Эльдар Гуртуев

ПОХВАЛА ДОБРОДЕТЕЛИ

РАССКАЗЫ

День рождения

Перевод М. Эльберда

От первой пеленки до погребального савана верны человеку эти маленькие спутники всей его жизни. Они всегда рядом с человеком, они всегда идут с ним в ногу по всем его дорогам — гладким и прямым, пыльным и ухабистым, широким и узким. Мчимся ли мы, подгоняемые ветром удач, по благоустроенной магистрали жизненного успеха или плутаем по кривым тропинкам, утопая в грязи и проклиная день своего рождения, маленькие спутники ни на одном повороте, ни на одной остановке не оставляют нас в одиночестве. Чаще они бывают нашими друзьями, иногда — по нашей же вине — врагами. Однако они говорят о нас только правду. Лаконичную и бесстрастную правду. Причем, независимо от того, хотим мы этой правды или нет. Маленькие спутники нам приданы и преданы, как арабский конь своему седоку. Приходится и нам быть верными своим спутникам, ибо наша жизнь без них просто немыслима...

Речь идет о документах, которые оттопыривают наши внутренние карманы, занимают свои законные места в бумажниках и сейфах, в сумках и шкатулках, в портфелях и шкафах. И в каждом документе — имя, отчество, фамилия, род занятий, образование...

Едва успев родиться и заполучить себе имя, вы становитесь обладателем метрики — первого в нашей жизни документа — и с этих пор... пошло-поехало! Достигаете определенного возраста — паспорт, заканчиваете школу — аттестат, поступаете в институт или на работу — вам дают соответствующие документы, становитесь членом общества охраны природы или кассы взаимопомощи — опять документы! Удостоверения, свидетельства, дипломы, пропуска, членские билеты, обязательно трудовая книжка, а иногда и сберегательная, и все это с вашей фотографией, реже без таковой, но всегда с печатью (круглой, треугольной, овальной, прямоугольной) и, конечно, с подписью или с несколькими подтверждающими, что вы — это вы, и характеризующими ваше отношение к обществу и общества к вам.

Все мы, под луной родившиеся, находимся на строгом учете. А когда по воле «судьбы коварной и слепой» мы отправляемся туда, откуда еще никто не возвращался, учитывается и этот наш последний шаг. Правда, имена некоторых представителей рода человеческого продолжают жить и после смерти их владельцев. Эти имена снова и снова пишутся и читаются на тысячах (а иногда и миллионах) бумаг: значит, носители этих имен сделали при своей жизни что-то запоминающееся. Весьма и весьма запоминающееся. На годы, на десятилетия, на века...

Однако века всеобъемлющего учета не настали одновременно во всех частях мира подлунного. Это может вам подтвердить наш новый знакомый старый Биазурка, который впервые увидел свое имя написанным на бумаге, уже будучи зрелым джигитом с красивыми усами на загорелом лице и острым кинжалом на поясе. Было это в первые годы Советской власти. Тогда, собственно, ни один из граждан отдаленного балкарского селения не смог бы документально подтвердить ни своего имени, ни принадлежности к своему роду. Спустя какое-то время все аульчане, конечно, получили необходимые документы, а пока приехавший к ним на работу доктор решил сделать нечто вроде переписи населения.

Дом Биазурки оказался первым, порог которого переступил непривычный гость. Этот худой человек с маленькой медового цвета бородкой на узком лице смотрел на всех через продолговатые стеклышки, соединенные между собой проволочкой, которая каким-то образом прикреплялась к его переносице. Сероватый картуз с черным козырьком, белая рубаха, перепоясанная тонким ремешком, не новые, но блестящие ботинки и потертый, потрескавшийся саквояж свидетельствовали о том, что доктор — человек опытный, культурный и очень ученый.

Стоит ли говорить, с каким благоговейным уважением приняли доктора, если учесть, что людей столь благородной профессии в прежние времена горцы почти никогда и не видели!

— Дорогие друзья! — сказал гость. — Я приехал к вам, чтобы лечить вас от разных болезней. Но прежде всего нам нужно поближе познакомиться.

— Да будет ваша работа приносящей радость! — степенно откликнулся отец Биазурки, старый Заурбек.

— Да поможет вам аллах в вашем богоугодном деле, — добавила мать Биазурки и поспешила на кухню.

— Ну-с, начнем вот с этого джигита, — доктор обратил свой взор на Биазурку, стоявшего навытяжку у двери и смотревшего на гостя немигающими глазами. — Скажи-ка, братец, свою фамилию, имя, отчество.

— Доммаев Биазурка, Заурбеков сын, — громко выпалил молодой горец и с великим восторгом стал следить, как перо в тонких длинных пальцах доктора задвигалось и побежало по белой, как молоко, бумаге, оставляя за собой след, подобный крупным стежкам черной нитки.

— А теперь, дружок, год, месяц и число твоего рождения.

Биазурка смутился. Такого вопроса он никогда не слышал и не ожидал услышать. Он застенчиво потупил взор, словно крепко провинился перед доктором. Затем жалобно посмотрел на отца, потом на мать, которая только что вошла с чашей айрана.

Задумались и родители. Заурбек нахмурил брови, как в минуту, когда нужно принять какое-то важное и окончательное решение. Наконец он кивнул бийче[1].

— Скажи ты.

— Неудобно мне вмешиваться в разговор мужчин, — возразила она. — Лучше говори сам.

— Кому, как не тебе, лучше всех знать, когда родился твой сын, — настаивал Заурбек. — Скажи, не стесняйся.

— Да разве упомнишь! Ведь это было так давно, — вздохнула бийче. — Хотя, постой! Разве Аслан-эфенди не сделал тогда пометки в своем китабе?

— Ха-ха! — развеселился вдруг отец Биазурки. — Твой эфенди два с лишним года как удрал в Тюрк[2]. Теперь он там только и делает, что размышляет о дне рождения твоего сына! Постарайся вспомнить сама...

— Вспомнила! — почти закричала она. — В тот год Даутбиев сын, сильно пьяный, поссорился с приезжим приставом и застрелил его. А сам скрылся, и с тех пор о нем ничего не известно. А за день до этого Хауалият родила двойню. Оба мальчики...

— Да при чем здесь Хауалиятовы! Твой-то когда родился?

— Подожди, не перебивай! Твоя мать, да будет рай пристанищем ее души, молоко ей еще носила. А после, когда у малышей стали прорезываться зубки, Хауалият приходила ко мне просить кукурузы, чтобы в честь этого события сделать жырна́[3]. Полную чашу дала я ей из того запаса, что хранился у нас на семена. И деревья в саду уже цвели...

— Ты что-то, женщина, не о том толкуешь, — махнул рукой Заурбек. — Наш-то родился, когда снег был. А ты «деревья цвели»!

— А я и не говорю, что наш весной родился. Но меньше года еще оставалось. А лето было очень засушливое, и трава на пастбищах выгорала...

— Точно, — подхватил Заурбек. — Еще бычок Даутбия по недосмотру Далхата свалился со скалы и подох. Нашли его на другой день, когда туша уже раздулась.

— И Даутбий вместе со своим зятем до полусмерти избил бедного Далхата, младший братишка которого еще выхватил кинжал и кинулся на этих зверей. Обоих ребят потом арестовали и увезли в Сибирь. Так и не вернулись, несчастные, обратно.

— Известная история, — хмуро заметил Заурбек. — А через несколько месяцев чуть не засудили сына кумыка — жестянщика. Помнишь этого парня, который так хорошо говорил по-русски?.. Он все хотел спасти Далхата с его братишкой. Друг им был.

— Конечно, помню. Сын жестянщика в одно время был в Нальчике толмачом у большого судьи.

— Перед последней поездкой в Нальчик он к нам заходил...

— И еще хвалил мой сыр и желал, чтобы у меня родился крепкий здоровый джигит. Вот... — торжествующе возгласила мать Биазурки.

— Тихо, тихо, тихо, женщина! — осенило вдруг Заурбека. — Сейчас, сейчас... Вернулся сын жестянщика на третий день после рождения Биазурки. Мы встретились с ним в кузнице у Ахмадьи, и он рассказывал, как был на байраме у своих русских приятелей, которые отмечали первый день века! Точно так и сказал: «Первый день века!» А мы его не очень хорошо поняли и попросили объяснить. Мороз еще такой сильный был... Сколько дров я сжег у нас в доме! А ехать от Нальчика в наш аул верхом, да и на арбе тоже ровно два дня!..

— Пиши, доктор. Скорей пиши, — с волнением заговорил до сих пор молчавший Биазурка. — Я родился первого января тысяча девятьсот первого года.

Доктор деловито проставил сведения напротив имени Биазурки и посмотрел на Заурбека:

— А теперь начнем выяснять день, месяц и год рождения уважаемого тамады. Ну... хотя бы только год.

Заурбек съежился и обмяк, как горец над трупом своей единственной лошади. Он шумно вздохнул и, положив огромные руки на стол, тихо сказал:

— Пиши, доктор, пиши. Мы, старые люди, жили в те старые, аллахом проклятые времена, когда нас знали не по бумагам, а вот по этим самым рукам. А потому годом своего рождения я считаю тысяча девятьсот семнадцатый.

— Но, позвольте, — слабо запротестовал доктор, — отец не может быть моложе собственного сына...

— Может, ты и прав. Не пристало мне, простому крестьянину, спорить с ученейшим доктором. И все же счет своей жизни я веду с семнадцатого года. Пиши так.

Первая роль

Перевод Л. Лиходеева

В заоблачном ауле курсанты Ленинского учебного городка готовились к своему первому спектаклю по программе агитпохода.

Комиссар Сафар ходил по саклям и, горя очами, пояснял старикам новую форму деятельности Советской власти, именуемую «культурным делом».

Старики важно поглаживали бороды и молча слушали комиссара, как пророки, за которыми последнее слово. Но последнего слова не говорили. Они были мудры и полагались на коран, который не упоминал о «культурном деле», стало быть, не поощрял его, хотя и не осуждал.

Комиссар Сафар положился на революционный риск, поддержанный молчаливой мудростью аксакалов.

— Держись, Магомет, — сказал комиссар, положив руку на плечо главному артисту. — Этот день останется в памяти аула, хотя сейчас никто об этом и не подозревает.

— Меня убьют, Сафар, — сказал артист.

— Если ты хорошо сыграешь свою роль! — возразил комиссар. — Неужели ты не хочешь умереть за революцию? Или ты не джигит?

Артист печально посмотрел на свежий шрам, изуродовавший щеку комиссара, которому смерть за революцию была не страшна. Артист вздохнул — ему стало совестно и страшно: он не умел играть плохо.

Белые гребни далеких гор окружили аул. Серые облака дремали, прижавшись к утесам. А в теснине пробивалась через камни неуемная горная река. Она рвалась на равнину и неистово кипела, заполняя зловещим гулом все ущелье. Спокойное предвечернее солнце играло радугами над кипящей рекой.

— Посмотри, Сафар, — бодря самого себя, сказал артист, — природа позаботилась об оформлении нашей сцены. Не плох фон. А?

— Художник — что надо, — одобрил Сафар, — лучше не нарисуешь. Возьмем себя в руки, Магомет! Революция не терпит трусов!

Юные горцы носились по аулу и скликали правоверных на зрелище, которого сроду еще никто не видел.

Старый мулла не одобрял богопротивных лицедеев, но любопытства не превозмог. Правоверные молча кивали головами или снисходительно улыбались, слушая его беспомощную и неубедительную агитацию.

А когда появилось несколько уважаемых аксакалов, осмелели и те, кто никак не решался идти на богопротивное действо.

Старики заняли свои места. Расселись, подстелив под себя бараньи шапки, и юные горцы. Самые старшие зрители вели между собой неторопливые беседы, впрочем, с нескрываемым нетерпением поглядывая на большую скатерть, несомненно реквизированную у какого-то богача, — так ему и надо.

А за скатертью суетились молодые люди, приехавшие из Нальчика. Их называли странным и совсем непонятным словом «артис».

И вот когда «артисы» закончили свою подготовку, перед утомленными ожиданием зрителями с непродолжительной речью выступил комиссар Сафар. В его речи часто повторялось это мудрое слово «артис» и, того хуже, — труднопроизносимое и для самого Сафара слово «спектакль».

Комиссар Сафар высказался, махнул рукой и большая скатерть, распавшись надвое, поползла в разные стороны.

За скатертью белели гребни гор, серые облака прижимались к утесам, а спокойное предвечернее солнце играло радугой.

Перед зрителями стоял толстый бий, значит — враг, такой толстый, каким может быть только очень богатый человек, сожравший не одно стадо баранов.

На серебряном поясе богатого бия сверкал дорогой кинжал. Но сильнее кинжала сверкали его злые глаза, излучавшие яд ненависти.

Вот он расхаживает, этот бий, расхаживает, поскрипывая добротными сапогами, купленными не иначе, как в Нарсане, злобно кричит на молодого батрака, одетого в лохмотья, и грозится заколоть его кинжалом тут же.

Но молодой батрак, судя по всему, был не из пугливых. Он довольно громко возражал бию, говоря о справедливости, честности и равноправии, отчего бий впадал в бешенство и, придерживая непомерное брюхо, грозно наступал на дерзкого бедняка. Глаза его были полны ярости и гнева, а голос устрашающе хрипел.

Доселе молчавшие зрители стали заметно волноваться.

— Кончилась ваша власть, пауки-кровопийцы, — бросил в лицо богачу дерзкий батрак. — Натерпелись мы! Теперь настал наш черед! И земля, и вода, и пашни, и луга теперь наши. Они обильно политы нашим потом, значит — они теперь наши! Мы теперь хозяева жизни! Долой мировую буржуазию!

— Молчи, голодранец! — возражал бий. — Я кормлю тебя и одеваю, ты должен быть мне благодарен!

— Нет! — кричал бедняк. — Ты сам кормишься моей кровью и моим потом! Ты присваиваешь мою прибавочную стоимость! Ты сосешь соки из меня два года!

— Верно говорит юноша! — тихо, но строго промолвил самый мудрый аксакал, повернув голову к соседу. Сосед так же степенно поддержал его.

Краткая беседа двух самых уважаемых людей отворила страсти, успевшие накопиться в справедливых горских сердцах.

Страсти вырвались наружу:

— Правильно говорит!

— Верно говорит!

— Столкни ты его с горы, пусть катится до самого потока! Зачем переводить слова?

Радостью победы запела душа артиста. Грозные окрики толпы загнали его на самую вершину Царства Перевоплощения. Вчерашний батрак, он чувствовал классовую ненависть к толпе, ту самую ненависть мировой буржуазии, о которой рассказывал ему политически подкованный комиссар Сафар, но которую он раскусил только сейчас.

— Исчезни прочь, грязная собака! — заорал он, выхватив кинжал, чего делать не полагалось по ходу действия. — Я сверну вас всех в бараний рог, проклятые голодранцы!

Джигиты повскакивали с мест и схватили рукояти своих кинжалов.

— Что тут творится, джамауат? — величественно встал над народом самый мудрый аксакал. — Эй, джигит, не будь трусом да вспори ему, этому богачу, брюхо, набитое салом!

Гнилое яблоко угодило артисту в спину. За яблоком полетели камни, а палка огрела его по плечу, рука выронила клинок. Это было уже слишком опасно. Комиссар Сафар вскочил с места и поднял руки:

— Что случилось, джамауат? Или вы совсем лишились разума?

Лучше бы он этого не говорил. С задних рядов на сцену с визгом рванулся молодой джигит:

— Правоверные! Комиссар на стороне богача!

И, сверкнув кинжалом, вспорол брюхо ненавистного бия. Но не поганая кровь богатея хлынула из вспоротого брюха и не мерзкое сало, а понеслись из него пух да перья.

Джигит, брезгливо дернув орлиным носом, досадливо сунул кинжал в ножны.

Комиссар Сафар, мигом убедившись, что подушка была достаточно толcта, дружески обнял джигита:

— Не огорчайся, брат! Твой кинжал еще пригодится в борьбе с мировой буржуазией! Ты выдержал испытание.

И тогда самый мудрый аксакал встал рядом с Сафаром.

— Не нужно волноваться, — негромко сказал он. — Эти джигиты показывают события, которые совсем недавно были и на нашей земле. Показывают, чтобы молодые знали, а старые помнили. Доброе это дело.

Отвязывая распоротую подушку, артист нехотя спустился с вершины Царства Перевоплощения. По пьесе полагалось еще целых два отделения, в которых батраки побеждали ненавистных буржуев. Но кто станет ждать, когда можно сразу.

Зрители и артисты молча смотрели друг на друга. Комиссар Сафар начал хлопать в ладоши. И аул загремел от ударов могучих, тяжелых рук. И, говорят, не слышно было дальнего гула горной реки, ибо ладони гремели как могучий камнепад.

Над горами еще алел нежный отсвет заходящего солнца. А на другой стороне неба начали мигать бледно-желтые звезды. Слабый ветерок прошел по занавесу легкой волной.

— Что ж, для начала неплохо, — сказал артисту комиссар Сафар. — Это трудно начать. А потом — пойдет, если ты революционный артист, а не бурдюк с кислым айраном. В Верхнем ауле стреляли в артиста и чуть не убили. Я тебе не хотел рассказывать, чтобы ты был смелее. Но поверь мне — унесли по-настоящему раненного, истекавшего настоящей, собственной кровью!

А артист остывал от небывалого счастья, рассеянно слушал комиссара и начинал робко понимать, что велик не только перед бесстрашным комиссаром Сафаром, но, возможно, даже и перед самим пророком...

Застенчивая Аслижан

Перевод автора

Весна. Курорт. Садовая скамейка. И сколько угодно свободного времени, чтобы перекинуться словом с приятелем.

Один из собеседников, с седыми бровями, в белом костюме, снял с головы капроновую шляпу, вытер носовым платком вспотевшую лысину и обратился к соседу:

— Тебе сколько дней осталось?

— Еще много. Две недели. А время тянется, как арба с поломанным колесом.

— Вот уж нет. Кажется, глазом не успел моргнуть, и уезжать пора. Я бы не прочь еще недельку побыть. Оллахи, санаторий, что надо.

— Оставайся. Купи курсовку — и пожалуйста. Чего дома сидеть, если здесь лучше?

— Если бы врачи не настояли, совсем бы не смог приехать. Когда бы все женщины, которые носят платок, так ревновали, как моя половина...

— А моя сама меня отправила, — с видимым удовольствием ответил сосед белому костюму, подкручивая седые усы. — Поезжай, говорит, повидай людей, здоровье поправь. Правду сказать, соскучился я по ней. Полвека, считай, вместе живем, а вот соскучился...

— М-м-да, — многозначительно отозвался белый костюм.

— Годы у нее, конечно, немалые, — продолжал владелец седых усов, — женщины, они, оллахи, слабые все-таки.

— М-м-да, — повторял обладатель белого костюма. При желании это можно было перевести примерно следующим образом: «Попал ты, брат, под каблук своей слабой женушки и маешься без вины...»

— Жизнь наша без них была бы мрачной, как осеннее небо, — не сдавались усы.

— Разве не хватает стихов, что и ты принялся медовые слова говорить? Только то и знают наши поэты, что небесными ангелами их называть, да всякие сладкие песни петь... Оллахи, не отбивай хлеб у тех, кто понапрасну марает бумагу.

— Э, брат, отсталый ты человек, — седые усы дрогнули и воинственно приподнялись вверх. — И жесткий, как засохший чурек. Да посмеешь ли ты отрицать, что при одном появлении этих хрупких созданий лица наши озаряются радостью?

— Ну, уж нет! — седые брови сошлись на переносице и в этом хмуром положении остановились. — Может, насчет озарения я не в курсе, но хрупкими их назвать не могу. Если на то пошло, расскажу тебе про одну такую хрупкую да слабую...

— Рассказывай. Посмотрим, с чего это ты так невзлюбил женщин.

Белый костюм приосанился и начал:

— Давно это было. В одном из дальних аулов Баксанского ущелья жила, как о ней говорили, луноликая Аслижан. Косы черные, блестящие, как два звонких ручья, лицо белое, как снег на вершинах. А как выросла она до девичьих лет, стали дольше обычного задерживаться на ней горячие взгляды бравых джигитов ущелья...

Однажды, когда собран был богатый урожай нартуха, а сено сложили в скирды, во двор к отцу Аслижан нагрянули сваты. Хозяин, как водится, пригласил их в саклю. Гости вошли и церемонно расселись вокруг низенького столика, на котором в свое время был принесен в жертву не один круторогий баран, выпита не одна чаша бузы. Однако об этом успеется...

Так вот... Пока сидели в доме сваты, говорили о том, о сем, только не о деле, черноокая Аслижан не меньше дюжины раз появлялась с айраном. А когда крутой холмик из ароматных маслянистых хычинов осел почти до основания, гости переглянулись. Пора, мол, приступить и к главному разговору.

Один из сватов снял с гвоздя тяжелую баранью папаху. Молча дождался, пока луноликая молодая хозяйка пройдет поблизости, чтобы убрать со столика пустую посуду, и что есть силы огрел, извиняюсь, ее этой самой мохнатой шапкой.

Сами знаете, был у горцев такой старый обычай, аллах его ведает, кем и когда придуманный: если упадет будущая невеста от удара шапкой, еще год подождать надо. Чтобы, значит, укрепилась как следует. А устоит на ногах — в самый раз выходить замуж.

Итак, махнул он ее шапкой. Аслижан слегка покачнулась, однако упасть — не упала. Потом подошла к гостю поближе, улыбнулась ему самой обворожительной улыбкой из тех, что у горянок на такие случаи всегда заранее заготовлены, и ...тут раздался звук, похожий на ружейный выстрел. Да такой гулкий, что все соседи сбежались. А незадачливый сват на веки вечные остался туговат на левое ухо. Аслижан с неделю перебирала просо одной рукой. На том сватовство и закончилось.

Рассказчик ухмыльнулся и покачал головой. Опять снял капроновую шляпу и обстоятельно вытер лысину.

— Ну, а что дальше было?

— Да что... Все ее вздыхатели вскоре и разбежались кто куда. Даже поговорка появилась: «Смотри, не завернул бы я тебе по шее, как та самая Аслижан».

— Может, она и замуж не вышла?

Владелец белого костюма снова улыбнулся.

— Да нет, вышла. Очень даже неплохо судьба у нее сложилась. Сначала история со сватом облетела одно ущелье, потом — все остальные. Наконец, из Хулама заявился черноусый джигит. Парень, как парень, ничем не лучше и не хуже других: узкобедрый, широкоплечий, с орлиным взором.

Подала Аслижан гостю чашу с айраном, а сама стоит рядом, глаз не поднимает.

— Не сочти за дерзость, милая девушка, — говорит молодец, — уж не ты ли та Аслижан, о которой молва по всем аулам идет?

— Я, — робко отвечает Аслижан.

Покачал хуламец головой, вернул чашу, но ничего не сказал. А сам удивляется про себя: «Я-то, мол, думал, роста она огромного, могуча, как богатырь из племени нартов. На поверку вышло — тоненькая, хрупкая, стан стройный, румянец во все щеку. Что и говорить — необыкновенная девушка».

— Скажи, луноликая, — спросил он, наконец, — верно ли люди говорят, что в руке твоей сила неженская?

— Говорить все можно, — застенчиво улыбается Аслижан. — Однако, если ты из Хулама приехал, чтобы только это узнать, не назовут ли тебя люди бездельником?

— Не гневайся, Аслижан, — говорит джигит, — слышал я не только о силе твоей, но и о мудрости, а вот красоту твою, солнцу подобную, своими глазами увидел. И не жалею, что пустился в столь неблизкий путь.

— Что ж, посмотрим, так ли ты проворен в деле, как в ловких речах. Приготовь свой нож и поймай индюка во дворе. Пока я положу его вариться в котел, наруби дров и снеси к очагу.

Так сказала Аслижан и проводила гостя во двор.

Не пожалел хуламец ни сил, ни сноровки — рубил чинаровые кряжи, как тонкие хворостинки, только щепа летела. Надо сказать, был он не из хилых и крепость в руках имел немалую. Ударить лицом в грязь перед девушкой не хотел.

Оценила прекрасная Аслижан старания парня.

С тех пор и зачастил он в село. А однажды увез луноликую Аслижан в свой Хулам.

Закончив, рассказчик вопросительно посмотрел на соседа. Ну, как, мол?

— Да-а-а... За такой и я пошел бы хоть на край света. Где же теперь найдешь, чтобы и сила, и мудрость, и красота — все в одной. Однако хуламец тоже, видать, не простак был?

— Да уж видно.

— А жива ли теперь Аслижан?

— Жива и здорова. Восемь сыновей и трех дочерей вырастили. А внуков — не счесть. Никто не помнит, сколько их у нее.

— Повидать бы ее...

— Приезжай к нам в Герпегеж — увидишь. Только осторожно здоровайся, а то как бы ненароком ладонь твою не помяла, — седые брови дрогнули, видно было, что хозяин их вот-вот рассмеется — Не раз уж я на себе испытал эту руку, когда возвращался домой не совсем уверенной походкой...

— Постой, так ты?.. Так, значит, Аслижан?..

— Значит, — белый костюм опять приосанился. — Аслижан — моя жена, а я — тот самый хуламец. Так вот и живем. Приезжай непременно. Нет ей равных по части айрана, хычинов и нежнейшего рассыпчатого сыра, а насчет гм... хрупкости и слабости... этого, уж прости, не имеем...

Мост Герюгова

Перевод Л. Лиходеева

Герюгов помнил, что от станции до шоссе не очень далеко. А больше ничего не помнил.

Через перрон он прошел торопливо. Станция была незнакомой. Герюгов заставлял себя узнать ее, но не узнавал. У скверика он посмотрел на часы. Около десяти. Можно не торопиться.

Герюгов с детским восторгом вдруг обнаруживал знакомые дома и с недетской печалью отмечал, как они постарели. Они будто ушли в глубь улиц. Немного их сохранилось с давней поры его юности. Новые многоэтажные, стооконные, молодые дома, с широкими лоджиями, обрамленными плющом и виноградом, уже заслоняли их.

Раньше это был неприметный поселок, станцию которого не всякий поезд удостаивал остановкой. Сейчас это был нарядный новенький городок, выросший без него, без Герюгова.

Герюгов вышел к широкой трассе, поставил потертый чемоданчик, бросил на него плащ, вытащил из кармана гребенку и стал причесывать негустые поседевшие волосы.

Машины летели по липковатому гудрону. Герюгов провожал их глазами, не торопясь «голосовать». Он торопился и не торопился. Множество лет прошло с той поры, когда он покинул эти места. Что же лучше — торопиться или не торопиться?

Беленький с синими боками «Москвичок» вдруг остановился перед ним сам, без просьбы.

Герюгов смущенно проговорил:

— До Темир-Калы.

— О-о, это и в самом деле по пути, — сказал молодой шофер, будто обрадовался. — Нам, правда, дальше, но до Темир-Калы мигом доставим!

Молодая девушка, сидевшая рядом с ним, улыбнулась, когда Герюгов усаживался на заднем сиденье.

— Извините, папаша, из командировки или с курорта? — начал приглашать к беседе откровенно-компанейский шофер.

— Из Алма-Аты, — сказал Герюгов, глядя на чрезмерно длинные, но аккуратно зачесанные волосы парня.

Парень глянул на него через плечо и вновь уставился на дорогу:

— Ну, и как там?

Герюгов не ответил. В Алма-Ате у него когда-то родился сын, — пожалуй, сын теперь уже постарше этого. Но парень не ждал ответа.

— Зов предков, папаша! — беспечно заявил парень. — Все правильно!

— Темир-Кала — это райский уголок, — заговорила девушка. — Но там хорошо больше бабушкам и дедушкам.

— Моя мама тоже там живет, — рассмеялся шофер. — Уж сколько уговаривал переселиться к нам в город, не желает. Скучно, говорит, мне в городе. Смешно!

— Это, может быть, и верно, — примирительно сказал Герюгов. — Старость ищет покоя. А где же его найдешь? Кроме как на природе — нигде.

— А вы балкарец? — спросила девушка.

— А ты что, не видишь? — сказал парень и на миг обернулся к Герюгову. — Извините, у Нади есть такая привычка — неожиданно вопросы задавать. Женщины есть женщины...

Герюгов молчал. Многое изменилось на этой земле. Но уходящая вдаль волна рыжих колосьев и глубокое без единого облачка синее небо — не изменились.

