Пацаны, когда я вернулся в спортзал, уже закончили разминку, поглядывали на меня с интересом, нерешительно топтались. Многим новое назначение было не по вкусу – что за хрен с горы? Фактически и не местный, ничего про меня неизвестно да еще и к конторе не пришит. Как я себя поведу? Я прекрасно понимал беспокойство пацанов. Критически их разглядывал. Обычные дети. Ушастые, конопатые, моргающие. Уличная аристократия, блин. Боевая пролетарская молодежь, чтоб ее…

– Строиться, что ли? – пошутил какой-то юморист.

– Слушай сюда, пацаны, – сказал я. – Теперь все будет по-взрослому. Не нравится – отшивайтесь. В конторе – строгая дисциплина. Дважды не повторяю. Приказы выполняются на счет раз. Общий сбор – без задержек. Назначается старший по подъезду, у кого в доме телефон. По сигналу оповещаются живущие в подъезде. Есть телефон – хорошо, нет – бегать ножками. Завтра проведем учения. Спортивные занятия – обязательны. Курение – ограничено. Алкоголь тем более, наркотики – под полным запретом. Вводится коллективная ответственность. Все знают, что это такое? Провинился один – отвечают все. Строгая иерархия… в общем, слушаться старших. Сбежал с махача – наказание. Откосил от обязательного сбора – наказание. Не выполнил приказ, не то выпил, не с тем общался… ну, вы поняли. Ментам на профилактических беседах информацию о конторе не выдавать. Вообще с ними не беседовать… если такое возможно. С представителями недружественных контор – никаких контактов. По крайней мере, без моего ведома. О любых попытках посягательств извне – немедленный доклад. Своих в беде не бросаем. Дружба, взаимовыручка – знакомые понятия? Солнце, воздух и вода… Один за всех и все за одного – ну и так далее. Девчонок на районе не трогать… джентльмены хреновы. Взрослых – тоже. Сливаете бензин, трясете марёх[3], щиплете пассажиров в автобусе – будьте готовы отвечать, если попадетесь…

– Че, и чушпанов не трогать? – надулся Штирлиц.

– Трогай, Штирлиц, трогай, кто же тебе запретит? – Я поморщился под дружный гогот. – Но поменьше насилия. Не забываем, что каждый чушпан – потенциальный член конторы. Ну хорошо, не каждый… Называйте меня просто – Шериф. Вопросы?

– Ага, назрел один, – подал голос Фитиль. – Не, насчет сказанного – без вопросов, поддерживаю. Ты вроде на ментов бочку катишь, Шериф, а погоняло твое… Шериф – он кто? Тот же мент. Ну, не наш, не совсем мент, но все же. Не смущает погоняло?

– Отвечаю, Фитиль. Шериф – это тот, кто поддерживает порядок в своем округе. Наш район – наш округ. Мы все за порядок. Или ты, Фитиль, за анархию?.. Вот то-то же. В чем смысл вопроса? Мы не урки, ментов не любим не за то, что они менты, а за то, что они ТАКИЕ менты. Не способны навести порядок, покрывают своих оборотней, работают ради собственной выгоды. И мне плевать, что шериф – это тот же мент, или, говоря по их, коп. Я ответил, Фитиль?

– Устроило, Шериф. – Пацан оскалился.

– Тогда разойдись. И обдумываем мои слова. А также транслируем тем, кого здесь нет. Занимаемся, пацаны, не лупаем глазами…

Куда подевался всем знакомый Андрей Шефер – веселый, общительный, добродушный, любитель пошутить? Остался сгусток запертых под замок эмоций, циничный, ожесточенный. Мама смотрела грустными глазами, не могла понять, что со мной происходит. Пропадает всеми днями, не работает, но какую-то денежку в семью приносит. Светка смотрела с ужасом, но не решалась поговорить. Тоже где-то пропадала, очевидно – была в курсе. И с другой стороны, сама становилась неприкасаемой и уважаемой фигурой на районе. Нужно ли ей это, у меня даже не было времени выяснять. Чаще стал бродить возле дома участковый Карамышев, однажды в мое отсутствие заглянул к маме, задавал наводящие вопросы. Мама испугалась, не влип ли я куда. Еще как влип, мама… Но я уже не мог остановиться, заняться чем-нибудь другим. Это трудно объяснить, но районная жизнь засасывала. Она вела в пропасть, но я уже не видел краев. Контора росла, пришивались новые пацаны. Маленький район на краю города превращался в серьезную силу, с которой соседям приходилось считаться. Но мы не делали ничего противозаконного – в этом я мог поклясться. Пока, во всяком случае, не делали.

Мамай лежал в больнице, к нему периодически направлялись делегации, пацаны советовались. Я тоже приезжал несколько раз. Узурпировать власть не хотелось, к чужому мнению я прислушивался, хотя и повесил у себя в каморке шутливый плакат: «Существует два мнения – мое и неправильное». Эту каморку, где я худо-бедно навел порядок, теперь в шутку назвали «офис шерифа». С бухгалтерией, правда, ничего не выходило. Умножать столбиком и делить уголком уже не позволяла эпоха, а вид калькулятора наводил смертную тоску. Считать же приходилось много, в графах «Доходы» и «Расходы» постоянно менялись цифры. Слово «общак» мне не нравилось, веяло от него чем-то уголовным. «Общественные деньги», «касса взаимопомощи» – если уж переходить на советский сленг. В общаке крутились немалые суммы, и не хотелось бы, чтобы в один момент все превратилось в «исчезающий» бюджет Советского Союза. Однажды Уйгур, втихомолку ухмыляясь, ввел в «офис» робкого паренька в очках.

– Прикинь, Шериф, этот фуфел, оказывается, учится на бухгалтера, а мы узнаем об этом чисто случайно. Причем отличник, да еще и к конторе пришит.

– А че сразу фуфел-то? – обиделся очкарик. – Я, между прочим, боксом занимаюсь, могу за себя постоять…

– И за других полежать, – кивнул я. – Честный?

– Чего? – не понял «боец». – Ну, так… Мамку иногда накалываю.

– Это не считается. Звать как?

– Дениска…

– В общем, так, Дэн. С сегодняшнего дня забываешь, чему тебя учили на ринге, будешь заниматься нашей бухгалтерией. Дело ответственное и серьезное. Чтобы ни копейки не пропало. Теперь ты важная персона, тебе почет и уважуха… ну, если справишься. Свалишь с деньгами куда-нибудь на Канары – найдем и колесуем. Ладно, не сопи так обиженно, это шутка. Будем разрешать иногда участвовать в махаче – если уж душа просит.

Дениска справлялся, навел в делах сравнительный порядок. Контора копила силы. Как-то незаметно наступил июнь. Первого числа, в Международный день защиты детей, войско вышло в поле. Пару раз звонил Меликов, уверял, что восстановил ниточку, тянущуюся к Турку. Я был не в восторге от этого мента, но он иногда приносил пользу. По имеющимся сведениям, дела у Шамиля шли неровно. В райкоме комсомола кого-то уволили, он остался без негласной поддержки. При этом зарвался до того, что скатился в беспредел, и на пару пацанов из его окружения завели уголовные дела. Титаном ума Шамиль Туркаев, очевидно, не был. А еще прошел слушок, что многие пацаны отшиваются от его конторы – то есть порядки в банде их явно не устраивают. Не все там до упора отмороженные. А к каждому несогласному применять репрессии – так и к тебе однажды применят.

Пробный шар в ворота противника мы закатили именно в первый день июня. Враждебные действия турок требовали ответа. Кучка пацанов с нашей стороны вошла на перешеек. Шли себе, никого не трогали, оживленно общались. Никакого оружия у них не было – на виду, во всяком случае. Так, несколько заплечных сумок с чем-то тяжелым. Их было человек двенадцать. На лавочках кое-где сидели «мирные жители», они предпочли не искушать судьбу и по-быстрому свалили. Компаниями пацанов в Казани трудно кого-то удивить. Остановилась милицейская машина, идущая по дороге, постояла, отправилась дальше. Молодежь просто отдыхала, имела право. Где закон, чтобы больше десяти не собираться? Постояв на перешейке, они отправились дальше, на «турецкую» сторону. Кто-то напевал под дружный хохот: «Не нужен нам берег турецкий». Со стороны бойлерной подбежали еще человек шесть, примкнули к товарищам. Группа уже практически дошла до дальнего берега, когда на той стороне стали появляться озадаченные турки. Такого еще не было. Какие-то дохлые «крутогоровские», пусть и с примкнувшими к ним «танкистами». Орда налетела, когда компания перешла озеро. Турки, маша монтировками, бежали с горки, орали что-то грозное. Наступило лето, куртки убрали в гардероб, молодежь носила мешковатые «бананы», невзрачные китайские батники, плохо пропускающие воздух. Пацаны, перешедшие на другую сторону, сделали вид, что испугались, стали метаться, тревожно перекликались. Турки радостно улюлюкали – сейчас мы им надаем! «Крутогоровские» стали отступать по перешейку, в «панике» побежали. Арьергард защищался, бились кулаками (на этот участок выставили самых подготовленных), но и они понемногу откатывались, не выдерживая натиска. Синяки и шишки никого не впечатляли, лишь бы обошлось без переломов. В конце концов и эти побежали – хорошего помаленьку. Турки, ослепленные азартом, устремились на перешеек, тесня противников. Но недалеко от берега их ждала наспех выстроенная линия обороны. Пацаны подтащили и развернули несколько скамеек, за них и держались. В противника устремился град камней! Стоит ли выдумывать велосипед и открывать Америку? Запас при себе имели изрядный, да еще пацаны от бойлерной подтаскивали. Турки замешкались, первые ряды встали, задние давили. Кому-то камни прилетали в головы, потекла кровь. Самые шустрые успевали подбирать окатыши и отправлять обратно, но это смотрелось жалко. Под трубный рев черноволосого «старшака» турки пошли на приступ, но снова их остановил град камней. А сзади топтались другие, на перешейке становилось тесно. Практически все, кто вывалился из микрорайона, были там.

В общей сваре никто не заметил, как активизировалось основное войско «крутогоровских». Из частного сектора на улице Танкистов в обход южной оконечности озера повалила толпа. Подбирались по одному, малыми группами, а когда пришла пора, устроили спринтерский забег. Упорные занятия не проходили даром. Подростки неслись как угорелые эти пятьсот метров – лишь бы их не сразу заметили! Военная хитрость вскрылась, когда они пробежали половину пути по отлогой береговой полосе. С перешейка раздались тревожные выкрики, но в толпе реагировать трудно – началась неразбериха. Одни пытались вырваться из западни, другие мешались. Да еще камни с западного берега сыпались им на головы. Подбегающие разделились на два отряда. Малая часть устремилась к косогору – отбиваться от тех, кто еще мог пожаловать. Остальные бросились к перешейку, чтобы запереть выход. Эти дурни попались, как ни разу не обученные! Лишь несколько человек успели выбежать и отступить в северном направлении. «Горлышки» перекрыли с обеих сторон, и основная масса турок оказалась заперта на перешейке. Вырваться не могли ни на восток, ни на запад. На востоке всех желающих пробиться избивали монтировками, на западе – засыпали камнями. Безопасно было только в центре перешейка, там метались одураченные турки. Спасаться бегством вплавь никто не решался. Камень в голову – и станешь Чапаевым. К тому же шутка, повторенная дважды…

К «крутогоровским» подошло подкрепление с запада, и от активной обороны они перешли к активному наступлению. Оставили в покое свои лавочки и храбро бросились на врага. Началось форменное избиение. Турки пятились к центру перешейка, на них наседали возбужденные пацаны, отбирали монтажки, били по конечностям, по мягким местам. Поражать чувствительные органы не рекомендовалось – проблемы с законом нам не требовались. С востока тоже давили, и вскоре все побитое войско сконцентрировалось в центре перешейка. Я находился на его восточной оконечности, особо в драку не лез – без меня хватало желающих. Турки представляли жалкое зрелище. Загнанные в ловушку, из последних сил огрызающиеся, ободранные, окровавленные. Мы могли бы надавить и поскидывать их всех в воду, но время, к сожалению, поджимало.

– Все, пацаны, поздняк метаться, выходим по одному! – объявил я. – И бежим домой, к маме! И живо, пока мы вас тут всех не захреначили!

Самое унизительное для турок, что один из наших парней вел фотосъемку. Аппарат у него был серьезный, с мощным объективом. И пленок фотограф-любитель не жалел. Турки по одному выбегали из толпы, проходили через наших ребят, получая от них пинки и зуботычины, и, опущенные, бежали на свой массив. Это был непрекращающийся конвейер – пацаны дико устали, но получали массу удовольствия. На обоих берегах Малых Кабанов столпились зрители. Чем еще заняться в погожий летний день?.. Время уходило, конвейер работал, ускорялся, а тем, кто пытался отбиваться, прилетало и вовсе не по-детски. Они брели, злые как черти, в свои пенаты – зализывать раны, строить новые коварные планы. Но что-то подсказывало, что теперь они надолго потеряют инициативу. Шамиль в этой драке, к сожалению, не участвовал, я его даже не видел, иначе не отказал бы себе в удовольствии подраться с ним.

– Всё, пацаны, а теперь валим отсюда в темпе вальса! – приказал я.

Мы перебегали перешеек, задыхаясь от хохота, попутно ставили лавочки на место, чтобы гражданам было где отдыхать. Переправившись на ту сторону, со всех ног помчались в свой район. Милиция в итоге приехала, как же без нее? Несколько машин съехали с дороги, из них высаживались стражи порядка. На озере уже никого не было – вообще никого, как во вчерашнем дне. Только валялись камни на перешейке, кое-где поблескивали лужицы крови. Очевидцев и свидетелей не нашли – все зеваки поспешили удалиться. И принцип «моя хата с краю» никто не отменял.

Примерно час спустя милиция нагрянула в клуб. Проходили занятия – работали «секции». Спортивная подготовка молодежи в районе «была поставлена на высокий уровень». Наиболее пострадавших отправили домой – нечего тут светить своими «фарами». Присутствовали только те, кому особо и не перепало. Я держал перед собой «лапу», надетую на ладонь, в нее ожесточенно лупил Чича, вставший вместе со своим дружком Козюлей на путь исправления.

– Кто же так бьет? – покрикивал я. – Энергичнее работай, Алексей!

– Я Пашка… – прохрипел Чича.

Мне было пофиг, пусть хоть Аристарх Мефодьевич. Краем глаза я наблюдал за действиями представителей правоохранительных органов. Менты пошатались по спортзалу, недоверчиво поглазели, подошел старлей – на вид не дурак.

– То есть все нормально, Шефер? – спросил он. – Ничего не было?

– Вы о чем, товарищ старший лейтенант? – не понял я.

– Ну ты даешь. – Офицер милиции покачал головой. – Такая битва, фактически Куликовская, и не у кого спросить?

– Не понимаю, о чем вы. Если снова был анонимный сигнал, то это не к нам. У нас изнурительные тренировки, товарищ старший лейтенант, пацанам просто некогда хулиганить. Не хотите, кстати, получить пару уроков? Подтянем, так сказать, по рукопашке наши доблестные органы. Вдруг преступник в драку кинется?

Старлей покачал головой, одарил меня каким-то загадочным взором и неохотно двинулся к выходу. За ним потянулись остальные.

– Ты бы аккуратнее с такими предложениями, Шериф. – Холодов высунулся из-за боксерской груши. – А то, не ровен час, согласятся.

– Ну и что? – отмахнулся я. – И их пришьем, свои люди будут.

Двенадцатого июня у меня был день рождения. С некоторых пор этот день перестал казаться праздником. Я мечтал, чтобы все об этом забыли. Но мама не забыла, подарила мне часы – неплохие, с позолотой, видно, вбухала половину заплаты. Светка сунула рубашку – тоже неплохую, модную, с погончиками (явно мама дала денег), а еще привстала на цыпочки и чмокнула в щеку, пожелав расти большим и не быть лапшой. Уж последнее мне точно не угрожало. В этой рубашке я и отправился на «работу». Прозвищу Шериф она вполне соответствовала. Поначалу все было нормально, я сидел в своем «офисе», на меня никто не обращал внимания. Потом вошел Уйгур – какой-то торжественный, с коробочкой в руке, за ним – толпа. Первая мысль: переворот. Хунта берет власть. Вторая мысль: не забыли.

– Это самое, Шериф… – как-то издалека начал Уйгур. – В общем, мы тут подумали… Не будем мы тебе петь все эти гомосяцкие «бёздый». Кумекали, ломали головы – что можно подарить человеку, у которого есть все, кроме совести? – Уйгур заржал. – Шутка. И придумали. Вот смотри. Ты у нас Шериф, так?

– И че? – насторожился я.

– Ну как че? Мы же смотрим по кабельному всю эту американскую лабуду. Округ шерифа у тебя есть? Есть. Это наш район. Департамент шерифа есть? Есть. Скажем так, это клуб. Офис шерифа есть? А как же, мы в нем и находимся. А чего у тебя нет?