Упругая лента черной асфальтовой дороги тянулась за горизонт, к Кубани. Там, за бугром, должен быть мост. Что они знают об этом мосте, веселые молодые люди, беззаботно переезжавшие через него множество раз!

— Остановите, пожалуйста, — сказал Герюгов, когда «Москвич» подлетел к мосту.

Парень притормозил, обернулся — не обижен ли старик?

— Мне бы хотелось постоять здесь, — смутился Герюгов. — А дальше — пешком. Недалеко ведь...

— А чего тут стоять? — пожал плечом парень. — Жара и ветер...

— Спасибо, молодые люди, — улыбнулся Герюгов. — Я тут пешком.

Синебокий «Москвич» загудел и умчался.

Лучи жаркого солнца полоскались в прохладных водах Кубани.

Мост врос в каменистые берега реки, будто не человеческая рука его сотворила, а сама мать-природа.

Герюгов погладил ладонью горячий металл и посмотрел вниз на вздрагивающую тень. Река проплывала под мостом осторожно и осторожно уходила дальше, как бы стараясь не шуметь.

...Изрядно потрепанный полк отступал через этот мост. Два грузовика, несколько зеленых подвод с ранеными. Тяжело ступают, опустив головы, усталые солдаты, потому что горечь отступления тяжким камнем давит на их плечи. Они выходят на мост, не замедляя и не ускоряя шага, и не замечают, что уже на мосту.

— Герюгов! К командиру батальона!

Кто это крикнул? Да, да, это крикнул тогда еще, давно, черноусый связной.

— Я строил этот мост, — сказал Герюгов. Сказал тогда — давно-давно, когда еще не было синебокого «Москвича» с этим веселым юношей. Он сказал это давно, когда еще был жив комбат.

Дым от сгоревшей пшеницы повис в воздухе. Земля и небо погрузились в зловещую тишину, будто тихо готовясь к новому сражению. Лишь всплескивала Кубань-река под нечаянным ветром. Это было давно. С той поры осталась только река.

Комбат подошел к бойцам, укладывавшим минные пакеты.

— Не грусти, Герюгов. Наступит и наш черед...

— Есть не грустить, — ответил Герюгов, не поднимаясь перед командиром потому, что был занят делом, которым лучше бы не заниматься никогда.

— Подними голову, джигит, — сказал мне еще живой комбат. — Вернемся — лучший построим!

Герюгов поднял голову:

— Жалко. Слышите — гудит. Будто чует свой последний час.

— Это не мост гудит, — сказал еще живой комбат. — Это танки гудят. Торопись, Герюгов...

Очень давно он тянул взрывной провод к окопу. Герюгов тянул провод, а пушки и пулеметы повернули стволы в сторону дремлющего пустого моста. Бойцы перешли через мост, обернулись и ждали, пока Герюгов протянет свой бесконечный провод.

Герюгов сидел в окопе, придавив головой руку, лежавшую на рукоятке взрывателя. Это он помнит. Но это было потом, когда еще был жив комбат. А еще до того, как комбат был жив, еще до того, как пушки уставились на мост, девушки, смеясь, бросали полевые цветы с моста вниз. У них были молодые крепкие ноги. Это было еще до всего: до пушек, до раненых, до взрывного провода, это было до всего, что было потом. Это было, когда грузовики везли хлеб через мост...

— Это не мост гудит, — сказал еще живой комбат, — это танки гудят! Не прозевай, Герюгов!

Он не прозевал.

Танки подошли к мосту, а он ждал, пока они решатся ступить на пустой мост. Он поднял голову и ждал.

И танки решились и ступили на железное тело моста. Герюгов, стиснув зубы, дернул рукоять взрывателя. Загремела и зашаталась земля. Это он тоже помнит. А потом рассеялся дым. Мост — в воде, а железные перила разорваны как нитки. И еще он помнит, что мост стонал, умирая.

Он помнит это хорошо.

Это было, когда комбат еще был жив.

И миновало время. И Герюгов снова услышал:

— Герюгов! К командиру батальона!

Это сказал черноусый связной, который был жив всегда.

— После бомбардировки и артобстрела расположения врага — немедленно обеспечить переправу! — приказал Герюгову комбат.

— Я взрывал этот мост, — сказал Герюгов, потому что это был другой комбат, который не знал, что Герюгов взрывал этот мост, и не знал, что еще раньше он его строил.

— Молодец! — похвалил этот другой комбат. — Хорошо взорвал! Торопись, Герюгов!

Это было давно, после пушек и раненых, но еще до того синенького автомобильчика с красивой девушкой на переднем сиденье.

Но это было после тяжкого отступления. Это было по пути туда — в Германию...

Герюгов посмотрел в бинокль на останки своего моста. Мост еще больше осел, словно пытаясь захоронить себя в синих волнах Кубани.

— Торопись, Герюгов, — крикнул новый комбат.

Это было давно.

После бомбардировки и артиллерийского обстрела расположения войск противника Герюгов начал наводить переправу. Он не дождался конца бомбардировки, это он помнит. Он не дождался конца артобстрела, это он тоже помнит. На той стороне реки еще рвались свои снаряды, когда Герюгов начал работу. Но какой получилась переправа — он не помнил. Она была как все переправы, cделанные на ходу. На них некогда было смотреть и некогда было их запоминать.

— Торопись, Герютгов! — приказал комбат.

Какой же была эта переправа?..

...Старик стоял у нового моста, стараясь припомнить, как же она выглядела, эта переправа, построенная им вместо моста, который он взорвал и еще раньше — строил.

Он не мог вспомнить.

Новый мост мешал ему. Новый мост, построенный без него, на месте его переправы, врос в берега Кубани, стянув их своей сталью.

Герюгов гладил его теплый металл, стараясь проникнуть в годы, ставшие десятилетиями.

Синебокий «Москвичок» завизжал тормозами.

— Вы еще здесь? — крикнул веселый парень.

Герюгов не понял, посмотрел на него, потом узнал и молча улыбнулся.

— А мы уже успели смотаться! — продолжал парень. Девушка наклонилась к нему и что-то шепнула:

— Мы бы вас отвезли, — сказал парень, мягко отодвинув девушку плечом, — мы бы вас отвезли, но мы очень торопимся.

— Ничего, — сказал Герюгов, — спасибо... Я — пешком.

И снова умчался «Москвичок», а Герюгов ступил на мост и пошел по нему... Девушки бросали цветы в Кубань, машины везли хлеб, комбат торопил Герюгова взрывать и другой комбат торопил наводить переправу, а он шел и шел по пустому мосту, и все, что было с ним в жизни, умещалось в трех пролетах этого моста...

Гармонистка Марзият

Перевод Л. Лиходеева

Звуки этой чудесной гармоники я слышу по сей день. А ведь столько лет прошло с того времени! Но мог ли я забыть эту светлую и радостную, словно первые лучи утреннего солнца, и чистую, как горный родник, мелодию гармоники? Она была торжественно-радостной, эта гармоника, и была она еще загадочно-грустной. Но была она всегда прекрасной.

Красивые, умные пальцы гармонистки бегали и останавливались, и я видел, как они разговаривали с гармоникой, и видел я, как гармоника слушала эти пальцы.

Гармонистка Марзият играла на этой гармонике. Так и говорили «гармонистка Марзият», а не просто «Марзият», потому что она была одна. И мне казалось, что, когда произносилось это имя, лица людей светлели, а слова звучали как приветствие.

Не случалось на селе свадьбы без гармонистки Марзият.

Мы с приятелем были в том счастливом возрасте, когда любовь мужчины таинственна и бескорыстна, мы были в том возрасте, когда мужчина чувствует, что самое главное — это носить и стеречь гармонику прекрасной Марзият. Родители не угнетали нас нравоучениями, и нам случалось до утра пробыть возле нашей Марзият, до утра оставаться счастливыми пленниками то ли ее гармошки, то ли ее самой...

Нарядно одетая молодежь не знала усталости, как не знал усталости крылатый исламей нашей повелительницы.

А радость, извлекаемая пальцами Марзият из знаменитой ее гармоники, не вмещалась на широком дворе жениха, она разливалась волнами на всю округу, погруженную в летнюю лунную ночь. И ночь становилась еще светлей...

Однажды мы заметили незнакомого парня, который чаще, чем нам хотелось, поглядывал на Марзият. Он был, в общем-то, красив, этот пришелец. У него были небольшие черные усы, ровный нос и внимательные, даже добрые глаза. Он хорошо танцевал. Быть может, поэтому девушки, танцевавшие с ним, с тайной надеждой ждали, когда он снова позовет их на танец. Парни нашего села, конечно, завидовали ему. Но он был гостем. И это обязывало всех наших парней относиться к нему с почтением, что было нелегко.

Итак, он слишком часто смотрел на гармонистку Марзият. Это видели девушки, танцевавшие с ним, и парни, сдержанно терпевшие гостя, и мы с приятелем.

Красивого с добрыми глазами пришельца мы возненавидели сразу. Какая-то непонятная тревога охватила нас, мы хотели, чтобы свадьба эта закончилась поскорей, чтобы Марзият ушла, потому что были в том возрасте, когда чужие усы и чужие взгляды уже раздирают сердце когтями ревности.

Мы возненавидели этого парня за то, что он был джигитом, а мы всего-навсего — юнцами, которых Марзият жаловала, как жалуют старшие сестры своих младших братишек.

Наконец, с желтым рассветом, закончился свадебный той. Марзият встала и поставила гармонику на стул. Подруги и восторженные хозяйки окружили гармонистку Марзият. А тот парень подошел и взял гармонику. Марзият заметила это и встретилась глазами с тем парнем. Встретилась и, ничего не говоря, вновь повернулась к подругам. А мы ожидали ее неодобрительного взгляда, потому что не хотели, чтобы он трогал гармонику.

Но этого взгляда не последовало, и мы встретили утро печалью.

После той ночи парень зачастил в наше село. Этот немногословный, но весьма настойчивый гость являлся к нам из Верхнего поселка всякий раз, когда случались свадьбы или привозили новые фильмы в клуб. Но мы понимали, что он ездит не кино смотреть.

В общем был он парень неплохой. Тем более Марзият при его появлении радовалась и не скрывала этого. И мы сами стали смотреть на гостя глазами нашей Марзият, постепенно привыкая к нему и прощая ему усы.

Парень этот оценил нашу благосклонность. Он доверял нам свои записки. От билетов в кино, которые он нам при этом покупал, и от конфет мы тоже не отказывались. Сначала мы, конечно, подумали, что он нас пытается подкупить, и даже возмутились. Правда, не на весь поселок, а между собою. Но Марзият сказала, что ничего в этом плохого нет. И мы стали покладистей. Чувствовали, что ей приятны конфеты, которые мы получали от того парня.

Став друзьями, иногда вчетвером спускались к речке. Мы с приятелем и Марзият с гостем. Садились на теплые камни, а он говорил не столько с Марзият, сколько с нами. Но мы с приятелем иногда оставляли их, а сами уходили подальше — тоже понимали, что к чему.

А в селе, конечно, заметили, что парень из Верхнего поселка влюблен в гармонистку Марзият. Значит, быть скоро свадьбе. У людей одно на уме — свадьба и свадьба. Тем более свадьба гармонистки Марзият!

Но время шло, а свадьба не намечалась. Наш общий друг что-то все реже и реже навещал нас.

— Где он? — спросили мы Марзият, потому что соскучились.

Марзият не сразу ответила. Она погрустнела и пожала плечами:

— Занят, наверно... Дела, наверно, мешают.

— А раньше что, совсем дел не было? — спросили мы напрямик.

— Он не любит тебя, — сказал мой приятель, — или совсем мало любит.

Она погладила его по голове, а он дернулся и фыркнул:

— Я не маленький!

— Да, ты не маленький, — тихо улыбнулась Марзият.

Мы проводили ее домой, больше ни о чем не спрашивая. Как-то раньше она сама по какому-то поводу сказала, что не надо задавать вопросы, когда человеку плохо. Мы помнили это.

Летние дни сменились дождливыми осенними. Они стали короче. Ближние холмы порыжели, а голубые вершины гор стали пасмурно-белесыми.

Мы теперь с утра до вечера сидели в школе или готовили домашние уроки. Мы и сами теперь не часто встречались с Марзият, хоть и жили по соседству.

В один из таких дней, а точнее — перед октябрьскими праздниками, нас пригласили в гости ребята из школы в Верхнем поселке. Это всегда так было — то мы их приглашали, то они нас.

Мы, конечно, поехали и до вечера веселились у них, пели, танцевали. А вечером отправились было домой. Но возле школы я увидел того парня. Он разговаривал с незнакомой нам девушкой. Мы подошли к ним, хотя и знали, что не очень вежливо отвлекать двух беседующих взрослых.

Он узнал нас сразу. И вроде бы обрадовался. По крайней мере, так нам показалось. Как-никак мы были старые друзья. Он спросил, как мы живем, как учимся и понравилось ли нам в Верхнем поселке. А мы ожидали, что он спросит о Марзият. Но он даже и не вспомнил о ней. А девушка слушала наш разговор и улыбалась нам как маленьким. Она тоже была, что и говорить, красивая. И то, что она была красивая, обидело меня и разозлило.

— Почему ты не спрашиваешь о Марзият? — спросил я.

Парню стало не по себе. Девушка посмотрела на него и веселее, чем надо, сказала, что ее ждут кружковцы. Она лгала, я это понял. Просто ей не хотелось видеть его таким, и она убежала.

— Потому не спрашивает, что уже не любит, — заявил мой прямолинейный приятель.

— С ней что-нибудь случилось? — испуганно и тихо спросил тот парень.

— Нет, не случилось!.. — сказал я громко и даже гордо. — А ты нехороший человек! Ты обманывал нас. Столько времени!

Я считал, что Марзият и мы — одно и то же.

— Не спешите, ребята, с обвинениями, — быстро заговорил тот парень. — Это не так просто, как вам может показаться. Что с того, что вы будете мне грубить? Как вам это объяснить?

— Чего там объяснять, — презрительно сказал мой приятель.

— Не спешите, юные джигиты, — уговаривал нас тот парень. — Попытайтесь понять меня. Не так все просто. Может, я ошибся... Может, потом придется каяться. Кто знает... Вы меня поймете... когда вырастете...

Он достал сигарету и поспешно закурил.

Мы молчали. Кто их, этих взрослых, поймет?

...Противные дождливые и ветреные дни кончились. Пришла долгожданная зима.

Мы катались на санках, бегали на лыжах — вообще зимою человеку живется веселее, чем в слякоть.

А Марзият мы видели редко. Она училась заочно в институте и часто выезжала в город.

Но мы все равно знали, что Марзият любит того парня из Верхнего поселка.

И вот случилось событие, которое, наверное, никогда не забудем ни мы, ни Марзият. Из Верхнего поселка приехали девушки и позвали гармонистку Марзият на свадьбу. Я сразу понял, что это за свадьба. И приятель мой понял. И Марзият тоже поняла. Но она была гармонисткой и поэтому поехала.

И тогда мы решили ехать с нею вместе.

Удивительно, что родители наши готовы были пустить нас с гармонисткой Марзият хоть на край земли.

— Не вздумайте наделать глупостей, — печально предупредила нас Марзият.

— Это подлость! — возмутился мой прямолинейный приятель.

Но Марзият улыбнулась:

— Успокойся. «Гость покладистей ягненка», запомни это правило.

— Они решили над нами посмеяться! — заявил я.

— Не вздумай раскрывать рта, мальчик, — вздохнула Марзият. — Это — свадьба, а мы — гости...

Она погладила ладонью планки своей прекрасной стозвучной гармоники.

Не часто, наверно, со дня сотворения мира гармонистки играли на свадьбе своего бывшего жениха. Но так или иначе, шумная горская свадьба началась.

Мы, как всегда, заняли свои места возле Марзият. Вот она провела своими длинными пальцами по планкам, и торжественная мелодия разлилась, как река в весеннюю пору. Вот озарилось бледное лицо гармонистки, как будто солнце взошло над горами, и появилась знакомая улыбка Марзият. Она умела улыбаться так, как будто до нее никто никогда не улыбался, ожидая, когда улыбнется она. Но все-таки это была какая-то другая улыбка...

Девушки плыли перед нею, как лебеди, молодые джигиты проносились перед нею, как джейраны. А гармонистка Марзият не видела их. Она слушала свою гармошку. Она слушала ее, тихо разговаривала с ней своими легкими пальцами, уговаривая ее не грустить.

«Этот торжественный свет, озаряющий счастливые лица, не озарит моего сердца, гармоника! Он не развеет мое горе, — говорили пальцы Марзият. — Но ты, гармоника, не грусти, не выдавай меня. Мы гости с тобою, мы только гости, а гости должны веселиться. Мы еще поплачем, гармоника, но не здесь. Мы поплачем дома наедине друг с другом, среди своих стен, которые так помогают плакать. Заслони печаль мою, гармоника, заслони ее весельем чужой свадьбы...»

Вот что говорили пальцы Марзият.

А гармоника внимательно слушала и заслоняла печаль гармонистки звонким щитом веселья, и радостный исламей покорял молодые сердца танцующих.

А мы сидели рядом, и сердца наши сжимались от того, что так хорошо никогда не играла еще гармонистка Марзият.

К полуночи пригласили на танец невесту. Из другой комнаты вышла тоненькая, чернокосая, луноликая красавица и прошла, одарив гармонистку Марзият благодарным взглядом. И с новой силой заиграла гармоника. Потому что танцевала сама невеста.

Мы, конечно, узнали ее. Мы не чувствовали к ней зла, а чувствовали жалость. Она танцевала, а пальцы гармонистки Марзият заговорили с пуговками гармоники.

«Не грусти, моя гармоника, — говорили пальцы Марзият. — Ее коса не гуще моей, лоб ее не белее моего, а щеки не румянее. Но невеста — она. А мы с тобою — гости на ее свадьбе. И мы должны радоваться ее счастью. Не грусти, гармоника!».

После этого мы не бывали с Марзият на свадьбах. Она уехала от нас навсегда, и люди говорили, что она счастлива, потому что давно уже хотели ее счастья.

Много лет прошло с тех пор. Новые гармонистки появлялись в нашем селе. Но только про самых лучших говорили: хорошо играла, почти как гармонистка Марзият. Так и говорили — почти...

Потому что так, как она, играла только она, и навсегда в сердце моем звучит веселящий душу и зажигающий кровь исламей гармонистки Марзият, а память глаз моих хранит ее улыбку, лучшую улыбку в мире.

Рассказ про старого осла

Перевод В. Кузьмина

— Бей его! Бей!

— Так его, эх-хе-хе!

— Бей лопоухого!

Камни, куски глины, острые обломки битого кирпича летели в него отовсюду. Попадали по спине, по ногам.

Его били и гнали. И прежний хозяин, которому он стал не нужен, и безусые юнцы, и женщины, идущие по воду.

Он убегал.

Не так резво, как в молодости, но убегал, гонимый каменьями и проклятиями, гонимый смертной обидой, горькой и безысходной, терзающей его старое ослиное сердце.

Один из камней попал ему в голову. Он чуть не упал. В глазах потемнело. Только ноги, как заводные, по привычке несли его все дальше и дальше, за околицу, где рос спасительный густой кустарник, в котором можно было укрыться от побоев и оскорблений.

Старый осел давно уже не доставлял хлопот своему хозяину. С того самого дня, как прогнали его за ворота родной усадьбы, исхлестав хворостиной. Иногда он по забывчивости возвращался домой, но прежний владелец все больше зверел, хватаясь за что попало.

И ослабевшее доброе животное научилось понимать, что, вопреки законам божеским и человеческим, приходить сюда вовсе не следует.

Куда же деваться? Где укрыться от палящих солнечных лучей в летнюю полдневную пору, от студеного ночного ветра зимой, насквозь продувающего ущелье?

Не было ответа на этот вопрос.

Тяжко было осенью, когда над долиной повисала свинцовая хмарь и ливень сплошной стеной накрывал и аул, и кусты за околицей, и свалку, где находил себе приют бездомный осел.

Тугие струи дождя бередили незажившие раны, пронизывали болью и холодом. А когда дождь утихал и свалявшаяся шерсть высыхала, еще долго ныли ссадины и ушибы, слезились глаза.

Но все это еще можно было терпеть. Самым страшным оставалось горькое сознание того, что больше он никому не нужен.

Почему так случилось, он понять не мог.

Но чувствовал, что в нем есть еще силы, чтобы возить дрова из лесу, увесистые и душистые копны сена, катать на спине шумливую детвору, как бывало в давние славные времена.

Он с младенчества был приучен к работе, к сельскому труду, такому разному и нужному людям. И теперь тосковал по нелегкому, но всегда необходимому делу.

Нрава он был спокойного и покладистого. Никто не помнил, чтобы он лягнул или сбросил кого-то со своей широкой надежной спины.

Сейчас его гнали от любых ворот. Лишь в колючем терновнике, рядом со свалкой, никто не трогал и не обижал осла. Здесь же находил он скудную пищу, копаясь в отбросах.

Труднее всего было зимой. Когда выпадал снег и первые морозы схватывали серебристым ледком траву и ветви деревьев, он, скользя копытами, поднимался по крутой каменистой тропе до заброшенного коша и там коротал длинные зимние дни и ночи под прохудившейся кровлей, пожевывая лежалую прелую солому.

И ему хотелось навсегда уйти из жизни, тусклой и тягостной, как та почерневшая солома.

Но он не знал, как это сделать. Не знал — и все тут, хотя жизнь вконец ему опостылела.

Как-то утром старый осел заметил, что небо над долиной стало синим, потеплел воздух, побежали с гор ручейки талой воды, а под застрехой вдруг поселились скворцы.

Пришла весна. Яркая, долгожданная.

Осел заторопился вниз, в аул, к людям, забыв о побоях и издевательствах, подгоняемый жаждой вновь увидеть весеннюю суету, услышать знакомые голоса, почувствовать запах дыма.

Жизнь становилась желаннее, потому что была весна.

Но прошлогодняя история повторилась. Снова в него швыряли камнями и грязью, снова осыпали незаслуженными оскорблениями.

Не успел он появиться на полянке возле сельмага, как подвыпившая компания молодежи, стоявшая там, мигом растеряла все свое добродушие и веселость.

Здоровенный парень в расстегнутой куртке, увидев осла, подбежал к грузовику, открыл дверцу кабины, сел и завел мотор. Вот теперь-то он на славу позабавит дружков. Грузовик дрогнул и двинулся на осла.

Спрятаться негде на открытом месте. По обеим сторонам улицы — длинные ряды каменных, кирпичных и железных оград. А бежать — разве убежишь от машины?

Громыхающее чудище каждую секунду угрожало сбить с ног, смять, раздавить... Оно подъезжало вплотную, ударяло в бок перепуганного задыхающегося осла и откатывалось, чтобы тут же опять напасть.

Приятели пьяного шофера давились от смеха.

А старый осел, которого покидали последние силы, ждал либо смерти, либо конца этого ужасного представления.

Теперь только извечный инстинкт самосохранения заставлял его передвигать налитые тяжестью ноги.

С тех пор он больше не появлялся в центре аула. Изредка подходил к дому, где жил бывший его владелец, останавливался, стараясь не привлекать к себе внимания, и с наслаждением вдыхал знакомые запахи. Потом возвращался в терновник.

Однажды в сумерки хозяин увидел осла сквозь решетчатую ограду.

— Чтоб тебя, проклятого, волки задрали! — с досадой прошептал старик и побежал в дом.

Осел понял, что в этом злобном шепоте таится угроза, и бросился прочь. Когда хозяин вышел с ружьем, на улице уже никого не было.

Дни тянулись монотонно и нудно, безрадостные и пустые, словно нехотя сменяя друг друга. Старый осел испытывал все ту же давящую тоску одиночества, тяжесть безделья и собственной бесполезности. Он часто выходил из кустарника и подолгу стоял у тропинки, ведущей к мосту. Здесь проходили люди, потому что по другую сторону реки раскинулся курорт с красивыми большими домами и парком.

Веселые, нарядно одетые люди не спеша прогуливались по тропе, останавливались у перил и смотрели на бегущую внизу реку, где на каменистом берегу резвилась детвора. Загорелые мальчишки прыгали в воду, потом лежали, распластавшись на нагретых солнцем плоских валунах.

И взрослые, и малые веселились и отдыхали. Они были счастливы, эти люди.

Тем больнее было старому горемыке-ослу, всеми забытому, никому не нужному.

Он неподвижно стоял в полудреме, и в голове его проносились смутные картины прошлого, похожие на сон, на волшебную сказку.

Мало, очень мало было тогда автомобилей, сияющих крашеными блестящими боками, и люди с уважением относились к терпеливым работящим животным. Без них они не представляли себе жизни.

Ослик был маленьким и смешным. Тонконогий, с мохнатыми оттопыренными ушами и огромными, как черные сливы, выпуклыми глазами, он беззаботно семенил возле своей матери, припадая к ее теплому боку в ожидании ласки.

И его ласкали. И старики, и несмышленые дети. Всех восхищали его выразительные большущие глаза, полные любопытства, его упругие лохматые уши.

Когда хозяин отправлялся в лес за дровами, ослик задорно топотал рядом, забегал вперед и, отставая, бегал вокруг повозки, смешно подрагивая нетвердыми ножками.

Щедрое солнце просвечивало сквозь кроны чинар, трезвонили птицы, было легко и свободно.

Понемногу его начали приучать к работе. Правда, ему не очень понравились седло и тяжелые вьюки — от них побаливали спина и шея, — но зато как приятно было потом отдохнуть, гордо сознавая, что дело сделано, и он вел себя молодцом.

Вырос он сильным и крепким, работа приносила ему больше удовлетворения и радости, чем усталости.

Хозяин не обижал его. Не бил. Кормил свежим духовитым сеном, иногда поглаживал мозолистой рукой его теплую сильную шею и нашептывал на ухо слова ласки и благодарности. Он понимал эти слова. Еще бы! Разве можно не понять добро и ласку?! Может, потому и зимняя стужа не казалась в ту пору такой лютой, а летняя жара — такой знойной...

А сейчас старый больной осел стоял у тропинки, бегущей к мосту, потускневшим взглядом смотрел на людей и вспоминал прошлое, далекое, призрачное, как сон, как волшебная сказка...

Вдруг кто-то из пестрой толпы отдыхающих обратил на него внимание. Несколько человек остановились и, перекинувшись взглядами, пошли к нему.

Он не побежал.

Люди не кричали и не швырялись камнями. Наоборот, — он не поверил своим ушам — они произносили ласковые слова, которых он не слышал давным-давно.

Загорелый юноша в клетчатой рубашке подозвал одного из мальчишек, лежавших на берегу, и что-то сказал ему. Мальчик постоял в нерешительности, потом приблизился к ослу. Тот безропотно позволил ребенку взобраться на свою спину и тихонько побрел к мосту, прядая ушами.

Загорелый юноша щелкнул фотоаппаратом. Через минуту уже вся компания, весело смеясь и переговариваясь, окружила животное. Кто трепал его за уши, кто гладил отросшую гриву.

Люди суетились, шутили, становясь в разные позы, один балагур даже обнял осла за шею. Фотоаппарат щелкал, не переставая, а старый осел стоял и думал, как, в сущности, мало ему нужно от жизни.

Люди радовались, радовался и он.

Вдоволь повеселившись, компания собралась уходить. А юноша в клетчатой рубашке вынул из кармана металлический рубль и протянул его мальчику.

— Угости своего гнедого. Он славный парень.

Мальчуган взял, несколько раз подбросил на ладони монету, блеснувшую серебром на солнце, и с любопытством поглядел вслед удалявшемуся ослу.

Он не знал, что тот уходил в свой терновник довольным и счастливым, может быть, впервые за весь этот тягостный год.

Мальчик догнал осла и почесал ему шею.

— Ну, что, старик? Ты здорово заработал сегодня. Только что же мне делать с этими деньгами? — он еще раз подбросил монету на ладони перед самой ослиной мордой. — Пожалуй, я тебя искупаю, — решил мальчишка и повел осла к реке. — Меняй, старик, профессию, — рассудительно приговаривал мальчик, выдирая репьи из хвоста у послушно стоявшего осла. — Как транспорт ты устарел. Куда тебе тягаться с машинами? Лучше забавляй публику, — и спокойнее, и выгоднее. Да и работа нужная.

Так старому ослу еще раз улыбнулась жизнь.