– Чего? – Я терялся в догадках.

– Мог бы и догадаться. А нет у тебя звезды шерифа, – торжественно объявил Уйгур, открывая шкатулку. – Вернее, уже есть. И ее мы тебе дарим. Со всей пацанской уважухой.

А вот это было прикольно и необычно. В коробочке лежала шестиконечная звезда, надраенная до блеска. Я осторожно ее вынул, стал разглядывать. Звезду сделали из металла, с напылением позолоты, выглядела как настоящая. Шесть лучей, все строго, никаких дурацких украшательств, только в центре барельеф, надпись готической вязью: «SHERIFF». Звезда смотрелась убедительно, имела приятную тяжесть. Я разглядывал ее, вертел, не отводя глаз.

– Пацаны, а ему нравится! – хохотнул Уйгур. – В натуре, нравится! В мастерской по заказу сделали. С душой, зацени. Сталь, позолота. Сзади застежка, можешь на себе носить или на стенку повесь, дело хозяйское.

– Ну спасибо, пацаны, – растроганно сказал я. – От души, правда…

Публика, оживленно переговариваясь, покинула каморку. Я сидел за столом, разглядывал подарок. Звезда мне нравилась, черт возьми! На груди носить, конечно, моветон, но стать украшением офиса она могла. Я встал, чтобы временно убрать звезду в сейф. В каморку заглянул Гарик Дадаев.

– На минутку, Шериф?

– Заходи хоть на две.

– И от меня отдельно прими. – Дадай протянул мне тонкую папку. Он заметно волновался. – Не знаю, как сказать, Шериф… Можешь в морду мне за это дать, можешь не давать, сам решай. Но что сделано… в общем, то сделано.

– Заинтриговал. – Я осторожно открыл папку. В ней лежал единственный лист формата А4. Бумага была белая, плотная. В горле пересохло. С наброска, сделанного карандашом, на меня смотрела Гульнур. Как живая! Лицо было выписано до последней детальки. Этот рисунок был лучше любого фото! Гульнур смотрела грустно, хотя и улыбалась. От нее невозможно было оторваться. Защемило сердце. Художник талантливо передал всю глубину ее глаз, загадочную улыбку Джоконды, овал лица, волосы, струящиеся с плеч. Такое ощущение, что Дадай хорошо ее знал. Но он не мог знать Гульнур, видел ее только раз, от силы два – на танцах в клубе, при отвратительном освещении. И чтобы так запомнить ее лицо…

– Блин, Дадай, ты гениален… – зачарованно пробормотал я.

– То есть в морду не дашь? – оживился Дадай.

– Издеваешься, какое в морду? – Чувства нахлынули, дышать стало трудно. – Спасибо, дружище… – Я обнял Дадая от избытка эмоций, оттолкнул. – Все, давай, топай, хочу один побыть…

Подаренный рисунок я вставил в офисный файлик и повесил дома напротив кровати. Сидел полвечера, смотрел. Сердце сжималось, в горле стоял колючий ком. Видимо, следовало дать Дадаю в морду. Боль к середине июня стала стихать, рана на сердце покрывалась рубцами. А теперь все начиналось заново – невыносимо гнобила тоска…

На следующий день поймали дилера, торгующего в районе наркотой. Иногда его здесь видели – мужик лет тридцати пяти, невзрачный, лысоватый. Подобную публику пацаны не трогали, на вид типичный люмпен, что с него взять? Фигура же оказалась сложнее, чем представлялось. Девчонка одного из парней заметила, как он прячет пакет за гаражами, быстро проверила, что там интересного. Оказалось, что белый порошок, явно не сахарная пудра. Гонца взяли на выходе из района, когда он собирался пересечь дорогу. Отбивался, кричал, что будет жаловаться в милицию. Потом стращал пацанов, тащивших его гаражам за школой, всевозможными земными и небесными карами, ссылался на грозные силы, стоящие у него за спиной. Я подошел, не поленился. Этот жалкий человечек нервно дергался, его глаза воровато бегали. В сумке обнаружили еще несколько пакетиков с порошком.

– Ба, да это же герыч, – попробовав на вкус порошок, заявил пацан с погонялом Шемяка, обучающийся в свободное от «мотания» время в химико-технологическом техникуме.

– Не трогайте, отдайте, – стал умолять пойманный с поличным преступник. – Вы представляете, сколько это стоит? Да вас же в порошок сотрут…

Этот дурень так и не понял, куда пришел. Все, что нашли, развеяли по ветру, втоптали в землю, а дилера бил лично я, причем долго. И никаких угрызений совести при этом не испытывал. Наркомании в СССР как бы не было, и вдруг появилась. Причем в больших масштабах. Наркота калечила людям жизни, от нее умирали пачками. Я старательно превращал физиономию торговца в отбивную. Глаза стали щелочками, рожа распухла, с разбитых губ сочилась кровь. Оба уха превратились в пельмени. Он плакал, умолял не бить и на завершающем этапе, похоже, перестал чувствовать боль.

– Адрес на нашем районе, – потребовал я. – Ты же знаешь, для кого носишь?

Поначалу он выкручивался, завирался, но когда я сломал ему половину пальцев на руке, раскололся. Мы отправили его восвояси, добивать не стали – было ясно, что больше он сюда не сунется.

Притон навестили в тот же час. Он находился на первом этаже крайней девятиэтажки. Окна квартиры выходили на водохранилище, что располагало к созерцанию и медитации. Открывшее дверь существо еще что-то соображало. Во всяком случае, собралось ее быстро захлопнуть. Странно – потому что погон на нас не было. Я вставил ногу между дверью и порожком, вошел внутрь, толкнув этого патлатого представителя гомо сапиенс. Он отлетел по коридору, ударился головой о дальнюю стену. Внутри царила неимоверная духота, помещения не проветривали. Ноги скользили по какой-то липкой дряни. Я обходил квартиру, и волосы шевелились на голове. Хуже бомжатника, обои давно оборвали (и, видимо, съели), половицы догнивали, на подоконнике в жиру валялись алюминиевые миски. На полу такая же посуда, шприцы, обрывки бинтов, клочья ваты, жгуты. На матрасах лежали люди под глубоким кайфом. Я насчитал шестерых, помимо того бледнолицего, что открыл дверь. Две девчонки, остальные парни. На вид – глубокие старики, серые, морщинистые. У одной из девчонок, похожей на мумию, был закатан рукав. Все вены были исколоты, чернели места уколов, окруженные пятнами гноя. Конечность распухла, такое ощущение, что у девчонки начиналась гангрена.

– Эх, жалко, дилера отпустили, – посетовал Холодов. – Я бы ему еще навалял.

Злость теснилась в груди. Почему на районе прошляпили ТАКОЕ? Пацаны ходил по квартире, давили пятками шприцы, кто-то нашел пакетик с остатками наркотика, утопил в унитазе. Я поднял за шиворот с матраса небритого субъекта с истощенным лицом. Он открыл глаза, засмеялся пугающим нечеловеческим смехом. Глаза затянула мутная болотная пленка. Ему было совершенно безразлично, что его держат за шиворот, как щенка.

– Оставь ты его, Шериф. – Колесников поморщился. – Больные они, почти покойники. Не слезут с иглы, как ни старайся. А жалко, ведь нормальные когда-то были люди…

Я отыскал в соседней комнате лохматое существо, подающее признаки жизни. Оно скорчилось под батареей парового отопления, видимо грелось. То, что батареи были холодные, значения не имело. Его я тоже взял за шиворот, отволок в ванную комнату. Открыл кран на полную мощность, сунул под него патлатую голову и держал, пока этот индивидуум не стал задыхаться.

– Не надо, отпусти… – прохрипело это недоразумение. – Что ты хочешь?

Я бил его по щекам, пока в глазах не обозначилась осмысленность.

– Слушай, чудо-юдо, хорошенько слушай и запоминай. Чтобы завтра всего этого здесь не было. Уводи своих нариков с района и больше не приводи. Мне плевать, куда ты все это денешь. Но если завтра мы придем и застанем ту же картину, я лично утоплю тебя в Волге. Понимаешь?

– Понимаю, – пробормотало существо. – Утопишь в Волге… – И залилось придурковатым смешком.

Я хлестнул его по уху и уже не смотрел, как оно катится по полу.

– Холод, проследи, – бросил я. – Не нужно нам такое счастье на районе.

– Понял, Шериф, прослежу, – покладисто откликнулся Олежка. – Скажем наркотикам нет.

Пьянство и алкоголизм тоже были бичами общества. Какая только гадость не вылезала с этой гласностью. Хотя при чем тут гласность? Сигнал о помощи поступил из дома номер три. На шестом этаже обосновался еще один притон. Но другой направленности. Из-за двери доносились пьяные выкрики. Воняло даже в подъезде. «Веня Башмак в загуле, – объяснили люди. – Пьет беспробудно, дружков приводит, никакого покоя. Стенки картонные, все слышно. А если что-нибудь упадет, то по всему дому разносится. И ведь слова не скажешь, сразу с кулаками бросаются».

«А чем, интересно, занят участковый?» – сверлила любопытная мысль. Для приличия мы постучали. Никто не открыл. Из-за двери доносились взрывы хохота, звенели стаканы. Уйгур отступил, примерился – и красивым ударом пятки вынес дверь вместе с замком. В квартире стало тихо. Мы прошествовали по заваленной мусором прихожей, вторглись в комнату. Из приличных вещей здесь был только телевизор с трещиной поперек экрана. Три колоритных персонажа сидели за колченогим столом. Чокнуться успели, а вот до рта тару не донесли. Так и таращились на нас осоловелыми глазами, подняв стаканы. Двое в тельняшках, третий вообще голый по пояс, живописно разукрашенный татуировками.

– Вечер в хату, – вежливо поздоровался я.

– Э, да вы не менты, в натуре… – хрипло возвестил тощий, как шпагат, субъект с кривым ртом. Виктор Гюго такого персонажа назвал бы человеком, который смеется. Он медленно поднялся вместе со стаканом.

Ромка Гуляев ударил от души. Чего ждать, вечер наступил, домой пора. Стакан с «технической» водкой полетел в одну сторону, алкаш – в другую. Пробил головой дверцу серванта, улегся на полу, держась руками за голову, и застонал. Вскочили двое других – в принципе не дохлые, хотя и пропитые насквозь. Один схватил кухонный нож. Уйгур резко толкнул от себя стол. Посыпались «яства», из которых условно съедобными были только килька в томате и половинка луковицы. Край столешницы вонзился гражданину в причинное место, он выпучил глаза, выронил нож. Третий отпрыгнул к серванту, ударился об него спиной. Зазвенели не пропитые остатки посуды, посыпались бедолаге на голову. Били этих людей тщательно и со вкусом. Не наркоманы, должны запомнить. Отбили все кости, повозили по полу.

– Вы кто такие, мать вашу? – прохрипел лысеющий здоровяк с черными, как сажа, ногтями.

– В школе учился? – спросил я. – Помнишь про дубину народного гнева? Так это она пришла… Ладно, пацаны, хватит с них… Кто из вас Веня Башмак?

– Я… – прохрипел персонаж с оголенным торсом.

– А Башмак-то почему? – озадачился я.

– Откуда я знаю? Бушмакин моя фамилия…

– Понятно. Ты, Веник, полежи пока, ладно? – Остальных, награждая мощными затрещинами, погнали из квартиры и шумно спустили с лестницы. Они катились, вереща от боли, позволяли себе оскорбительные замечания в адрес наших пацанов. Пришлось спуститься, объяснить свою позицию (мол, если еще кого-нибудь из вас здесь увидим…) – и снова отправить в полет. Они поднимались на площадке этажом ниже, уходили, согнувшись, жалобно стонали. Башмака в квартире ждала особая экзекуция. Его пинками выгнали на балкон, перевалили через перила. Гуляш и Уйгур держали товарища за ноги, он болтался в воздухе и тоскливо выл. А я спрашивал: будет ли он еще пить? Пустит ли на порог своих дружков? Начнет ли вести нормальный образ жизни? Извинится ли перед соседями за причиненные неудобства? Понимает ли он, что произойдет в случае рецидива? В принципе на все вопросы Веня Башмак отвечал правильно, но иногда путался.

– Слушай, Шериф, ты не мог бы закруглиться с этой викториной? – прохрипел Гуляш. – Я его сейчас выроню, вот смеха-то будет…

Запуганного до полусмерти Башмака извлекли из-за перил, поставили на ноги, я похлопал его по плечу, и мы покинули благоухающий притон.

– Бесполезно, – ворчал Уйгур, прыгая по ступеням. – Они уже не остановятся, будут бухать, пока печень не откажет. Да и если бросят пить – на следующий день белочка придет и всем покажет. А это для соседей может вообще бедой обернуться.

– Да пусть бухают, – огрызнулся я. – Быстрее сдохнут, чище воздух станет. Но только не здесь. На районе этой мрази быть не должно.

Возможно, местами я начинал перегибать палку. Задумчиво оглядывали даже близкие соратники. Но я уже был не тот. Ломалось что-то во мне, перестраивалось.

Наутро возле дома меня подкараулил участковый Карамышев. Он сидел на лавочке у подъезда, наслаждался утренним воздухом.

– Садись, покурим. – Он кивнул на свободный край лавочки. – Ты что творишь, Шефер? Понимаешь, о чем речь? Для кого закон придумали?

– Не работает ваш закон, Олег Петрович, – начал я с ходу горячиться. – Вашу работу приходится делать, за которую мне, кстати, не платят. Ну наденьте на меня наручники, доставьте, куда следует, предъявите обвинение, если совесть позволит. Не знали про наркоманский притон? Ну тогда извините, плохо работаете. А знали, но не приняли меры – еще хуже. Рассказать, что там творилось? Молодые героин колют – со всеми вытекающими. Дилер, что снабжал их наркотой, наказан, больше не придет. Товар уничтожен. Вы не рады? А то, что эти бедолаги умрут без дозы, – так они и с дозой умрут. А на районе дети подрастают. Почему я должен об этом заботиться, а не ваш закон? Сколько человек подсядут на иглу, пока он заработает? Или алкашей жалко стало? А людей, живущих рядом с ними, не жалко? Живы эти ублюдки, не волнуйтесь. Просто воздух на районе станет чище. Вам же лучше, меньше работы делать, верно?

– М-да, Шефер, не ожидал… – Участковый покачал головой. – Далеко пойдешь…

– Пока милиция не остановит? – Я поднялся. – Прошу прощения, Олег Петрович, надо идти. Вы же не намерены меня задерживать?

Вечером, по заведенной уже традиции, на лестничной площадке возникла Алиса Тихомирова, подошла, стала дышать моим дымом.

– Слушай, Андрей, прими меня в вашу банду, а?

Я чуть не поперхнулся, закашлялся. Девочка выжидающе смотрела мне в глаза, можно было не переспрашивать.

– Во-первых, Алиса, я не знаю никакой банды. Если речь идет о нашей неформальной молодежной организации, то это никакая не банда. Во-вторых, даже думать об этом не смей. Вот нажалуюсь твоей маме, и она тебя выпорет.

– Странно, чувствую некую противоречивость. – Девочка наморщила лоб. – Если это не банда, то почему мне запрещено об этом думать?

– Так, не больно ли ты умная? – рассердился я.

– Так возьмите к себе – поглупею. Буду, как все. Пожалуйста, Андрей, меня правда уже все бесит. Родичи бесят, школа бесит, все эти новости по телевизору, жизнь в сером в цвете… Ведь могла же не рождаться – так нет, родили на мою голову…

– Послушай, ребенок. – Я утопил окурок в банке и сделал суровое лицо. – То, то с тобой происходит, называется «горе от ума». Читай классиков, у них обо всем сказано. И не следи за мной. Если я в один прекрасный день решил угробить свою жизнь, то это не значит, что всем можно. У меня так обстоятельства сложились, а у тебя что? Мама ноет, учителя докапываются? Не заставляй в тебе разочаровываться. Однажды поймешь, что я был прав. Все, марш домой…

Глава девятая

В последнюю неделю турки поутихли. Никаких провокаций с их стороны. Разведка докладывала: в стане Шамиля происходят некие пертурбации. Похоже на то, что пацаны делят власть и Шамиль во главе конторы их уже не устраивает. «Перестройка и ускорение», – посмеивался Холод. Другие источники передавали, что Шамиль вроде куда-то намылился. Однажды я припозднился в спортзал, а когда пришел, Уйгур и Холод были какими-то задумчивыми.

– Звонил Турок, – скупо сообщил Уйгур, кивая на каморку, где стоял клубный городской телефон. При этом покосился по сторонам, не смотрит ли кто. – Мы с Холодом пацанам пока не сообщали, мало ли что.

– Кто звонил? – оторопел я.