Мальчик упросил родителей оставить его во дворе их домика, стоявшего неподалеку от моста. Там был удобный навес из жердей и плетня.

Было время каникул, и новый хозяин, садясь по утрам на осла и слегка пришпоривая его босыми пятками, уезжал в парк, где его тотчас же окружали отдыхающие.

Как и в прошлый раз, люди эти были добрые и веселые. Похоже, что многие из них вообще впервые видели живого осла. Уж они гладили, ласкали его, громко восхищались его великолепными ушами, сохранившими и теперь свою подвижность и гибкость.

Такого внимания он еще никогда не испытывал.

А мальчику дарили за удовольствие то конфеты, то яблоки, но чаще... деньги.

Очень скоро один из курортных фотографов заинтересовался популярностью длинноухого. Без особого труда он склонил мальчика к сотрудничеству, и работа закипела. Ежедневный гонорар юного владельца осла составлял уже не один блестящий рубль, а несколько хрустящих бумажек. Оба были довольны — и фотограф, и мальчик.

Только ослу постепенно приелась его новая работа. Он стоял под седлом в парке. Чтобы сняться на память рядом с ним или даже верхом, многие ждали, соглашались взобраться ему на спину, а неутомимый глаз фотоаппарата, черный и большой, как его собственный, преследовал его даже во сне.

И занятие это уже не приносило удовлетворения. Может быть, потому, что люди платили за свою радость деньги, а не дарили подарки, как раньше. Впрочем, старый осел не понимал, в чем тут дело.

Он все чаще мысленно возвращался к тем далеким дням, когда приходилось ездить в лес за хворостом, который источал свежий аромат древесины и молодой коры, совсем не похожий на то множество запахов, которые исходили от людей, взбиравшихся в седло на его спине.

Однообразно тягучую жизнь эту нарушил случай.

В конце лета выдался особенно хлопотливый день. От желающих сниматься не было отбоя. Фотограф едва успевал перезаряжать аппарат.

И тогда появился старик, которого осел сразу узнал. Прежний его хозяин.

— Это же мой осел! — сказал он.

— Нет, он мой! — сказал мальчик, крепче сжимая уздечку в руках.

— Ах ты маленький негодник! — закричал старик. — Зарабатываешь на моем осле!

— Он не ваш. Он ничей. Он свободный и живет у нас дома.

— Хватит болтать, — заявил хозяин и сильно дернул за узду.

И тут случилось то, что когда-нибудь должно было случиться. Собрав все свои силы, всю свою обиду, старый осел повернулся и... лягнул бывшего хозяина. Впервые в жизни обидел он человека, причинив ему боль.

Старик застонал и присел на траву, обхватив колено. К нему подбежали, хотели перевязать ссадину на ноге. Но он вскочил с неожиданной легкостью и бросился к лежавшему под деревом большому замшелому камню. Его вовремя удержали.

На следующий день осел и мальчик опять появились на прежнем месте. Фотограф чуть не подпрыгнул от радости.

И снова был теплый солнечный день, подходили отдыхающие, и осел шевелил ушами, а фотограф все нацеливал черный блестящий зрачок аппарата.

Тоска не отпускала длинноухого. Потускнел его взгляд, безвольно опустились плечи. А левый глаз стал слезиться. Слеза катилась и катилась из него, оставляя влажную борозду.

Это заметила одна пышная говорливая женщина перед тем, как сниматься.

— Поверните вашего ишака другим боком!

— Зачем?

— У него левый глаз плачет, и на карточке морда выйдет кислая.

Второй глаз не слезился, но морда не была веселее.

Мальчик повиновался и потянул за уздечку. Осел стал нехотя поворачиваться и попал передней ногой в яму, скрытую дерном. Женщина, сидевшая в седле, нагнулась, пытаясь удержаться и... сползла на траву. Мальчик резко дернул узду и больно ударил осла по голове свободной рукой.

Когда погасли в доме огни, старый осел покинул свой навес, подошел к воротам. Они были заперты, и он побрел в сад, откуда без труда выбрался, перешагнув через подгнивший плетень.

Оставив позади поселок, освещенный бледным светом луны, он повернул на тропу, ведущую в лес. Давно знакома была ему эта тропа. Сотни раз ходил он по ней маленьким несмышленым осликом и уже взрослым выносливым работягой.

И опять, как прежде, обступили его знакомые запахи леса, и опять вспомнил он такого доброго тогда хозяина, который кормил, поил и ласкал его, вспомнил и голос мальчика, помывшего и почистившего его у реки.

Сейчас ему хотелось вспоминать только хорошее.

Лунный свет уже скрадывали могучие кроны чинар, на тропе стало темнее. Но он все шел, не спеша и не останавливаясь, хотя порядочно устал за день.

Вдали, в густой чаще послышался волчий вой.

Эхо прокатилось между стволами и погасло где-то сзади.

Вой раздался снова.

Лунный свет мелькнул между ветвей в последний раз, и стало совсем темно.

А старый осел все шел...

Огни долины ветров

Перевод Л. Лиходеева

Азрет даже приблизительно не мог сказать, когда полюбил море. Море, которого он никогда не видел, но почему-то был знаком с ним очень давно. Может быть, потому, что на море погиб отец. А может быть, потому, что море было далеким, но не как сказки, а как действительность, до которой стоит только добраться и — увидишь...

Старый Бисолтан был для него и дедом, и отцом, и другом. Старик был малограмотным, хотя любил рассказывать, как в далекие годы в ликбезе он слыл самым прилежным учеником. Читал он не очень бегло и делал много ошибок в письме. Зато старый Бисолтан много видел и много умел. Он мог за день смастерить люльку для новорожденного, да еще с веселыми узорами. Мог косить траву на отвесном склоне.

Только вот моря он не видел тоже.

Так и умер старый Бисолтан, не увидев моря.

В родных горах было огромное синее небо, по ночам усеянное близкими, крупными звездами. Были там грохочущие водопады, были там бурные реки.

Но моря не было.

С давних времен в горах ходили легенды об удивительных странствиях и морских приключениях Синдбада-морехода. Это были древние арабские китабы. Старый Бисолтан помнил эти китабы так, как будто был свидетелем всего, о чем они повествовали. В долгие зимние ночи у теплого очага старик тихим и таинственным голосом рассказывал о веселых и страшных злоключениях непоседливого, неугомонного Синдбада. А Азрет слушал, пока глаза сами не начинали смыкаться.

В маленьком зеленом узбекском поселке сверкал на солнце пруд. Там ловили рыбу и купались. Там была даже одна дырявая лодка. Если заткнуть в этой лодке пробоину соломой, можно было успеть проплыть на ней поперек пруда. Пруд имел бы сходство с морем, если бы все вокруг него было в сто или в тысячу раз меньше, чем было на самом деле.

Был в поселке еще один человек, который знал, чего не хватает пруду, чтобы стать морем. Звали этого человека Равиль, а происходил он из большой директорской семьи.

— Пруд маленький потому, что лодка большая, — сказал Равиль, и Азрет увидел, что это так и есть.

Поэтому Азрет и Равиль сделали маленький парусник и спустили его в пруд. Теперь пруд стал значительно больше, чем был. И волны его, которых не боялись даже куры, вдруг превратились в могучие волны, взметавшие к небу корабль.

Для маленького парусника пруд был морем.

...Парусник немного покачался в нерешительности у берега, но когда кто-то из рыбаков подтолкнул его длинным удилищем, тихонько тронулся, и голубоватые его паруса надулись. Утята, плававшие недалеко, недоуменно поглядели на странную птицу и предусмотрительно отплыли подальше. А рыбаки, позабыв о своих поплавках, смотрели на корабль, который постепенно набирал ход. Прохожие останавливались и смотрели, а Азрет и Равиль сидели на берегу затаив дыхание и чувствовали, что это они — Азрет и Равиль — плывут на паруснике и на них, на Азрета и Равиля, смотрят с берега удивленные люди.

Вдруг, когда славный корабль достиг почти середины пруда, который он превратил в море, — рядом шлепнулся камешек, прилетевший со стороны плотины. Это был обстрел. Второй снаряд пролетел над парусами, третий попал в переднюю мачту. Корабль покачнулся, но, не останавливаясь, продолжал свой путь. Снаряды летели один за другим и ничего не могли поделать с гордым кораблем.

Из-за плотины выскочил парень со злым лицом и, натянув рогатку, выпустил новый снаряд.

— Зачем ты? — окликнул его какой-то рыболов.

Парень не ответил. Корабль, который не удается потопить, злил его. Он схватил большой камень и уже без рогатки, рукою бросил его — этот камень — вдогонку кораблю. Камень плюхнулся в воду, брызги смочили паруса. Корабль немного накренился, но снова выпрямился и продолжал свой путь.

Рыболов поднялся и пошел к злому парню.

— Пусть бросает! — закричал Равиль. — Все равно ему не попасть!

— Прекрати! — крикнул злому парню рыболов. — Зачем ты это делаешь?

— Хочу! — с натугой ответил злой парень и швырнул камень. — Пусть утонет!

— Не утонет, — крикнул Равиль.

— Не утонет, — закричали на берегу.

И корабль, как и полагается кораблю, под обстрелом врага, шел к берегу, преодолевая свою опасную дорогу.

Сопровождаемый восторженными криками, корабль издевался над глупым, злым парнем, упрямо шел вперед, достиг берега и мягко уткнулся в желтую глину...

...Азрета наградили в школе портретом великого русского адмирала Ушакова. Морской бой на пруде, по мнению директора школы, имел воспитательное значение, поскольку оказался событием, в результате которого строители корабля снискали уважение поселка, а парню с рогаткой были надраны уши не то отцом, не то матерью.

Равиля справедливый директор не наградил. Равиль был его сыном, а награждать своих сыновей перед лицом народа директор школы не мог.

В пору летних каникул сельские ребята собирали ягоды шелковицы и сдавали колхозу. Колхозные заготовители сообразили, что, если платить за эту шелковицу, ребята станут собирать ее аккуратнее и немало принесут на склад.

На приемном пункте Азрету и Равилю дали несколько бумажек, стимулировав таким образом их дальнейшую деятельность на поприще сбора тутовых ягод. Ребята оказались хорошими сборщиками. За несколько часов работы им удавалось собрать и отсортировать по два-три ведерка этого добра.

— Нам нужны будут деньги, — сказал Азрет Равилю.

— Ясное дело, — согласился Равиль.

— Ты меня не понял, — испытующе глянул на него Азрет. — Много денег, понимаешь?

— Зачем?

— Затем! — крикнул Азрет и побежал домой.

Они работали еще целую неделю.

— Зачем нам столько денег? — допытывался Равиль.

— Пока это тайна, — отвечал Азрет. — Ты мне друг или не друг?

— Друг, — растерянно отвечал Равиль.

— Тогда терпи...

Однажды, когда отчим сидел в ожидании обеда, который подавала мать, Азрет как бы невзначай вытащил из кармана бумажки:

— Вот. На хозяйство...

Он слышал, что мужчины, принося получку, говорят это самое «на хозяйство».

— Откуда? — спросил отчим.

— Это за ягоды, — небрежно ответил Азрет. — Возьмите.

Азрет-старший с серьезным видом пересчитал деньги и так же серьезно заметил:

— Спасибо. Вот эту бумажку мы немедленно потратим в магазине, а остальное оставь себе. Ты уже взрослый и не должен просить денег, если умеешь их зарабатывать.

— Зачем мне это? — замялся Азрет, несмотря на то, что прекрасно знал, зачем ему деньги. Они ему были сейчас нужны позарез.

— Ты уже смышленый мужчина. Оставь их себе. Пригодятся.

— Он правильно говорит, мальчик, — торопливо поддержала отчима мать. — Оставь у себя. Ты же уже не маленький.

Азрет лениво, как бы делая им одолжение, положил деньги в пенал, где лежала свернутая в трубку карта-схема, срисованная с крупномасштабной карты Средней Азии. На этой карте жирная красная линия тянулась до Ташкента, а оттуда, круто поворачивая на запад, шла до самого Каспийского моря. Два цвета были главными на этой карте: красный — путь к морю, и ярко-синий — само море.

Он был весьма доволен собою. Деньги, как он и предполагал, играют странную роль в жизни человека. Когда их просишь — это стыдно, когда их зарабатываешь — тебя уважают. Деньги сделали свое дело. Родители сами сказали, что он теперь — взрослый. Ну, а если он взрослый, то, следовательно, он уже не маленький. Азрет очень был доволен собою.

— Ты друг мне или не друг? — спросил он Равиля, улыбаясь, как взрослый, приготовивший подарок малышу.

— Ну, что ты опять заладил! — не вытерпел Равиль. — Говори, что надо делать!

— Тогда слушай, — Азрет достал из кармана свою самодельную карту-схему, деньги и положил перед Равилем. — Вот это — карта, а это деньги. Понимаешь?

— Деньги и схему понимаю. А о чем ты хочешь сказать — не понимаю.

— Ну ладно. Так вот, если ты мне друг, едем к морю. Увидим море и вернемся.

— Ты что, с ума сошел! — воскликнул Равиль и даже привстал с места. — Да кто нас пустит?!

— Ты послушай меня внимательно, — втолковывал Азрет. — Поедем поездом. Увидим море, посидим на берегу денек и сразу обратно. Что тут страшного?

— Не отпустят родители, — более спокойно и задумчиво ответил Равиль. — А так, вообще-то было бы интересно... Но не отпустят.

— Я знаю, что не отпустят.

— Так к чему же тогда эта затея?

— Мы уедем без разрешения, — твердо сказал Азрет и внимательно посмотрел в глаза Равилю, — мы уже взрослые.

— Скажешь тоже, — неуверенно ответил Равиль.

— Уедем не спрашивая. Оставим записки, чтобы не волновались. Так, мол, и так. Не беспокойтесь. Мы уехали вдвоем, скоро вернемся. Увидим море и вернемся.

— Не обижайся, Азрет, — печально сказал Равиль, — но я не могу поехать с тобой... Ты же знаешь — отец из дому выгонит.

— Ты трус, Равиль! Твой отец? Директор школы? Мугалим? Это же не пе-да-го-ги-чно! Ни за что не выгонит! Он тебя даже не ударит! Он же воспитатель!

— Нет, Азрет, я не трус, — покачал головой Равиль. — Я тебе это как хочешь докажу. И мне хоть одним глазом хочется посмотреть на море. Очень хочется. Но что поделать... Не обижайся.

— Ну, ладно, Равиль, — холодно ответил Азрет. — Я на тебя не обижаюсь. Поеду сам. Ты не можешь себе представить, как хочется увидеть это море. С настоящими кораблями, штормом, волнами... Мои ведь тоже меня по головке не погладят. Но я уже решился. Завтра утром уеду. Записку оставлю и уеду.

Равиль молчал. Конечно, отец, как директор школы, не тронет. Но мать, конечно, врежет, в этом он не сомневался... А, может быть, решиться?..

Ранним утром следующего дня Азрет вскочил, надел ботинки, недавно купленные отчимом, новую плотную рубашку и пиджак, хотя в это время года никто и не носил пиджаков. Заранее написанная записка гласила: «Я поехал посмотреть море. Через несколько дней вернусь. Я не маленький, вы сами сказали. Поэтому прошу не беспокоиться. Азрет».

Из внутренней комнаты раздавался размеренный храп Азрета-старшего. Этот храп прежде раздражал Азрета, но сейчас он пожалел отчима. Странное чувство жалости и испуга наполняло Азрета. Наверно, впервые в жизни он поднялся раньше мамы. И тишина в доме была какая-то непривычная и неуютная. Он тихо положил записку на стол, разгладил ее ладонью и поставил на угол железную кружку, чтобы записку не сдуло утренним ветерком из окна. И, еще раз посмотрев на двери внутренней комнаты, тихонько вышел из дома.

Солнце еще не взошло. На розовой, предрассветной улице было безлюдно, если не считать торговок кислым молоком с огромными кастрюлями на головах. Они спешили на станцию, на утренний базар.

Азрет торопился, чтобы успеть к поезду и не попасть на глаза кому-нибудь знакомому.

Но знакомый сам ждал Азрета. Он стоял у переезда с котомкой в руках и смотрел на длинный товарняк, конца которого не было видно. Это был Равиль.

— Что ты здесь делаешь? — хлопнул его по плечу Азрет.

— Я еду, — холодно и даже высокомерно ответил Равиль.

— А куда же так рано? — спросил Азрет нелюбопытным взрослым голосом.

— К морю, — так же спокойно ответил Равиль. — А ты куда так рано?

— Туда же! — как бы нехотя ответил Азрет.

— Ну, поедем тогда вместе, веселей будет, — предложил Равиль, как предлагают неинтересное, но неизбежное дело.

— Как же ты решился? — спросил Азрет.

Равиль насупился:

— Вчера возвращаюсь домой. «Где ты болтаешься так поздно?» — спросил отец. «С Азретом был, — говорю. — Разве нельзя?» Он говорит: «Ну это другое дело. Хороший малый. С таким хоть на край света...» Ну, вот наутро я и оставил записку, где написал: «Еду с Азретом, только не на край света, а к морю. Вернемся скоро. Не беспокойтесь».

— Ну и дела, — покачал головой Азрет. — И чем это я ему так понравился?

— Не знаю. Надоело. Чуть что — «Смотри, какой твой друг Азрет!». Как будто я хуже тебя.

— Педагог, — пояснил Азрет, — учит на примере. Радуйся, что он так сказал. Может, не влетит?

— Влететь-то все равно влетит. Но не так все же.

— А может, и вовсе не влетит? За смекалку!

— Ладно, — махнул рукой Равиль. — Там видно будет. Скорее всего, мать поколотит меня, как старый ковер, когда из него выбивают пыль.

На станции тянулся длиннющий товарняк, набитый досками и бревнами. Паровоза при нем не было.

Небольшого роста мужчина в черной замасленной и потому казавшейся кожаной одежде молоточком с длинной ручкой постукивал по колесам вагона. Его лицо, давно небритое, было злым и недовольным. Вдали, на выходе, слабо дымил паровоз, принимая воду из гигантской колонки.

— Как бы не пришлось долго ждать, — сказал Равиль.

— Не бойся. Нам сгодится любой поезд до Ташкента. А дальше, конечно же, пустяки. И денег хватит!

— У меня тоже кое-что есть, — сказал Равиль и вдруг дернул Азрета за руку, — смотри!

— Что ты там увидел?

— А ну-ка, пошли, — решительно крикнул Равиль и вмиг подбежал к товарняку. Азрет помчался за ним. — Прочитай это!

На облупленном борту платформы было написано мелом: «Ашхабад».

Азрет просиял:

— Да, кажется, эшелон едет в Ашхабад... А ведь неплохо для начала! Просто здорово! Теперь бы найти начальника поезда и поговорить с ним.

— Зачем? — удивился Равиль.

— Как — зачем? Мы же хотим ехать...

— Ну и поехали, если хотим! Так тебя и пустит начальник поезда в товарный вагон!

— Нет, — покачал головой Азрет, — мы должны спросить...

Равиль оглядел его с таким пренебрежением, что Азрет даже отвернулся.

— Иди, спрашивай, — сказал Равиль, — он тебе разрешит... Вернуться домой. К мамочке! Она еще не проснулась. Ты как раз успеешь!

Азрет засопел и понял, что на такое оскорбление мужчина должен энергично среагировать. Но пока он это понимал, паровоз успел прицепиться, товарняк вздрогнул, лязгнул буферами и тихонько тронулся с места.

— Прыгай! — вдруг испуганно крикнул Равиль и вскочил на подножку.

Некоторое время они ехали молча, не глядя друг на друга. А товарняк набирал скорость, словно пытаясь выйти из-под длинного черного паровозного дыма, который его закрывал.

— Плохи наши дела! — сказал Азрет.

— Почему? — спросил Равиль.

— На первой же остановке могут схватить и поди докажи, что ты не жулик или какой-нибудь бродяга.

— Ты опять начинаешь? — возмутился Равиль. — Может, он до самого Ашхабада — без остановки?

Товарняк мчался мимо бескрайнего хлопкового поля. Коробочки только едва начали раскрываться. Вдали белели пышно-белые облака, прижатые к дальним горам. Колеса стучали по рельсам, товарняк отбивал железную дробь на разъездах, не сбавляя хода. Но вот протяжно завыл паровоз, поезд немного убавил свой бег, с лязгом ударили друг в друга круглые щитки буферов. Показались редкие деревца полустанка.

— Все, — сказал Азрет.

— Что «все»?

— Кончилось наше путешествие.

— Ну и чудной ты, Азрет! Уж очень ты чудной, а по правде сказать — трусоватый! Лучше пригнись, чтоб не заметили.

— Что толку!

— А то, что вагонов в этом эшелоне не меньше сорока! Кому придет в голову проверять каждый вагон?

— А если заметят?

— Заметят — прогонят! Прогонят — на другой пересядем! Здесь теперь все дороги ведут в Ашхабад!

Но товарняк снова набирал скорость, не остановившись.

Надо сказать, Равиль смелел с каждым километром. Он оказался отчаянным малым, вовсе не похожим на того тихоню, которого Азрет уговаривал еще вчера.

— Если так будем ехать, за сутки доедем до Ашхабада! — крикнул Равиль.

А поезд мчался, обгоняя ветер, оставляя за собой большие и маленькие селения, сады и степи, малые речки и озерца. Близился вечер. Рядом с поездом неслась его длинная тень. Железные части открытого тамбура раскалились за день, как плита, — не притронешься. Горячий запах смолы от досок и бревен несся над вагоном — спокойный домовитый запах.

Мальчики, прислонившись спинами друг к другу, стали засыпать под размеренный стук колес, вздрагивая от нечастных гудков паровоза, который, должно быть, и сам гудел, чтобы не уснуть...

Грозный окрик разбудил ребят, и это кричал отнюдь не паровоз. Первым пришел в себя Равиль. Он соскочил с места и попытался было удрать. Но Азрет успел схватить его за рукав.

— Где вы сели, кто такие, куда едете? — скороговоркой произнес недобрый коренастый человек, и видно было по всему, что он не из тех, кто любит часто шутить. В одной руке он держал фонарь, а в другой молоток с длинной ручкой. Он поочередно смотрел на ребят, словно выбирая, кого первым огреть этим молотком.

Он, конечно, не дождался ответа.

— Чего я тут с вами разговариваю, словно дел других нет, — сказал он. — Ну-ка быстро!

На станции, кроме малоосвещенного перрончика и небольшого одноэтажного домика, ничего не было.

Ребята молча шли впереди этого злого человека, подгонявшего их обидными словами, среди которых не самым обидным было слово «хулиганы».

— Мы не хулиганы, — наконец сказал Азрет.

— А кто же вы такие есть? Бродяги, да?

— Мы едем в Ашхабад, — сказал Равиль, — там живет наша тетя, может, знаете...

— Тетя? Я вам сейчас покажу тетю! — пообещал злой человек.

Навстречу вышел круглолицый мужчина с заспанными глазами. Лицо его было кислым, как будто он все время хотел сказать: «И ночью нет покоя, что за жизнь?»

Но вместо этих слов он сказал «садитесь» и кивнул на грязную деревянную скамейку. При этом он так продолжительно зевнул, что на узких глазах его проступили сладкие слезы.

— У нас нет времени сидеть, — заявил злой человек (мальчики были уверены, что именно он хозяин поезда), — этих бродяг оставь при себе и утром сдашь милиции. А я спешу, эшелон через десять минут должен отправиться.

Но Равиль недаром рос в семье хорошего педагога. Равиль начал говорить, и трудно было разобрать, где он говорил правду, а где — неправду, так хорошо он умел говорить.

— Мы школьники, — сказал Равиль. — Мы не хулиганы и не бродяги. В Ашхабаде живет наша тетя. Не скрою — двоюродная, но все же тетя, и мы решили во время каникул ее проведать! Разве это плохо? Она такая старенькая и такая больная!

Теперь слезы появились на честных глазах Равиля.

— А-а, голова болит от таких легенд, — сказал хозяин поезда, отворачиваясь, чтоб не видеть слез. — Почему все одно и то же твердят — «тетя больная». Неужели нельзя придумать дядю, бабушку! Э! Неинтересно! Кстати, почему вы не поехали пассажирским поездом, а решили именно в тамбуре товарного?

Азрет вместо ответа гордо выпрямился, вытащил из кармана деньги и протянул их злому человеку:

— Возьмите! Мы не успели купить билет на пассажирский! Здесь как раз сколько надо!

— Возьмите, — кивнул Равиль. — Мы это честно заработали!

Хозяин поезда не спеша взял деньги и поочередно посмотрел на мальчиков.

— «Честно» — говорите?

— Послушай, дорогой, — заговорил наконец заспанный мужчина, — ни днем, ни ночью покоя нет. Что за жизнь? По всему видно, что ребята неплохие. Вези-ка ты их до Ашхабада и пусть передадут от меня привет своей тете.

И снова зевнул, но на этот раз без слез.

— Тебе-то что! Тебе бы только избавиться от них, — сказал хозяин поезда. — А у меня и так забот по горло! Тетя! У всех тетя! Один я — сирота!

— Слушай, — сказал заспанный, — милицию звать, протокол писать, телеграмму давать!.. Э? Зачем ерундой заниматься? Ты не приводил, я не видел...

— Шайтан вас всех забери! — проворчал хозяин поезда, вышел и ребята поняли, что надо идти за ним. — Зовут меня Эрмек, — сказал он, остановившись возле небольшого вагончика, — впрочем, какое это имеет значение! Садитесь побыстрее!

Ребята переглянулись и быстро вскочили в полуоткрытую дверь вагончика, откуда шел запах свежескошенного сена. Внутри было тепло и тихо. На противоположной двери висел фонарь, а под высоким маленьким окошком виднелась постель, прикрытая серым байковым одеялом.

— Вот, значит, такие дела, — сказал дядя Эрмек, почесывая за ухом. — Мало было у меня забот! А теперь вот аллах послал еще вас. Но раз такое дело — вы тоже должны поработать.

— Мы согласны, — оживился Равиль.

— Что мы должны делать? — с готовностью спросил Азрет.

— Состав сторожить! Смотреть, чтобы никто на остановке не сел! До Ашхабада шесть остановок! Так вот сразу же выпрыгивайте с обеих сторон и сторожите состав!

— Это мы сможем, — сказал Равиль, присаживаясь на угол постели.

— Чуть что — свистите! А я со своим ружьишком буду пугать всяких там умников, которые к тете торопятся! Все ясно?

— Ясно! Что там говорить! Мухе не позволим сесть! — бойко ответил Равиль, моргнув Азрету.

— А теперь рассаживайтесь, — сказал хозяин поезда. — Чай будем пить. Подайте мне тот узелок...

Когда человек едет без билета на товарняке, путешествие не может доставить ему удовольствия, потому что он ничего не видит в пути. Он думает не о том, чтобы увидеть, а о том, чтобы его самого не увидели. Он сидит тихо, забившись в угол между бревнами, и страшится высунуть нос. Ему кажется, что каждую минуту его могут поймать, и в этом он недалек от истины.

Но судьба играет не только в скверные игры. Иногда она оборачивается так, что человек из ловимого становится ловцом и тогда уж он наверстывает упущенное. Он уже ничего не боится и никого не боится, а совсем наоборот. Стоит ему свистнуть, как прибежит дядя Эрмек и скрутит любого, кто смеет ехать без билета да еще на товарном поезде, везущем государственный груз! За это по головке не гладят! И чем больше боялся человек сам, тем больше страху он нагонит на того, кого судьба не сделала ловцом.

Жизнь становится прекрасной. Злющий хозяин поезда превращается в заботливого дядю Эрмека, теплушка становится родным домом, появляется беспечная возможность глядеть по сторонам, творя себе великое удовольствие от путешествия.

Азрет и Равиль сидели в открытой двери, свесив ноги, как солдаты, возвращающиеся с войны. Им было все можно.

Вдали по ходу поезда возникали лазурные блики, как паруса, и пустыня перестала быть однообразной. Как будто появился на ней легкий невесомый корабль.

— Наверно, мираж, — предположил ученый Равиль, и Азрет обрадовался, что увидит одну из тайн пустыни.

— Это не мираж, — сказал дядя Эрмек, — это — правда.

Поезд приближался к какому-то селению. За большим барханом лежали, как забытые кем-то, глинобитные кибитки, а между ними торчали тополя, упираясь острыми верхушками в синее небо. Но синее синего неба высился над всем лазоревый купол и переливался под лучами жгучего солнца пустыни.

Поезд замедлил ход, уважительно приближаясь к нему. Легкие стрелы минаретов сторожили этот купол, его узоры зеленого и голубого цвета и каменные письмена, хранящие в себе древнюю мудрость. Безжалостное время разрушило углы, отбило пластинки мозаики, оставляя мертвый след пустынных бурь. Ребра купола треснули. Но всем ветрам назло и наперекор солнцу, вопреки времени стоял этот великолепный корабль бескрайней пустыни, стоял и, не ощущая ран своих, снисходительно поглядывал на дымную гриву суетливого состава со строительным лесом.

— Кто его построил? — тихо спросил Азрет.

— Э! — сказал дядя Эрмек. — Люди! Люди строят, люди разрушают... Разве вспомнишь — кто?

Образованный Равиль сказал:

— Эмиры привозили великих мастеров и заставляли их строить. А потом — убивали.

— Зачем? — удивился Азрет.

— А чтобы они в другом месте еще лучше не построили. Мне отец рассказывал.

Азрет повернулся к дяде Эрмеку. Неужели правда?

— Убивали, — кивнул дядя Эрмек, — чтобы у них было, а у других не было.

— Зачем же они тогда строили? Они же знали, что их убьют! — сказал Азрет.

Дядя Эрмек не ответил. Кто может сказать, станет ли строить строитель, даже если знает, что его убьют за это.

— Мы здесь можем немало простоять, — сказал дядя Эрмек. — Поэтому приказываю быть внимательными! Чтобы ни одна доска... Даст бог, завтра утром должны быть в Ашхабаде...

Вообще-то дядя Эрмек говорил мало.

Со стороны могло показаться, что он терпит своих пассажиров потому, что взял с них деньги. Но тогда зачем он их кормит и поит чаем и уступил им свою постель, как будто они ему родственники? Странный человек был этот хозяин поезда — и злой и добрый, и жадный и щедрый. Вот он сидит в углу вагона и вполголоса мычит однообразную и грустную песню. И ребята почему-то жалеют его.

Вечер наступил почти внезапно. Небо вдруг из бледно-голубого стало розовым, красным и скоро наступил мрак, бескрайний и глубокий, похожий на пустыню, которой нет конца...

— Дядя Эрмек, — сказал Азрет, — вы бы отдохнули... А то из-за нас всю ночь без сна и покоя...

— Зачем мне теперь отдых и покой? — спросил дядя Эрмек. — Это, может быть, мне даже вредно. Ложитесь и спите...

Действительно, непонятно было, когда он спал.

Утром дядя Эрмек разбудил их:

— Вставайте, ребята, Ашхабад...

Товарняк шел медленно, будто боялся зацепиться за вагоны и платформы, стоявшие с двух сторон. Бревна, ящики, короба, цистерны битком набили станцию, и непонятно было, что за ними — город или все та же пустыня.

— Ашхабад, — грустно сказал дядя Эрмек, — эшелоны, эшелоны...

И покачал головою. Он не радовался, дядя Эрмек.

— Вы разве не ашхабадский? — спросил Азрет.

— Ашхабадский... Почему спрашиваешь?

Азрет замялся:

— Как будто вы не рады, что приехали...

— Э! — вздохнул дядя Эрмек. — Раньше радовался... Теперь не радуюсь...

— А почему не радуетесь теперь? — спросил Азрет. — Нам было неудобно об этом спрашивать... но вы все время грустите.

— Грущу, говорите... — дядя Эрмек посмотрел на плывущие за вагонной дверью платформы и вздохнул: — Когда здесь случилась беда, я был в очередной поездке. Дома оставались жена и сын. Когда я вернулся, город был в развалинах. Землетрясение... Живые разгребали обломки, чтобы спасти погребенных... Но не всех удалось спасти... Этого горя хватит на всю жизнь.

— Простите, что напомнил об этом несчастье, — грустно сказал Азрет.

— Вы ничего не напомнили, — погладил его по голове дядя Эрмек. — Это перед моими глазами. Я и не забывал ничего. И даже во сне не могу избавиться... Вот так, мальчики... Теперь доски вожу... Цемент, кирпичи... Город-то, конечно, будет... Людей не вернуть.

Лязгнули стальные буфера, и поезд остановился.

— Подождите, ребята, — сказал дядя Эрмек. — Возьмите свои деньги...

— Нет, не надо, — почему-то покраснел Азрет. — Мы как-нибудь.

— Возьмите, — сказал дядя Эрмек. — Я их взял, чтобы вы не убежали. А теперь берите. Да будет ваша дорога счастливой!

Кто может сказать, когда радость сменяется грустью?

Ребята молча пробирались через бесчисленные эшелоны, ныряя под вагоны, пока не добрались до самой станции.

— Ну что, теперь до моря пешком? — спросил Равиль.

— Вот что, Равиль, — сказал Азрет. — Мы успеем увидеть наше море... Пойдем в город... Дома все равно влетит теперь. Так что три дня или неделя — все равно...

— Равиль! Равиль! Я вижу море! Настоящее море, — Азрет, падая и вставая, бежал вперед. Там в лучах солнца играла яркая серебристая полоса.

Они бежали долго. Или так показалось, что долго.

Ноги вязли во влажном и мягком песке.

Море! Громадное, до самого неба — море! Оно глухо дышало, подкатывая небольшие волны к ногам ребят, и волны эти уходили в песок, оставляя на нем нежную, быстро гаснущую пену. Солнце серебрило его, как будто оно было металлическим, оно даже позванивало еле слышно.

— Азрет! — тихо сказал Равиль. — Ведь это море! Самое настоящее море!

Азрет молчал. Он вспомнил старого Бисолтана, который первый рассказал ему о море. Сам-то он умер, так и не увидев моря. Умер. Азрет знал уже, что это означает.

— Равиль, — сказал Азрет, — что там за морем, знаешь?

— Знаю, — кивнул ученый Равиль. — Там Кавказ... Там Долина ветров.

— Верно, Кавказ...

Азрет присел и набрал в ладони воды вместе с песком:

— Эти капли не раз побывали там... И сейчас отправятся туда...

— Ясное дело! — не возражал Равиль. — Если подняться высоко, можно увидеть Кавказ и огни Долины ветров...

Сказал и осекся. Глаза его друга были так спокойны и так грустны, что Равилю стало почему-то совестно.

— Азрет, — тихо сказал Равиль. — Я читал стихи такие... Когда человек о чем-нибудь мечтает и сильно хочет, чтобы мечта сбылась, она обязательно сбудется...

— Наверное, так, — вздохнул Азрет и, сев на песок, обнял колени.

Он сидел и смотрел на море, и Равиль чувствовал, что надо его чем-то утешить, а чем — не знал.

— Смотри, — крикнул Равиль, — пароход! Он похож на плавающий дом!

Равиль как будто развлекал маленького, которому нужно сунуть игрушку, чтобы не заревел.

— Смотри! — бодрился Равиль, — трактор пашет волны!..

— Это не трактор, — тихо сказал Азрет. — Обыкновенный катер.

Катер, вспарывая воду и назойливо тарахтя, приближался к берегу. Равиль от восторга начал прыгать как островитянин, которого приехали спасать.

Катер, внезапно погасив скорость, уткнулся носом в песок. Двое загорелых военных ловко спрыгнули с катера. У одного на шее висел большой черный бинокль. У другого из-за плеча, как тяжелое крыло, торчало ложе автомата. Солдат с биноклем был, наверное, главным, потому что имел на погонах по три красных полоски. Он был черен и с черными усиками. На груди его сверкали две медали. Автоматчик был юн и белобрыс. Волосы его напоминали спелую пшеницу, а глаза синели, как небо над морем.

— Что вы, ребята, здесь делаете? — спросил старший.

— Мы? — Равиль растерялся и посмотрел на Азрета.

— Да, вы! Других я здесь не вижу, — сказал старший недобрым голосом.

— Товарищ начальник, мы совсем не знали, что здесь нельзя, — заговорил Равиль жалобно и торопливо. «Расскажи ему про тетю», — усмехнулся про себя Азрет, который вдруг почувствовал какую-то небывалую смелость, смелость, похожую на безразличие. Он даже не поднялся с места — а, все равно!

— Документы! — железно сказал старший.

Но Равиль не стал рассказывать про тетю.

— Мы приехали, чтобы увидеть море, — сказал Равиль. — Издалека приехали... Из Киргизии. Чтобы только увидеть море.

Военные переглянулись. Тот, у которого волосы, как пшеница, пожал плечами. А старший попеременно оглядел Равиля и Азрета.

— А что тут смотреть? — спросил он и сам посмотрел на море.

— Мы его никогда не видели, — уговаривал Равиль.

— Мало ли чего вы не видели... Документы...

И тогда Азрет встал и твердо посмотрел в глаза пограничнику.

— Мы приехали, чтобы увидеть море и вернуться, — сказал он. — Мы не знали, что для этого нужны документы... Мой отец погиб на море...

Старший отвел глаза:

— Где погиб? Здесь?

— В Севастополе...

— А не врешь?

— Товарищ сержант, — тихо сказал белобрысый, — не врет... Сейчас заревет...

— Я не зареву! — возразил Азрет, чувствуя, что действительно не заревет.

— Это хорошо, что не заревешь, — сказал старший и, неопределенно мотнув головою в сторону моря, спросил: — Вы оттуда?

Азрет молча кивнул.

— Если начальство налетит, — сказал старший, — попадет. Так что — посмотрели и хватит...

Он глянул на море так, как будто видел его в первый раз.

— Действительно... Красиво...

— Красиво, товарищ сержант, — подтвердил белобрысый, — вроде как бы луг, только без травы... Это что же вы, ребята, из самой Киргизии пиляли? У нас тоже был один в деревне — сядет, бывало, на пенек и смотрит кругом, как дурной... Любил природу...

Старший снова насупился:

— Разговорчики! Поехали...

— Пока! — кивнул белобрысый и побежал к катеру вслед за своим начальником.

Катер взревел и умчался, ударяясь о тугую морскую воду.

— Вот видишь, — сказал Равиль, — ничего они нам не сделали... Люди — добрые, они только бывают злыми... Иногда... А вообще — они добрые...

Белый пароход, залитый лучами предвечернего солнца, шел на запад. Он шел на Кавказ. Он уже уходил к горизонту. За которым — Долина ветров.

Катер круто срезал волну, снова приблизился к берегу, покачался, раздумывая — но вдруг лихо развернулся и полетел в открытое море...

— Пойдем, — сказал Азрет.

— Ты что — не рад? — спросил Равиль.

— Почему... Рад... Я очень рад, — кивнул Азрет.

Как он мог объяснить, что человек, мечтающий увидеть море, и человек, увидевший его, — разные люди. Один думает, как до моря добраться, а добравшись, становится другим и думает, как это море пересечь...

Теперь он шел и думал, а Равиль не мешал ему думать, потому что был настоящим другом.

Они молча добрели до станции.

Поезд на Ташкент отправлялся через два часа...

ЮМОРИСТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ

Собака для Заурбека

Перевод М. Эльберда

Не будь старый Заурбек владельцем лучшего в селении сада — на редкость обширного и урожайного — то не было бы и нашего сегодняшнего разговора.

Дело тут, однако, вовсе и не в саде. И речь пойдет даже не о том, что обильные плоды трудов своих неустанных почтенный аксакал сдает куда надо, а часть вырученных денег посылает сыну, который в Москве учится, в Академии. Будет скоро первым в селе академиком по части коровьих стад и овечьих отар. И тогда друзьям-приятелям Заурбека ничего не останется, как только тихо, но мучительно завидовать счастливому отцу.

Зато сам Заурбек начисто освобожден от этого довольно распространенного свойства души человеческой. Никому не завидует. Ни Алисолтану, гордому родителю видного партийного работника, ни Биаслану, дочь которого закончила университет и в его же стенах теперь работает, учит будущих учителей. Не завидует наш аксакал и Зеке, у которого нет сыновей, зато имеется собственный двухэтажный дом с железным петухом на крыше.

У Заурбека лишь одна печаль, чем щедрее плодоношение вишневых, яблоневых и грушевых деревьев, тем пристальнее внимание юных жителей села к его саду. Стремительные полчища этих искроглазых джигитов совершают дерзкие набеги на знаменитый сад, оставляя после себя впечатляющие следы преступлений в виде обломанных веток, помятых грядок с чесноком и поваленных звеньев плетня. А хуже всего то, что босоногие абреки объедаются не только зрелыми, но и совсем еще зелеными фруктами, после чего страдают расстройствами пищеварения.

Жаль сада, но еще больше жалости вызывают молодые прожорливые желудки по-браконьерски неразборчивых злоумышленников.

Когда в очередной раз приехал на каникулы будущий академик, Заурбек поделился с ним своими заботами. Так, мол, и так, нет покоя от неудержимых садовых джигитов.

Умный сын крепко, но ненадолго задумался. Выход из положения, как защитить отчий сад от назойливых дармоедов, какой поставить заслон перед их наглыми вылазками, московский студент нашел быстро:

— Нужно, отец, — сказал он тоном ученого знатока и спасителя, — собаку держать. И не простую, а специальную. Чтоб один ее вид отбивал намерение повалить плетень, пройтись по грядкам, чтоб один ее взгляд лишал аппетита к вегетарианской пище. Собака — это радикальное решение проблемы. Хороший и злой пес — не только друг человека, но и надежный страж его имущества.

— А вдруг она покусает ребятишек? — озабоченно спросил Заурбек.

— Так им и надо! — твердо сказал «академик» с видом профессора, ставящего студенту «неуд». — Больше не полезут.

— Да вроде как-то неудобно... — замялся старик.

— Не волнуйся, отец. Моральная сторона этого дела пусть тебя не тревожит. Будем говорить по существу. Есть у меня в Нальчике знакомый, который разводит породистых собак — у него их целая свора. Я выберу самую подходящую и привезу. Завтра же.

— Ну что же... — неохотно поддался уговорам старый садовод. — Только хорошо бы, она не очень злая была...

Утром следующего дня Заурбеков сын поехал в город, а к вечеру возвратился вместе с собакой.

— Посмотри, отец, на морду этого зверя! Его научное название — бульдог. Один его вид приводит в трепет. Ну и взгляд. Будто высматривает, кого бы слопать.

— Да, вид у него, прямо скажем... неблаговидный. И глаза какие-то пьяные. Ему и лаять необязательно. Достаточно только повернуть морду в нужную сторону. А чем его кормить? Наверное, за этим чудовищем и уход требуется особый?

— Мне, отец, все подробно растолковали. Лопать всякую всячину, как какая-нибудь блохастая дворняга, он не станет. Одно из его любимых блюд — вареная говядина, только не очень жирная. Лучше в виде котлет. Можно давать свежую баранину, но не часто, а то у бульдога из-за нее случаются нарушения деятельности желудочно-кишечного тракта. Этот заморский зверь только с виду ужасный, а на самом деле — существо нежное, деликатное. Поэтому сухой хлеб, не смоченный в молоке, давать ему нельзя. Зато иногда он с удовольствием грызет бублики. Чтобы его организм был обеспечен витаминами, бульдог регулярно должен получать рыбий жир и сметану. Воду ему надо давать слегка подогретую, иначе он застудит горло.

— А не лучше ли повязать ему шею теплым шарфом? — серьезно спросил Заурбек.

Просвещенный сын не заметил иронии.

— А что? Это тоже может оказаться не лишним. Кстати, такую собаку нельзя держать в холодной конуре. Ее место в хорошей, чистой и теплой комнате. Да, чуть не забыл! Купать бульдога надо не реже одного раза в неделю, используя при этом детское мыло или шампунь. Вытирать насухо негрубым полотенцем, а затем...

— Достаточно, сын мой! — Заурбек прервал увлекшегося студента. — Мне все ясно.

Наш почтенный аксакал внимательно, очень внимательно посмотрел на диковинного пса. Брови старика сурово сошлись над переносицей. Казалось, и бульдог помрачнел и насупился. В глазах у четвероногого гостя появилось терпеливо-равнодушное выражение, как у заезжего лектора, ожидающего вопросов не по его теме.

— Такой страж мне не нужен, — решительно заявил мудрый садовод.

— Почему, отец?

— Дело в том, что к сметане с витаминами и хорошему ржаному хлебу с молоком я тоже отношусь неплохо. Люблю и нежирную говядину. Пусть даже в виде котлет. Добротный шашлык из упитанного барашка тоже, слава аллаху, не оскорбляет мой, как это ты сказал? — желудочно-кишечный. Купания в теплой воде мне полезны ничуть не меньше, чем твоему зверю. При этом я могу пользоваться обыкновенным мылом и грубым полотенцем. Сидеть в теплой комнате и смотреть по телевизору передачу «В мире животных» мне и самому приятно. Я не знаю, как там в Инглизе, а все то, что ты перечислил, у нас больше подходит для человека, нежели для дворового пса. Ведь если твой бульдог будет вести такую жизнь, то и хозяином дома и сада нужно быть ему, а не мне. Иначе неудобно как-то... Уж лучше я сам присмотрю за садом, не хочу быть сторожем на службе у собаки, да еще с мертвой хваткой. Так что вези ее обратно.

— А яблоки, плетень? — растерянно пробормотал сын.

— Да что там яблоки, что плетень? Пусть забавляются босоногие джигиты. Плетень уж как-нибудь залатаю. Без всякой мертвой хватки... Не нужна мне эта хватка.

Так сказал Заурбек и, бросив насмешливый взгляд на высокомерно-самодовольного бульдога, который так и не понял, о чем тут шла речь, не спеша направился к поваленному плетню.

Бульдог ничего не понял. Зато понял студент. На то он и будущий академик.

Письмо Зекерьи сыну-солдату

Перевод М. Эльберда

Но сначала было письмо от сына, из армии. Мать и сестры ждали его, первого письма, от любимого сыночка и обожаемого братика, как не ждут послания от самого пророка.

— Не волнуйтесь, напишет, — успокаивал их рассудительный Зекерья, чей ум и своеобразный нрав был известен не только в родном селе, но даже в соседнем. — Вашему Айтеку, наверное, некогда. Боевой подготовкой занят. А письмо будет попозже. Солдат на все найдет время — и пуговицу к штанам пришить, и оружие почистить, и письмо домой написать.

И вот пришло оно, долгожданное. И в нем — что ни слово, то жалоба.

«Разве это жизнь? — хнычет Айтек. — Еще ни разу не подали на обед индюшатины, а к чаю — медовой халвы. О нежных хычинах или жорме здесь даже и не слыхали. На ногах — тяжеленные сапоги, которые заставляют еще и чистить до блеска. А что самое невыносимое — так ни разу и не дали выспаться. К утру обычно видишь во сне своих родных, дом, где так чудесно жилось, но тут раздается чугунный бас дежурного — и попробуй не вскочить, как ошпаренный, и не одеться в одну минуту!..»

Когда дочитали до этого места, старшая сестра вытерла мокрые щеки, средняя зашмыгала носом, а младшая вынула платок в ожидании слез. Мать со стоном заломила руки.

Зекерья сидел поодаль и мотал головой, пощипывая пышный ус. Он сейчас вспоминал о том времени, когда самой его большой мечтой было иметь сына. А в семье рождались одни дочери. Вслед за первой — вторая, вслед за второй — третья. Потом долго никто не рождался. Шли годы, девочки подрастали и постепенно превращались в этаких луноликих красавиц. Зекерья любил их и даже гордился ими. Молча гордился. Однако продолжал мечтать и о сыне.

И вот, когда младшая из луноликих почти достигла совершеннолетия, дом почтенного горца огласился требовательными воплями мальчишки — тулпара[4]. Такого, о каком всю свою женатую жизнь тосковал Зекерья. Молча тосковал.

Счастлива была мать, прыгали от восторга сестры. А Зекерья лишь покачивал головой да поглаживал ус. И только. Держался с таким видом, будто он просто ничего не имел против того, чтобы вдобавок к трем дочерям в доме появился еще и сын. Нет, не стал мудрый Зекерья бурно выражать радость, переполнявшую его сердце. Несдержанность чувств — не в обычае горцев.

С первых дней изливались на новорожденного джигита водопады любви и ласки. И мать и сестры не отходили от своего «ягненка» ни на шаг, лелеяли горластого «козлика», предупреждали каждое желание «сладенького котеночка».

Отец не обижался, что его как главу семьи перестали замечать. Его беспокоило совсем другое: как бы не избалова́ли, не испортили мальчишку — вот о чем тревожился умный горец. Попробуй, однако, переубедить четырех сплоченных общими интересами женщин! Рта не дадут раскрыть. Каждая вылазка Зекерьи встречала такую решительную контратаку, что ему приходилось в панике отступать, ломая собственные боевые порядки.

«...и постоянно меня ругает прапорщик, — пишет бедняжка Айтек. — Медведем неповоротливым обозвал...»

Старый Зекерья усмехнулся, услышав, как запричитали женщины. Да... Это тебе, парень, не школьные годы, когда тебя провожали, встречали, таскали твой портфель. Стал постарше — носил только французские костюмы, туфли из Англии (не кирзовые сапоги, а?), рубашки из... шайтан знает, откуда! Нравилось тебе, ох, и нравилось, аллах свидетель, такое обхождение, когда обряжают, будто сынка княжеского, лакомыми кусочками пичкают с утра до вечера, в карманы потихоньку от отца хрустящие бумажки суют. Считалось, что все это красит юного джигита, на мужчину его похожим делает. Не то что всякие там алгебры да сочинения, которые у Айтека лишь зевоту вызывали.

Зекерья возмущался. Как правило, молча возмущался. Иначе жена и дочери кидались на него, как разъяренные квочки.

— И не стыдно тебе, шалопай, носить золотые часы, когда ты, бездельник, и рубля в своей жизни не заработал?! — не выдержал однажды Зекерья. — Все лето на турбазах пропадаешь, а твои сверстники работают на колхозном поле, старшим помогают. Немедленно ступай в сенокосную бригаду и чтоб не возвращался домой без мозолей на руках!

Что тут было!

— Да как ты мог такое сказать! — возопили женщины. — Пока мы живы, не позволим, чтобы Айтек надрывался раньше времени, руки пачкал!

— Успеет еще, наработается!

— Вся жизнь впереди! Не позволим!

— Не дадим оскорбить его ранимое сердечко!

— Скорее мы из дому уйдем!

— Давно пора, — ответил Зекерья дочерям. — А то засиделись в девках из-за этого дармоеда!

А что было дальше!.. Страшно вспомнить.

Потом мудрый горец поутих. Ладно. Еще не все потеряно. Вот жизнь хлестнет парня два-три раза по шее, по спине и... пониже, — может, тогда одумается, человеком станет. И еще одну затаенную надежду носил в душе Зекерья: скорей бы подошел возраст Айтека к тому рубежу, когда молодых людей призывают в армию. Тут уж не отвертится. Ни мать, ни сестры, ни пророк Магомет его не спасут. На военной службе живо отучат мальчишку щеголять в костюмах из Парижа и туфлях из Инглиза. И нежной баранинкой не станут баловать. Узнает он вкус той простой каши. Посмотрим, что тогда запоешь, собачий сын. Поскорей бы настал этот день.

«...А еще заведен здесь дурацкий обычай — заставлять нас бегать, как будто мы лошади, а не люди. Бежим так, что глаза на лоб вылезают, а расстояние — как от Кашкатау до Аушигера. Самое же главное издевательство — после всего этого прапорщик петь заставляет. Тут рыдать хочется, а он командует «запевай!». Не выполнить команду нельзя. Приходится петь...»

Женщины прервали чтение, чтобы перечислить все невзгоды, которые они хотели бы обрушить на голову безжалостного прапорщика-мучителя. Зекерья помалкивал и раздраженно дергал себя за ус. Вот что он запел, неженка! Недаром так неохотно ехал на сборный пункт, когда настал день, которого с нетерпением, но с затаенной надеждой ждал Зекерья.

Три сестры и мать, с непросыхающими ни на минуту глазами, готовили погрустневшего Айтека в дальний путь. Чуял избалованный недоросль «ранимым своим сердечком», что жизнь делает крутой поворот. Да разве поможешь делу! Это знали даже опечаленная мать и зареванные сестры. Попробуй в пасмурную осеннюю пору изменить по своей прихоти цвет неба, сделать его снова по-июльски голубым и ласковым!

Зекерья прятал в усах довольную ухмылку и думал: «Ревите, ревите, а жить ему теперь не под вашими крылышками, а в солдатской казарме!» Женщины пытались разжалобить твердокаменного отца.

— А ты-то хорош! Не мог походатайствовать, чтоб мальчику отсрочку дали... Стоишь и молчишь, словно бедненький наш Айтек — не сын твой родной! — это сказала мать.

— Кто ему будет стирать рубашки! — это воскликнула старшая сестра.

— Чем там будут кормить бедного братика! — причитала сестра средняя.

— А вдруг он заболеет! — надрывалась младшая.

«Ничего, — думал отец, — мужчиной там сделают вашего оболтуса. Только достался бы ему командир построже».

Проводили Айтека. Высокого румяного увальня с такими слезами проводили, будто и не в армию он отправился, а... шайтан его знает куда.

«...Я спросил, где наша демократия, где наши гуманные заботы о человеке? А тот самый прапорщик сунул мне в руки книжечку с названием «Боевой устав пехоты», зверски сверкнул глазами и изрек: «Вот какую демократию ты должен прежде всего усвоить, лентяй ты эдакий!» Так я и живу, дорогая мама, дорогие сестренки. Нелегко мне тут, и очень я по вас скучаю».

Последние слова младшая сестра (это она читала вслух) еле выговаривала прерывистым дрожащим голосом, с трудом удерживаясь от рыданий, готовых в любой момент прорваться наружу.

А Зекерья в это время вспоминал далекое прошлое. Как раз в возрасте Айтека он, тогда еще совсем молоденький новобранец, форсировал Днепр. Установили на плоту два пулемета и ротный миномет и поплыли под огнем врага. Никто и не знал, что юный горец не умел плавать. И когда Одер форсировали, тоже никто об этом не узнал. Даже когда Зекерья получил свою Красную Звезду, он и в это время никому не признался, что плавает не лучше подковы. Всякого пришлось натерпеться. А домой писал: «Жив, здоров, воюю. Ждите с победой».

Когда сели писать ответ Айтеку, женщины вопросительно посмотрели на Зекерью.

— Скажи, как написать ребенку, чтобы хоть немного утешить его? — спросила мать.

— Чтоб озарить его грустное лицо... рассеять тоску... печаль, — скулили сестры солдата.

Густые с проседью брови отца вдруг гневно сдвинулись:

— «Утешить, озарить, рассеять»! — передразнил он домочадцев. — А писать надо вот что... — Он подошел к младшей, которая уже раскрыла чистую тетрадь и взяла ручку. — Я буду говорить, а ты пиши. Поняла?

Таким решительным и строгим Зекерью никогда еще не видели. На несколько минут в доме воцарилась напряженная тишина. После короткого раздумья почтенный горец начал диктовать:

«Собачий ты сын, испоганивший бумагу столь позорным посланием! Благодари аллаха, что не я твой командир! А начальству своему передай такую мою просьбу: пусть гоняют тебя, как ожиревшего жеребца, пока ты не износишь дюжину пар сапог и пока две дюжины солдатских рубашек не истлеют на тебе от соленого пота. И чтоб одной черной кашей тебя кормили. А то привык у себя в доме к одному сплошному празднику и ничему не выучился, кроме как плясать в лакированных туфлях с девчонками из турбазы! Другие отцы-матери получают благодарности за хорошую службу сыновей! И еще я хочу тебе сказать, чтоб ты без значков и звания сержанта домой не возвращался. Отправлю обратно».

Зекерья обвел победным взглядом испуганных и ошеломленных женщин и миролюбиво закончил:

«У нас все живы и здоровы. Отцу твоему памятную медаль вручили. Как бывшему гвардейцу-пулеметчику ударного батальона. Желали, чтобы сын, по крайней мере, пошел в отца. Вот пока все».

— А вы, — Зекерья снова обратил свой суровый взор на женщин, — чего сидите, отвесив челюсти, как на представлении дагестанских канатоходцев? Сварите мне сегодня же кашу из самой черной гречки. Без масла. Боевую молодость хочу вспомнить.

— Да где ее найти?.. — робко пролепетала старшая дочь.