– Ну да, ты не ослышался, – проворчал Холодов. – Сами в шоке. По ходу, Шамиль собирается запрашивать мирные переговоры. Хочет встретиться в камерной, так сказать, обстановке. Мы, понятно, без тебя никаких шагов. Обещал перезвонить.

Я задумался. Либо тут что-то другое, либо Турок в полном отчаянии, понимает, что второго нашего нашествия на «Электроцентраль» ему не выдержать и решил пойти на мировую. Выходит, разведка не врет и дела у Шамиля плохи. Я мог бы отказаться от всяких договоренностей, послать Шамиля по известному адресу, но нам тоже дальнейшая война была ни к чему. Еще Кот Леопольд сказал: ребята, давайте жить мирно. Или дружно – не суть. Шамиль перезвонил минут через двадцать. Я сидел в своем офисе и чистил бархоткой звезду – чтобы ярче сияла. Привычка осталась после армии, там до блеска чистили пряжку ремня. Зазвонил телефон, я взял трубку. Не то чтобы волновался, но было любопытно, чего хочет Шамиль.

– Шериф? – у Турка был глухой вкрадчивый голос. Он говорил настороженно, словно чего-то боялся. – Это Шамиль Туркаев.

– Да, слушаю, – лаконично отозвался я.

Всунул голову Уйгур, уставился с вопросом – я кивнул. Сделал знак, чтобы сторожил подступы.

– Нужно поговорить, Шериф, – с усилием выдавил Шамиль. – Это… – Он помялся и почти без запинки произнес сложное слово: – Конфиденциально.

– Так говори.

– Смеешься? – вспыхнул собеседник. – Нет уж, Шериф, по телефону я с тобой тереть не буду. Сам догадайся, почему. Нужно встретиться на нейтральной территории. С тобой парочка самых надежных людей, со мной парочка – ну так, чтобы не очковать. Не ссы, не засада. Больше не надо, даже это много…

Относительно этого вопроса Шамиль был прав. Что знают двое, то знает и свинья. А уж если знают больше, чем двое…

– Среди своих эту тему афишировать не хочу, – утробно проурчал Шамиль. – При встрече сообщу причину. В общем, предлагаю пойти на уступки, заключить мирное, так сказать, соглашение. Тебе же это интересно? Не такие уж ты мускулы наел, Шериф, чтобы вякать на всех подряд…

– Ты про мои мускулы, Шамиль, не рассуждай.

– Да как скажешь… – Собеседник старался держаться ровно, но был подавлен – я вслушивался в интонации его голоса. – В общем, не бойся, даю слово, что это не подстава, – вещал Шамиль, а я в свою очередь задумался, многого ли стоит слово Турка. – Сам подумай, Шериф, зачем мне в этом деле реклама? Узнают пацаны, что я с тобой втихаря общался, – голову оторвут. Да и ты там, если согласишься на встречу, особо не трещи. Подъезжай к часу ночи на улицу Морфлот, это в Советском районе, дом четыре, квартира двенадцать. Старая двухэтажка, там вообще район старый, одни старики живут да алкашня. Район держит Толя Арзамас – заметь, кстати, ни хрена мне не дружественный…

– Мне тоже, – хмыкнул я.

– На то и рассчитано. Толя Арзамас вообще не в курсах, что на его асфальте сейшен намечается. Вот и подумай, Шериф, нужен мне кипиш? Тихо подъехали, перетерли – и по норам, пока другие не прочухали. Хата не паленая. Мотальщики Арзамаса в том квартале появляются редко, нет им там никакого интереса, так что все пройдет тип-топ. Добазарились, Шериф? Перед беседой хатку, конечно, осмотрим, и твои пацаны пусть осмотрят.

– Я подумаю. Тебе не слишком стремно через час перезвонить?

О состоявшейся беседе знали только Холод и Уйгур. Ситуация складывалась нестандартная. Мы заперлись в каморке, думали думу.

– Ну на фиг, – сказал Холод. – Лично я не стал бы рисковать. А вдруг засада?

– Так это мы проверим. – Я пожал плечами. – Уж всяко не один поеду.

– Но и трепать нельзя, – встрепенулся Уйгур. – Западло, конечно, такое в тайне от пацанов держать, но…

– Как сказал бы мент, оперативная необходимость, – усмехнулся Холод. – Ты ведь уже решил, Шериф? Тебя ничем не остановишь? Любишь ты, братец, рисковать…

– В принципе есть рация, – задумчиво изрек Уйгур. – Многоканальная, милицейская, «Днепр». Дома у меня лежит, нужно лишь аккумуляторы зарядить.

– А это еще откуда? – не поверил я.

– Да у Штепселя старший брат в милиции служит, сейчас он в долгосрочной командировке на Дальнем Востоке…

– Где служит? – переспросил я.

– Да что же ты глухой-то такой? – всплеснул руками Уйгур. – А в чем проблема? Еще товарищ Сталин сказал: сын за отца не ответчик. А уж брат за брата – тем более. Расслабься, Штепсель пацан правильный, с братом он сейчас не общается, а та история давняя… Там вообще смешно было. – Уйгур рассмеялся. – Брательник тогда в Казани жил, в патрульной службе лямку тянул. Ну, устроили как-то с сослуживцами сабантуй – нажрались вусмерть. А сами со смены были. Утром просыпаются – комплекта рации нет. Братишка спер, не пропадать же добру. Его за шкирку, он: вы че, охренели, самим же вчера на водку не хватало, продали рацию первому встречному. И самое смешное, что поверили. Во как менты бухают – аж гордость за советскую правоохранительную систему берет. Ну как-то выкрутились, со службы не поперли, а Штепсель свой трофей Мамаю притащил. Это пару лет назад было. Мамаю негде было держать эту приблуду, мне отдал на хранение…

– Ладно, я понял. Ну что, пацаны, кто не рискует, тот не пьет? Идем на сепаратные переговоры? Только чтобы молчок. Район примерно знаем… Найдешь две машины, Уйгур? Не хочу свою тащить.

– Есть парочка. – Уйгур немного смутился. – Старенький «Фолькс» и «Опель» 85-го. Первая вроде как моя, даже оформил ее в ГАИ. «Опель» кооператор вчера привез – кайфовая, кстати, тачка, с движком проблемы были. Мы давай ему втирать, что ремонт дорогостоящий, пару дней машину подержать придется и заплатить соответственно. Куда деваться? Где еще он ремонт проведет? Согласился – а Мишка мастер на все руки, за два часа тачку на ноги поставил. В гараже, короче, «Опель» обретается. Да ты знаешь этого типажа – Рустам Гибадуллин, он на рынке у Каратиста шашлычную открыл. Тачку временно можно взять, Рустам не узнает, но чтобы не повредить, а то неудобняк выйдет…

– Отлично, – кивнул я. – Тачки проверить, рацию зарядить. Нашим – пока молчок. Примерно представляю тот район. Там ночью реально глушь. Один из передатчиков будет у меня, постараюсь спрятать под курткой. Второй у тебя, Уйгур. Пойдешь на своем «Фольксе», возьмешь одного надежного человека. Сам подумай кого – Дадая, Гуляша, Колесникова… Вторая часть рации будет у тебя. Прибудешь на полчаса раньше, покружи по району. Будет что не так – заметишь. Без четверти час – сеанс радиосвязи. Затем встаете на задворках, гасите фары и ждете. Холод, поедем с тобой на «кайфовой тачке». Главная проблема – не попасться гаишникам. Примем доклад Уйгура – поедем на рандеву. Позаботься, чтобы было чем отбиться, – если Турок нас кинуть решил.

– Милицейская сирена устроит? – встрепенулся Уйгур.

Мы засмеялись.

Почему эту улицу назвали Морфлот, я не имел понятия. Возможно, из-за близости завода корабельного оборудования. Или так, для красного словца. Район был депрессивный, забытый богом и советской властью, даже пацаны здесь появлялись нечасто – если не обитали в окрестных домах. Но к часу ночи все, разумеется, спали. В округе было тихо. Свет горел только в окнах самых рьяных полуночников. Гаишникам мы, слава богу, на глаза не попались. Холод вел машину аккуратно, ПДД не нарушал. Облегченно выдохнул, когда мы остановились за кирпичной будкой подстанции, погасил огни. До нужного места оставалась пара кварталов. Здесь было много растительности, возвышались облупленные двухэтажные строения. Эти ветхие дома строили еще в конце сороковых для рабочих завода – как временное жилье. Я посмотрел на светящиеся стрелки часов – от полуночи прошло сорок четыре минуты. Рация находилась во внутреннем кармане мешковатой ветровки. «Репетицию» провели два часа назад, все работало. Я извлек из кармана не столь уж незаметную «коробочку», включил. Уйгур отозвался секунд через двадцать – не имели еще навыков использования сложных технических приспособлений.

– Вроде все тихо, – отчитался товарищ. – Добрались без приключений. Дважды объехали район, сделали остановку в подворотне, даже в кустах посидели напротив четвертого дома. Там стоит одна машина, кроме Турка – двое. Не похоже, что там засада. Они приехали раньше – ждут. Вокруг дома тоже все спокойно. Сейчас мы стоим за гаражами, наблюдаем за задней стороной дома.

– Хорошо, – сказал я. – Будь на связи. Отбой. Подожди, – вспомнил я, – ты с кем? – Но Уйгур уже отключил рацию.

– Блин, вы прямо как менты в засаде, – прошептал сидящий за рулем Холод. – Тачки, рации, треск эфира…

– Мир меняется, – пояснил я. – И мы меняемся вместе с ним. Так, сейчас тихо подъезжаем к четвертому дому – встань где-нибудь с краю. Идем на встречу, ручкаемся с Турком и осматриваем хату. Затем ты возвращаешься в машину и сидишь. На всякий случай, не включая фар, можешь сменить дислокацию – береженого Бог бережет. Если через час не появлюсь – вали.

– Кого? – не понял Холод. Похоже, он сильно волновался.

– Не кого, а откуда. Начнется заварушка, заметишь что-то подозрительное – тоже вали. В героев поиграем в другой раз. Все, покатили.

Через несколько минут мы въехали во двор ничем не примечательной двухэтажки. Это были не бараки, лет тридцать назад считались вполне приличным жильем, имелись даже балконы – выходящие в основном на заднюю сторону дома. Мы въехали во двор – как на минное поле. Холодов прижал машину к бордюру, остановился. Мы вышли, двинулись по подъездной дорожке. У второго подъезда стояли трое, ждали. Лампочка под козырьком испускала маревый свет. Удивительно, что ее не разбили. Двое были плечистыми, коренастыми – похоже, что близнецы. Третий – выше, прямой, как шпала, – Турок. Я сразу его узнал, даже не видя лица. Волноваться было поздно, да и не происходило ничего экстраординарного. Мы стояли рядом, два заклятых врага, хотя фактически никогда и не встречались, – пристально смотрели друг другу в глаза. Отступили близняшки – у них и впрямь на двоих была одна физиономия. Утробно сопел в спину Холод.

– Ну что ж, пришел, не побоялся, – процедил Шамиль. – Хорошо… Есть еще ваши люди в округе? – Он непроизвольно стрельнул глазами по сторонам.

– А ты как думаешь? – усмехнулся я и тоже глянул вбок. Иногда полезнее блефануть, чем тащить с собой целую армию.

– На хрена? – поморщился Турок. – Говорил же, просто базар есть. Ладно, пошли.

Мы входили в подъезд в каком-то «шахматном» порядке – сперва пацаны Шамиля, затем я, в затылок дышал Шамиль, а уж в его затылок – Холод, в боевых качествах которого я почти не сомневался. В подъезде тоже горела тусклая лампочка. Ступени были расшатанными, потрескивали под ногами. На стенах – «наскальная живопись». Один из братьев открыл ключом дверь справа на втором этаже, отдал ключ Шамилю. Пока не было ничего агрессивного. Видимо, назрела необходимость в тайных переговорах. Квартира была как квартира, ничего особенного. Старая мебель, стены в потеках. В углу на потолке расплывалась «черная дыра». Здесь никто не жил – а я бы заметил обратное. Иногда появлялись люди, но притон здесь не держали. Свет горел во всех помещениях. Задернутые шторы на окнах, в которые сморкались и использовали в качестве полотенец редкие посетители. Я обошел квартиру. Маленькая кухня, две комнаты, кладовка, ванная и туалет в одном флаконе. Балкон выходил на задний двор. Я отогнул штору, убедился, что там не прятались убийцы. Там даже старых лыж не было.

Я украдкой кивнул Холоду: все в порядке. Он тоже кивнул. Первыми удалились во двор соратники Шамиля – я слышал, как они топали по лестнице. Затем ушел Холод, захлопнув дверь. В квартире стало тихо. Как ни странно, стены имели неплохую звуконепроницаемость. Я сел в старое продавленное кресло, стоящее неподалеку от балкона. Шамиль в ванной шумно пил воду из крана. Вошел в комнату – угрюмый, с напряженным лицом, глянул на меня неласково, подтащил аналогичное кресло ближе ко мне и сел, предварительно расстегнув короткую куртку. Под ней ничего не было. Нас разделяли два метра пустого пространства.

– Говори, Шамиль, что хотел?

– Базар есть, – проворчал Турок и подался вперед. – Думаешь, все, хана Турку? Спекся, мол, твой лучший враг? Мира просить пришел? Да еще такого мира, чтобы дружки его не узнали? Да пошли вы все… – Шамиль приглушенно выругался. – Ладно, Шериф, твоя взяла, проблемы у меня – временного характера, так сказать. Готов заключить пакт о ненападении. Сроком, скажем, на два года. Мы тебя не трогаем – ты не буреешь.

Похоже, последний махач пошатнул престиж Турка и боеспособность его пацанов. Слухи гуляли по всей Казани. Да еще и распечатанные фотки того унижения вбрасывали в массы.

– Взамен чего-то хочешь? – предположил я.

– Так, пара мирных инициатив…

Он глумливо ухмыльнулся и начал что-то говорить о «частично открытых границах», о некоем бизнесе, который он хочет вести с кооператорами, обосновавшимися на улице Танкистов. Собственно, всегда хотел, оттого и были набеги на вотчину Ильдара Мирзоева. Но теперь времена другие, пацаны, если хотят выжить, должны перебираться с улиц на другие «площадки». Он говорил, в общем-то, понятные и разумные вещи, но меня вдруг стало охватывать странное чувство. Ведь он заговаривает мне зубы! Это была просто чуйка, не подтвержденная никакими фактами, но она превращалась в идею фикс. Именно этого он и хотел: всеми правдами и неправдами пролезть на мою территорию, взять за шкирку кооператоров, заниматься бизнесом. Каким модным в последнее время стало слово «бизнес»! Его использовали по поводу и без. А зачем Шамилю такие сложности – с «пактами о ненападении», о договорняках с недружественными конторами, которые рано или поздно всплывут и его авторитет рухнет ниже подвала. Шамиля спасет только мое физическое устранение. Но он боится того, что я не дурак…

Молния сверкнула в голове: это засада! Но засада хитрая, мой труп Шамиля не устроит, в убийстве обвинят его, и «крутогоровские» в отместку просто разнесут его район. Я должен исчезнуть. С этим связано и пожелание не извещать народ о встрече. Каким образом он хочет это провернуть? Пока неизвестно, надо подумать. Шамиль пока не знает, кого я привел, кроме Холода, и это незнание его выводит из себя. В опасности ли Холод? Возможно, но я не был в этом уверен. Горы трупов Шамилю ни к чему, а положение его в конторе становилось действительно шатким…

– Доходы делим поровну, – вешал лапшу на уши Турок. – Здесь даже без вопросов. Пацаны в райкоме пойдут навстречу, ослабят кооператорам удавку. Мы же в одном районе живем – ты хоть помнишь об этом, Шериф?

Все же большого ума у этого парня не было. Конечно, на то, чтобы плести интриги, ума хватало, но заговаривать зубы перед нападением глупо…

– Ну что, Шериф, заключаем пакт о ненападении?

– Одни уже когда-то заключили, – уклончиво отозвался я. – И чем закончилось?

Турок понял, что я имею в виду – все мы учились в похожих школах. Он натужно засмеялся, сменил позу. В это момент я и заметил, то он плавно выворачивает правую руку. Что-то было в рукаве. А то, что куртку расстегнул, под которой ничего не было, – так это меня успокоить. Я сидел в кресле, положения не менял. Лезвие выскочило из рукава, как по мановению волшебной палочки! Он бросился, не стирая с губ оскала! Значит, сам решил это сделать, никому не доверял. Турок уже прыгал, чтобы вонзить нож в мое горло. Но мысленно я все отрепетировал. Вскинул сжатые ноги, и когда он навалился на них, выпрямил с мощным толчком! Шамиль, хрипло вскрикнув, полетел обратно, повалился в свое кресло, последнее опрокинулось, ноги Шамиля оказались выше головы, он по инерции перекувыркнулся, проделал впечатляющий разворот на триста шестьдесят градусов – и ударился головой об острый край тумбочки. Я было поднялся, отодвинул перевернутое кресло, но, подумав, опустился обратно в свое кресло, превратился в задумчивого созерцателя.