— Немедленно отыскать, доставить, сварить и глупых вопросов не задавать! — гаркнул Зекерья. — Приступайте к выполнению задания! — Он круто повернулся направо и вышел из комнаты, по-уставному печатая шаг.

Тот роковой вопрос

Перевод М. Эльберда

Вот и Новый год пришел. «С новым годом, с новым счастьем!» Это так принято говорить.

Новое счастье... Красиво звучит. Новые друзья, новая (более высокая) должность, новая машина, новый костюм, новая... Стоп! Зачем так много. Когда все будет новое, куда девать старое. Правда, у иных народов от старого избавляются очень просто. Итальянцы, говорят, в новогоднюю ночь выбрасывают старую мебель, японцы избавляются от долгов. Меня-то лично устраивает старая мебель. А что касается долгов — какая разница — старые они или новые?!. Уж лучше бы их не было вовсе.

А избавиться, друзья мои, я хотел бы прежде всего от того рокового вопроса, который, похоже, стал моей тенью и в дни солнечные, и даже в пасмурные дни.

Не помню, кто и когда впервые задал мне этот проклятый вопрос, который преследует меня с фанатичным упорством кровника. Он ходит за мной по пятам, подстерегает меня за каждым углом, непрошеным гостем проникает в мою квартиру под руку с любым родственником или знакомым, поджидает меня в домах друзей, чтобы обязательно вмешаться в приятную застольную беседу, в задушевный товарищеский диалог.

По мере сил своих и способностей я пытаюсь ускользать от рокового вопроса, но он снова и снова находит меня и с фамильярностью старого приятеля терзает мне душу.

Впервые он прозвучал уже давно, почти сразу же после того, как я благополучно одолел перевал, за которым пошло третье десятилетие моей жизни. То ли в узком кругу друзей, то ли на многолюдной свадьбе, не помню в какой обстановке, первый раз услышал я этот вопрос в следующей форме: «А не пора ли тебе, братец, создать... как его... свой кош, да-да, кош, который называется семьей?» Я ответил безответственной шуткой и тут же забыл об этом.

Зато вопрос не забыл меня. Он преследовал меня телефонными звонками, письмами, поздравительными открытками, дарственными надписями на книгах моих друзей. Он, этот вопрос, был многоликим и многоголосым, он бесконечно менял свою окраску и форму. Иногда он выглядел так: «Видит аллах, ты уже не юноша. Не пора ли стать мужчиной?» Или так: «Если ты ищешь ее не в образе ангела с крылышками, то почему не возьмешься за поиски по-деловому?» Иногда с плохо замаскированным намеком: «Ты знаешь, как нам хочется поесть горячих хычинов из рук молодой невестки?!» Особо решительные друзья не спрашивали, а предлагали: «Только пальцем на нее покажи — мигом доставим тебе!» Находились и добровольные сваты: «Да мы так дело обстряпаем, что она сама сломя голову прибежит!»

Следует, однако, отметить одно любопытное обстоятельство: иногда раздавались голоса, звучавшие диссонансом в хоре, словно они тянули музыкальную фразу наоборот — от конца к началу.

Гостил я однажды у дяди в селе. Невестка наша, как и полагается, водрузила на стол блюдо милых мне хычинов, а рядом поставила пол-литровые кружки с пенящимся айраном. Не успел я проглотить и первый кусочек, как она с грустью в голосе сказала:

— Давно не ездила я в город на хороший той[5]. А ты все медлишь, все ждешь чего-то. Девушки перевелись, что ли? Никто этому не поверит, клянусь единственным братом, чья жена родила уже девять детей!

Моя рука с полукругом хычина; свернутого в трубочку, остановилась на полпути и бессильно упала в тарелку. Мой могучий аппетит, который был верен мне при всех обстоятельствах, на этот раз бесследно исчез, будто его никогда и не было.

Из состояния оцепенения вывел меня мудрый, рассудительный дядя:

— А я вот что скажу, — тихо начал он, — торопиться не стоит. Больше того — совсем не нужно спешить. И слушаться никого не надо. Ну к чему тебе эта обуза — он кивнул головой в сторону жены. — Эх, мне бы твои годы да мой теперешний ум! — Дядя хлопнул меня по спине тяжелой ладонью. — А то ведь как женился — докладывай, куда идешь, объясни, зачем идешь, отвечай, когда придешь...

— Не говори глупости! — перебила его жена. — У твоего племянника голова светлая, а твои неуместные речи могут сбить его с толку.

— А я вовсе не шучу, — поднял голову дядя. — Посмотри вон на ту фотографию. Тогда я был холост. А теперь посмотри на меня. Вот что сделала со мной семейная жизнь. И тебя это ждет, — дядя ткнул пальцем мне в грудь. — Если женишься. И черная голова станет совсем не черной, и джигитская статность превратится... ох, во что превратится! — Мой упитанный дядя с огорчением погладил себя по объемистому животу.

— Ну и вздор несет! Ну и вздор! — замахала руками дядина супруга. — Как Ходжа говорил, ты и в молодости не был тем, что называется джигитом.

— Память у тебя коротка! Одного я только не пойму, как сумела ты опутать меня, как я мог вот так, ни за что, отдать тебе в руки свою свободу, которая горцу нужнее, чем воздух!

Скоро мой мудрый дядя и не менее мудрая невестка наша позабыли о своем молодом родиче и отправились в дальнюю дорогу воспоминаний.

— Несчастная я! Как не повезло мне с мужем! А ведь сколько настоящих джигитов, и красотой и благополучием видных, засылали в дом моего отца сватов! Сколько орлиных взглядов привлекала моя красота! — Это сказала невестка.

— Вслед мне тоже не одна черноглазая вздыхала, но судьба злым оком посмотрела на меня. — Это сказал дядя.

Я уехал, не ожидая конца воспоминаний. Уехал, так и не поняв, кто прав, а кто не прав.

А тот роковой вопрос продолжал отравлять мое существование. Еще через год все тот же вопрос был при мне уже постоянно, подобно репью, прицепившемуся к брюкам. Не проходило дня, чтобы я не слышал его дважды, трижды, а то и десяток раз...

Встречаю Домалая, известного завсегдатая питейных заведений:

— Я, братишка, в глубокой обиде на тебя, — говорит он, чуть не плача. — Почему не пригласил меня на той?

— Так я же еще не женат!

— Ну, так женись, Багырбашев! Женись поскорей! Ну как это можно до сих пор не жениться! — В голосе Домалая нотки глубокого, неподдельного горя.

Встречаю соседа Бимурзу, который женился недавно в четвертый раз:

— Вот что, дружок. Пора и тебе решиться. Все равно этого нельзя избежать. И вот что я тебе еще скажу: семья — великое дело. Семья — это счастье. Поверь мне, это так. Иначе бы я столько раз не женился.

Ко мне домой нагрянул родственник из Герпегежа:

— Нет-нет-нет! — оттолкнул он меня. — Я с тобой и здороваться не желаю. Как ты еще осмеливаешься людям в глаза смотреть? А? Чего ты ждешь? Или думаешь, еще слишком молод? Совсем еще мальчик, а? Я, брат, в твои годы...

— Уже имел двоих детей от первой жены и одного от второй, — вежливо подсказал я ему.

— Точно! А ты? — крикнул он, и лицо его исказилось гримасой брезгливости.

— Ты, Биаслан, прав, как всегда. Давай лучше по рюмочке?

— Не зубоскаль, несчастный! Я не шутить приехал. И пить с тобой ни за что не стану! Вот увидишь, сбрею я усы и бороду, покрашу волосы в черный цвет, привезу невесту будто бы для себя, отпраздную свадьбу в твоем доме, а потом уеду, оставив тебе невесту. Вот тогда и позубоскалишь, собачий сын! Ну что уставился? И когда ты, наконец, нальешь мне рюмку?!

Все это было не столько забавно, сколько опасно. Знаю, герпегежцы слов на ветер не бросают. Скажут — сделают.

С тревогой в сердце отправился я в тот вечер к Алиму — своему старому другу, чтобы хоть немножко отвлечься.

У Алима тряслись стены от веселого детского визга и хохота. Сам он ползал по полу на четвереньках. Двое сидели на его спине верхом, третий тянул за галстук, а четвертый хлестал отца чуть пониже спины проводом от электроутюга. Мне тоже стало весело, я рассмеялся, а малыши алчно набросились на меня с явным намерением укротить и объездить.

— Любят тебя дети... — многозначительно сказал Алим, вытирая пот и заправляя рубашку.

— А где бийче? — спросил я.

— Не знаю. Или в парикмахерской, или у соседки телевизор смотрит. А я вот ребят воспитываю. Педагогическая поэма, так сказать. И самому не скучно. А как ты?

— Да по-старому.

— Мне с тобой надо серьезно поговорить, — торжественным тоном заявил Алим. — Надо кончать холостую жизнь. Вот ты такой, как бы это сказать... безответственный! Глядя на тебя, другой кто-нибудь такой же свободы захочет, а там третий дурной пример возьмет, потом четвертый... Цепную реакцию знаешь? То-то. Население Земли начнет катастрофически сокращаться. В один прекрасный день только старички и останутся. Затем перемрут и они, и тогда...

Алим замолчал. Судя по его испуганным глазам, ему, наверное, даже говорить стало страшно, что же будет тогда.

— Это исключается, — решительно отверг я столь печальную перспективу.

— Нет, дорогой, это может случиться. Мы возводим небоскребы, строим плотины, прокладываем дороги. А для кого? Подумай, для кого? Вдруг, к примеру, прилетают в гости на Землю марсиане, а встретить их некому! Просто не-ко-му! Стыдно!

— На Марсе нет жизни.

— Я же сказал «к примеру». Пусть с Цефеи, с Антареса, пусть, наконец, из самой дальней Галактики!

И тут я сдался.

— Да, ты прав. Стыдно будет. Пустая планета! Даже как-то неудобно. Надо жениться.

В ту ночь мне снились ужасные сны. Звездолеты из других миров с ревом садились на заброшенные космодромы. Из ракет выходили инопланетные жители с антеннами вместо ушей и четырьмя желтыми глазами на голубых лицах, а навстречу им никто не идет с хлебом-солью... Космические пришельцы громко плачут и посылают проклятия на голову покойного Багырбашева.

Утром меня разбудил резкий, но музыкальный звук. Это влетел в мою комнату, пробив стекло, обыкновенный футбольный мяч. Я вышел на балкон. Во дворе стояла притихшая ватага мальчишек. Их было много. И хорошо, что много. Есть кому встретить гостей из космоса. Есть кому лететь на другие планеты.

А что касается того рокового вопроса, то в это новогоднее утро меня осенило: я придумал способ, как уклоняться от него.

Скажут мне: «Салам алейкум!» Я отвечу: «Алейкум салам. На здоровье не жалуюсь. Дела идут хорошо. Родственники тоже живы-здоровы. Еще не женился, а надо бы. Какая сегодня хорошая (плохая) погода — Нальчик есть Нальчик: никогда не угадаешь, во что утром одеться... С Новым годом, дорогой друг! Ну, прощай!»

Злой попутчик

Перевод М. Эльберда

Сначала отдадим дань фольклору. Прием не новый, но не хуже других, таких же ветхих и заплесневелых.

И было так. Однажды мудрый почтенный горец, пригласив в незримые попутчики аллаха и пророка его, отправился в жортуул, что по-балкарски означает далекое странствие. И дабы иметь в пути собеседника более внимательного и безропотного, нежели аллах и пророк его, взял с собой младшего сына. И как только дом родной скрылся за первым же поворотом, старый джигит приказал юному своему отпрыску: «Урезай дорогу, чтоб короче стала!» Бойкий отрок соскочил с коня, вынул саблю из ножен и стал орудовать ею, как доблестный Джеляль Эддин в бою с полчищами иноземцев. С трудолюбием, достойным более подходящего применения, он рубил, кромсал каменистую горную дорогу, пытаясь разрезать ее на куски.

Отец не стал указывать сыну на его заблуждение, а просто вернул домой. И позвал он среднего сына, который стал выполнять приказ о сокращении пути точно таким же образом, как и младший, разве только от ударов его клинка пыли и грязи летело побольше. Ну а старший сын сразу смекнул, в чем дело. «Ага! — подумал он. — Эти два моих позднорожденных братца не догадались, что нашему капризному старику хотелось послушать свеженьких аульских новостей, дабы не скучать в пути. Вот что значит «урезать дорогу». И достойный первенец мудрого горца рассказал сначала о смешном случае, приключившемся с его приятелем, потом о жуткой ссоре между соседками и т. д. и т. п. Отец был доволен — дорога сокращалась прямо на глазах.

Самые проницательные наши читатели уже, конечно, поняли: речь идет о том, что хорошо иметь в пути доброго попутчика, приятного собеседника. Однако с попутчиками везет не всегда. Они бывают не только добрыми, не только приятными.

Лично со мной приключилась такая история. Однажды я отправился в далекий жортуул на резвом иноходце с голубыми полированными боками и четырьмя подкованными резиной колесами. Ясное прохладное летнее утро и упругий ветерок, врывающийся в левое дверное окошко, настраивали мою душу на веселый лад. Мои уши с удовольствием принимали спокойную ласку нежной мелодии, льющейся из радиоприемника, под аккомпанемент мягкого шуршания шин о ровный сухой асфальт. Мои глаза с не меньшим удовольствием принимали безмятежную ласку недалекой гряды сказочно красивых на фоне бездонной синевы неба снежных гор и двух зеленых рядов абрикосовых деревьев, бегущих мне навстречу по обочинам шоссе.

Вдруг от одного из таких деревьев отделилась маленькая темная фигурка и подняла руку. Не по-летнему тепло одетый щупленький старичок, с такой же, видавшей виды, как и он, хозяйственной сумкой, не торопясь сел рядом со мной в машину, бережно пристроил сумку у ног и кивнул головой: можно ехать.

Музыка, янтарным родничком бьющая из приемника, ему, видимо, не понравилась — он щелкнул выключателем.

— Не любите музыку? — с вежливой улыбкой спросил я.

— Может, и люблю, — важно ответил мой попутчик, — но слушать ее нужно дома или в клубе. А управляя машиной, отвлекаться нельзя. Надо слушать, как бьется сердце — мотор. — Старичок вздохнул. — Беда вездесуща, но чаще всего она ходит по дорогам.

Я тоже вздохнул, но промолчал. Достал сигарету.

— Курить за рулем не только вредно, но и опасно, — голос моего пассажира звучал, как на древней, заигранной еще до вашего рождения пластинке.

— Почему? — спросил я.

— Руль надо держать не одной рукой, а двумя. Так больше надежды избежать аварии.

Я подчинился.

— Один шофер, — продолжал свою песню старик, — молодой, твоих лет и похожий на тебя — может родственник? — перевернулся на крутом повороте. Когда его клали на носилки, во рту парня торчал дымящийся окурок. По-моему, папироса была такой же марки, как у тебя.

Я крепко стиснул зубы и руль.

— Машина — вещь, на первый взгляд, неплохая, — «урезал дорогу» попутчик. — Быстро ходит и не трясет. И крыша над головой — дождь не страшен. Когда мои дети были молодыми, ездить нам приходилось только на телегах. Два дня тратили на дорогу в Герпегеж и обратно. Машина — это хорошо.

— Хорошо, — как эхо, отозвался я.

— Только от нее и несчастий немало, — закончив предисловие, старик начал излагать суть дела. — А правду сказать, много несчастий. Возьми, к примеру, случай, который произошел в прошлую пятницу у нас в селении. Вот такая же «Волга», как твоя, шла прямо, а потом вдруг повернула направо и врезалась в новенький забор моего соседа Асланбия. Прошла сквозь забор и нырнула в стог сена. Сено вроде бы мягкое, но шофера я увидел на другой день с перевязанной головой. А за неделю до этого председательская легковая машина столкнулась с двухгодовалым телком. Телок — богу душу, а машина — левый глаз. Глаз-то стеклянный, его заменить можно, а телка, хоть обыщи все склады «Сельхозтехники», не заменишь. Тем более телок был в мясе и породистый. Ущерб тоже.

— Да, ущерб, — согласился я. Мне было жаль и телка, и шофера. Сам знаю, как трудно с запчастями.

— А сколько кур, гусей и собак раздавлено машинами, сколько заборов попорчено и столбов сбито! — горестно причитал старик.

— Да, это верно, — грустно согласился я, и сочувствие к несчастным жертвам автотранспорта переполнило мое сердце.

— Если бы только птицы да собаки, — не унимался дед. — Людей-то как много страдает из-за этих машин! Врачи не успевают чинить поломанные кости да разбитые головы.

Чувствую, пересохло у меня в горле. Достал из-под сиденья бутылку с нарзаном.

— Это еще что? — строго спросил попутчик.

— Нарзан. Хотите выпить?

— Нет. Не хочу. И тебе не советую. Некоторые вот в такую бутылку водку наливают. Глотают за рулем, там до беды один шаг.

— Но это в самом деле вода! — дрожащим голосом сказал я.

— Возможно. Только я говорю о том, как нередко бывает...

Стоит все такое же ясное солночное утро, но на душе у меня липкая слякоть.

— ...Тогда Хасан резко свернул в сторону и наехал на свинью, которая с диким визгом, будто ее резали тупым ножом, отскочила от колеса. В следующую секунду Хасан угодил в канаву и до сих пор лежит...

— В канаве? — спросил я.

— Нет, в больнице.

Спина у меня холодеет, ладони становятся влажными.

— ...Четверг, после дождя. Так вот, значит, когда этот выпивоха Таусолтан резко затормозил, самосвал сокрушил перила моста и грохнулся в...

О, черт! Сердце у меня стучит, как плохо отрегулированный клапан цилиндра...

— ...Налетел на подводу, которая опрокинулась набок, а «Москвич» оказался на обочине колесами кверху...

Какой зуд промеж лопаток. Будто охапку крапивы за шиворот сунули...

— ...Гляжу, у скалы не машина, а груда исковерканного железа. И дым идет. Подошел поближе, рассмотрел. «Волга». Голубая. Как у тебя. А дома, конечно, жда...

Под монотонный рассказ старикашки светлый мой разум начали заволакивать мутные сумерки. А он все говорил, постепенно вспоминая события все более отдаленных времен. Наконец, он добрался до 1916 года и поведал историю о неизвестно каким образом попавшем в наши края облезлом драндулете жандармского пристава. За неимением бензина и квалифицированных специалистов по ремонту этого чуда техники пристав запрягал в него пару лошадиных сил. И, разумеется, лошади однажды понесли, и предок современного автомобиля вместе с его владельцем полетели на дно глубокого ущелья.

— А ведь хорошие были кони! — сокрушался старик.

Задыхаясь, я рывком расстегнул воротник и каким-то страшным чужим голосом крикнул:

— Хватит!!!

Я остановил машину и бросился к ручью, протекавшему под маленьким мостиком в двадцати шагах. Сунув голову в воду, увидел две туманные фигуры в белых халатах. Они держали носилки, на которых лежало мое безжизненное тело. Я закрыл глаза. Потом открыл снова. Видение исчезло. Я начал приходить в себя. Когда я вернулся к машине, старичка в ней не было, а чуть впереди набирал скорость удаляющийся от моей «Волги» «Москвич» вишневого цвета.

На сиденье справа от меня лежала старенькая сморщенная, как мой пассажир, рублевая бумажка. Я порвал ее в мелкие клочья и долго топтал обрывки ногами. Затем их сжег, а пепел развеял по ветру.

На другой день мне стало известно, что в районе Гернегежа потерпел аварию «Москвич» вишневого цвета.

Год медовый

Перевод М. Эльберда

В мой предсвадебный день под крышей нашего дома собрались активисты многочисленного рода Багырбашевых. Происходило нечто вроде расширенного заседания месткома перед отчетно-выборным собранием. Председательствовала двоюродная тетя. Она же и открыла прения:

— Жену с первого дня надо держать в ореховой скорлупе. В чем-нибудь уступишь — потом пропадешь. Особенная строгость нужна по отношению к современным молодым женам. Книги и журналы, кино и театр, а главное — телевизор слишком развязывают им руки и кружат головы. Женой надо руководить и управлять (в этом месте по аудитории прокатился сдержанный смешок: все вспомнили тихого и пугливого мужа моей двоюродной тети). — Да-да, — возвысила голос тетя, — управлять, — и так стукнула твердым кулаком по столу, что вазочка с цветами подпрыгнула и завалилась набок. — Надо помнить об этом постоянно. Чуть прозевал — и джинн вылетел из кумгана. Попробуй потом загнать его обратно! Считай тогда, что потух огонь в твоем очаге и дверь дома твоего закрылась наглухо.

— Неправильно это, — взял слово муж моей старшей сестры. — Молодую жену необходимо уважать и беречь. И любить тоже. Современные жены — это украшение наших домов. Молодую жену на руках носить надо, а чтоб ее руки всегда оставались нежными, следует во всем ей помогать.

— Она, значит, по театрам пропадать будет, а ты — мыть ей посуду и готовить ей ужин, — вскочила со своего места моя старенькая, но резвая бабушка. Потрясая сухоньким кулачком перед носом мужа моей старшей сестры и поглядывая на меня, она громко пригрозила: — Нога моя не ступит в дом, где командует голова не в папахе, а в платке!

Вот в таком духе и шло все заседание. Сторонники жесткой политики в отношении жены наголову разгромили «либералов» и надавали мне кучу директивных указаний по проведению семейной жизни. Вообще можно было подумать, что меня собираются не женить, а выпустить на ринг, где меня ожидает кровожадный противник. А потенциальная жена, как я полагаю, была мне не врагом, а другом. С самого детства.

Очень красочный и бурный эпизод жизни, называемый кавказской свадьбой и многократно описанный другими авторами, я опускаю и перехожу к следующему этапу своей биографии. На другой день, после того как гости поднялись из-за торжественных столов, похожих на поля ожесточенных битв, усеянные останками баранов и домашней птицы, мы с женой устроили наш первый семейный совет.

На повестке дня был только один вопрос: распределение обязанностей. Принимая во внимание ответственность момента, а также и то, что человек я современный и, может быть, даже культурный, заговорил я первый:

— Несравненная моя! Ты являешься лучшей половиной населения этой скромной сакли, и потому я решил, что руки твои должны остаться такими же нежными и красивыми, как сейчас, во имя чего я беру на себя все обязанности, связанные с кухней. Таким образом, кормить я тебя буду и в переносном смысле, и в прямом. Тебе же останется уборка комнат, ну и разные там мелочи.

— Ну что ты, — сказала, вдоволь насмеявшись, моя Шахерезада. — Зачем тебе это? Ведь не мужское дело! Да и люди что скажут? Еще смеяться будут.

— Рубил бы я дрова, но они нам не нужны: мы пользуемся газовой плитой и центральным отоплением. Носил бы воду, но она сама течет из крана. Выращивал бы хлеб и ухаживал за скотом, но под нами, на первом этаже, есть магазин, где все можно купить. Так что мне остается только кухня...

После долгих уговоров несравненная согласилась, надеясь, что все равно у меня ничего не выйдет, стряпня мне надоест и моя затея позорно провалится.

Но она ошиблась. Вышло все наоборот. Скрытые во мне способности блестяще проявились на практике, стряпня не надоела, а превратилась в страстное увлечение. Конечно, поначалу было трудновато. Потом — полегче, а затем... затем мои гастрономические эксперименты стали вполне съедобными, чуть попозже — просто вкусными, еще попозже — радостью знатоков.

В течение короткого времени наша кухня была отлично укомплектована необходимым оборудованием и инструментарием, позволяющим воплощать в жизнь любые фантазии повара. Помещение, называемое кухней, стало похоже на лабораторию средней руки. Был у меня термостат, реторты, пинцеты, точнейшие весы, даже чашки Петри... Работал я в белом накрахмаленном халате.

В кулинарную литературу я заглядывал все реже. Появлялся свой опыт, свое чутье, своя интуиция. Никто мне не мешал. Несравненная почти не заходила на кухню, опасаясь какого-нибудь взрыва.

Часа по три в день кухня-лаборатория работала на полную мощность. Особенно я увлекался изощренными восточными блюдами. Гости за обе щеки уписывали приготовленные мною манты, лагман и плов. Больше всего они отдавали должное плову. Да он был и моим самым любимым блюдом. Однако я хотел услышать более авторитетную оценку своему творчеству, нежели восторги своих друзей. И я пригласил на плов приезжего узбека, отдыхавшего в одном из наших санаториев. Мне показалось, что у него классическая внешность опытного чайханщика. Ел мой гость не спеша и не отвлекаясь, а я с замиранием сердца следил за каждым его движением.

Уходя, он крепко пожал мне руку:

— Каждый настоящий мужчина должен уметь готовить плов. Вы — настоящий мужчина. Будете в Ташкенте — обязательно заходите в гости. У нас найдутся темы для разговоров. Найдется и чем поделиться друг с другом.

Из его визитной карточки я узнал, что судьей моего плова был шеф-повар одного из крупных ташкентских ресторанов.

Успех меня окрылил, а высокая оценка знатока утроила силы. Теперь я с головой ушел в заманчивые таинства восточной кулинарии. Мне снились колоритные гастрономические сны. Часто я оказывался на средневековом Востоке, где в крикливых караван-сараях кормил богатых купцов и нищих дервишей, погонщиков верблюдов и ремесленников. Дымился мой плов и на низеньких столиках из драгоценного черного дерева во дворцах эмиров, султанов, халифов и шахов. А однажды я угощал самого Ходжу Насреддина. Так что по утрам я просыпался сытым и сразу же принимался осуществлять новые идеи.

Славы чародея восточной кухни я не искал. Она меня нашла сама и вознесла на легких своих крыльях. Сначала она пришла на разведку в образе пожилой женщины-соседки, которую привлекали пикантные ароматы, просочившиеся из моей лаборатории на лестничную площадку.

— Вы уж извините меня, — застенчиво сказала соседка, — но эти запахи вашей кухни...

— Вам они не нравятся?

— Ну что вы! Что вы! Я просто потрясена! Позвольте, доктор, познакомиться с вашей женой.

— Это я... э-э-э... то есть, видите ли, кухня — моя, так сказать, сфера, — ответил я, поправляя ворот своего белого халата.

Соседки, как известно, народ не только весьма любознательный, но и в высшей степени общительный. Поэтому о моих достижениях в тот же день узнал весь дом, а в ту же неделю и весь квартал.

А потом меня стали приглашать на консультации в рестораны и в дома отдыха. Если приезжал в город какой-нибудь знаменитый гость, особенно из Средней Азии, Закавказья или с Ближнего Востока, за мной прибегали запыхавшиеся жрецы общепита и умоляли помочь в приготовлении изысканных блюд.

Трудно было решиться поехать в соседний город на конкурс мастеров восточной кухни. Но все же я поехал. И привез грамоту и приз. Моей персоной заинтересовалась пресса. Фотографировали в халате и без халата, крупным планом и средним, в профиль и анфас. Брали интервью для радио и телевидения. Встречи, банкеты, автографы...

На вездесущий вопрос о секрете своих успехов отвечал коротко и ясно: «Усердие, вкус, интуиция, смелый эксперимент». Рецептов не давал. Кухня — не место раболепного подражания авторитетам по части «вкусной и здоровой пищи», а поле творческих поисков. Ведь сам же я находил изъяны в многовековой методике приготовления того же, скажем, шашлыка. Я дерзко подрывал кухонные устои времен халифата и эмирата, ломал кулинарные догматы эпохи султаната.

Ездил как-то на форум специалистов восточной кухни. Были там и таджики, и грузины, и узбеки, и персы. Обходились без переводчиков. Понимали друг друга с первого же слова, вернее, с первой же дегустации.

Возвращался домой с ценным трофеем — увесистым лавровым венком. Я очень радовался: в этот период в наших магазинах туговато было с лавровым листом. Недалеко от дома я обратил внимание на одну женщину, которая показалась мне знакомой. И я не ошибся. При ближайшем рассмотрении узнал свою Шахерезаду.

— Здравствуй, несравненная! Вот я и вернулся!

— Здравствуйте, — холодно ответила она.

— Что ж мы стоим? Пошли домой, дорогая моя.

— А я больше не ваша.

— Не ва...

— Да. Я ушла от вас давно. У меня теперь другой муж. Более внимательный и заботливый, чем вы.

— А какие же блюда он готовит? — спросил я и сразу понял глупейшую неуместность моего вопроса.