Это был поистине ювелирный бросок. Даже глазам не верилось. Шамиль подрагивал на полу, его глаза блуждали. Скрюченные пальцы тянулись к потолку, тоже тряслись. Он сделал попытку приподняться, но подломилась рука, рухнул обратно. Спорадичные движения стали замедляться, агония вступила в решающую фазу. Он дернулся еще пару раз и затих. А я сидел неподвижно, смотрел и слушал. Странно, даже сердце не екнуло. Шамиль не шевелился. В доме сохранялась тишина, и в подъезде никто не топал. Близнецы бы уже прибежали. Сидеть надоело, я поднялся и поставил на место перевернувшееся кресло. Опустился на колени перед телом. Шамиль благополучно отбыл в лучший мир. Ну что ж, удачного путешествия, Шамиль-бей. А меня можно было поздравить с первым трупом. Похоже, все ясно. У Турка после наших действий возникли сложности. Он чувствовал, что его низложат. Требовалось срочно избавиться от главного врага – хитростью, не посвящая в планы соратников. Зарезать на «переговорах», без свидетелей, по-тихому избавиться от трупа. Как избавиться? Вариантов немного, но есть. Вынести в ковре, сбросить с балкона. Но он не знал, есть ли наши люди в округе. Переместить в другую квартиру? Почему бы и нет? Что известно об этом доме? Затащить на чердак, переправить в другой подъезд. Позднее просто вынести, увезти в лес. При этом что-то подсказывало: Холода трогать не будут. Да он и не дастся… Теперь мне предстояло сделать то же самое – избавиться от трупа. Я на цыпочках подбежал к двери, прислушался. В подъезде стояла тишина. Вернулся к телу, осмотрел его. Товарищ был мертв, но череп не раскололся, кровь отсутствовала. Просто праздник. Я спрятал в карман выкидуху Шамиля, поправил тумбочку. Обошел квартиру с тряпкой, вытер все поверхности, к которым прикасался. Отыскал в прихожей на полке старые перчатки. Вышел на балкон, осмотрелся. С этой стороны никто не ходил. Вернулся в квартиру, вызвал по рации Уйгура.

– Все тихо?

– Да, Шериф, а у тебя?

– Я в квартире, рядом со мной труп Турка. Я не хотел, он сам набросился. Сейчас мигну светом, чтобы вы знали, в какой я квартире. Вас же двое?

– Да, Шериф, ну ты даешь… Хорошо, прием.

– Быстро осмотритесь, не сидит ли кто кустах. Стойте под балконом. Все, конец связи.

Этот олень был невыносимо тяжелым. Вроде жилы да кости, а вот надо же… Кряхтя, я подтащил его к балкону, открыл дверь, выволок наружу и не забыл плотно прикрыть за собой балконную дверь. Пришлось повозиться, прежде чем перевалил его через перила. Шамиль висел головой вниз, вытянув руки. Передохнув, я взял его за ноги, приподнял. Шамиль свалился с высоты второго этажа. Благо под балконом была земля, а не асфальт. Прозвучал сдавленный женский вскрик. Вот только этого мне не хватало! Я перегнулся через перила, прошипел:

– Эй, оттащите его… – Затем полез сам, перебрался чрез ограждение, схватился за тонкие балясины, съехал по ним. Ноги болтались в воздухе, хлипкое ограждение тряслось. Идея спрыгнуть была не самой удачной, но выбора не осталось. Второй этаж, высота небольшая, если хорошо сгруппироваться… Уйгур поймал меня, мы оба покатились по земле. Я вскочил – целый, невредимый. Подбежала Василиса, одетая во все темное, стала заботливо меня ощупывать.

– Ребята, вы такие же отмороженные, как и я… Василиса, ты какого хрена здесь делаешь?

– Шериф, лучше заткнись, – раздраженно прошипела деваха. – Я что теперь, испариться должна?

– Ты же просил взять кого-нибудь надежного, – оправдывался Уйгур. – А кто надежнее родной сводной сестры, гы-гы? Да не бойся, Васька сильная, сильнее некоторых… Ты сам скажи, на хрена ты Шамиля завалил? Прикинь, как нам это аукнется…

– Не аукнется, если успеем его убрать. Нет тела – нет дела, понимаете? Не думаю, что Шамиля будут упорно искать. Он никому уже не нужен, кроме прикормленного окружения, сбитый летчик, понимаете? Нужно оттащить его в машину и увезти подальше…

– Ух, ё… – схватился за голову Уйгур. – Ну спасибо, друг, что под расстрельную статью нас подгоняешь…

Работали лихорадочно. Труп они оттащили всего лишь до ближайших кустов. Нести его за руки за ноги было нереально, попробовали, бросили.

– Пьяных никогда не таскали? – критиковала нас Василиса. – Под руки его берите, поднимайте и вперед… – Она, взволнованная, металась вокруг нас, побежала прокладывать дорогу. Вдвоем, конечно, было лучше, чем одному, но все равно мы намучились. В итоге пристроили безжизненное тело, потащили. Ноги Шамиля волочились по земле, голова висела. Хорошо, хоть пахнуть еще не начал! Мы прошли по дорожке мимо зарослей молодых кленов, свернули на улочку, на которой стояла машина. Здесь все улицы и все дома были похожи друг на друга. Василиса куда-то испарилась – видимо, побежала к машине. С холодком в районе позвоночника я обнаружил, что рядом люди! У подъезда двухэтажного жилого дома стояли двое и курили. Вход в подъезд не освещался. Различались тихие голоса – мужской и женский. Когда мы тащились мимо, они перестали разговаривать. Это было плохо, очень плохо!

– Рустам, мать твою, и чего ты так напился! – вдруг услышал я громкий голос Уйгура. – Посмотри на себя, ноги совсем не идут! Серега, может, бросим его к той-то матери?

Я усиленно изображал пьяное мычание. В темноте не видят, кто мычит.

– Чего ты там бормочешь? – разорялся Уйгур. – Кого ты на… послал? Серега, врежь ему под дых! Да пошел он, алкаш хренов!

Местная публика, по счастью, не стала нами интересоваться. Двум существам разного пола больше нечем заняться ночью? Василиса подпрыгивала возле машины и задыхалась от хохота, хотя я не видел в происходящем ничего смешного. Разве что так, малость. Распахнула заднюю дверцу, и мы с дружными матами стали запихивать на заднее сиденье бедолагу Шамиля. Из образа не выходили, отпускали комментарии: «нажрался, сука», «просили же больше не наливать». Уйгур прыгнул за руль, я обежал машину и пристроился рядом.

– Эй, але, народ! – всполошилась Василиса. – А мне прикажете куда? Рядом с ним?

– Василиса, не будь такой мнительной, – вздрагивая от смеха, сказал Уйгур. – Обещаю, он не укусит. Эй, ты чего там, забастовку объявила? Садись, говорю…

Это сумасшествие и не думало заканчиваться. Ночь была в разгаре, мы катили по пустым городским улицам, приближаясь к южному выезду из Казани. Слава богу, город оборвался! Мы рассекали по предместьям, мимо окраинных жилмассивов, незавершенных строек. Побежали перелески, дачные поселки. Но вся местность была открытая, никаких условий, чтобы нормально спрятать тело! Ухудшилось качество дороги. Взвизгивала Василиса – на нее постоянно падал какой-то труп! За полверсты до глухого лесного массива нашу машину остановили сотрудники ГАИ! Это было уже полным маразмом! На обочине стояла характерно раскрашенная для госавтоинспекции машина, а возле нее прохлаждались два бездельника в форме. Уйгур ничего не нарушал, двигался с разрешенной скоростью. Но все же один из них подошел к проезжей части и махнул полосатой палкой. Уйгур ругнулся, стал машинально сбрасывать скорость. Гаишник проплыл мимо, машина останавливалась.

– Уйгур, ты охренел? – ахнул я. – Гони со всех ног…

– Так номер уже срисовали… – Мой приятель начал невыносимо тупить.

– И что? – ужаснулся я. – У тебя труп в машине, очнись, Уйгур! Что лучше – штраф заплатить или сесть пожизненно?!

Но машина уже остановилась. До Уйгура дошло, собрался резко рвануть. Пережал сцепление, двигатель заглох. Он начал лихорадочно работать ключом, Хваленый «Фольксваген» не заводился. Приехали, называется.

– Все, успокоились, – пробормотал я. – Что есть, то есть.

– Успокоились? – не могла угомониться Василиса. – Да вы, мужики, вконец охреневшие? Что мне прикажете с этим несчастьем делать?

Поскрипывали подошвы кирзовых сапог – приближалась судьба в лице ночного автоинспектора. «Может, и его убить? – мелькнула глупая мысль. – А затем и напарника?» Уйгур открыл окно. Инспектор представился, отдав честь: старший лейтенант такой-то, заглянул в окно, которое услужливо раскрыл Уйгур. Инспектор был немолод, многое, должно быть, повидал. Включил фонарь, осмотрел водителя, пассажира, переключился на сидящих сзади.

– Мы что-то нарушили, командир? – спросил Уйгур. – Ехали семьдесят кэмэ, не выпивали. Ну разве что вон тот, сзади, так он вроде и не за рулем…

Мы дружно посмотрели назад. Умора! Василиса обнимала Шамиля – возможно, и не целовала, но головой закрыла его «падающее» лицо, бормотала: «Ну что ж ты так нажрался, дурачок? Ведь я не этого хотела от тебя… Фу, какой ты гадкий, я больше с тобой, Рустам, не играю…» Это был, конечно, высший пилотаж! На что угодно пойдет человек, лишь бы не загреметь на пожизненный срок! Василиса трепала Шамиля за щеку, что-то бормотала, мурлыкала.

– Не обращайте на них внимания, товарищ старший лейтенант, – сказал Уйгур и как-то странно вздрогнул. – Любовь у них – до гроба, можно сказать… – И снова вздрогнул.

– М-да, бывает и хуже, – инспектор озадаченно почесал концом жезла ухо. – Права и документы на машину предъявите, пожалуйста.

И все время, пока он в свете фонаря неторопливо пролистывал бумаги, с заднего сиденья доносились чмокающие звуки и мурчание ненасытной кошки. Василиса явно переигрывала. Инспектор вернул бумаги, снова осветил заднее сиденье. Он что-то чувствовал, но не мог понять, что именно. А я уже понял – в салоне абсолютно не пахло спиртным!

– Куда направляетесь?

– Так на дачу в Ольховое, – охотно объяснил Уйгур, – оставим там подвыпившего приятеля с его подругой, а потом в Курицыно – там у моих родителей дача.

– Хорошо, – инспектор оторвался от стекла и неохотно козырнул. – Счастливого пути, будьте осторожны на дороге.

Мы отлетели метров на тридцать и только там расхохотались. За спиной отталкивала от себя покойника Василиса.

– Фу, гадость, гадость, уберите его от меня! – голосила она. – Ну все, мужики, трындец вам, ненавижу! Ренат, скотина, чего ты ржешь, как дебил?! А ты чего скалишься, Шериф? Сам его убил, а я с ним миловаться должна?! Ой, меня сейчас вырвет, остановите скорее машину!

– Родная, терпи, – вздрагивая от смеха, произнес Уйгур. – Дай хотя бы за поворот уйти… Ну ты и отожгла, сестрица, признаться, не о такой партии я для тебя помышлял. Но что поделаешь, совет да любовь, как говорится…

За поворотом он остановился, напевал под нос: «Остановите музыку, прошу вас я, прошу вас я, с другим танцует девушка моя!» Василису, проявившую смекалку и мужество, рвало в кустах. «Странно, что мы его в багажник не затолкали, – подумал я. – Ну ничего, со временем придет опыт».

– Дальше не поедем, – сказал я, осмотревшись. – В следующий раз точно не повезет. Гаишники совсем с катушек слетели. Давай-ка, съезжай с обочины – и вон в тот просвет. Лопата есть?

– Издеваешься? – фыркнул Уйгур. – Я должен был предположить, что придется избавляться от трупа? Ладно, есть лопата, – неохотно признался он, – Вернее, лопатка. Почти саперная. С зимы не вынимал, как этот гроб на колесах купил.

Движение на дороге почти отсутствовало. Уйгур аккуратно свел «Фольксваген» с дороги, протащился через кустарник. Если фары не включать, то с дороги машину не заметят. Василиса поняла, что мы задумали, и источала в пространство не самые литературные обороты. Шамиль за время путешествия живее не стал, мы вывалили его из машины, поместили на кусок брезента, который Уйгур отыскал в багажнике. На волокуше протащили тело через заросли молодой крапивы, спустили в ложок, зарастающий крапивой. Медная луна внимательно наблюдала за нами. Мы рыли могилу на островке, свободном от растений, яростно рубили корни. Копали по очереди, не жаловались, не стонали, прекрасно понимая, что глубина ямы прямо пропорциональна продолжительности нашего пребывания на свободе. Василиса сидела на пригорке и большей частью молчала. Свою историческую миссию она уже выполнила. Битый час мы копали эту могилу, обливаясь потом. Ночь пока не кончалась. По трассе изредка пробегали машины – всякий раз мы вздрагивали, ждали, пока растает гул. Выбраться самостоятельно из ямы уже не получалось, Уйгур подал руку, я вылез, отдышался, на четвереньках добрался до Василисы.

– Все, капец, граждане, руки отнимаются…

– А ты как хотел? – покосилась на меня Василиса. – Любишь кататься, люби и саночки возить.

Шамиля завернули в брезент, скатили в яму. Торчащие конечности утрамбовывали пятками.

– Ну все, дружище, покойся с миром и больше не шали, – пробормотал Уйгур и стал сгребать землю в могилу. Потом мы резали в стороне куски дерна, подтаскивали, выкладывали «мозаику» в тусклом свете фонарика. Работали тщательно, чтобы потом не мучило беспокойство. Дерн схватится, травка прорастет, и через месяц никто не догадается, что здесь могила. Мы мрачно курили, отдыхали.

– Обратно другой дорогой поедем, – заметил Уйгур. – Вдруг эти черти там еще стоят. Прикинь, Шериф, – он повернулся ко мне, в полумраке сверкнули его зубы, – сегодня впервые за много дней я видел, как ты смеешься…

Глава десятая

Незадолго до рассвета, уставшие как собаки, мы добрались до района – кружили окольными путями, пробирались через частный сектор. В квартиру я вошел крадучись, как вор, сунул грязную одежду в коробку для белья, на скорую руку помылся. Светка с мамой спали – вечером я предупредил их, что еду на вечеринку к друзьям, вернусь, возможно, утром. Как чувствовал, что «мирные переговоры» с Шамилем затянутся. Я рухнул в постель, проспал четыре часа, больше не смог, даже во сне психовал. К десяти утра прибежал в свой «офис». Холодов сидел под дверью, как бедный родственник, пил кофе из термоса. Мы одновременно издали облегченный вздох, нервно засмеялись. Холод выслушал мои «показания», схватился за голову.

– Все, больше ни слова… Нет, Шериф, никаких упреков, ты действовал правильно, тут дело такое: либо твой труп, либо труп Шамиля. Знаешь, может, и к лучшему, если грамотно выпутаемся…

Выйдя из дома номер четыре по улице Морфлот, он демонстративно медленно добрался до машины, постоял на свежем воздухе. Близнецы-телохранители мялись у подъезда, Холод видел их. Потом отступили в темноту, чтобы не мерцать в свете лампочки, потом опять возникли. Что-то долго отсутствовали главари, видно, затянулись переговоры. Прошло еще немного времени. Братья подались в подъезд. Холод воспользовался моментом, отвел машину на два квартала севернее, спрятал за мусоркой и бегом вернулся к четвертому дому. Неизвестно, проникли ли близняшки в квартиру (ключ вроде был у Шамиля), но вышли они обеспокоенными. Побежали к машине Холода – вернее, к тому месту, где она ранее была, распсиховались, обнаружив, что машины нет. Снова побежали в дом, возможно, выбили дверь, сильно озадачились, обнаружив пустую квартиру и отсутствие следов какой-либо драки. Ситуация действительно глупая – как хочешь, так и понимай. Потом они бегали кругами вокруг дома, ругались, один предлагал бежать за помощью, другой кричал, что Шамиль запретил это делать. Холод таился в кустах и сам ничего не понимал. В итоге мысленно пожелал пацанам удачи и припустил к машине…

Пришел заспанный Уйгур, и нас в офисе стало трое.

– Главное, создать убедительную версию событий и не путаться в показаниях, – глубокомысленно заявил я. – О том, что было, знаем только мы, еще Василиса. Надеюсь, не нужно никого предупреждать… – Я сурово воззрился на Уйгура.

– Василиса – могила, – огрызнулся тот. – Сестренка, конечно, с приветом, но не дура. Тут даже не парься.

– Хорошо. Тело Шамиля не найдут – это факт. Допустим, ментам нечем заняться и они начнут распутывать исчезновение Турка. Я мог в квартире что-то упустить из виду, но вряд ли это всесокрушающая улика. Кто-то из соседей теоретически мог заметить, что я сбрасываю тело с балкона. Чье тело и кто сбрасывал – вряд ли видели. Те двое, что курили рядом с домом… они точно не видели наших лиц, заметили, что просто тащили пьяного. Менты на трассе – если допустить, что до этого эпизода доведут расследование… Здесь сложнее, Уйгур предъявлял документы, инспектор видел наши лица. Но Турка Василиса прикрыла, и никто не докажет, что это был его труп. Все улики против нас – косвенные.

– Но кроме ментов есть еще молодежь с «Электроцентрали», – напомнил Холод. – И вряд ли многим из пацанов понравится исчезновение Турка. Все же действующий старшак. Если близнецы будут помалкивать, то может прокатить. Если сознаются или капнут ментам – будут проблемы. Турка по-любому будут искать, он же чей-то сын, брат… Да, ситуация запутанная – квартира пустая, все исчезли. Но ты-то здесь, живой и здоровый, а Турка нет – что первым приходит в голову? В крайнем случае стой на своем: да, была встреча, перетерли пару тем, пришли к обоюдному согласию. Ты ушел первым. Спустился вниз – пацаны тебя не заметили, потому что болтали где-то в стороне. Ты сел в машину, и мы уехали. Бред, но докажи обратное. Главное, упираться как баран: Шамиль был жив, когда ты уходил. А куда подевался – так ты же ему не нянька? Может, не было в ваших переговорах обоюдного согласия, Турок решил бежать, что спланировал заранее, и сейчас уже где-нибудь в Крыму бока отлеживает. Главное, не поддаваться давлению.

– Точно, – кивнул Уйгур. – Шамиль уже не король, чтобы из-за него жилы рвать. Те двое у барака видели не нас. Менты на дороге – нас, и что с того? Василиса подцепила на пьянке ханурика – так Василису мы к ментам и близко не подпустим. Все нормально, Шериф, не грейся. Начнутся неприятности – там и поломаем голову.

Вот спасибо, утешил! Но Ренат был прав, мы сделали все, что могли, оставалось только ждать. И делать вид, будто ничего не произошло.

День прошел в тишине и спокойствии. Следующий – тоже. Милиция в бронежилетах и с автоматами район не штурмовала. Вечером второго дня, когда мы всей поредевшей семьей дружно смотрели мультик про Аладдина, позвонил капитан Меликов.

– Вы прямо как черный вестник, – заметил я, – постоянно предваряете неприятные события. Что на этот раз – Шамиль готовит новую провокацию?

– Шамиль не может ничего готовить, потому что он пропал.

– В каком смысле? – не понял я.

– Полагаю, в буквальном. Шамиля два дня никто не видел. Люди, отвечающие за его безопасность, пожимают плечами. Беспокоится мать – представляете, у этого персонажа есть мать.

– У всех есть мать, – проворчал я. – Даже у Гитлера со Сталиным, говорят, были. Я не понимаю, капитан…

– Скажите честно, – собеседник понизил голос, – вы имеете отношение к данному событию – прямое или опосредованное? Мне просто интересно, я не собираюсь никуда заявлять.

– Каким же образом, капитан? Где Туркаев и где я? И не думаю, что я заинтересован в его исчезновении. Шамиль – хромая утка, он уже не тот авторитетный пацан, что был раньше. Если вместо него придет более опасный противник – мне это надо?

– Согласен, – допустил Меликов. – Но история загадочная. Зачем бы ему понадобилось пропадать? Да еще вот так бесследно.

– Появится еще, – предположил я. – Может, от дел своих отдохнуть решил. Или в бега, например, подался, узнав, что в окружении зреет заговор.

– Ну да, ну да, Андрей Андреевич… Возможно, что-то из этого и окажется истиной. Но пацаны теряются в догадках, милиция в курсе, и если завтра ситуация не прояснится, органам придется начать поиски. А вы, кстати, молодец, хорошо им навтыкали в прошлый раз. Я прямо болел за вашу команду. Контора в упадке, каждый из старшаков тянет на себя одеяло, и вряд ли в таких условиях будут планировать новые набеги. Здесь вы правы, вам не выгодно устранение Туркаева… Ну что ж, до новых сеансов связи, Андрей Андреевич.

В один из последующих дней на тусовке у футбольного поля я заметил Алису Тихомирову. Наверное, впервые – вне стен подъезда. Она проводила время с пацанами и их девчонками! Неужели так хотелось в банду? Я не поверил своим глазам, рассердился. Алиса прямо цвела. Лохматая, румяная, в мешковатых штанах и узкой тенниске, обтягивающей то, что еще не оформилось, она ничуть не выделялась из толпы, улыбалась, смеялась, даже неумело материлась. Я впервые видел, чтобы Алиса смеялась. Зачем ей эта компания? Ведь не дура же! Я отдавал себе отчет, во что ввязался и что возглавил. То, что я долго не проживу, – медицинский факт. То, что не будет образования, нормальной работы, семьи – тоже догадывался. Но у меня так сложились обстоятельства. То, что пацаны закончат плохо, если вовремя не соскочат, – тоже не тайна за семью печатями. Каждый решает за себя. Но эту неразумную девчонку мне было жаль. Она живо общалась со сверстниками, и сверстники отвечали тем же – видимо, уже знали, что эта девчонка проживает по соседству с Шерифом.

Очередная профилактическая беседа окончилась ничем.

– Прекращай, Андрей, ну пришла потусоваться, – оправдывалась Алиса. – Еще раз приду, там весело у вас. Ты мне кто, отец родной? Вы все равно девчонок к улице не пришиваете, они у вас существа низшего сорта…

Про Мамая не забывали, периодически навещали в больнице. Он мог шевелить одной рукой, поворачивал голову, речь не пострадала. Появлялась слабая чувствительность во второй руке – пока еще не двигалась, но на боль реагировала. С тем, что рука вернется в норму, врачи не спорили. Но это все – ниже пояса Мамай останется парализованным, и со временем конечности атрофируются. Долго держать его в больнице, конечно, не будут. Еще от силы пару месяцев – и домой, пусть путешествует по квартире в инвалидной коляске.

– Наслышан о твоих делах, Шериф, – шептал Мамай с толикой ревности. – Ты молодец, контору поднимаешь. Только не зарвись, а то больно будет падать. Присматривайся к кооператорам, что вертятся на рынке, но не руби сплеча… Вернусь домой через месячишко-другой, примешь консультантом в родную контору?

Я и не делал резких движений, присматривался к окружающему миру. Внезапно отличилась Светка, собственная сестрица. Стала пропадать, ходила вся таинственная, улыбалась без причины. Могла пропустить, например, ужин и даже не заметить. Позвонила классная руководительница, сообщила, что Светлана Шефер окончательно забила на школу.

– Минуточку, – не понял я. – Так вроде все забили. Каникулы же.

– Кому каникулы, а кому парко-хозяйственная неделя, – невозмутимо ответствовала классная. – И даже две недели. Приводим школу в порядок после девятимесячного набега орды. Полы, стены, окна, потолок… Я понимаю, что лето, солнышко, но хоть бы раз из вежливости заглянула.

– Как его зовут? – поставил я перед Светкой вопрос ребром.

– Его зовут «отвали», – отрезала Светка и приняла оборонительную позу. – Я даже не понимаю, о чем ты говоришь.

Следить за собственной сестрой было как-то не по-пацански. Нанимать частного детектива – это не у нас. Но со Светкой определенно что-то происходило, она буквально радовалась жизни, что было вообще не ее, и это сильно тревожило. Плавали – знаем. Ничем хорошим такое не заканчивается. В тот же вечер я выманил на площадку Алису, прижал стене и обрисовал тревожную ситуацию. У Алисы беспокойно забегали глаза. Я понял, что она в курсе!

– Андрей, не-не, я тут вообще не при делах…

– Говори, Алиса. – Я припер ее к стенке. – Это не стукачество. Светке сейчас хорошо, а потом будет плохо. И не спорь, ты в этих вещах не шурупишь. Учти, домой не пойдешь, пока не скажешь.

– Ну, я не знаю… – Девчонка сникла. – Нехорошо это… Ты не говори никому, что я тебе сказала…

– Алиса, клещами вытягивать?

– Ну, его Серегой зовут… – Алиса зарделась. – Ты не злись, у них нормально все, он хорошо к твоей Светке относится…

– Алиса, по шее дам. Кто такой Серега? Мне это имя ни о чем не говорит.

– Ну, ты его знаешь под погонялом Фитиль…

Я аж оторопел от такой наглости. На следующий день я подкараулил Фитиля, когда он, насвистывая, выходил из арки. Схватил его за шиворот, прижал к стене. От мощного воздействия у парня челюсти клацнули. Он чуть не врезал мне, не разобравшись. Но я перехватил его ручонку и тоже прижал ее к стене.

– Шериф… – Он как-то сразу все понял, щеки запылали.

– Ну привет, зятек, – процедил я сквозь зубы. – Острых ощущений захотелось? Вот тебе острые ощущения. Как считаешь, сразу тебя прибить или дать последнее слово молвить?

– Шериф, последнее слово… – Парнишка завертелся, как шашлык на шампуре, выпутался и отпрыгнул. Но в бега не подался, стоял, тяжело дыша, искал выход из сложной жизненной ситуации. – Шериф, я все объясню… – Он резко замолчал.

– Ну что же ты, продолжай, – ощерился я. – Давай, неси пургу, что ты не хотел, что само вышло…

– Да у нас ничего не было, Шериф! – возмутился Фитиль. – Я что, поехавший, что ли? Мне твоя Светка просто очень нравится… ну как…

– Как женщина, – подсказал я.

– Ну да. Да, блин… – Фитиль и сам начал злиться. – Шериф, да нормальный я, ты же знаешь. Родичи на месте, все такое, в техникуме на заочном учусь… Гадом буду, нравится, Шериф, она такая у тебя… – Фитиль не нашел сравнения, он сильно волновался. – Да я за нее горло любому порву, а саму даже пальцем никогда не трону…

Он возмущенно пыхтел, боялся, но не трусил. И отступать от своего не собирался даже под угрозой смертной казни. Я смотрел на него, и всякие мысли лезли в голову. Нормальный, в общем-то, пацан, видный для своих семнадцати, головастый, отчаянный – вроде бы из тех, что никогда не подведут.

– Ты бандит, Фитиль, – сказал я, – что́бы ты ни думал по этому поводу. И я такой же. И группировка наша криминальная. И плачет по нам не что-нибудь, а 77-я статья УК РСФСР – «Бандитизм». И я не хочу, чтобы из Светки выросло что-то подобное. Ты нормальный парень, Фитиль, но… не хочу. Забьют тебя где-нибудь в драке, и что?

– Да ладно, Шериф, ты что говоришь-то, – пробормотал Фитиль. – Обычный я пацан, ну детство с отрочеством у нас такие… Думаешь, книжек не читаю? Да я тебя в шахматы за три минуты разнесу. Светка такая дура, да? Связалась бы с пустым жиганом, ага, она у тебя умная… Чувствую же, что нравлюсь ей…

– Излагай тогда, герой-любовник, свои планы на жизнь. Колония – это понятно, а еще что?

– Без колонии, Шериф, – замотал головой Фитиль. – Технарь окончу – в институт пойду на радиотехнический факультет. Не поступлю – тогда в армейку, а когда вернусь – поступлю. Семью заведу, как все… Шериф, блин, ну в натуре мне твоя Светка очень нравится…

Я как-то быстро остыл, начал по-другому смотреть на вещи.

– Ладно, Фитиль, но чтобы без глупостей. Узнаю – просто зашибу. И никаких мне поцелуев и всего такого. За ручку взялись, по двору прошли – и все. И чтобы горой за нее, сторожил круглосуточно, и не дай бог со Светкой что-то случится…

– Слушаюсь, сэр… – Улыбка на роже этого пройдохи цвела от уха до уха.

– И бегом отсюда! – прикрикнул я. – Видеть тебя больше не хочу!

Все менялось в этой стране. Тяжело, со скрипом съезжало с мертвой точки, куда-то катилось. Власти делали вид, будто контролируют ситуацию. Принимали законы, позволяющие хоть какое-то время продержаться. Повальный дефицит довел людей до белого каления. Товаров по талонам на месяц не хватало. Как грибы возникали кооперативы, какие-то индивидуальные предприятия, товарищества, гражданам разрешили заниматься предпринимательской деятельностью – в свободное от общественного труда время. Начинался полный бардак. По-прежнему проходили какие-то пленумы, съезды – но словно в другом измерении. Физиономия генсека, заработавшего «народную» кличку Меченый, теперь уже бесила всех. Свежие выпуски журнала «Огонек» Виталия Коротича разлетались как горячие пирожки. Меня поражало: в нем конкретно проклинали коммунистический режим, но власти этого словно не замечали. По выходным после программы «Время», где по инерции прославляли успехи перестройки под чутким руководством КПСС, вся страна смотрела популярную программу «Взгляд» центрального телевидения. Листьев, Захаров, Любимов – эти фамилии знали даже детсадовцы. Они считались чуть не национальными героями. Только они говорили народу правду. Законы о кооперативах, об «индивидуалах» работали с пробуксовкой, но в принципе работали. Многие тут же разорялись, влезали в пожизненную кабалу, другие обрастали жирком, приобретали машины, квартиры. Это было непонятно, необычно, при живой-то советской власти? В пример приводился уже не братский Китай, где вовсю процветали кооперативы, но Дэн Сяопин уверенно вел миллиардное население к сияющим вершинам коммунизма. «Лихие» люди поговаривали: еще год, другой, и все конкретно покатится в пропасть, страна порвется на куски, Коммунистическая партия канет в Лету, и над обломками великой страны взойдет заря капитализма на фундаменте священной частной собственности…

А пока страна повально танцевала брейк-данс, толкалась в очередях, удивлялась товарам в кооперативных магазинах – особенно ценам. Весь этот депрессняк усиливался слякотной погодой, сволочными дождями, которые не смывали грязь, а наоборот, ее подчеркивали.

В Казани продолжали орудовать молодежные группировки. Пацаны мочились за асфальт, самозабвенно калечили друг друга, часто с летальным исходом. Самые умные озирались, пытались разобраться в ситуации. Порой спевались с властями, что не афишировалось. Существовала версия «казанского феномена» – происки чекистов с целью отвлечь молодежь от истинного положения дел в стране. И у каждой мало-мальски значимой бригады есть свой куратор от УКГБ. Может, и так, чего не знаю, того не знаю. Но лично у нас куратора не было, мне ли не знать? Менты присматривались – не секрет, тот же капитан Меликов со своим шкурным интересом, – но чтобы кто-то из «высших сфер» – не припомню. Видимо, не такой уж значимой была наша группировка…

В «Электроцентрали», как в любом приличном обществе, шла борьба за власть. Набеги прекратились. Детдомовцы вообще не подавали признаков жизни. Прошел слушок, что у них сменился директор и начались репрессии. Звучали тревожные сигналы – насчет очередной попытки властей избавить город от молодежных криминальных группировок. Капитан Меликов в телефонной беседе намекнул, что попытка серьезная. Сменились чины в УВД горисполкома, появились свежие лица в горкоме партии. Рота специального назначения при этом УВД теперь становилась батальоном. Усиливалась воспитательная работа в молодежных коллективах. Все это могло бы вызвать усмешку, но что-то реально происходило. В недрах райкомов комсомола формировались боевые комсомольские дружины. Об этом не сообщалось, членов команд качали в спортзалах, считалось, что они будут следить за соблюдением закона.

Пробный шар был запущен. Комсомольцы ворвались во двор в далеком Авиастроительном районе, заняли штаб местной конторы в подвале и объявили район «свободным от криминала». Они избили пацанов, всячески унижали. Когда к пацанам прибыло подкрепление и драка возобновилась, во двор въехали милицейские «РАФы», из них полезла публика с дубинками-демократизаторами, и началось побоище. Пацанов повязали. Главарей и еще человек десять отправили в СИЗО, завели кучу уголовных дел и даже дали им ход. Бандитизм, нанесение увечий сотрудникам правоохранительных органов. Видимо, в качестве эксперимента решили пересажать половину района. Не сказать что район стал свободным от преступности, но ощипанные пацаны ушли в подполье и как-то тихо там сдулись. Пока это не стало системой, данный случай сочли недоразумением.