— Готовлю я сама, — ответила несравненная. — Яичницу, супы из концентратов, вареную картошку. И мы с мужем очень довольны друг другом. Прощайте.

Цена топора

Перевод Ю. Егина

...А сейчас я спрашиваю: сколько стоит топор? Так и знал — говорите, что странный вопрос. Э, не спешите, пожалуйста, я уже знаю, что вы скажете дальше. Скажете, во-первых, что топор топору рознь... Угадал? Ну вот... И еще скажете, что все опять же зависит от назначения. Что топор, которым рубили избы, — это один топор, а которым лишали головы, — это другой. Так сколько же стоит топор? Верно, тут надо подходить дифференцированно... Но во всяком случае бесплатно топор нигде не купишь, верно?

Вот и я думаю: верно! Только не дай аллах сказать вам этого нашему Зекерье. Он так засмеет вас, что вы будете только потеть да оглядываться, нет ли поблизости знакомых, свидетелей вашего позора. Кто такой Зекерья? Э, особый это человек. Обо всем имеет особое мнение — и о топорах тоже, между прочим.

Вот, например, базары. Вы туда зачем ходите? Понятно, за покупками. А Зекерья — нет... Он ходит на базар как на праздник души. Он там черпает радость и вдохновение. Танец красок, музыка запахов, драмы и комедии человеческих отношений — вот что такое базар для нашего Зекерьи!

Слушайте, я расскажу вам, что с ним однажды случилось, и вы поймете, что я не зря спросил о цене топора. Идет этот Зекерья по базару и наслаждается. Вот молоденькая хозяйка пробежала, волнуется, никак мясо выбрать не может — Зекерья усмехается: «Э, дочка, не бойся, молодой супруг и не заметит, хоть сырые жилы поднеси ему. А свои вкусы он тебе потом все равно подробно объяснит... через годик...» Вот парень с авоськой топчется у прилавка — Зекерья щурится: «Понятно, дорогой, сейчас твоя милая кажется тебе слишком нежной для базарных дел. Надолго ли?» Не то чтобы злой Зекерья, а так — знает старик жизнь. Весело и привычно делит он базар на две половины: одна старается подороже продать, другая — подешевле купить. И как опытный шахматный болельщик, Зекерья умеет наслаждаться этой острой и захватывающей игрой. Вот покупатель уже в цейтноте, вот уже собирается сдаваться — и вдруг замечает червоточинку на капустном листе... Стремительная атака, прорыв, мат! Продавец с недоумением отдает товар за полцены. А рядом та же картина, но с обратным результатом: продавец ухватил сочную, желтую грушу и, действуя ей, как ладьей, принудил покупателя к капитуляции. И красная десятка из кошелька покупателя упала на прилавок, как флажок на шахматных часах. «Воллаги, — бормочет Зекерья, разглядывая длинные столы и людей, склонившихся над ними по обе стороны. — Воллаги, это же сеанс одновременной игры».

И вдруг Зекерья увидел огромного старика, с бородою на манер кубинских барбудос, с глазами, полными презрения. Он продавал топоры, грабли, лопаты и другие предметы, соединяющие в себе кузнечное и плотницкое искусство. Однако торговля шла вяло. Не то чтобы товары были плохи, нет... Вещи были сделаны добротно — не придерешься. Дело было в самом старике. Он просто не умел торговать. Он просто сидел и курил. Вы представляете? К нему подходит покупатель, спрашивает цену. Старик называет. И цена-то вполне божеская, но покупатель не в магазине, он хочет поторговаться. А старик вместо того чтобы играть по всем базарным правилам, только щурится презрительно и гудит чугунным басом: «Берешь — бери, нет — иди своей дорогой». И покупатель идет своей дорогой, потому что теперь наш покупатель пошел с тонкой душевной организацией и требует нежного обращения.

Зекерья даже остановился — так поразил его этот странный продавец. Он долго наблюдал за ним со стороны и, наконец, стал кое-что понимать. А когда понял, насмешливые глаза старого Зекерьи стали мягкими, добрыми и чуточку лукавыми. Вы спросите — почему? Не спешите... Если я начал рассказывать — значит, обязательно кончу когда-нибудь.

Тем временем подходит старушка, выбирает топор и спрашивает, сколько он стоит.

— Три рубля, кому нужно, — говорит продавец. Ну никакой торговой дипломатии! Старушка роется в кошельке, скребет монеты по всем углам, а этот бородач и не смотрит на нее!

— У меня тут... Два с полтиной, — робко говорит старушка.

— Ну так иди, не мешай, — отвечает ей продавец и выпускает два огромных клуба дыма.

Бабушка испуганно и виновато засеменила прочь, Зекерья за ней. Отошли на приличное расстояние. Тут Зекерья берет ее за локоть и говорит: «Ты меня здесь подожди, мамаша, попробую тебе помочь. Не уходи никуда, я сейчас поговорю с этим грубияном».

Подходит Зекерья к старику, садится на корточки и берет топор. Двумя руками берет, осторожно, словно не топор это, а хрустальный графин, наполненный столетним коньяком.

— Сам сделал?

— В магазине купил, — проворчал бородач и скривился презрительно.

Зекерья улыбнулся.

— Не-ет, меня не обманешь! Да разве такое в магазине купишь. Смотри, как отбито лезвие — как бритва! А топорище! Змея, не топорище! Руку так и обвивает... Нет, дорогой, этот топор не кузнец делал, а ювелир. А ты мне — в магазине!..

Бородач промолчал, хотя лицо его заметно посветлело. Зекерья заливается как ни в чем не бывало:

— Славный топор, хоть на выставку посылай. А почему бы и нет? Ведь любой увидит — большой мастер делал эту вещь. Да что мастер — художник! Жаль только, не умеют у нас ценить настоящие таланты. А такой талант ценить надо. Уважать надо такой талант!

Зекерья ласково провел ладонью по топорищу, словно котенка погладил:

— Вот и топорище... А глаз у меня верный, вижу, с любовью его делали, а полировали, наверное, в ладонях, блестит, словно кизиловая палка у старика. Возьмешь в руки такую вещь — и захочется работать без устали. Глаз радуется, душа поет, когда видишь такой топор! И не в сарае место ему — на стену, на ковер его вешать надо, как саблю кубачинских мастеров...

Зекерья на минуту перевел дыхание и увидел, как лучистые морщинки побежали от глаз кузнеца, как задрожали его губы и стали влажными глаза. Голос Зекерьи стал еще проникновеннее.

— Жил, помню, у нас в ауле старик. Ножи делал, косы и топоры. Из дальних аулов приходили в нему. Великий мастер был. Да помер, пусть рай будет пристанищем его доброй души. А топоры его да косы остались. И сам он через них остался в памяти людей. Думал я, такого мастера уже не встречу. А сейчас увидел твой топор — значит, думаю, есть еще настоящие мастера...

Бородач, наконец, заговорил, и голос его дрожал от волнения:

— Бери его себе! — сказал он.

— Да что ты, — смущенно сказал Зекерья, — такая вещь...

— Бери-бери, добрый человек!

— Неловко как-то, да и денег у меня всего два с полтиной... Я ведь просто полюбоваться присел. Давно не видел такой работы.

— За так бери! Дарю! Возьми, пожалуйста! Я ведь тоже давно не встречал понимающего человека, — и бородач смахнул слезу огромным кулаком.

...А теперь вы скажите мне: сколько стоит обыкновенный, ну самый обыкновенный топор?!

Без позвоночника

Перевод Л. Лиходеева

Тогда я еще не был знаком с врачами. Вернее, был, но наши встречи проходили обычно за дружеским столом, где вместо запахов эфира и хлороформа витали ароматы румяных хычинов и нежной баранины. А темы разговоров даже отдаленно не были похожи на медицинские. Ибо понятие «болезнь» для меня было так же далеко, как айсберги Антарктики.

Мои просвещенные друзья любили говорить в часы досуга о премьере телевизионного фильма, о хоккейных баталиях, о прелестях восточной кухни, о тайнах электроники и о покорении вселенной... О чем угодно, только не о гипертониях, бронхитах, инфарктах и прочих неблагозвучных вещах.

Но жизнь есть жизнь, и, как давно выяснилось, меняются в ней не только темы разговоров.

Однажды — отсюда и следовало, пожалуй, начать наш очень невеселый рассказ — мне сказали, что я обладаю чертой характера, которая доставляет массу неудобств не только моим окружающим, но и мне самому. Потому что, как мне сказали, нередко случалось так, что мое мнение по тому или иному вопросу иногда оказывалось прямо противоположным высокому мнению уважаемого человека, в поле зрения и под мудрым началом которого я состоял на службе.

Мне сказали об этом весьма мягко:

— Ты, дорогой, очевидно, прав, и многие — мысленно — на твоей стороне... Но заметь себе: одно дело — мысленно, а другое — устно. Мотай на ус...

Сказавший это мой благодетель считался человеком авторитетным и уважаемым в коллективе. А потому я начал наматывать себе на ус все им изреченное.

Но изреченное им плохо наматывалось, поскольку я продолжал верить в то, что если правда может быть резкой и прямолинейной, то ей не обязательно быть гибкой и тупой.

Правило обмена мнениями было мне не всегда понятно. В результате такого обмена я почему-то всегда оставался в убытке, поскольку мне ни с того, ни с сего приходилось называть ишака лошадью, несмотря на то что разница между этими животными очевидна даже им самим.

— Как же мне быть? — спросил я своего благодетеля.

— Никак, — ответил он, — никак не быть. То есть сделать так, как будто тебя нет. Будь никаким, если хочешь быть хоть каким-нибудь...

Совет его не пропал даром! Действительно — неужели ишак и лошадь сами не разберутся, кто они такие, если в пылу дискуссии мы назовем их слоном и бегемотом?

И я решил стать умным, потому что быть умным — это значит не быть дураком.

Однажды пригласил меня Сам.

— Дело вот в чем, — спокойно начал он, взвешивая каждое слово. — Уже не первый год работает в нашем ведомстве Диммоев Айтек. По нашему мнению, он, наконец, заслуживает правильной оценки его труда.

— Да, конечно, — бодро вымолвил я, уловив паузу. — Айтека я знаю давно. Законченный забулдыга и прохвост...

— Ты так думаешь? — спросил Сам, глядя мне в глаза.

— Разумеется, — сказал я, почувствовав, что настал момент быть умным, — Айтек личность видная и даже, возможно, достойная ордена.

— Медали, — мягко и ненавязчиво поправил меня Сам, потупив взор.

— Совершенно верно, медали! — горячо согласился я.

— Ну что ж, — одобрил меня Сам. — Если ты так считаешь, пусть — медали. Я всегда готов поддержать ценную инициативу подчиненных. Подготовь соответствующую бумагу!

Все, оказывается, проще, чем я предполагал. Нужно только решиться быть умным, а когда решишься — будто гора свалится с плеч.

Я стал выступать на производственных совещаниях легко и непринужденно. В разговорах с сослуживцами я тоже чувствовал себя легко и непринужденно. И уж совсем легко — как пух — и непринужденно — как птичка — чувствовал себя в беседах с начальством.

Время от времени я ни с того ни с сего стал оседать подобно свече, попавшей на жаркое солнце. Вот так — стою, стою и вдруг стаиваю в кучу. Одним словом, расплываюсь.

Меня поднимали за загривок, и я некоторое время все-таки стоял вертикально, прежде чем снова расплыться. Но поскольку на службу меня теперь возили в казенной машине, как лучшего работника, а в кабинете я сидел в мягком кресле, — все это не доставляло мне никаких неудобств. Я чувствовал себя прекрасно, как человек, наглотавшийся элениума на сто лет вперед. Все вокруг было мне безразлично или, проще говоря, до лампочки.

Но семье моей это почему-то не нравилось. После очередного оседания семья подняла меня и отнесла к врачам выяснить, какая у меня холера и долго ли я еще буду оседать.

Впервые в жизни я попал в темный кабинет, который называется рентгеновским. Врачи толпой рассматривали мое содержимое и удивленно качали головами. «Невероятно!» — воскликнул один. «Потрясающе!» — сказал другой. «Мистика», — прошептал третий. «Держи его, чтобы не осел!» — крикнул четвертый.

Пригласили главного. Профессора. Он нахмурил седые мохнатые брови и долго смотрел в меня через стекло.

— Интересный экземпляр, — сказал он таким голосом, как будто перед ним стоял не современный интеллигент, а черт знает кто, — у него нет позвоночника... Слышишь, дорогой? Ты без позвоночника! Иначе говоря — бесхребетный!

— Да, это верно, — ответил я из-за стекла. — Раз вы, большой хаким, так говорите, значит, так оно и есть.

— Если руководствоваться здравым смыслом, — задумчиво проговорил профессор, — ты не жилец на этом свете. Это недоразумение, что в тебе теплится жизнь.

— Вы, конечно же, правы, — сказал я, вышел из аппарата, тихо лег на кушетку, покрытую холодной простыней, закрыл глаза и, недолго думая, умер.

Уходить из жизни в пору цветения вишни и таяния остатков снегов было, разумеется, неуважением к пробуждающейся природе. Умирая, я сообразил, что поступаю необдуманно, поскольку отсутствие хребта еще никому не мешало жить на этом свете. Но, не получив указания остаться в живых, я все-таки умер.

Сотворив ряд обязательных процедур, оставшиеся в живых несли меня к последнему пристанищу.

Сам сказал:

— Какого сотрудника мы потеряли!

— Он был образцом дисциплины и исполнительности, — сказал награжденный мною Айтек.

— Да-а, таких уж больше нет, — поддержал зам Самого.

После этого меня запихали куда надо и все разошлись жить дальше.

Вот они там где-то живут, а я отдыхаю, поскольку мне жить не надо.

Живу день, живу два, вдруг слышу:

— Извините, вы тоже — без хребта?

— Как скажете, — говорю, оборачиваюсь и вижу, как на меня смотрит нежилец с интеллигентным лицом. Смотрит и говорит:

— Они без хребта не принимают!

— Не надо, — говорю.

— Нам придется снова ожить, — говорит.

— Оживем, — говорю, — делов-то!..

— Но может быть, и примут, — говорит он.

— Тогда не оживем, — говорю.

Так мы лежали с ним и беседовали на острые темы.

А вокруг нас сплошной симпозиум.

— Без позвоночника в рай не принимаем! — говорят ангелы.

— Без позвоночника в ад не принимаем, — говорят черти.

Ну и не надо, думаю. В рай, в ад, какая разница — стоит ли так шуметь из-за пустяков!

Я нахожусь в вестибюле, а черти и ангелы целый день спорят, что им делать с бехребетными, которых им все чаще присылают сверху.

А я думаю так — раз присылают, значит — надо.

В гостях у ангелов

Перевод Ю. Егина

— Нет, — сказала Кермахан и отложила в сторону веретено.

Таусолтан никак на это не отреагировал. Он молча сидел у печки и строгал для младшего внука сыбызгы[6].

— Нет, — повторила Кермахан. — Не дожить мне до того дня, когда приедет мой несчастный Мухтар...

Таусолтан усмехнулся. Он считал, что бабка вполне переживет его самого. А сам он надеялся увидеть искусственное солнце, которое, как люди говорят, зажгут в канун третьего тысячелетия.

— Ехать надо к нему, — раздраженно сказала Кермахан, заметив усмешку старика. — Вчера во сне видела: идет он, бедный, по Москве, голодный и оборванный...

— Мы ему деньги послали, — невозмутимо ответил Таусолтан.

— Деньги, деньги! А заботу ты ему послал? А ласку? Бедный мой мальчик! Ох, надо ехать к нему... Поясница у меня ломит, в животе колет. Ой, умру я и не увижу моего ненаглядного мальчика.

Так причитала Кермахан, бабушка Мухтара, студента московского института. Таусолтан был Мухтару, соответственно, дедом. О родителях мы говорить не будем. Это черствые люди, которым наплевать на любимого внучонка Кермахан. Они только и знают, что посылать ему деньги, да говорят о том, что этот мальчик еще до института валил на землю, взяв за рога, молодого бычка. Настоящей заботы о сыне никакой. Так считает Кермахан. А она всегда права. Это знают все. И лучше всех знает это Таусолтан. Вот почему он не стал спорить и сказал только:

— Ехать так ехать... Только поездом долго. Не полететь ли нам самолетом?

— Ты что, рехнулся на старости?

— Молчи, женщина! — повысил голос Таусолтан, вспомнив, что он мужчина, и позабыв, что он муж Кермахан. — Летают же люди! Старые и молодые. Грудные дети и те летают.

— О, аллах, что говорит этот глупец! — завизжала старуха. — Послушайте его люди! Да что народ скажет! Посмотрите на Кермахан — одна нога здесь, другая там, а она решила навестить ангелов, местечко для своей души подготовить.

Таусолтан открыл было рот, но Кермахан забила его плотным потоком слов:

— Хе! Кермахан в своей жизни ни одного намаза не пропустила, не то что ты, нечестивец! И нате — по небу летает! Нет, перед смертью не желаю аллаха против себя настраивать!

— Хорошо, — прервал Таусолтан. — Значит, поездом?

— Поездом. По земле ведь, — успокоилась старуха.

На другой день Таусолтан привез билеты. А еще через день Кермахан набила самый большой чемодан лакумами, яйцами, двумя вареными индюками и тремя парами шерстяных носков. Через два часа «Волга» доставила стариков в Минеральные Воды.

— А что, из Нальчика поезда не ходят? — спросила Кермахан.

— Ходят, — уклончиво ответил Таусолтан, — но медленно. Как воловьи арбы плетутся. А тут — скорые. Моргнуть не успеешь, как окажешься в...

Но тут старик заметил, что Кермахан позеленела от злости: за прозрачной стеной аэровокзала вдруг открылось летное поле. Он ждал грозы, но Кермахан даже не посмотрела на него. Она подняла взгляд вверх и с упреком сказала:

— Чем, аллах, я тебе не угодила, что ты так жестоко меня покарал? О, будь проклят тот день, когда ты соединил меня с этим злодеем.

И Таусолтан впервые с теплым чувством подумал об аллахе: авось беседа с ним отвлечет его старуху. И та действительно молча пошла к выходу.

— Полетишь один, — только и сказала она.

— Видишь ли, женщина, — пробормотал Таусолтан, — я как-то не успел тебе...

Кермахан не слушала. Она во все глаза смотрела на древнюю старушку, которая спокойно шла к самолету. Таусолтан заметил это и сказал коварно:

— На такси я, конечно, посажу тебя. Только жаль билета. Пропали деньги.

— Пусть сгорят они в огне, — ответила Кермахан, хотя знала толк в деньгах и слыла экономной хозяйкой. Но сейчас ее занимало другое. Старушка, которая ей в матери годилась, шла к самолету!

— Неужели эта развалина полетит? — изумленно пробормотала Кермахан. — Тобба-астофируллах![7] Что творится на земле.

Радио объявило посадку, и многоопытный Таусолтан решил, что пора действовать. Он невозмутимо пошел на летное поле.

— Постой! — заголосила Кермахан. — Ты меня, значит, бросаешь?

— Бабушка, я помогу вам, — подошла к ней дежурная и, взяв под руку, повела на посадку. Кермахан сделала вид, что не заметила этого, и всю дорогу до трапа сыпала проклятия в спину Таусолтана.

В самолете ей понравилось. Особенно сиденья. Они были удобней, чем ее перина. Здесь можно было даже вздремнуть. И еще понравилась Кермахан белозубая хозяйка самолета, которая заботливо застегнула на ней ремень во время взлета, потом угощала конфетами и сладкой водой, спрашивала о самочувствии. Правда, Кермахан показалось, что девушка уже выросла из своей юбки и что губы у нее чуточку ярче, а ресницы чуточку длиннее, чем это бывает. Но молодая хозяйка была неутомима и вежлива, как новая невестка в доме, и Кермахан решила не замечать ее маленькие недостатки.

— Дочка, — сказала она стюардессе, когда самолет слегка тряхнуло. — А ты уверена, что самолет исправный?

— Конечно, бабушка. ИЛ — надежная машина. Вы не волнуйтесь.

— Да я ничего... А парашюты у вас есть?

— Зачем они, бабушка? Они не нужны.

— Так... А шофер...

— Летчик?

— Ну да, летчик. Он как, не пьяница?

Девушка улыбнулась и сказала:

— Хотите, я вас с ним познакомлю.

Летчиков оказалось двое. Перед ними было множество приборов со стрелками и без стрелок, разноцветные кнопки.

Летчики были веселые и разговорчивые, но как раз это не понравилось Кермахан:

— Почему вас двое? — подозрительно спросила она.

— Один устанет, так другой ведет машину.

— А если оба устанете?

— Тогда машина сама пойдет.

— Сама? А вы тогда зачем тут?

Летчики переглянулись.

— Как вам сказать... Вот за приборами смотрим.

— Значит, сама не пойдет, — строго заметила Кермахан. — А мотор как работает?

— Отлично, мамаша. Их даже четыре.

— Зачем так много?

— Ну, один вдруг испортился...

— А если второй и третий?

— На одном полетим!

Кермахан хотела спросить: «А если и четвертый», но прикусила язык, чтобы не прогневать аллаха. Она только покачала головой:

— Не видела я, чтобы арба на одном колесе ходила, — и торопливо вышла из кабины.

Однако в кресле ей стало так уютно, что она успокоилась. Теперь ей захотелось посмотреть в окно. Но, кроме серебристого крыла, Кермахан там ничего не увидела. Она хотела было позвать хозяйку, но сообразила, что убрать крыло хозяйка не сможет. И Кермахан с раздражением посмотрела на лысеющего мужчину, который клевал носом, сидя у очень удобного иллюминатора впереди нее.

— Эй, джаланбаш, — сказала Кермахан, тронув его за плечо.

Он недоуменно оглянулся:

— Джаланбаш?

— Лысоголовый, — перевел Таусолтан и улыбнулся. — У нас это не в обиду, не сердитесь.

— Иди-ка на мое место, а я тут посижу, — сказала Кермахан.

— Но это мое место, — растерянно сказал мужчина. — Вот билет...

— Иди, иди, — начала терять терпение Кермахан. Пусть твое. Только я хочу посидеть у окна. Иди, милый, какая тебе разница, где спать.

С высоты в восемь километров земля была особенно красива. Ровные зеленые квадраты иногда перерезались серебряными змейками рек. Города и села были маленькими и тоже очень аккуратными. Небо куда голубее, чем над родным аулом. А потом пошли облака, и вскоре самолет залез в туман, как ложка в сметану, и Кермахан равнодушно отвернулась. Смотреть на облака сверху для нее было делом не новым. Аул, из которого лет шестьдесят назад увез ее Таусолтан, был выше облаков, что порою укутывали ущелье.

Потом белозубая хозяйка снова пристегнула ее к креслу, и самолет коснулся бетонной дорожки. И только тут Кермахан впервые прочувствовала, что такое самолет. Выйдя, она с уважением посмотрела на серебристую птицу и торопливо пошла за своим Таусолтаном в здание аэровокзала.

В Москве Кермахан бывала не раз. И теперь, как всегда, она большую часть времени проводила под землей, разглядывая сказочные залы метро. Особой любовью пользовался у нее эскалатор. Всякий раз Кермахан желала рая на том свете человеку, который смастерил эту живую лестницу, что сама ходит.

А когда настало время отъезда, старый Таусолтан сказал:

— Послушай, женщина. На завтра билетов на самолет нет. Может, поездом?

— Можно и поездом, — ответила Кермахан неуверенно. — Только зачем такая спешка?

— Значит, самолетом?

И Кермахан ответила, не поднимая на мужа глаз, как в былые времена отвечали балкарские женщины горцам:

— Пусть будет, как хочешь ты. Разве может та, что носит платок, спорить с тем, что носит папаху.

«Как сердце подскажет...»

Перевод М. Эльберда

Те люди, которые утверждают, что беда обычно приходит неожиданно и в самое неподходящее время, правы только наполовину.

Их правота касается той части этого мудрого изречения, где сказано о неожиданности. И действительно, не предупреждая о своем визите ни по телефону, ни по телеграфу, беда обрушивается на избранную ею голову коварно и бесшумно, как тот камень со скалы, что висит над дорогой по пути в Герпегеж. (Заметим в скобках, что грозные силы не дремлют и способны порою настигнуть нас даже в самой цитадели комфортабельной городской цивилизации. Будь то цветочная ваза или бутылка из-под кефира, летящие с пятого этажа.)

Ну, а там, где речь о времени, автор афоризма и его последователи дали промашку. Ведь не бывает подходящего времени для беды! Не бывает. Это для радости время всегда подходящее!

Вот и наш старинный друг Зулкарней сын Азнаура тоже не планировал на несчастья ни одну из того великого множества минут, которые были отпущены ему природой для жизни. И тем не менее неприятные минуты случалось переживать и ему. Чаще он испытывал сладкую, как ореховая халва, радость, иногда — горькую, как гнилой орех, печаль. Да, жизнь все-таки не эдем, где в райской оранжерее круглосуточно зреют персики, виноград и другие сахаристые витаминизированные продукты, которые вам то и дело преподносят нежные гурии, эти улыбчатые райские стюардессы.

...Того, что случилось с нашим Зулкарнеем Азнауровичем, мы не пожелаем даже недругам своим (особенно, если в это время наши собственные дела идут хорошо!).

Лежит сын Азнаура в светлой и прохладной, как саван, больничной палате. Рядом на тумбочке — градусник, таблетки какие-то да стакан воды. Все вокруг погружено в крахмально-белую стерильную тишину. Слышит больной только стук своего чуткого, измученного сердца. А может, это стучат часы, вделанные в противоположную стенку? Нет, сердце. Его чуткое, измученное сердце... Чем же все теперь кончится? Одному аллаху, самому безошибочному диагносту, да лечащему терапевту это ведомо.

Он вспоминает случившееся, будто кошмарный сон, который обычно посещает нас после жирной баранины, с аппетитом съеденной во время долгого товарищеского ужина.

* * *

А началось это, кажется, в пятницу. Зулкарней Азнаурович еще лежал в мягкой и теплой, как ладони жены, постели и внимал спору черного и белого джиннов: первый говорил, что можно еще подремать и торопиться не надо, второй что-то робко ворковал о служебном долге и пагубных последствиях лени. Конец спору положил энергичный стук в дверь, а затем — протяжный мелодичный электрозвонок. Белый джинн победил. «Кому это не спится в такую рань?» — подумал Азнауров сын и толкнул в бок супругу, мирно посапывающую рядом.

— Эй, жена, к нам кто-то стучится и звонит!

Тихо постанывая и потягиваясь, жена встала, надела шелковый атласный халат и зашлепала в стоптанных тапочках к двери.

— Это кто?

— Это я, Оймаков Заурбек, извините меня! — послышалось с лестничной клетки.

Неожиданный визитер был проведен в гостиную.

— Садитесь, пожалуйста. Я сейчас... — Бийче поспешила к мужу.

Не скоро хозяева вышли к гостю. А тот пока осматривал богатую обстановку комнаты: красновато-коричневое пианино, телевизор с экраном величиной с корыто, столовый гарнитур из дорогого дерева, а в углу — скромно, но с достоинством поблескивающий округлыми формами белый телефон.

Гость покосился на свой сверток. «Не выглядела бы ты здесь, — подумал он, — как плешивая овца в благополучном стаде! Может, лучше устроить для Азнаурова сына хороший ужин? Недаром ведь говорят: «Не дари коня, да угости как следует!» Нарты в таких случаях не ошиблись...»

— О-о, дорогой гость! — Это вошел Зулкарней Азнаурович. — Как вы поживаете, как чувствуете себя?

— Спасибо, — визитер вскочил с места. — Мы живы-здоровы, желаем и вам всякого благополучия, уважаемый Зулкарней.

— Сидите, сидите, — сказал хозяин, бросив мимолетный взгляд на таинственный сверток.

Не прошло и получаса, необходимых для выяснения самочувствия всех родных и близких. Наступила пауза, в течение которой хозяин мог отдышаться, а гость — собраться с мыслями.

— Я — Оймаков Заурбек, отец того шалопая, который стоит на трудовой вахте в поле вашего зрения. — Гость начал уверенно (чувствовалось, что первую фразу он сочинил еще вчера), но дальше он, видимо, сбился и от волнения перескакивал с «вы» на «ты» и обратно. — Хоть и вижу я тебя впервые, но про вас слышал много. Диммо зовут нашего. Дай ему... вам то есть, аллах много здоровья и счастья. Добрых слов о тебе много говорят. Диммо — вы его, наверное, знаете.