Вокруг рынка на Танковой кипела активная жизнь. Народ рыскал в поисках чего-то приличного. На южной окраине района, недалеко от нового жилмассива «Молодежный» (территория уже не наша), в старом купеческом здании открылся ресторан «Дружба». Туда захаживали кооператоры, менты, не больно ладящие с законом граждане. Цены кусались, но кормили неплохо. Поговаривали, что директор возникал в поле зрения ОБХСС, но то ли откупился, то ли временно свалил с прежнего места работы. Мы присматривались, пару раз зашли с Каратистом, поели. Вокруг рынка открывались кооперативные кафе, магазины, в которых продавались якобы товары западного производства. Ржали Василиса с Ингой, примеривая поверх рубах «экономные» лифчики за половину зарплаты простого пролетария. Появлялся причудливый алкоголь, иностранные сигареты. С одним из владельцев такой точки я провел продуктивную беседу. «Для начала пять процентов, Михаил Аркадьевич, – не разорительно, согласитесь. Через три месяца – десять. Чисто для поддержания штанов наших пацанов. И не дай вам боже отравить своим пойлом хоть одного человека. Лично приду и сожгу лавку, а вам уши оторву. Счастливой коммерции, Михаил Аркадьевич». Кооператоры не роптали, в других районах было дороже. Еще один явился лично, вещал елейно, просил о помощи, расстилал передо мной свой план мероприятий, который называл мудреным западным словечком «бизнес-план». На законных (он подчеркивал это слово) основаниях гражданин Шафранов хотел открыть в квартале от рынка цех по варке джинсов. Вся страна сошла с ума с этими варенками! Берешь советские штаны, шаманишь с отбеливателем, и на выходе имеешь импортные варенки. Да еще с чекухами и кнопками, если по уму делать. У Шафранова имелось предприятие, наемные рабочие (типа по трудовым соглашениям), даже разрешение на занятие подобной деятельностью. Но полным дураком он не был и поступил правильно. Мы взяли предприятие под протекцию – за свой процент. Отдельно стоящий цех когда-то относился к автопредприятию. Теперь в нем бурлила другая деятельность. Мы ходили по помещениям, зажимая носы. Пахло едкой химией, сотрудники носили респираторы. На складе высились горы отечественных, никому не нужных штанов, которые после ряда манипуляций принимали вполне ликвидный вид.

– Фигней страдаем, Шериф, – ворчал Уйгур. – Не понимаю в этом ни хрена, пошли отсюда…

Сильно стесняясь, гражданин Шафранов выложил еще одну просьбу. Уж больно его нервировало предприятие конкурентов, расположенное в Советском районе. Качество продукции гораздо хуже, а подмяли под себя почти весь рынок. И вообще, жалкие, ничтожные личности. Не могли бы мои пацаны решить эту проблему? Скажем, за хорошую сумму. Несколько цифр новоявленный предприниматель написал на клочке бумаги и тут же его сжег в пламени разовой китайской зажигалки. Я популярно объяснил гражданину, что наша контора криминалом не занимается и лучше ему забыть о своих словах. Предприятие конкурентов загорелось через ночь. Стены из горючего материалы злоумышленники щедро облили бензином. Фабрика вспыхнула, как лучина. Горело красиво, полночи, даже дождь не помог. Пожарные заливали пепелище, но спасти предприятие уже не могли. Понятия не имею, кто это сделал, но с обещанной суммой гражданин Шафранов простился. После этого случая мы его называли ехидно – «Монополист». Милицейское расследование ничего не выявило – видимо, коротнула старая проводка, на замену которой кооператоры пожадничали денег.

Последствий мы не ощутили, в городе творилось и не такое. Конторы грызлись, милицейские сводки пестрели сообщениями о драках и жертвах. Но мы научились защищаться и даже зарабатывали. Внимание привлек ресторан «Дружба».

– Директор – Мамедов, – сообщил Каратист. – Тот еще гусь. Пацаны подсуетились, есть у меня один… на юриста, чудак, учится. Он навел справки. Сначала Мамедов возглавлял городской пищеторг, потом трест ресторанов и столовых, несколько раз привлекался за хищения. Но выпутывался, проходил свидетелем. Теперь отправился на вольные хлеба, открыл ресторан – как бы на паях с кучкой таких же жучар. Через подставных держит еще несколько точек в городе. Есть информация, что связан с людьми, продающими наркотики, и через свои увеселительные заведения отмывает деньги с продажи дури.

– О, это наш клиент, – ухмыльнулся Холодов. – Мы по-прежнему говорим наркотикам нет?

– Согласен, этого кекса надо пощипать, – обдумав ситуацию, сказал я. – Коррупционные доходы будут изыматься и все виновные понесут наказание.

Несколько дней мы наблюдали за рестораном, наводили справки, еще раз там поели. Предложение разнести заведение к чертям я с сожалением отверг. За Мамедовым могли стоять опасные фигуры. Собственно, и стояли.

– Не советовал бы вам проявлять интерес к ресторану «Дружба», Андрей Андреевич, – сказал в трубку капитан Меликов. – Это может быть чревато непредсказуемыми последствиями.

– Это угроза, капитан? – набычился я.

– Бог с вами. – Собеседник сухо рассмеялся. – Только глупец угрожает тому, кто ему платит. Это дружеское предостережение. Мамедов уже больше года в разработке УКГБ. Его пасут – плотно и ювелирно. От товарища тянутся концы не только в криминальные структуры, но и к представителям власти. А вы собираетесь туда вломиться, как слон в посудную лавку. Чекистам это не понравится. Надеюсь, не открою Америку, сказав, что за молодежными группировками также наблюдают, и ваша уважаемая лавочка – не исключение. Так что прекращайте, Андрей Андреевич, если не хотите оргвыводов.

– Ну допустим, – сказал я. – Тогда лишь один вопрос, капитан. Вы точно капитан? Иначе откуда такая осведомленность, особенно о том, что мы собирались заняться «Дружбой»?

– Успокойтесь, Андрей Андреевич, стукачей от вашей конторы у меня нет. Но есть некоторые знакомства, в том числе в Управлении КГБ по области… Я точно должен перед вами отчитываться?

Проект «Ресторация» пришлось закрыть. Пацаны разочарованно сопели, но все признавали, что до соперничества с потомками Железного Феликса мы еще не доросли. В конце июля неожиданно заболела мама. Поднялась температура, начались сильные боли внизу живота. Она жаловалась на них и раньше, но таких болезненных ощущений не было. Мы со Светкой всполошились, вызвали «Скорую», маму увезли, прооперировали. Я ничего не мог понять, что за болезнь? Вроде взрослые, чего шифруются?

«Миома матки, – наконец объяснила не по годам образованная Светка. – Доброкачественная, слава богу, опухоль. Но сильно затянула, скрывала боли. Все в порядке, это не рак, опухоль удалили. Говорят, у женщин под пятьдесят такое случается. Никто не обращается вовремя, тянут до последнего. Быстро маму не выпишут, больше месяца проведет в больнице – назначен курс лечения, который она не сможет получить дома».

Это был болезненный удар в спину. Я кинулся в больницу, пустили в палату.

– Правда ничего страшного, Андрейка, – улыбалась мама, сильно побледневшая и осунувшаяся. – Могло быть хуже, но успели, удалили очаг. Вернусь, не бойся, отдохну месяц-другой и вернусь. Здесь сносно кормят, телевизор есть. Андрюша, умоляю, не попади в историю. Следи за Светкой. А Светка пусть за тобой следит – я ее обязательно на тебя науськаю, когда придет.

…Мама уже неплохо выглядела, но лечение продолжалось.

– Ты знаешь, что Светка вчера ко мне приезжала? – спросила мама.

– Ну да, говорила.

– А то, что не одна приезжала, – говорила?

Нет, такого моя сестра не говорила. Судя по описанию, это был Фитиль.

– Странный он немного, – рассуждала мама. – Немного не такой, как бы мне хотелось, но в целом скорее понравился, чем нет. Веселый, общительный, знает много слов, одет почти прилично…

Я и сам не знал, как к этому относиться. Светке нравился Фитиль, она охотно проводила с ним время. Пацан разрывался – между домом, технарем, «моталовом» и «дружбой» со Светкой. Всякий раз, когда они попадались на дороге, я украдкой показывал Фитилю кулак – чтобы не расслаблялся. Парень, судя по всему, был настырный и по уши влюбленный…

Внезапно выяснилось, что долгое время у нас под носом работали цеховики! Предприятие располагалось в подвалах под действующей мастерской по переработке древесины. Более того – эта мастерская служила прикрытием. Въезжали, выезжали машины – куда и зачем, никто и не задумывался. «Лавочка» находилась на юге, в глуши вотчины Ильдара Мирзоева, и сам Каратист был не в курсе дела. В нормальных конторах это назвали бы некомпетентностью. Информация подтвердилась, наблюдателей заинтересовал фургон, выехавший ночью с территории мастерской. Рабочего времени не хватает? Стали присматриваться, прижали к стеночке женщину, вышедшую рано утром с территории. Гражданка перепугалась и все выложила, лишь бы ее не трогали.

– Прикинь, Шериф. – Уйгур был явно озадачен. – Ну да, пацаны не виноваты, они в экономику не лезут и ни хрена в ней не понимают. К тому же народ там трудится в годах, таких не трогают. Но все равно, такое не заметить… В общем, цех по пошиву, профессионалы трудятся на стыренном заводском оборудовании. Производят настоящую американскую джинсу. От «Монтаны» и прочих «Ливайсов» вообще не отличишь. Материал, чекухи, лейблы, строчка – вообще на высоте. Привозят фурнитуру, материал, все самое ходовое – а эти сидят и ночами строчат, повышенные соцобязательства принимают. Секретность полная, работницы нормально получают – и не дуры трепаться, даже семьи не знают, где они работают. А это по-прежнему уголовная ответственность вплоть до вышки – для руководства, во всяком случае. Прикинь, накроют их и сразу к нам – мол, на вашей земле, вы их крышуете. И доказывай, что вообще про них не знали…

Я разозлился – не передать словами. Шлея под хвост попала. Что за подстава на моем районе? И плевать, что они тут еще при Каратисте тихушничали! Решение принималось со скрипом. Сдать цеховиков борцам с хищениями социалистической собственности? Попутно ухитриться доказать, что мы не при делах? Тупо, у властей появится повод не только прикрыть нашу контору, но и всех пересажать. Да и западло стучать ментам. И где гарантия, что те же борцы с хищениями не знают про эту фабрику или не сами же ее организовали? Ночью мы ворвались на территорию деревообрабатывающей мастерской, перекрыли все выходы. Действовали тихо, но быстро. Сторож что-то вякнул, его огрели по башке и заткнули рот. Подвалы были глубокие, но вентиляция работала. У передовиц капиталистического производства было хорошее освещение, приличные условия труда. Шелестели швейные машинки, бесшумно работали станки по отрезке ткани. Царила нормальная рабочая атмосфера. Мы не вели себя как дикое племя, не сметали все с воплями на пути. Шли тихо, чтобы не потревожить работниц, самым симпатичным даже подмигивали. Начальник смены сидел в каморке в дальнем конце помещения. Пока мы шли, он успел кому-то позвонить. На столе лежал журнал «Бурда», который он просматривал перед нашим приходом. Щуплый, в годах, интеллигентного вида. «Зицпредседатель Фунт», – подумал я. Товарищ сильно волновался, косил на телефонную трубку, которую бросил как-то криво.

– Кому платите, гражданин? – строго осведомился я.

– Так это… – Мужчина сглотнул. – Бакинцу…

– Уже нет. Или будем тут все разносить, а затем дружно поедем в ближайшее отделение милиции? Вы догадываетесь, милостивый государь, кто перед вами?

– Да-да, я, кажется, догадываюсь… – У перепуганного работника от страха отвисла челюсть. – Не надо здесь ничего трогать. Но я не уполномочен принимать решения, я всего лишь наемный работник, вам надо поговорить с Бакинцем…

– Полагаю, вы ему уже позвонили? Отлично, подождем.

Минут через пятнадцать во двор мастерских въехала черная как ночь «девятка», закрылись ворота. Пацаны на той стороне докладывали: других посетителей нет. Пять здоровых лбов покинули машину и направились к двери в подвал. Их начали выбивать еще на входе. Замыкающий не успел войти внутрь, как его схватили за хлястик, дверь перед носом захлопнулась, а в голову прилетел мешочек с песком. Парня качественно контузило, он вытянул ноги. Еще один получил подножку на лестнице, чудом не проломил голову. Двоих вырубили внизу, где обрывались ступени. Все были живы, но… уже не бойцы. Пятый зашипел, стал махать кулаками. Я дождался, пока он перестанет это делать, чувствительно врезал под дых. Персонаж согнулся пополам, шумно выдохнул – как стакан спирта хватил. Видать, не очень умный – сжал кулак, за что и получил по черепу. Это был нокдаун. Беднягу подтащили ближе к свету, прислонили к стене. Он тяжело дышал, затравленно озираясь. Кровь стекала по лбу. Лет тридцати, чернявый, мордатый, из тех, кому бесполезно бриться – все равно будет небритым.

– Бакинец? – вкрадчиво спросил я, покосившись на старину «Фунта».

Тот судорожно кивнул. В цеху продолжалась работа, мы старались не волновать женщин.

– Салам алейкум, Бакинец. Шериф мое погоняло, слышал, наверное? Есть что сказать в свое оправдание?

– Да пошел ты… – Бакинец выплюнул сгусток крови.

– Ладно, пошел. – Я нагнулся и отвесил третий удар. Это был тоже нокдаун. Подождал, пока визави придет в чувство. – То есть в свое оправдание тебе, Бакинец, сказать нечего. Ладно, допускаю, ты здесь не главный. Ничего не свербило – замутить такой бизнес, не поставив в известность местных пацанов? Теперь это норма? Нет, дружище Бакинец, это неправильно. Мир меняется, но ничего в нем не меняется – соображаешь? Платить теперь будут не тебе, а нам, ты – отработанный материал. Начнешь возникать – будет больно. Так и передай своим патронам. Можно вас на минутку, уважаемый? – подозвал я мнущегося у двери «Фунта». – Спасибо. Вам тоже не мешало бы связаться со своим руководством и сообщить о некоторых изменениях в диспозиции. Жду парламентеров, так сказать. Производство временно закрывается, товар конфискуется. Текущую смену, дабы не нервировать персонал, разрешаю доработать. Жду три дня, после чего поступает сигнал в ОБХСС и не только. Можете идти, спасибо за внимание… Бакинец, ты еще здесь? Иди, собирай своих ратников и валите отсюда на хрен…

Глава одиннадцатая

Наверное, стоило мягче, но меня уже несло, злость захлестывала. Что это было? Новоявленное чувство вседозволенности, уверенность в себе и своих поступках? Почему я не сдал цеховиков со всеми потрохами – большая загадка. Навар не стоил возможных неприятностей. Вообще не надо было открывать этот ящик Пандоры!

– Вы опять что-то натворили? – предположил на следующем сеансе связи капитан Меликов. – Вами интересуются, о вашей яркой личности собирают и анализируют информацию. Я не могу быть вашим постоянным громоотводом, Андрей Андреевич. Я капитан, а не генерал, как вы изволили предположить ранее.

– Но все же ровно, – насторожился я.

– Все уже давно не ровно, друг мой… Как вам, кстати, такая новость: в вашей конторе завелась крыса?

– Да ладно, капитан, не шутите. – Я рассмеялся. Меликов молчал. – Эй, подождите, – забеспокоился я. – В каком это смысле крыса? – Он снова молчал. – Капитан, не томите, что происходит? Кто это? На кого он работает? На турок? Вы уверены, что ничего не путаете?

– Да, это вполне достоверная информация, – соизволил открыть рот собеседник. – Я не знаю, кто это. Могу лишь перерабатывать имеющуюся информацию и делать выводы. Ваша крыса не из низшего звена – особа, приближенная к императору, так сказать. Знает, возможно, не все, но многое, сливает информацию о вашей группировке и ближайших планах. Куда вы влезли на этот раз? К сожалению, не знаю, да и не хочу знать. Но зацепили вы тех, кого не следовало. Турки здесь ни при чем, они – пройденный материал, благодаря вашим молитвам. Это даже не КГБ…

– Милиция?

– Но не районная, тем более не с вашего опорника. Берите выше, Андрей Андреевич. Что вы знаете о комсомольских дружинах, где готовят тех же боевиков, но для выполнения более прикладных задач? К сожалению, в интересы отдельно взятых комсомольских и партийных товарищей я не посвящен. Данные интересы не всегда совпадают с линией партии. А рядовые участники дружин могут использоваться втемную. Вы в курсе усиления подразделений спецназа, приданных ГУВД горисполкома? Они взаимодействуют с упомянутыми дружинами, и я не стал бы игнорировать эту угрозу.

– Крыса работает на них?

– Думаю, да. Информация уходит в штаб молодежных дружин, находящийся в райкоме ВЛКСМ. Будьте осторожны, Андрей Андреевич. Не напорите очередных глупостей. Им нужен только повод, не забывайте.