— А-а, — оживился Зулкарней Азнаурович. — Знаю такого. Каменщик. Показывали мне его. Толку от него, говорили, ни... немало. Самый долговя... высокий в управлении.

— Да-да! Он самый. Пусть будет долговя... долгой твоя жизнь!

— Так какая помощь от меня требуется?

— Ну, как бы это сказать... Вам виднее. Большой начальник... Где уж нам к тебе со своими советами лезть! Давно парень наш работает. Утомился бедняга! Вот и в отделе кадров скажут. Оттуда как раз заместитель на пенсию ушел... А этот шалопай из сил выбился. Усталый домой приходит. Качается. Ноги еле держат. Ведь не в конторе он все-таки...

Зулкарней Азнаурович задумался. Нахмурив брови и скрестив руки на груди, он мрачно уставился в пол.

— Но зачем ему конторская работа? — спросил он наконец. — Сын твой молод. И потом профессия каменщика — нужная, почетная.

— Оно, конечно, верно, — с готовностью согласился Оймаков. — Почетная. Почти как профессия заместителя начальника отдела кадров. Вы правы, как никто прав быть не может. Как считаешь лучите, так и сделай. Как сердце подскажет.

Заурбек встал, улыбнулся и, кротко поклонившись, направился к двери.

— Э-э, вы, кажется, что-то забыли! — напомнил Зулкарней Азнаурович.

— Не беспокойтесь, — тихо ответил Оймаков. — Это я от души. Чтоб не с пустыми руками в дом войти. По обычаю предков. Как сердце подсказало...

— Тогда останьтесь хоть позавтракать. По рюмочке, а?

Но гость, не переставая улыбаться расслабленно-томной улыбкой, скрылся за дверью. Зулкарней Азнаурович так и простоял с раскинутыми в сторону руками и открытым ртом, пока в комнату не вошла бийче.

Она быстро развернула сверток и ахнула. Затем поставила это на стол и позвала мужа:

— Ты только посмотри, какое чудо!

Хозяин дома в растерянности разглядывал сделанное «по обычаю предков» подношение:

— Ты... ты знаешь, что это такое? — медленно растягивая слова, спросил он жену.

— Я же не слепая! Конечно, знаю. Хрустальная ваза. Да еще какая. В жизни не видала ничего подобного!

— Это — взятка! — твердо произнес Зулкарней Азнаурович.

— Всякие шутки с женой — это глупые шутки.

— Я не шучу. Надо вернуть это чудо хозяину, да еще и выругать его как следует!

— Но ведь он — от чистой души! Как сердце подсказывало! Не обижай человека. Это будет бестактно или просто грубо. Некультурно, понимаешь?!

— Как сердце, говоришь, подсказало? — передразнил хозяин и тихо опустился на диван. — А ты слышала, что он толковал о своем шалопае?

Бийче мягко подсела к мужу и ласково погладила его руку.

— Это ведь не нами придумано. Человек человеку — друг, товарищ и брат. Забыл, в какое время мы живем? Он тебе делает добро, ты — его шалопаю... Что здесь плохого? А взятка — это слово придумано завистниками. Да и где тут взятка? По-да-рок! Клянусь памятью покойного отца! Подарок...

— А я не уверен, что это подарок. Боюсь, не кроется ли здесь какой-нибудь подвох...

— Ну что ты, — успокоительно щебетала жена. — Разве не видно было, как этот человек говорил с тобой застенчиво и уважительно.

— Значит, подарок, — перебил Зулкарней Азнаурович, покосившись на вазу, искрометно сверкавшую идеально отшлифованными гранями. — А ты знаешь, сколько может стоить такое полуметровое сооружение из хрусталя, да еще оправленное сверху в позолоченное серебро?

— Да, пожалуй, сотни две, — неуверенно ответила жена, которая в других случаях обычно определяла цену вещам очень быстро и с большой точностью.

— А вот ты сама можешь сделать кому-нибудь подарок в двести рублей? — коварно спросил муж.

Бийче усмехнулась:

— Видно, память, мой милый, у тебя ослабла. Разве наш ковер, который мы подарили твоему начальнику на новоселье, стоил дешевле?

— Вот глупая женщина! — возмутился Зулкарней Азнаурович. — Не путай разные вещи. Ведь мы — совсем другое дело! Мы — от души! Как сердце... — Он вдруг поперхнулся и замолчал.

— Правильно! — продолжала бийче. — По обычаю предков. Чтоб в дом не с пустыми руками. Мы — кому-то, кто-то — нам. Все правильно!

Спорить больше было не о чем. Зулкарней Азнаурович встал с дивана и почему-то поплелся на кухню. Там он раскрыл окно и стал с жадностью вдыхать свежий утренний воздух. А в горле застрял комок и не давал дышать полной грудью. «Взятка ли, подарок ли? — Одна и та же беспокойная мысль мечется по лабиринту мозговых извилин и не находит выхода. — Выпить? Не поможет... Взятка ли, подарок ли?..»

Впервые, кажется, в жизни отправился на работу, не позавтракав. Погруженный в свои думы, не ответил на приветствия секретарши.

Грузно опустился в уютное насиженное кресло и весь ушел в свои тяжелые, невеселые раздумья. А может, не надо так переживать? Может быть, бийче права? Вдруг этот человек хотел выразить свое доброе ко мне отношение, но не нашел слов и решил заменить их подарком? Стоит ли брать под сомнение искренность древних горских обычаев? Дарили же коней, бурки, сабли! Сегодня — он мне, завтра — я... Рука об руку... Рука дружбы... Рука — руку... Тьфу! На руку нечист... Тьфу, тьфу! Не то! Совсем не то! Рука дружбы протянута — прими ее! Вот!

Зулкарней Азнаурович протянул руку к пачке сигарет, лежащих на столе, и заметил, что рука его будто чужая. Он не узнавал ее, бледную, дрожащую. Он хлопнул левой рукой по правой, вскочил с кресла и нервно зашагал по широкой ковровой дорожке. И все-таки это взятка. Самая настоящая. Классический образец взятки. Не друг ему этот Оймаков, не родственник. Какого шайтана должен он подносить двухсотрублевые подарки?! Надо сейчас же позвонить домой и сказать жене, чтобы подар... то есть, пропади она пропадом, взятка была немедленно возвращена тому наглецу, который осмелился ее предложить.

Зулкарней сын Азнаура потянулся к телефонной трубке, но рука его бессильно повисла на полпути... Ваза, конечно, редкостная. А жена как обрадовалась... Итальянская, вероятно, вещь. А может, французская. Ни у кого такой нет. И где только раздобыл ее этот сукин сын?

Жена так обрадовалась...

Так обрадовалась...

Обрадовалась...

Радовалась...

Нет, подарок, а не взятка!

Не взятка... Не взятка? Почему-то сухо во рту и влажно между лопаток. Не подарок? Проклятье!

Голова кружится, и сердце бьется учащенно. Пойти, что ли, пообедать? Уже время.

Взятка ли, подарок ли — да пусть горит адским пламенем! Разве мало других забот? Выбросить это из головы! Да! В огне не горит, в воде не тонет... Из головы не выбрасывается... Нет, надо идти обедать. И не домой, а в ресторан. И ни о чем не думать. Разве трудно ни о чем не думать? Раньше при желании это легко удавалось. «Под бокалов звон хрустальный...» Да про-па-а-ди ты!

Ресторан. На столе — хрустальная ваза с фруктами. Зулкарней Азнаурович отодвинул ее на край стола и отвернулся. На соседних столах — тоже вазы. Много ваз. И, кажется, все они шевелятся. Зулкарней Азнаурович прикрыл глаза ладонью. Послышался какой-то дурацкий нечеловеческий хохот на фоне мелодичного пения хрусталя.

Взятка или подарок, черт побери?! Кошелек или жизнь... нет, не то! «Я тебе свой дар заве-е-етный...»

Шарахнувшись от официантки с огромными серьгами из горного хрусталя, Зулкарней Азнаурович быстро покинул ресторан. «Вот сейчас приду домой, — думал он, — разобью эту вазу... или подар... и осколки брошу в ведро. В мусорное. В самое мусорное. Хватит. С меня довольно. Все станет на свои места. Домой только дойти бы. Почему такая длинная дорога? Сердце уже не выдерживает... Кто завел эту глупую песню. Почему, хочешь не хочешь, а должен слушать вопли динамика на столбе?!» А из громкоговорителя неслось на всю улицу:

Не могу я тебе в день рождения

Дорогие подарки дарить...

Домой, домой.

А вдоль сквера — вазы с цветами, а многоструйный фонтан вздымает ввысь хрустальные брызги воды, ослепительно сверкающие в лучах летнего солнца...

Скорее бы, скорее бы до дому!

...Жена постояла минутку в растерянности, затем приложила ладонь к мокрому от холодного пота лбу Зулкарнея Азнауровича:

— Боже мой! Что с тобой творится? Кровь совсем ушла с твоего лица!

— Молчи, женщина. Прочь с дороги. — Зулкарней Азнаурович устало отстранил в сторону испуганную жену, вошел в комнату и остановился у серванта.

А на серванте... Тысячи ярких искр испускала ваза, величественно и гордо стоящая на самом видном месте большой гостиной.

Он не хотел касаться ее руками. Он схватил стул, поднял его высоко, замахнулся и... поставил стул на пол. Может, все-таки подарок?

— Да что же с тобой случилось? — почти закричала жена. — Вымолви хоть слово!

Зулкарней Азнаурович медленно закрыл глаза. А когда он их открыл, двое в белых халатах суетились вокруг него, заправляя шприцы и откупоривая флаконы с лекарствами.

«Зачем они пришли? — вяло подумал он. — И почему так ноет сердце?» В это время будто из глубокой таинственной пещеры донеслись тягучие и гулкие слова: «Я принес тебе гостинец, и гостинец не просто-о-ой...»

...Лежит сын Азнаура в светлой, как саван, больничной палате. Рядом на тумбочке — градусник, таблетки какие-то да стакан воды. Все вокруг погружено в крахмально-белую стерильную тишину. Слышит больной только стук своего чуткого, измученного сердца. А может, это стучат часы, вделанные в противоположную стену? Нет, сердце. Его чуткое, измученное сердце. Оно сейчас что-то ему подсказывает.

Что же, интересно? А то, что придется, наверняка придется назначить этого оймаковского шалопая заместителем начальника отдела кадров.

Проводы

Перевод М. Эльберда

Слух о том, что Зулкарнею Азнауровичу стукнуло шестьдесят и он собирается уходить на пенсию, обрушился на громоздкий аппарат управления с мощью и неожиданностью снежной лавины. Она, эта лавина, начав свой путь из приемной начальника, с гулким рокотом пронеслась через все кабинеты и коридоры, прогремела по всем лестничным пролетам, выплеснулась, наконец, в вестибюль и едва не сшибла с ног обычно ко всему равнодушного вахтера. В страшном возбуждении забегали по длинным ковровым дорожкам работники управления: можно было подумать, что здесь намечается либо первая в истории встреча разумных существ из соседней Галактики, либо крупное сокращение штатов. Новость будоражила умы и волновала сердца:

— Уходит на пенсию, слышишь! — и указательный палец многозначительно возводился к небу.

— Как не слышал! Так-о-о‑е, да не слышать!

— Неужели, правда?

— Что, «правда»? Что ему шестьдесят?

— Нет, что уходит...

— А-а...

— Вот было бы событие!

— Тише, тише!

— Ну и сюрприз!

— Он от нас, мы от него...

— Да тише, вам говорят!

Прошло несколько дней мучительного ожидания. Не слышавшие услышали, не верившие поверили, не видевшие увидели. Увидели, что начинается подготовительная работа «по организации достойных проводов начальника на пенсию». Специальная оперативная комиссия приобрела на средства месткома (по статье культмассовых расходов) дорогую двустволку и прикрепила к ее ложу прямоугольную серебряную пластинку величиной со штамп управления. И тесно было на этой пластинке чеканным изъявлениям безграничной любви, искреннего уважения и глубокой преданности.

Но вот пробил час, и торжественный вечер начался. Нарядно одетые служащие, смущенно улыбаясь и пряча глаза друг от друга, заполняют актовый зал, богато украшенный живыми цветами в глиняных горшках. Откуда-то из коридора доносится звонкая медь бравурного военного марша.

— Хорошо-то как! — прошептал, едва не прослезившись, заведующий восьмым отделом.

Что именно «хорошо», он, правда, уточнять не стал.

— Не забуду этих часов, проведенных в его приемной, — с чувством проговорил заместитель заведующего.

— А кого, интересно, на его пост? — спросил один из служащих.

— Да мало ли умных, знающих свое дело специалистов? — ответили ему.

— И то верно! — согласился служащий. — Но так или иначе, а индейку я зарежу сегодня. Не стану тянуть до праздника. После собрания прошу ко мне.

Все наконец расселись по местам и притихли. На сцену прошествовал Зулкарней Азнаурович и водрузился за столом президиума. Музыка смолкла. Наступила минутная тишина. Потом зал взорвался громом аплодисментов и восторженных выкриков. Затем собрание гладко покатилось по привычным рельсам, делая кратковременные остановки для смены ораторов. Уже было вручено почетное оружие, то есть двустволка, уходящему на покой командиру учреждения, уже отзвучало с десяток приветственных речей, похожих друг на друга, как один и тот же приказ, размноженный на ротаторе. Все выступления штамповали по такому вот примерному стереотипу:

— Дорогой Зулкарней Азнаурович, — надрывался с трибуны очередной провожающий, — ваш уход на заслуженный отдых непомерно об... огорчил нас. Сколько бесценных указаний мы от вас слышали. Работа с вами была для нас страшным... э... счастьем. Наши сердца... Мы никогда... Как мы переживем...

У Зулкарнея Азнауровича дрогнул подбородок.

— ...Судьба, которая бывает порой безжалостна. Но судьба иногда бывает и такой доброй, что не знаешь, как ее благодарить. Вы покидаете нас. Мы благодарим вас за все, что было, чего не было и никогда не будет. И все надо. Как мы теперь станем жить? О, нам придется жить без вас...

Зулкарней Азнаурович налил из графина воды в высокий стакан и, стуча зубами о хрусталь, выпил всю до капли.

— Дорогой наш, незабвенный, неповторимый, несравненный Зулкарней Азнаурович! Как непривычно будет работать без вас, как осиротеют стены любимого нашего управления! На кого покидаете! Как без вас обойтись! Вы для нас, как самый родной... Эх, да что там! — и последний оратор, не договорив последнего слова, махнул рукой и, будто кровно кем-то обиженный, ушел со сцены.

И тут встал именинник. Губы его тряслись, а острый кадык то проваливался за узел галстука, то выныривал снова. Однако Зулкарней Азнаурович быстро взял себя в руки и пошел к трибуне, прихватив с собой (нечаянно, по-видимому) ту самую двустволку. Подойдя к микрофону, он вытащил левой рукой большой белый платок и мощно протрубил в него носом. В динамиках раздался такой звук, словно пара семитонных самосвалов опрокинула кузова, груженные камнями. Те несколько служащих, что подремывали в задних рядах зала, подскочили с мест и зааплодировали. Все остальные на всякий случай к ним присоединились. Зулкарней Азнаурович молча пережидал овацию. Потом задумчиво поднял ружье, усталым движением приложил его к плечу и почему-то прицелился в центр зала. Служащие замерли. Наступила стерильная тишина. Тогда Зулкарней Азнаурович приставил ружье к ноге и начал говорить. Начал, как и всегда, с гневного бичевания бесфамильных нарушителей трудовой дисциплины и безымянных бракоделов. По привычке отметил достигнутые успехи и по своему обыкновению призвал встряхнуться, мобилизоваться, догнать и обогнать. В этом месте он всегда останавливался в ожидании рукоплесканий. Прозвучали они и на этот раз. Затем он продолжил, но теперь непривычно тихим и даже сердечным голосом:

— Дорогие друзья, любимые подчиненные! Здесь много звучало сегодня теплых и справедливых слов. Очень хороших и умных слов. Я согласен, что без меня будет трудно обойтись. Я сидел, слушал и думал. Нет, не должно страдать производство. Я не хочу, чтобы это... чтобы стены осиротели. Не хочу бросать вас в беде. Без моего руководства и этих... бесценных... которые указания. Я решил идти не на пенсию, а идти навстречу пожеланиям коллектива. Остаюсь. С вами — до конца!

Зулкарней Азнаурович повесил ружье на плечо и твердой походкой, четко печатая шаг, двинулся в зал.

Хабиль и доктор

Перевод Л. Лиходеева

Каждый, кто глянет на Хабиля — Сумонаева сына, на его широченные плечи, на его нартскую походку, на его лицо, превосходящее полную луну, невольно воскликнет: «Вот берекет, вот настоящий тулнар, способный разорвать железо! Тьфу, машалла».

В нашем селе немало джигитов, которых природа гор наделила силой зубра, ловкостью джейрана и видом благородного оленя. И все же Хабиль стоит особняком, и нет ему равных.

Лет ему под сорок. Но никто из молодых не осмеливался тягаться с ним. Даже именитые борцы с вежливой улыбкой уклонялись от встречи на кругу с ним, с Хабилем, у которого — львиная хватка и ловкость вышеупомянутого джейрана.

А что касается здоровья, так наш Хабиль, как говорили его почтенные родители и родители его родителей, сроду не знал, что такое болезнь. Весьма и весьма смутно представлял он себе, что такое всякие там насморки, головные боли, не говоря уже о явлениях более серьезных.

Хабиль превосходил своих сверстников также и в таком важном деле, как свадебное застолье. С вечера до полуночи он мог есть-пить, а с полуночи до желтого рассвета — петь героические песни под эжиу охрипших и изрядно захмелевших друзей.

Ну, а если нужно было ломать бедренную кость барана, то эта кость ходила по кругу только до тех пор, пока не попадала к Хабилю. Потому что он брал ее из левой ладони в правую и без заметных усилий ломал — будто это был кукурузный кочан. Все восторженно охали, но Хабиль без внешнего волнения передавал обломки парню, который следил за порядком на столе.

Теперь нам станет понятной привычка Хабиля весьма обидно шутить над теми, кто жаловался при нем на какой-нибудь недуг. Уж он издевался, как хотел. А что касается врачей, так Хабиль вообще не питал никакого уважения к их делу. «Бездельники в белых халатах», — говаривал он о врачах.

Однажды Хабиль увидел нашего доктора и пригласил его невежливым криком:

— Уо, салам алейкум, доктор! Не проходи, дорогой, мимо. Джамауат давно скучает по тебе! А если ты прихватил свою большую иглу, мы бы тут полечили кое-кого. На свете развелось больно много хнычущих — жить не дают!

— Хабиль, — сказал не очень-то довольный доктор, — ты насильно тащишь в свое общество прохожего, который не желает тебе зла.

— Садись, доктор, — настаивал Хабиль, — садись! И прочитай-ка нам лекцию. Хоть и станешь ты молоть всякую чепуху, все же хоть не скучно будет!

Доктор ответил, скрывая обиду:

— Если ты не веришь моему слову, то какой смысл отягощать твой слух звуком моего голоса?

— Ну что ты, доктор, — сказал Хабиль. — Зачем обижаешься? Я прошу тебя ответить только на один вопрос. Ответишь — и мы станем почитать тебя не только как доктора, но как профессора. Разве тебе это не лестно?

— Что ж, — вздохнул доктор, — говори. Может быть, ты удостоишь меня своим высоким признанием.

— Итак, настрой свои уши на мои уста, — сказал Хабиль. — Вот вы, нарядившись в молочно-белые халатики, посиживаете в чистеньких, прохладных кабинетах, раздевая до самого основания всех, кто попадается под руку. Вы их прослушиваете, общупываете, просматриваете насквозь и пропускаете через них электрический ток...

— Затянул ты, Хабиль, однако, свой вопрос, — поморщился доктор, но Хабиль продолжал:

— А также колете народ и кормите его всякой всячиной. Кроме того, учите, что кушать, чего не кушать. И при этом утешаете себя тем, что якобы заботитесь о том, чтобы человек долго жил и не болел. Не так ли?

— На такой длинный вопрос можно ответить лишь одним коротким словом «да», — сказал доктор весело.

— Но это еще не вопрос, — поднял палец Хабиль и многозначительно моргнул. — А вопрос таков. Ежели вы такие мудрецы, что умеете вылечить больного, не можете ли вы сделать так, чтобы здоровый человек по вашей воле заболел?

Доктор удивился и даже помедлил с ответом:

— Сказать тебе откровенно, Хабиль, нас, врачей, таким жестоким вещам не могли учить. Это бесчеловечно.

— Вот видишь, — обрадовался Хабиль. — Не смог ответить. Плохо, значит, вас учили! Тот, кто может идти с горы, должен уметь подниматься в гору. Я так понимаю. Вот я, к примеру. Волей аллаха, на здоровье не жалуюсь. Но если я пожелаю хоть немного поболеть, сможешь ли ты мне помочь? Можешь ли ты ввергнуть меня в такую болезнь, чтобы все ходили вокруг меня, жалели меня и тащили мне все вкусное? Но чтобы я не умер от твоей болезни, я поболел-поболел и — поправился!

Доктор даже развел руками от удивления:

— Признаться, с такой просьбой ко мне никто не обращался... А зачем тебе это, Хабиль?

— Помоги, ради бога, если ты в этом деле вообще что-либо понимаешь, — приложил руку к сердцу Хабиль. — все кричат, что я — здоровяк, что — бык, лев, тур, зубр! Я устал от такой славы. Я хочу, чтобы кто-нибудь назвал меня птичкой, пожалел и помолился аллаху за мое здоровье. Неужели тебе не жалко меня — какой я здоровый.

— Ну что же, — задумался доктор, — попытаюсь тебе помочь. Попробуй есть пожирнее и лучше всего перед сном. Попробуй вместо воды пить одну водку... При этом ни в коем случае не появляйся на свежем воздухе. Сиди дома. А чтобы не было скучно, постоянно затевай скандалы по любому пустяку. Не давай своим нервам отдыхать ни минуты! И, что особенно важно, не пропускай ни одной передачи по телевизору. Все время, свободное от еды, водки и скандалов, сиди перед ним в полной неподвижности. Если ты все это будешь добросовестно выполнять, очень скоро, не позже чем за год, ты получишь великолепную болезнь с красивым названием — инфаркт. Еще не было человека с этой болезнью, которого не жалели бы от души...

— Не надо, доктор, не надо говорить про такие злые вещи, — осторожно сказал Хабиль. — Это и впрямь бесчеловечно. Это не пойдет. Надо что-нибудь попроще.

— Вызвать жалость к себе ты сможешь и значительно раньше, — охотно продолжал доктор, — поскольку при соблюдении сказанных мной вещей сердце твое быстро обрастет жиром, однажды у него появится возможность просто остановиться, не предупреждая. И тогда...

— О, оставь, ради бога, оставь эти речи, — замахал руками Хабиль. — Что-то ты совсем уж того... Я и так чувствую в груди что-то не совсем нормальное. Кстати, умеешь ли ты лечить этот самый... как его?..

— Инфаркт? — охотно подсказал доктор.

— Вот-вот, — пробормотал Хабиль, бережно ощупывая свою богатырскую грудь, — ты настоящий профессор. От одних твоих слов я уже заболел этой ужасной болячкой... Пожалей меня и придумай что-нибудь полегче...

— Охотно! — сказал доктор. — Что ты скажешь, например, о пневмонии? Она может протекать легче, но впрочем, как за нее взяться. Если с умом, то...

— Погоди, — перебил Хабиль, явно бледнея, — в какой части грешного тела селится эта чертовка? Мне кажется, я уже давно болен ею, только не знаю точно, где она во мне сидит.

— Болезни легких, — как ни в чем не бывало продолжал доктор, — легче всего заполучить в зимнее время. Для этого необходимо дышать не носом, а ртом...

— Но это некрасиво, доктор, — забормотал Хабиль жалобным голосом. — Я ведь как-никак взрослый человек, и ходить с раскрытым ртом... как на это люди посмотрят? Надо что-нибудь другое.

— Я тебя не понимаю, — удивился доктор, — ты боишься пневмонии.

— Как тебе сказать? — уклончиво ответил Хабиль, — Болезнь сама по себе не плоха... И название благозвучное. Только мне она что-то не по душе.

— Как же так? — настаивал доктор. — При помощи этой болезни можно довольно быстро добраться до...

Но Хабиль замотал головой.

— Легкие оставим. Они и так, по-моему, — того... Чувствую, что-то хрипит. — Хабиль часто задышал, прислушиваясь к своему дыханию. — Неужели чего-нибудь другого не найдется? Мне как-то не хотелось бы расставаться с этим миром в лютые морозы... Нельзя ли это сделать, например, в пору спелости абрикоса! Ты любишь абрикосы, доктор? Понимаешь, чтобы все кругом цветами пахло! И солнышко чтобы светило меж ветвей...

— О! — обрадовался доктор. — Ты гораздо лучше, чем я о тебе думал! Медицина — могущественная наука. Она может свести человека с ангелами в любое время года! Тебе нужна пора абрикосов? Пожалуйста! Перво-наперво — забудь про всякие купания, умывания и мытье рук! Посуду кухонную не мыть, мух не прогонять! Более того, на столе для них всегда должна иметься соответствующая мушиная пища. Ни в коем случае не беспокоить микробов — возбудителей разных заразных болезней! Все, это поможет в течение короткого времени обрести великолепную дизентерию или что-либо из ее родственников или близких. И если врачи не помешают — ты отправишься прямиком к...

— Ангелам, да? — догадался Хабиль. — Очень ты злой человек, доктор, если водишь дружбу с ангелами. Я и раньше чувствовал, что внутри у меня непорядок. Эти твои любимые микробы, о которых ты говорил, уже устраивают во мне шумные свадьбы.

— Погоди! — увлеченно воскликнул доктор. — А что, если нам обратиться к желтухе? Ты не представляешь, какая это забавная болезнь!

— Нет-нет-нет, — забеспокоился Хабиль. — Я уже представляю... То есть я хотел сказать — мне не нравится название. Разве болезнь с таким названием может быть благородной? Да и сердце мое что-то, кажется, шалит... И легкие... И другие микробы...

— Хорошо! — согласился доктор, — оставим желтуху и обратимся к брюшному тифу. Это такая штука, что пальчики оближешь!

— Сохрани бог! — закричал Хабиль.

— Нет, — строго сказал доктор, — так мы ни до чего не договоримся! Ты очень привередливый пациент. Ты упрям, как...

Доктор не договорил, как именно упрям Хабиль. Доктора осенила счастливая мысль, он просиял:

— Слушай, дорогой! Есть прекрасная скотская болезнь. Называется бруцеллез. Умереть не умрешь, но и скучать не будешь!

— Оставь, доктор, пожалуйста, скотские болезни для скотов, — простонал Хабиль. — Я, может быть, и упрям, как этот... Но не настолько, чтобы болеть бруцеллезом.

— Ты, Хабиль, прав, как никто прав быть не может, — торжественно произнес доктор, — ты молодец! Я уж для тебя постараюсь! Я, кажется, вспомнил такую болезнь, которая сейчас пользуется небывалым авторитетом. Ужас наводит она на человека. Заболеешь — на глазах будешь таять. А название! Не название, а выстрел...

— Не говори, не говори! — заволновался Хабиль. — Я знаю, что это за болезнь... Это... Это... Что-то голова кружится. Я падаю, падаю в пропасть... Сердце... останавливается, микробы пляшут внутри. У, орайда!

— Постой, постой, Хабиль! Ты куда, да что с тобой, — не на шутку всполошился доктор. — Хабиль, дорогой, что с тобой случилось?

— Оставьте меня, бедного Хабиля! У меня уже свистят легкие, а микробные полчища гложут мое бедное сердце! Уо, орайда, как они гложут! Вот такие скотские микробы роются во мне, как кроты!

— О чем ты говоришь, дорогой Хабиль? — остановил его наконец доктор. — Ты что, шутишь перед людьми? Посмотрите, джамауат!

— Ой, куски моей печени! Пропали мои кровеносные сосуды! — кричал Хабиль.

— Хабиль, не говори глупостей. О джамауат, — закричал на него доктор, — помогите мне отвезти его в больницу!

Положение Хабиля было настолько серьезным, что его пришлось основательно полечить. И пролежал он в больнице немало дней. Но он был крепок, и здоровье начало помогать рассудку обрести былую форму.