Видимо, я считал, что у меня семь пядей во лбу. О том, что подвергаю опасности не только себя, даже не задумывался. Я был уязвлен и шокирован. Кто посмел? Разве такое возможно? Но, с другой стороны, грыз червячок: почему бы и нет? Ведь я особо никогда не интересовался, чем живут мои люди. Голова уже работала, искала решение. Я должен был выявить крысу, причем немедленно, пока она не нанесла невосполнимый вред. Алису Тихомирову я подловил неподалеку от подъезда, поманил пальцем. Она оставила в покое своих подружек, подошла. Я отвел ее в сторону, кое-что сообщил, попросил оказать услугу. Девочка сообразительная, справится. О том, что вовлекаю ребенка в опасную орбиту, я опять же не подумал. Но она ведь хотела в банду! У Алисы загорелись глаза, она прикинула, кого еще может привлечь, решительно кивнула. Я собрал костяк бригады в углу спортзала. Пацаны недоуменно перешептывались, пожимали плечами. Малышню и прочих посторонних я выгнал во двор, чтобы не мешали вести расследование.

– Пацаны, ситуация изменилась, – объявил я. – Долго объяснять, но с рестораном «Дружба» и товарищем Мамедовым нужно что-то делать. Ночью пойдем палить эту лавочку.

Наступила тишина. Присутствующие переваривали известие.

– Вашу-то мамашу… – прошептал Гуляш.

– Что-то случилось, Шериф? – осторожно спросил Уйгур. – В каком это смысле – палить?

– Спичками, – объяснил я. – Этой заразы в нашем районе быть не должно. Я так решил. Если в здании будет Мамедов – еще лучше. Пока свободны. – Я посмотрел на часы. – О сказанном – никому. Через час собираемся снова и обмозговываем детали. Есть колеблющиеся?

– Нет, Шериф, как скажешь, – пробормотал Колесников. – А что за кипиш? Мы чего-то не знаем?

– Да, вы чего-то не знаете, – отрезал я.

Время неторопливо отмеряло минуты. Я сидел один в «офисе шерифа», вертел свою звезду. В принципе это было неплохое метательное оружие. Остроконечное, плоское, хорошо сбалансированное, нужно лишь обзавестись соответствующими навыками. Японцы свои метательные звездочки называли сюрикенами – те имели, правда, четыре луча, но смысл тот же. В армии мы пробовали метать нечто подобное, иногда получалось.

В дверь вкрадчиво постучали, на цыпочках вошла Алиса, да с такой загадочной мордашкой, что я сразу понял: есть результат!

– Он позвонил… – прошептала девчонка. – Андрей, ты оказался прав, все верно рассчитал… За ним Гульназ следила, вошла в соседнюю будку, даже подслушала часть разговора…

Я мог попасть пальцем в небо, но попал именно в крысу! Не зря я дал им только час – за это время вряд ли куда-то съездишь. Но информация была горячая, ее следовало немедленно сообщить «кураторам». Звонить из дома? Думаю, крысеныш не стал бы это делать, разве что в крайнем случае. Таксофонов в районе было немного, и за всеми следили рекрутированные Алисой ребята. Самое простое, откуда можно было позвонить, – выстроенные в ряд телефонные будки неподалеку от школы. Туда и подался крот…

Через час все собрались тем же составом. «Уходим в гаражи», – сказал я. Пацаны переглянулись, но безропотно потянулись за мной. В гаражах на задворках моего дома было вполне приватно. Зеленела крапива. В одном из гаражей за открытыми створками возился одинокий автолюбитель, он оценил обстановку, быстро закрыл гараж и смотался. Без всяких преамбул я врезал Гуляшу по челюсти. До этого мгновения он ничего не подозревал, вел себя как все. Гуляш повалился в заросли жгучей крапивы, взревел благим матом.

– Ух, ё… – зачарованно пробормотал Анвар Аликперов по кличке Грузило.

– Э, Шериф, а какого хрена… – заволновался Баюн – для мамы и прочих родственников Айрат Фахрутдинов.

Остальные молчали. Удивились, но сообразили, что вряд ли я буду без причины мочить своих. Гуляш тоже все понял, аж позеленел.

– Вставай, – сказал я. – Долго еще лежать будешь?

– Шериф, подожди… Ты неправильно понял… – Перепуганный, обожженный крапивой, он начал подниматься, держась за саднящую челюсть. Я ударил второй раз и тут же, пока он не упал, – третий. Гуляш опять повалился, стал елозить, как по льду. Я нагнулся, перевернул его, ткнул мордой в крапиву. Он заорал, стал извиваться. А у меня от избытка чувств удесятерились силы, я рывком поднял его, стал наносить тяжелые удары. Если он падал, я орал: «Встать!» – и продолжал мордобитие. Гуляш даже не думал сопротивляться, понимал, что тогда вообще убьют. Я припер его к воротам гаража, лупил по физиономии, которая постепенно стала походить на спущенный мяч и наливалась фиолетом. Товарищи молчали, обступили нас, смотрели. Он снова упал, но как-то нашел в себе силы подняться. Больше ничего не говорил, нечего было сказать. Под тяжестью, как говорится, неопровержимых улик. Я провел еще одну серию ударов, он отлетел к воротам, сполз по стеночке. Глаза заплыли, из глазных впадин сочилась кровь…

– Э, Шериф, харэ, – бросил Уйгур. – Убьешь же.

Сидеть за это чмо в мои жизненные планы не входило. Я опустил руки. Что нашло? По костяшкам сочилась кровь. Слава богу, я забил его не до смерти. Гуляш ворочался, стонал.

– Шериф, прости, я не хотел… – выдавил он с таким усилием, словно рожал.

– Бог простит. Поднимайся, не жалоби нас. От конторы ты, ясен пень, отшиваешься. У тебя есть два часа, Гуляш. Чтобы по их истечении тебя на районе не было. Никогда. Мне плевать, куда ты денешься – хату снимешь, к родне переедешь. Но если тебя еще здесь увидят, то будут бить. Долго, упорно, возможно, ногами. Все, вали. Да шевелись, не испытывай наше терпение.

Он кое-как поднялся, заковылял прочь, обливаясь кровью. Пацаны угрюмо смотрели ему в спину.

– То есть, я так понимаю, «Дружбу» мы палить не будем? – неуверенно предположил Димка Колесников.

– Не будем, – покачал я головой. – Мы же не полные дебилы. У нас тут своя дружба – не предай, не заложи, будь верен ей до конца…

– В принципе ты добренький, – сплюнув, сказал Уйгур. – Морду набил и отпустил. Через неделю заживет как на собаке.

– Добренький, – согласился я, – Доброта – это мой главный недостаток.

– Подожди, он что, крыса? – наконец-то сообразил Холод. – Но это же Гуляш, свой в доску, он в махачах с турками вообще орлом был…

– Так это с турками, – вздохнул я. – Он ментам сливал информацию. И не просто ментам, вроде нашего участкового Петровича, а серьезным ментам – тем, что с райкомовскими дружат…

Формозу привели в гаражи через пятнадцать минут. Фатима была бледна как смерть, от всего отнекивалась.

– Шериф, я правда не в курсах… – бормотала она, покрываясь какой-то «трупной» сыпью. – Да чем угодно клянусь, Шериф – Аллахом, Христом… Он ничего такого не рассказывал, вел себя как обычно. Да это бред, Шериф, ты хочешь сказать, что я с ним заодно была? Я похожа на дуру, да? Да мне еще жить на этом районе…

Возможно, она и вправду ни о чем не знала. Гуляш не идиот, чтобы доверять бабе. Как она отреагирует – неизвестно. Девицу трясло от страха и обиды, она не играла.

– Ладно, шут с тобой, золотая рыбка, – сказал я. – Но под раздачу ты, Формоза, попадаешь, извини. Бдительность не проявила, крысятину не раскусила. Не ходи больше к нам, Формоза, договорились? Бить тебя девчонки не будут, живи на районе, как жила, но… не ходи. Не рады тебе будут. Сама понимаешь…

Девчонка заплакала, утирая слезы, но что я мог поделать? Законы улиц Верховный Совет не принимал, но они существовали и работали.

Я снова допустил ошибку. Гуляша следовало придержать, выбить из него все, что знал. Но что бы это изменило? Злой рок уже висел над нашим районом и надо мной лично. Все произошло вечером следующего дня, когда ничто, как водится, не предвещало несчастья. Но на душе было неспокойно, кошки скребли. Еще не смеркалось, но тучи висело низко, иногда из них что-то проливалось. Я сидел в своем офисе, вертел любимую звезду – это успокаивало. На стульях пристроились Василиса с Уйгуром, о чем-то шептались. Я не обращал на них внимания, обычный фон. Вдруг что-то насторожило. В спортзале шла разминка, кричала «мелочь пузатая». И вдруг возник дополнительный шум – резко, прямо обвалом. Комсомольцы-добровольцы налетели, как стервятники! Распахнулась офисная дверь, и в каморку чуть не строевым шагом вошел рослый парень лет девятнадцати. Хоть на плакат – осанистый, с ястребиным взором, на груди комсомольский значок, а на рукаве красная повязка. Он мазнул надменным взором прочих присутствующих и уставился на меня. За его спиной мерцали еще трое – пониже ростом, но из той же плеяды.

– Все, Шефер, закрывается твоя контора, – торжественно объявил неравнодушный активист. – Работает комитет комсомола и его боевое крыло. Сопротивление бесполезно. Открывай сейф – все его содержимое изымается.

– Дурак, что ли? – не понял я.

Как-то тоскливо переглянулись Уйгур с Василисой.

– Сам ты дурак, Шефер! – Комсомольский вожак немного замешкался. – Открывай сейф, говорю. Твоя лавочка закрыва…

Я метнул звезду – от себя, с вывертом кисти. Она пронеслась, как летающая тарелка, вонзилась двумя лучами активисту в шею. Заодно и потренировался. Последствия были так себе, все же не оружие. Звезда, задребезжав, упала на пол. На шее остались две черные отметины. Активист ахнул, схватился за горло, сделал страшные глаза. Стряхнув себя со стула, я перемахнул через стол, врезал ему по черепу. Гул пошел, словно в колокол долбанул. Активист, испуганно крича, отлетел к своим товарищам. Те тоже оторопели. Я подхватил с пола звезду, сунул в боковой карман ветровки.

– Уйгур, помогай! Василиса, к аппарату, общий сбор!

Не зря же так долго тренировались, чтобы быстро собирать народ! Я бросился на превосходящие силы противника, крушил кулаком чью-то челюсть, бил в живот. Вариант сдаться на милость победителей даже не рассматривался. Очнулся Уйгур, взревел, как буйвол, оттолкнул меня, принялся дубасить кулаками – и очень кстати, а то я быстро устал и пропустил удар в ухо. Мы вытеснили неприятеля из офиса. Такого сопротивления комсомольцы не ожидали, попятились, но сдаваться не собирались. Среди них были даже приличные боксеры, но в узком пространстве негде было развернуться. Снова нападение на клуб! Глупая шутка, повторенная дважды? В спортзале было относительно просторно. Мимо пронесся Уйгур с занесенным стулом, швырнул его в гущу противника. Мелькали перед глазами вражеские лица, мельтешили красные повязки. На их стороне был закон – пусть и с натяжкой, но им все спишется. Пацанва, тренировавшаяся в спортзале, слегка опешила, а теперь пришла в себя, да и наш с Уйгуром пример пацанов вдохновил. Тринадцатилетние подростки, как стая волчат, набросились на комсомольцев. Тютя прыгнул прямо с ринга, оседлал рыжего упыря, стал лупить по голове боксерскими перчатками. Махач вспыхнул с такой силой, что затряслось спортивное оборудование.

– Я позвонила! – закричала из каморки Василиса. – Сейчас будут!

Отлично! Комсомольцы пятились, кто-то припустил к лестнице. Уйгур схватил за шиворот «впечатленного» точным попаданием стула бойца, швырнул его на соратника. Бойцы ударились лбами – встретились, что называется, два интеллекта… Я пнул кого-то по ноге, добавил обжигающий в ухо, двинулся вперед. Остальные бросились за мной, улюлюкая, как ирокезы. Побитые активисты отступали по лестнице, кто-то орал: «Где застрял второй автобус?!» Значит, на автобусах этих чудаков возят. Хорошо, что не на танках… Мы выгнали эту гнусную публику в холл! Комсомольцы не стали разбегаться, как тараканы, дружно потянулись к выходу. Их лупили как попало и чем попало, выгнали на улицу. Пацаны, воодушевленные маленькой победой, бежали за ними, застревали в проходе. Снаружи, у входа в клуб, разгорелась настоящая баталия! Это было что-то масштабное, эпическое, подобного я еще не видел. Бежали пацаны с массива, орали во все воронье горло. Одновременно с дороги свернул автобус, подвалил к клубу. Из распахнувшихся дверей полезли активисты – такие же орущие, возбужденные, как и мы. Особо молодых там не было – молодчики лет по восемнадцать-девятнадцать. В глазах стало красно от нарукавных повязок. Так даже лучше, хоть со своими не спутаешь… Бились страшно, не на жизнь, а на смерть. Я уже слегка выдохся, но наносил удары, перебил носком голень какому-то разогнавшемуся воину. Орал благим матом Чича, катался со сломанной ногой по траве. Оступился комсомолец, не удержался на ногах, на него налетел, как коршун, мелкий Штирлиц, страстно пинал, не давая подняться. Тараном работал Грузило, сметал на своем пути зазевавшихся, за ним уверенно шли Дадай, Баюн, дубасили тех, кто осмелился подняться. Держались Холод и Тушкан, оказавшиеся в одной связке; Тушкан работал преимущественно ногами, шумно выдыхал после каждого попадания. Холод бился кулаками, криво скалился, под глазом набухал мощный синяк, а с губ стекала кровь. Припозднились Колесников и Фитиль, но филонить не стали – только подбежали, кинулись в самую гущу. Фитиль сразу же отправил соперника в нокдаун, принялся топтаться по его драповому пальто.

– Фитиль, отставить! – рявкнул я. – Бегом к нам, вытаскивай Светку из дома, увези в безопасное место!

Парень как-то замешкался, но не пропустил ни одного удара, выбежал из всеобщей свалки, крикнул: «Понял, Шериф!» – и припустил к жилым строениям.

Дрались, как взрослые, Тютя с Козюлей – мелочь, а туда же. Козюля отбежал к урне, выхватил из нее пустую бутылку, запустил точно в голову несущемуся к нему комсомольцу с перекошенным ртом…

В принципе наши уже выигрывали. Комсомольцы растеряли задор, стали отступать. Как по нервам – многоголосый вой сирен! «Уазики» съезжали с дороги, прыгали по ухабам. Хлынул мощный дождь, и все вокруг стало серым. Но это никого не заботило. «Бобики» встали полукругом, из них выпрыгивали вооруженные служители закона. Теперь они действовали грамотно – оцепляли всех участников драки. Приободрились комсомольцы, стали выкрикивать свои речевки. Все это выглядело крайне мерзко, несколько человек валялись в траве. Двое или трое вообще не шевелились. Менты стали палить в воздух, сужали круг. Началась паника. Улюлюкали парни с повязками. Я уже не владел ситуацией, что-то кричал, потом охрип. Кто-то находился рядом, другие пытались прорвать оцепление – возможно, отдельным удалось. Полетела еще одна бутылка, сбила с ног мента, он заорал от боли в отбитом колене. Остальные стали звереть, но палили пока в воздух.

– Все в клуб!.. – прохрипел я. – Защищаемся, пацаны…

В клубе нас, возможно, поджидала западня, но и на улице было еще хуже. Пацаны влетали в клуб, бежали через танцпол к черному ходу. Но и там были менты, гремели выстрелы. Начиналось форменное безумие. Отступать в спортзал было глупо, из него уж точно не выбраться. Холл заполнялся людьми – пацанами, активистами, ментами. Кто-то шибко умный пальнул из ракетницы! Видимо, сгоряча, перепало человеку. Хлопнуло наверху, за балясинами галереи, где находилась аппаратура, валялся какой-то хлам. Рядом было окно, задернутое тяжелыми портьерами. Никто не замечал, как наверху разгорается пламя, люди бились внизу. Меня пытались схватить двое, уложить на лопатки. Я отчаянно сопротивлялся, вырвался, засветил товарищу в глаз, отдавил носок его приятелю. Отбился, бросился помогать своим…

До дерущихся поздно дошло, что наверху бушует пламя. Огонь жадно пожирал легко воспламеняемые конструкции, горели шторы, потрескивал потолок, занимались стены. Сквозь звон в ушах доносились тревожные выкрики. Но не все понимали, что происходит. Бились тупо в прострации, вырывались из загребущих лап. Я никогда не видел, чтобы пожар так быстро охватывал строение. Все несущие конструкции, потолочные перекрытия были деревянными. Клуб – старый, изрядно изъеденный жучками, дерево рассохлось… Группу наших загнали в дальний конец танцпола, над пацанами пылала и трещала галерея… Все ухнуло так внезапно! Видно, давно к тому было расположено, а огонь лишь ускорил процесс. Горящая галерея обвалилась на людей – сначала перекрытия, потом пол, ограждение. Падала аппаратура, пылающая мебель. Теперь уже орали в панике все присутствующие. Спасать кого-то было бессмысленно. В этом аду невозможно было дышать, дым стоял столбом. В последнюю минуту драки чувствительно перепало по голове, я плохо соображал, двоилась даже серая муть в глазах. Люди толкались, кто-то падал. Удивительно, что я не оказался под рухнувшей галереей. Задыхаясь в дыму, тоже проталкивался к выходу. Здесь уже что-то можно было различить. Кашляющий Уйгур выволок из подвала бледную, как моль, Василису. На плече у него висела спортивная сумка.

– Шериф, ты здесь… – Он бросился ко мне. – Я общак забрал из сейфа, пропадет же…

Поддерживая Василису, мы бросились к выходу. Там стало не очень многолюдно. Навстречу кинулись менты. Не помню, чтобы я их бил, но вроде увертывался, оттолкнул кого-то, и он растворился в дымном облаке. Уйгур рычал, вырвал у мента пистолет, который тот едва не пустил в ход. Сыпались возмущенные выкрики, но все как-то смешалось, еле доходило. Я прохрипел, чтобы он выбросил эту чертову пушку, меня толкнули, я отстал от них. Когда я вывалился все же на улицу, дождь стоял стеной, крупные капли стучали по голове. Уйгур и Василиса улепетывали через лужайку. Уйгур так и не выбросил «ПМ», держал его в опущенной руке, на плече болталась сумка. Он совсем спятил! Я бросился их догонять, спотыкаясь о каких-то людей. Опять толкнули – сбили с курса. Менты высыпали на крыльцо, возмущенно галдели. Они стреляли, уже не в воздух. Свистели пули. Споткнулся Уйгур – как-то странно, на ровном месте. Рухнул ничком, сумка свалилась с плеча. Завизжала Василиса, упала перед братом на колени…

Когда я подбежал, исполненный самых скверных предчувствий, она выла, как волчица, пыталась перевернуть брата. Я похолодел – в затылке моего друга чернело входное отверстие. А из-под головы вытекала и смывалась дождем кровь. Я обернулся, менты бежали к нам – прорывались через дождь и мечущихся двуногих.

– Василиса, уходим. – Я схватил ее за руку.

– Уйди! – заорала она страшным голосом и так толкнула, что я опрокинулся на спину. Василиса все поняла, пришла в неописуемую ярость.

К нам бежали менты, вперед вырвался длинноногий сержант в распахнутой форменной куртке. Василиса закричала, как бешеная тигрица, схватила пистолет, который выронил Уйгур, стала в исступлении высаживать пулю за пулей. Я не успел отобрать у нее оружие, она за три секунды опустошила обойму. Научилась, на свою голову, стрелять в тире! Сержант, сотрясаясь после каждого попадания, покатился по траве и замер, разбросав руки. Это было «в яблочко» – сверкали мертвые глаза. Происходило что-то страшное, словно не наяву. Менты рассыпались, растерялись. К дому уже подъехал «уазик», загородил их на несколько секунд.

– Дура! – Я схватил Василису за руку, резко дернул. – Уходим!

Один я бы не справился. Она сидела на коленях, тряслась, ни на что не реагируя. В клубе бушевал пожар, было слышно, как валятся балки. Огонь наружу еще не прорывался, и вряд ли у него имелись шансы при таком дожде вырваться. Подбежал какой-то пацан, толкнул меня, толкнул Василису, подхватил сумку. Я узнал его только по очкам – Дениска-бухгалтер!

– Шериф, не спи! – завопил Денис.

Я опомнился. Вдвоем мы схватили за руки Василису, поволокли к проступающим в сумраке высоткам. Василиса пришла в себя, стала перебирать ногами. Мы перебежали открытое пространство, когда менты опомнились и снова бросились в погоню. Нас разделяло двести метров. Мы уже бежали по подъездной дорожке, свернули в арку. Василиса выла, закатив глаза. Мы пробежали арку, направляясь к гаражам, за которыми пролегал овраг.

– Дэн, ты молодец… – прохрипел я. – Вовремя подвернулся… Тебя искать не будут, они не знают, кто ты такой… Можешь куда-нибудь спрятать Василису?

– Да, Шериф… – выплевывал на бегу слова ботаник. – У нас есть однушка во втором доме… Там бабушка жила, но умерла два месяца назад, квартира сейчас пустая… Я мог бы туда съехать, да готовить не умею…

– Отлично… Давайте за гаражи, оврагом – и в свой дом… Запри ее, и чтобы никуда не выходила… Менты видели, кто стрелял в их сослуживца, будут искать…

– А ты, Шериф? – всполошился Дениска.

– Давай без меня… Мне здесь все равно не спрятаться, слишком заметная фигура, попробую их задержать…

Я выпустил из рук Василису, они с пацаном побежали дальше, скрылись за гаражами. Василиса оглядывалась – лучше бы не видеть эту боль в ее глазах…

Я развернулся, двинулся обратно. Голова пылала, тьма стояла перед глазами. Сотрудники милиции выбежали из арки, наставили на меня оружие. Я встал, поднял руки. Первый же, кто ко мне подбежал, треснул по макушке рукояткой пистолета. Сознание захлопнулось, словно книга. Ну капец, как я их задержал…

Потом все было мутно, память работала с перебоями. Выла пожарная сирена, галдели менты, их протеже с красными повязками. Я сидел в зарешеченной камере, рядом сидели другие. Был допрос, но там я просто гнал пургу. Куда побежала Василиса, не помню, кто ее сопровождал – не знаю. Впервые видел этого чудика. Опять мурыжили, я будто плавал в полузабытьи. Похоже, заработал сотрясение мозга или что там у меня в голове. Самое удивительное, что на рассвете меня выпустили. Допрашивали наши менты, а я давно подозревал, что они нам симпатизируют. Еще бы, кто делает за них половину работы? И участковый Карамышев – мужик, собственно, неплохой. По крайней мере, совестливый…

Светало рано, район еще спал. Я брел, как лунатик, петляя по дорожкам, сделал остановку на промежуточной лавочке. Ноги еле слушались. Когда я подошел к дому, уже рассвело. Идти домой не хотелось, я оседлал заборчик из заваренных труб, отделяющий детскую площадку от подъездной дорожки. Сидел неподвижно, погружаясь в оцепенение. Со стороны клуба тянуло гарью. Стены уцелели, но внутри все выгорело дотла. Я не хотел никуда идти, смотрел пустыми глазами в пространство. Подошла, пошатываясь, серая как мертвец Инга Мориц, села неподалеку. Глаза ее были мокрые, она вытирала слезы, судорожно вздрагивала.

– Олежка не выбрался, – прошептала Инга. – Завалило, когда там все рухнуло… Несколько тел увезли в морг – сильно обгорели, меня не пустили…

Из дома вышла понурая Алиса Тихомирова – похоже, девчонка даже не ложилась спать. Села рядом со мной, прижалась плечом. Я покосился на нее. Откуда Алиса всегда берется? Она не вымолвила ни слова. Мы сидели, как галчата на заборе, и уныло молчали. Подошел, прихрамывая, Дадай, тоже сел, пробормотав: «Эх, нарисовать бы вас». От парня мощно несло пепелищем, обгорели волосы на виске.

– Выпустили? – тихо спросил я.

– Меня и не впускали, – отозвался Дадай. – Самому сдаваться как-то стремно, а так хожу, никто не забирает…

Мы снова молчали. Хотелось курить, но где взять сигареты?

– Уйгур погиб, – глухо заговорил Дадай, – менты подстрелили. Холод из пожара не вышел. Грузило с ним рядом был, Баюн – все мертвы… Тушкан не выбрался, еще кто-то из мелких…Козюля визжал, вроде живым его видел… Димке Колесникову обе ноги переломали – прикиньте, обе… Только ползком может передвигаться…

– А Штирлиц что? – спросил я.

– Да этот всегда выкрутится, – отмахнулся Дадай. – Штирлиц же. Видел, как убегал. Его даже в ментовку не взяли…

Как-то крадучись подошел очкастый Дениска, пристроился на трубе неподалеку, бросил сумку под ноги.

– Это самое, Шериф, – покаянно начал он, – я, кажется, виноват, или… не знаю.

– Что еще? – вздрогнул я.

– Василису на хату привел, нас никто не видел. Думал, спать ляжет, а она давай буянить… Рыдала, сокрушалась по Уйгуру, даже на меня кидалась… Я ее уговариваю: мол, отсидишься, менты тебя тут не найдут, а потом что-нибудь придумаем, переправим в город или еще куда. А она заявляет: пойду ментам сдаваться. Я ей: ты дура? Сиди, мол, и не отсвечивай. А она: не хочу пацанов подставлять, против них теперь террор начнется, а мне все равно трындец, неделей раньше, неделей позже… Знаешь, Шариф, выскажу крамольную мысль: Василиса права. Сколь веревочка не вейся… В общем, поругался с ней, в ванную пошел, а она меня снаружи заперла и драпанула. Я в подъезд, а ее уже и след простыл…

– Кипиша нет, – подметил Дадай. – Значит, до ментовки Василиса дошла и все на себя взяла. Эх, судьба-злодейка, она же мента прямо-таки насмерть грохнула… Кстати, баба права, в такой ситуации только сдаваться, чтобы другим не навредить. Сделать что-нибудь можно, Шериф?

– Не знаю, – прошептал я. – Посмотрим. Сейчас адвокатов вроде можно нанимать – наймем…

– Да, кстати, – вспомнил Дениска, – на что адвоката нанимать собрался? Деньги забери. – Он кивнул на сумку у себя под ногами. – Это общак, который Уйгур обронил. Шесть тысяч триста двадцать два рубля. Я, кстати, ни копеечки не взял.

– Честный? – Я покосился на него.

– Не то чтобы… Просто боюсь сильно. – Парнишка передернул плечами.

– Спасибо, Дэн, ты молоток. Деньги не возьму, оставь у себя, спрячь хорошо. Со мной ситуация, знаешь ли, пока не ясна. Позднее разберемся.

– Ладно, Шериф, как скажешь.

– И снова все начнется, – прошептала Алиса. – Ты заметил, что люди, находящиеся рядом с тобой, долго не протягивают? Их убивают или калечат, или еще что… Рядом с тобой нельзя находиться…

– Почему же ты рядом?

– Не знаю, Андрей, – вздохнула Алиса. – Хорошо рядом с тобой…

– Лиричная же ты особа, Алиса… Ладно, люди… – Я вздохнул и стал слезать с заборчика. – Мы выжили, а значит, проблем у нас стало еще больше. Расходитесь, скоро народ пойдет. Нужно в себя прийти, все это осмыслить, погибших похоронить. Алиса, марш домой, а то мне твоя маман шею отвернет…

Я вошел в пустую квартиру, поблуждал по комнатам. На кухонном столе лежала записка. «Андрей, это Светка. Серега меня забрал, увозит в неизвестность. Говорит, что все нормально. Целую». Ниже – другим почерком: «Шериф, не парься и не менжуйся. Со Светкой все ништяк будет, зуб даю. Фитиль». Содержимое приписки несколько контрастировало с ее оформлением. Ровный каллиграфический почерк, ни единой орфографической или пунктуационной ошибки. Я отыскал сигарету, закурил, сжег в раковине записку.

Прозвенел дверной звонок. Я даже не вздрогнул, побрел открывать. За порогом стояли трое. Человек в милицейской форме, а за ним двое с автоматами и почему-то в касках. Видимо, из окопов вылезли.

– Шефер Андрей Андреевич? – сухо осведомился милицейский персонаж. – Капитан Сухарев, вторая рота специального назначения. Вы задержаны по обвинению в убийстве. Следуйте за нами и, пожалуйста, без глупостей.

– Ну вы даете, парни, – покачал я головой. – На хрена тогда выпустили?

Я не сопротивлялся. Менты позволили переодеться и под стволами автоматов спустили вниз, посадили в зарешеченный отсек милицейского автомобиля. Везли долго, куда-то на окраину Советского района. Я был индифферентен ко всему происходящему, даже конвоиры косились на меня с удивлением. Потом был бетонный забор, ворота, здание с решетками. Подвальное помещение, комната для допросов, интерьер которой мог быть и побогаче. Напротив сидел плотный мужчина с темными усами, посматривал то на меня, то в лежащее перед ним личное дело. У него было незлое, даже добродушное лицо, но по глаза смотрели холодно.

– Майор Галеев, – представился мужчина, закрывая папку. – Что ж, расскажите, Андрей Андреевич, как вы влезли во все это?

– А хрен его знает, товарищ майор, – вяло улыбнулся я. – Как-то влез. Может, сразу к делу?

– Можно и так. – Майор был спокоен как удав. – Вы обвиняетесь в убийстве Шамиля Туркаева.

– Глупости. – Я поморщился. – Не убивал я Шамиля Туркаева.

Майор придирчиво разглядывал мое лицо – видимо, искал в нем некие знаки. А я был уверен: труп Шамиля не нашли. Он так зарыт, что его и археологи будущего не найдут. Знали координаты его могилы только Василиса с Уйгуром, но Василиса будет молчать, она же не полная дура. А Уйгур… Остальные же улики и свидетельства – только косвенные.

– Убили, Андрей Андреевич, – вздохнул Галеев. – И следствие это докажет.

– Как скажете. – Я пожал плечами. – Это все?

– Нет, что вы. – Майор усмехнулся. – Вы также обвиняетесь в убийстве Романа Гуляева, более известного вам по кличке Гуляш.

Как в том анекдоте, если переиначить: «Ну этого-то я точно не убивал…» Очевидно, выражение удивления на моем лице выглядело искренне – майору это не понравилось.

– Его убили? – спросил я.

– Еще как, – кивнул Галеев. – Ориентировочно, вчерашней ночью, под утро. Где вы находились, если не секрет?

– Дома, – пожал я плечами, – Спал, знаете ли. Сестра может подтвердить.

– Которая тоже спала, – усмехнулся майор. – Снова будете изворачиваться, Шефер? Тело найдено на задворках улицы Чайковского. Череп Гуляева пробили монтировкой, которую нашли неподалеку. На ней отпечатки ваших пальцев.

А вот это был сюрприз. Последний раз монтировку я брал в руки в тот памятный вечер в клубе, когда Гульнур была еще жива. Гуляш заметил и подобрал – так сказать, на будущее? Уже тогда подрабатывал? Теоретически это было допустимо. А пальчики у меня откатали после памятного махача в сквере. У всех тогда откатывали. Пацаны ржали и пугали друг дружку грязными пальцами. А я еще подумал: достукался. А вообще, ирония судьбы: спрятал монтажку с моими отпечатками, которую потом нашли на его же трупе…

– То есть вы считаете, я огрел потерпевшего, выбросил оружие со своими отпечатками пальцев и спокойно уехал? Вам не кажется это несколько натянутым? Вы читали мое дело, должны понимать, что я не дурак.

– Ну, всякое случается, Андрей Андреевич. – Галеев даже не смутился. – И на старуху бывает проруха. Затмение, растерянность, банальный страх. Потом сообразили, но не возвращаться же? Значит, Гуляева вы также не убивали – невзирая на то, что несколькими часами ранее избили до полусмерти?

– Определенно не убивал, майор. Избить – одно, и кстати, он ушел с места избиения своими ногами. А убить – другое. Дураку понятно, что меня подставили. Но у вас же дураков нет? Признайтесь, товарищ майор, вас убедительно попросили сфабриковать дело?

– Его не надо фабриковать. – Майор язвительно улыбался, демонстрируя вселенское терпение. И это правильно – нервы даются только раз. – Вы совершили как минимум два убийства, я даже не говорю про организацию преступного сообщества. По совокупности это вышка. Думаете, не докажем?

– Докажете, товарищ майор, еще как докажете. Вот чем хороша наша следственная система – может доказать даже то, чего не было и быть не могло.

– А вот шутить не советую, Андрей Андреевич. – Похоже, я все же вывел его из себя. – Хотя что вам еще остается? Сейчас мы прервемся на пару часов, а потом продолжим, не возражаете?.. Конвой, увести задержанного!

Меня подняли на этаж и втолкнули в одиночную камеру. Хорошо, что в одиночную, драться ни с кем не надо. Топчан, параша, в окне решетка и «удивительный» вид на бетонную стену. Дверь захлопнулась, я сел, уставился в стену. И это все – отговорила роща золотая? Так быстро? Странно признаться, но единственное, что я чувствовал – это облегчение…

Примечания

1

Стиры (жаргон.) – карты.

2

Имеется в виду монтировка.

3

Марёха (жарг.) – презираемый всеми человек, изгой.

Content

Андрей Орлов
Честь пацана

Глава первая

Примечания