Целый месяц Хабиль не узнавал доктора и только на пятой неделе узнал.

— Салам алейкум, доктор, — простонал он.

— Алейкум салам, Хабиль! Как, мой друг, твое самочувствие? Будь джигитом, Хабиль. Если ты будешь джигитом, все остальное — мелочи. А сейчас ложись на живот, спусти одеяло и шалвар тоже. И не хнычь.

Доктор взял шприц из рук сестры и подошел к дрожащему Хабилю.

— Доктор! — простонал Хабиль. — Прежде, чем ты вгонишь в меня этот тупой шприц, выслушай меня. Я скажу тебе правду... Я слышал о твоих болячках по радио и телевидению. Я читал о них в газетах и журналах... Но я — о, легкомысленнейший из смертных, — думал, что они меня не касаются. Я думал, что им нет места в моем многогрешном теле. Но ты открыл мне глаза! Ты открыл мне глаза, и я понял, что болен всеми болезнями. Они прочно въелись в меня, я только не знал, какая в какое место. Ты же, о великий медик, со знанием дела расставил их по местам, чтобы я заболел правильно, согласно науке. А теперь, доктор, делай свое дело...

И Хабиль повернул к доктору то место, которое отвечает за все наши прегрешения.

...С тех пор прошло немало времени. Хабиль и доктор стали друзьями. Они довольно часто видятся. Потому что тот, кто хочет заболеть на время, никогда не знает, сколько это продлится...

Похвала добродетели. Юмористический рассказ в десяти частях

Перевод М. Эльберда

Часть I

Вновь и вновь я не устаю утверждать, что лучшей из многочисленных добродетелей человека является его стремление при каждом удобном (а иногда и неудобном) случае оказывать себе подобному добрые услуги. Как это прекрасно, когда сосед хочет сделать приятное соседу, родственник родственнику, начальник подчиненному, а иногда — это ж надо подумать! — и подчиненный начальнику! Да, таково естественное свойство человеческой натуры. Сказано же: «Человек — венец природы!»

И вот, когда я сталк... то есть встречаюсь с нашим неповторимым Зулкарнеем Азнауровичем... Нет, нет, у меня слишком мало слов! Слова вообще есть, и неплохие. Ну, например... удивительный. Бесподобный. Редкостный. Неповт... (ах да, это уже я говорил). Умопомрачительный. Все эти слова, однако, слишком неполно характеризуют внушительный облик Зулкарнея Азнауровича, человека невиданного обаяния, неслыханной мудрости и небывалой сердечности.

Все отменные качества нашего начальника управления я за долгие счастливые годы работы с ним испытал на собственной своей... гм... персоне. Эти годы я трудился, обласканный отеческой заботой Зулкарнея Азнауровича, который, прямо скажем, баловал меня своим постоянным вниманием и своей душевной теплотой. Моя трудовая книжка была заполнена благодарностями за хорошую работу, и почти каждая запись кончалась чудными, как самые лучшие стихи, словами: «В размере должностного оклада».

На Доске почета моя фотография всегда висела вверху в центре, висела до тех пор, пока не выгорала под солнечными лучами и не появлялась необходимость заменить ее новой. И тогда я тщательно брился, надевал белую сорочку с темным галстуком и шел в фотоателье.

Порой мне казалось, что будь у Зулкарнея Азнауровича право награждать подчиненных орденами, то на моем пиджаке не осталось бы места даже для пуговиц.

К сожалению, ничто в нашем мире не продолжается вечно. И мой нежно-бирюзовый небосклон вдруг начал затуманиваться. Сначала слегка... однако я не жалел об этом. Ведь с постепенным чередованием атмосферных явлений я все лучше и полнее познавал то явление, которое называется Зулкарнеем Азнауровичем.

Но что это я до сих пор в своем рассказе ходил вокруг да около; пора, наконец, и перейти ближе к делу. А дело началось с тех пор, как наше управление стали преследовать неудачи. В адрес вышестоящего учреждения уже не поступало от нас победных реляций об успехах и достижениях. Кривая нашего роста напоминала кардиограмму больного стенокардией в опасной форме. В тихом ропоте моих сослуживцев я улавливал довольно обоснованные упреки в адрес руководства. Сперва я не верил, потом стал сомневаться, а затем пришло убеждение в правоте инженеров и техников, резко критиковавших (в кулуарах, правда) работу руководителей управления.

И вот я решил сказать свое веское слово. Я решил выступить на общем собрании и сказать... Сказать то, что не могли бы позволить себе в своих выступлениях другие работники, которые не пользовались у начальства таким авторитетом и уважением, каким пользовался я.

Часть II

Собрание проходило в строгой и даже чуть торжественной обстановке, хотя торжествовать, в общем-то, было не из-за чего. Пора было прибегнуть к самому главному средству, дабы помочь руководству разобраться в своих ошибках и спасти положение. Да, настало время применить то средство, которое необходимо в подобных случаях, говоря словами Маяковского, «как человеку кислород, как чистый воздух комнате». Настал момент, когда нужно было открыть огонь беспощадной, принципиальной, смелой и — какой там еще? — ах, да, объективной КРИТИКИ.

И я начал критиковать беспощадно, принципиально, смело и, разумеется, объективно. Я не только вскрывал все язвы на теле нашего учреждения, но и указывал те места, на которых должны были вот-вот появиться новые. Я перечислил все факты бюрократизма, косности, показухи, неорганизованности и головотяпства. Под конец я вспомнил о лимонном дереве. Когда мы внедряли эстетику в производство, то поставили это дерево в вестибюле, пригласили фотографа, и тот запечатлел нас, гордых и довольных, вокруг нежного цитрусового растения. Потом дерево засохло. Мы как-то упустили из виду, что его надо было поливать.

У меня пересохло в горле. Я посмотрел на стакан с водой, через который было видно расплывающееся в улыбке лицо Зулкарнея Азнауровича. Убрав стакан в сторону, я заметил, что мой уважаемый начальник и в самом деле улыбается. Хорошей такой, открытой улыбкой. А еще он одобрительно кивает головой и даже аплодирует. Я воспрянул духом и закончил свое выступление на высокой ноте. Успех был неожиданный. Мне чуть ли не овацию устроили, чуть ли не на руках пронесли через весь зал.

После меня выступали другие. Осмелели. Правда, более сдержанно, более мягко, с оглядкой, но говорили примерно о том же, о чем так неистово вещал с трибуны и я. Конечно, и аплодисменты в их адрес были не такими бурными и продолжительными...

В перерыве я стоял среди тех, кто вдохновил меня на потрясающее выступление, и выслушивал комплименты. И тут к нам величаво подплыл сам Зулкарней Азнаурович. Сотрудники расходились в стороны от главы управления, как волны от носа океанского лайнера.

Я почувствовал, что кровеносные сосуды под кожей моего лица сузились и их содержимое куда-то исчезло. Но Зулкарней Азнаурович погладил своей большой мягкой ладонью мою холодеющую руку и сказал негромко, но внушительно:

— Молодец, Акылбашев, молодец! Правильно говорил. Невзирая, так сказать, на лица. Вернее, на лицо. Молодец.

— Да я Азы... Зулка-арней Азнаур...

— Все правильно, друг дорогой! Работать надо по-новому. А критика — дело тоже нужное. Оно не музыка, конечно, не симфония, я бы сказал... но...

Мне почему-то стало мучительно стыдно и неловко.

Часть III

Шло время. Наступил конец квартала. Подвели итоги. Дела управления чуточку улучшились. Зато мои дела...

В списке отмеченных благодарностями я себя не нашел, хотя читал список очень внимательно.

С Доски почета куда-то исчезла моя фамилия. Я стоял у доски и предавался грустным размышлениям. Вдруг чья-то мягкая большая ладонь опустилась на мое плечо. Я обернулся и увидел Зулкарнея Азнауровича.

— Ничего, — сказал он. — Пусть и молодежь тоже покрасуется на видном месте.

— Да, — ответил я. — Пусть молодежь тоже...

— Мы ведь с тобой не ради славы работаем, — продолжал начальник проникновенным голосом. — По своей высокой сознательности работаем. А слава, популярность — это дым...

— Да, — согласился я. — И премии — тоже... дым.

— Верно. Верно, Акылбашев! За что вот я тебя уважаю и люблю, так это за то, что всегда говоришь правильные вещи. А поощрения придуманы для тех товарищей, которые нуждаются в каких-то стимулах, в каком-то вдохновении. Мы же с тобой не нуждаемся в этом. По душевной потребности мы работаем, а не за премию. Тут я с тобой согласен целиком и полностью...

Зулкарней Азнаурович крепко пожал мою руку и скрылся в своем кабинете. А я, немного смущенный, остался в коридоре. Что это со мной, а? Чуть было не вздумал обижаться... Как мне только не стыдно?! Ведь я едва не выставил напоказ свои мелкие тщеславные чувства и — страшно даже подумать! — едва не обнаружил свою жалкую эгоистичную меркантильность!

Шло время. И шло быстро. В середине квартала Зулкарней Азнаурович вызвал меня к себе. С трудом отворив массивную, обитую кожей дверь, я вошел к начальнику. Увидев меня, Зулкарней Азнаурович встал из-за огромного Т‑образного стола, похожего по размерам и очертаниям на аэродромный посадочный знак, и двинулся с протянутой рукой мне навстречу по длинной и широкой, как взлетная полоса, ковровой дорожке. Встреча состоялась в центре кабинета. Бесподобный Зулкарней Азнаурович обнял меня, подвел к дивану и усадил на упругие подушки. Сам сел рядом и стал участливо расспрашивать:

— Ну, как поживаем, как нам работается?

Эти слова звучали, словно обращение заботливого врача к больному. Я даже ожидал вопроса: «Ну‑с, как мы себя чувствуем, как наше горлышко, как желудочек?»

А Зулкарней Азнаурович сказал:

— Вот что, мой друг. Мы решили, вернее подготовили приказ о твоем назначении начальником нового объекта в известном тебе районе. Очень важный объект. Только тебе и можно его доверить. Правда, зарплата поменьше, но разве в зарплате дело? Главное — это сдать объект в срок. Уверен, что ты справишься. Иначе бы не назначили...

— Я, конечно, благодарю, хотя...

— Признаться, я тебе даже завидую немного. Знаю, будет трудновато. Но я тебя знаю. Справишься.

Часть IV

Зулкарней Азнаурович оказался прав. И зарплата была поменьше, и трудновато было, и справлялся я. Объект сдали в срок.

Шло время. И вот следующее свидание с руководителем управления...

Тот же кабинет, та же взлетная полоса, такое же сердечное рукопожатие, тот же диван.

— Ну, как нам работается?

— Спасибо за внимание, Зулкарней Азнаурович. Объект сдан с оценкой «хорошо».

— Вот и отлично, что «хорошо». А теперь мы снова решили обратиться к тебе за помощью. Дело в том, что на другом объекте, по соседству от твоего, очень слабый начальник. Есть мнение: послать тебя к нему заместителем. Надо вырвать объект из прорыва. Лучше тебя никто не сможет это сделать. Помоги. Одна надежда на тебя. Не знаю, что бы я делал без такого работника! Горжусь тобой. Дерзай.

И я дерзал. Ибо мной гордился сам Зулкарней Азнаурович. И это меня вдохновляло больше, чем зарплата, которая стала еще меньше. Ведь не в зарплате дело...

Ни в дождь, ни в зной не покидал я строительную площадку. Требовал, доставал, проталкивал, организовывал. Моя энергия зажигала прораба, мастеров, бригадиров, рабочих. Объект был сдан досрочно. О наших успехах писали в газетах и говорили по радио.

Часть V

Шло время...

— Ну, как нам работается?.. Молодец, молодец, Акылбашев. Никому я так не доверяю, никого я так не уважаю... Надеюсь, проявишь ты себя и в качестве прораба. Понимаешь, есть у нас один объект... И ты личным примером, своим талантом... Завидую тебе! Свежий воздух, живое дело, сознание того, что ты своими собственными руками... Успехов тебе! Счастья в жизни! Иди!

Часть VI

Шло время... Гордился мной Зулкарней Азнаурович и когда я работал бригадиром...

Часть VII

Шло время... Я уже работал... Нет, мне не хочется говорить, кем...

Часть VIII

Шло время...

Часть IX

Шло время...

Часть X

Шло время...

Приключения Хаджи-Абрека

Перевод М. Эльберда

Давно это было, но не настолько давно, чтобы изгладились из памяти события, о которых хочу я вам рассказать.

После окончания медучилища я был направлен на работу участковым фельдшером в Сары-Булак. Вы, наверное, слышали о таком населенном пункте. Это, знаете, в горах Тянь-Шаня. И не очень уж далеко: десятка два километров от районного центра и сотни две — от областного.

На новом месте я быстро обзавелся друзьями. Ведь человек я от природы общительный. Так что тут ничего удивительного не было. Удивительным было другое: некоторые из моих новых друзей стали и моими... соперниками, ибо я оказался объектом пристального внимания со стороны местных красавиц.

Может, вы не поверите, но сначала это меня озадачило. В чем же дело? Рост у меня средний, плечи далеко не атлетические, мускулатура даже отдаленно не знакома с тем, что называется культуризмом, лицо... Дома я внимательно вглядывался в зеркало, тщательно изучал свою загорелую физиономию, пытаясь найти те признаки мужской красоты, которые могли бы очаровать представительниц лучшей половины человечества. Однако мои исследования не приносили желаемых результатов. А вообще, думал я, женщинам виднее. Они лучше разбираются в таких сложных вещах. Тем не менее бриться я начал ежедневно, одеколон «Шипр» стал для меня предметом первой необходимости, брюки мои всегда были великолепно отутюжены, а туфли начищены до невообразимого блеска.

Шло время. Дни (в основном очень жаркие) сменялись ночами (как правило, довольно прохладными), каждая из ночей незаметно переходила в день, а моя популярность росла не по дням, а по часам.

Я отнюдь не возгордился и великодушно предоставлял любой девушке возможность прогуляться со мной по саду, поговорить (говорил, главным образом, я), пошутить (шутил обычно я), посмеяться (смеялся, в общем, тоже я).

Да-а-а, быть первым парнем на селе — это, конечно, не самый худший жребий!

И вдруг однажды я узнал секрет своей неотразимости. Почему-то мне надоели мои усы. Да, у меня такие, вроде грузинских. Зашел я в парикмахерскую.

— Сбрейте, пожалуйста, усы. Они, кажется, немного старят меня.

У парикмахера дрогнули руки, он чуть не уронил бритву:

— Что вы! Как можно, дорогой! — возмутился он. — Усы — это ваше, извините, главное достоинство. Без них вы, как бы сказать...

— Э-э, братец, вас куда-то не туда несет! Это вы так шутите?

— Нет, не дай бог! У меня ничего такого и на уме не было, — испугался парикмахер. — Ведь вы кавказец? Верно? Так вот. У нас в ауле их никогда не бывало. Даже среди геологов. А геологи часто навещают Сары-Булак. Вы у нас первый, а второго еще не было. Вот почему мы все вас так любим. Особенно девушки.

— Гм... девушки...

— Ну, да! Вы для них как живой персонаж из поэмы Лермонтова!

Вот оно что! А я-то в зеркало смотрелся. Ну и пусть! На худой конец и это неплохо. Придется поддержать свою «книжную» репутацию.

С тех пор из меня, словно из рога изобилия, сыпались сногсшибательные истории о прелестях наших гор и ущелий. И постепенно в потрясенном воображении моих слушателей вырисовывалась изумительная картина почти сказочного края, населенного лихими супер-джигитами, которые только тем и занимаются, что бешено носятся взад-вперед на знаменитых кабардинских скакунах по каменистым горным тропам.

Выслушав однажды мою очередную легенду, сельская красавица номер один Сайра-бюбо спросила с дрожью в голосе:

— А как у вас женятся, выходят замуж? Свадьбы как справляют?

— Ну как... Обыкновенно! Понравилась джигиту девушка — он собирает своих верных друзей, все они, конечно, вооружены до зубов, и...

— Как это «до зубов»?

— Очень просто. У каждого винтовка, пистолет, сабля, кинжал, ну и прочая мелочь. Это на случай стычки. Ночью кавалькада всадников врывается во двор к невесте, девушку заворачивают в бурку, жених берет ее к себе на коня и — догони попробуй!

Среди местных красавиц — тихое замешательство. Немая сцена. Слышно только их восторженное прерывистое дыхание.

— Ну, а свадьбы? — подает кто-то тоненький испуганный голосок.

— Свадьбы? Так. Значит, свадьбы? Очень просто. Режут полдюжины быков или в крайнем случае десятка два-три баранов. На свадьбе гуляет весь аул. Гуляет месяц, другой, пока еще кто-нибудь не женится.

Такого успеха у аудитории не знал, наверное, сам Ираклий Андроников. Мои слушательницы готовы были просидеть около меня весь вечер и всю ночь. А Сайра пододвинулась ко мне поближе, подперла рукой голову и, приоткрыв рот и затаив дыхание, стала просто сверлить меня своими кукольными глазками. И тут я снова понес... любой Шахерезаде не под силу было бы тягаться со мной! Самому себе удивлялся. Впрочем, мои угольного цвета усы, выдающийся нос и ястребиные глаза тоже сами за себя говорили. Ну, глаза, может, и не совсем ястребиные, но, когда меня осеняло вдохновение, по-моему, из них даже сыпались искры.

Я не боялся, что родник моего красноречия когда-нибудь иссякнет. Недаром один из моих старинных приятелей называл меня (из зависти, конечно) репродуктором.

И вот однажды, в один из таких же чудесных вечеров я вдруг заметил, что худощавый парень в солдатской, но уже без погон гимнастерке слушает меня, порой ехидно ухмыляется и покачивает головой. А когда я положил руку (нечаянно, конечно) на плечико Сайры, парень резко встал, круто повернулся и зашагал прочь.

Возвращался я домой поздно. Однако этот тип в гимнастерке, оказывается, ждал меня у самого порога.

— Послушай, фельдшер, поговорить мне с тобой надо, — хмуро пробурчал он.

— Я слушаю. Присядем на скамеечку.

— Так вот. Все, что ты плетешь про бурки и кинжалы, про пистолеты и скачки, — вздор. Служил я в ваших краях. Джигиты там, возможно, есть, как и везде, но эти дерзкие похищения девушек — чепуха. Полдюжины быков — тоже чепуха.

— Позволь... я...

— Позволю! Я позволю тебе развлекать своими баснями глупых девчонок. Но Сайру оставь в покое. Понятно?

— Ах, вот оно в чем дело! — догадался я.

Мне бы тут, естественно, выхватить кинжал и... Но такового при мне не оказалось. Мне бы тут, как истинному кавказцу, засучить рукава и... Но я терпеть не могу громких разговоров, особенно если у противника блестит на груди среди всяких значков еще значок перворазрядника по боксу.

— Я ведь люблю ее. И очень давно, — тихо сказал парень.

— А почему я не могу? — вдруг вырвалось у меня. — Люби себя на здоровье! А я... я... тоже...

Кавалер многих значков ушел не попрощавшись. И с той минуты стал он моим потенциальным врагом.

Вот когда я почувствовал все тяготы моей пропагандистской деятельности. Этот Аскер (так звали парня в гимнастерке) при случае задавал всякие коварные вопросы, шумно сомневался в достоверности моих рассказов, которые после памятного ночного разговора и так уже стали гораздо прозаичнее. Словом, Аскер на каждом шагу старался подложить мне свинью. Моя ослепительная репутация просто не давала ему покоя.

— Знаешь, фельдшер, — сказал он однажды, многозначительно подмигнув Сайре, — в последнее время я что-то стал плохо себя чувствовать.

— На что же ты жалуешься? Где у тебя болит? — участливо спросил я.

— Так вот я и хотел у тебя узнать. Если у вас на Кавказе живут такие удивительные мужчины, то и для тебя, для фельдшера, определить болезнь человека должно быть плевое дело? Ведь у вас каждый — в своем роде сказочный джигит.

— Обратись-ка ты лучше к Османкулу.

— К ветеринару, что ли?

— Да, к ветеринару. Это он умеет ставить диагноз, ни о чем не расспрашивая своих больных.

Эффект моей победы превзошел все ожидания. Толпа ребят и девушек подняла такой хохот, что у них под ногами заклубилась пыль. Аскер сжал кулаки, стиснул зубы, сделал глубокий вдох-выдох и поспешно ретировался, будто его ждали срочные дела. Вслед ему неслись смех и шуточки парней:

— Аскер, не торопись! Османкул сейчас занят телятами!

— Хорошую таблетку выдал тебе фельдшер!

Веселились все. Все, кроме меня. Нет, Аскер этого так не оставит. Иначе, какой же он мужчина? Я ждал новых козней. И готовился к отражению новых атак.

Прошло много дней. Аскер почему-то ничего не предпринимал. Наоборот, стал со мной приветливым, улыбался еще издали, при встрече протягивал руку. Но я знал: нет, не к добру все эти любезности.

* * *

Как-то утром, когда я заканчивал делать школьникам профилактические прививки, в окно медпункта заглянула Сайра:

— Знаешь, завтра у нас будут состязания. Придешь?

— Обязательно приду, Сайра-бюбо. Непременно приду. Постой! Постой! А что за состязания? Кто с кем собирается состязаться? — Но Сайра уже упорхнула.

На традиционные весенние состязания собралось все селение. Аксакалы уже сидели на своих особых местах, а парни готовили лошадей к скачкам.

— Эй, фельдшер, подойди ко мне, дорогой! — крикнул старый Жекшенбай. — Сядь со мной рядом.

Не воспользоваться лестным предложением аксакала было бы чудовищной бестактностью. Я не заставил себя упрашивать.

— Как тебе нравится во-он тот гнедой? — спросил старик.

— Что ж, ничего... Вроде бы... э‑э... вполне. Да. Очень. Только тяжеловат немного. Как будто. А так ничего, — постарался я дать ответ повразумительней. (Не знаю, какая физиономия была у меня, когда я говорил, но в паузах, во время многоточий, ручаюсь, у меня был вид настоящего знатока.)

— Слыхали?! — вдруг обрадовался Жекшенбай. — Нет, вы слыхали? Свежий человек говорит. Кавказский человек говорит. И я вам говорил, что гнедой Османкула утратил былую легкость, а вы не верили! Разве место такому коню на скачках? Псу под хвост, а не на скачки.

Старики с любопытством покосились в мою сторону. Спорить не стали. Ну, так-то мне легче.

Я совсем уж было успокоился, но вдруг увидел Аскера. Мда... начинается. Он подошел к нам, дружески похлопал меня по плечу и добродушно сказал, обращаясь к аксакалам:

— Они, кавказцы, конечно, отличные знатоки лошадей. Жаль только, нам еще ни разу не приходилось видеть, как они замечательно держатся в седле.

Вот это удар! Удар из-за угла, удар в спину! Здорово ты, Аскер, подстерег меня...

— Так пусть нам фельдшер покажет, как владеют конем его соотечественники, — оживился Жекшенбай.

— Пусть! Пусть покажет, — дружно загалдели другие старики.

В горле у меня стало сухо, пульс то и дело сбивался с ритма, между лопаток появилось ощущение холода. На коня я сроду не садился! Даже к уздечке не притрагивался. Да и скачки видел только в кино. Наездник из меня, прямо скажем, не экстракласс. Вот если б мотоцикл...

— Нет, — твердо сказал я. — Пожалуй, не стоит.

— Скромность — это хорошо, — настаивал аксакал, — но ты все же покажи свое искусство. А мы с удовольствием полюбуемся.

Аскер тем временем подвел ко мне того самого гнедого толстяка, о котором я уже высказывал свое авторитетное мнение (дернул же черт за язык!). Все. Погиб. Деваться некуда. Разве от этого настырного старика Жекшенбая отделаешься!

— Садись, — сказали мне.

Я вспомнил один трудный случай из своей биографии. Мне приходилось сдавать экзамен по анатомии, когда я знал только нечетные билеты.

Трудный был случай, но все кончилось благополучно. Сейчас было труднее. Я не знал ни одного четного и ни одного нечетного билета... А ладно! В конце концов никто еще не рождался в седле! Может, сойдет и на этот раз? Что тут вообще страшного? Подумаешь, проехаться верхом! Я подошел к гнедому. Тронул его волосатую морду. Конь вздрогнул, и я тоже. Бестия, думаю, будто знает, с кем имеет дело. У‑у, зверь! Я сделал, как тогда Аскер, глубокий вдох-выдох и сунул правую ногу в стремя. Оттолкнулся — и в седло. Но ступня выскользнула из стремени, и я повис, лежа поперек седла, как хурджун[8]. А гнедой «взял с места в карьер» (теперь я понял смысл этого выражения) и понес. На полном скаку, карабкаясь изо всех сил, я ухитрился сесть. Но, как тут же выяснилось, допустил какую-то техническую ошибку и оказался затылком к гриве, а лицом, соответственно, к хвосту. Мои пальцы вцепились в деревянные детали киргизского седла, и я сразу понял: пальцы скорее сами оторвутся, чем выпустят эти проклятые деревяшки.

А гнедой мчался по зеленому полю, как ошалелый. А со стороны зрителей неслись восторженные возгласы такого примерно содержания:

— Ай да джигит! Вы только посмотрите на него!

— Ну и кавказец!

— Вот молодец! Молоде-е-ец!

— Настоящий циркач! Задом наперед едет!

— Артист!!

Больше всех кричал Жекшенбай, который в недобрый час подозвал меня к себе:

— Молодец! Вот порадовал! Я знал, на что способны кавказские джигиты! Помню, во Фрунзе циркачи приезжали. Осетины, кажется! Точно так же мчались!

А конь мой несся по кругу с сумасшедшей скоростью. Будто шайтан в него вселился! Я сросся с седлом намертво. Пятки мои готовы были продавить потные бока этого зверя, а пальцы... о пальцах я, кажется, говорил.

Вдруг мой бешеный скакун, выносливый, как машина, подлетел к гудевшей толпе, и, сбросив скорость с четвертой на первую, начал выделывать совсем уж безобразные шутки. Он резко вскидывал вверх то задние, то передние конечности и нахально хлестал меня по лицу своим длинным, давно не стриженным хвостом.

Неизбежное все-таки случилось. Неизбежное, как смена дня ночью. Я описал крутую дугу над головой этой взбунтовавшейся скотины и... в точном соответствии с законом Ньютона опустился на зеленую травку.

Взрыв смеха был оглушительным. Смеялся, конечно, не я. Смеялись все остальные, а громче всех Аскер. Он был счастлив. Его победа была бесспорной. Молчали только старики. Они считали, что грех смеяться над чужой бедой. Да и разве это была беда? Нет, что там! Катастрофа! Кошмарная трагедия!!! С шумом и грохотом рушились блестящий престиж, непререкаемый авторитет и ослепительная слава живого лермонтовского героя. Доблестный внук знаменитого Хаджи-Абрека прекратил свое легендарное существование.

* * *

В середине весны для меня наступила серая тоскливая осень. И решил я как следует оседлать медицинскую профессию. Работа, работа, работа. В конце концов эта работа меня и оседлала. Я читал свои студенческие конспекты, делал выписки из медицинских книг и журналов, подолгу листал справочники и даже зубрил латынь. Редко я выходил из дому без дела.

Словом, мне было не до переживаний и не до развлечений.

И вдруг — новые события. На фельдшерский пункт прибежала запыхавшаяся Сайра:

— Скорей! Фельдшер мой милый, беда! — кричала девушка. — Бежим скорее! Под камнепад попал!

— В чем дело? Объясни толком, кто попал, как попал, где?!!

Но Сайра начала громко плакать, и я поспешил собрать свой чемоданчик. Потом, взявшись за руки, мы выбежали на улицу.

На этот раз моим пациентом оказался Аскер. У него был открытый перелом левой голени и несколько ран в области затылка.

Женщинам я поручил вскипятить воду, а мужчинам — сделать шины. Сайру послал еще за некоторыми инструментами и лекарствами.

Сделал инъекции, обработал и перевязал раны. С ногой было сложнее. И все же на голень удалось правильно наложить шину. Пришлось с парнем повозиться, пока не прилетел на другой день вертолет санавиации и не увез уже улыбающегося Аскера — моего соперника. Я стоял в стороне от людей, глядя, как стрекочущий МИ поднимался над холмами, и вдруг услышал за спиной слова в свой адрес:

— А все-таки он настоящий джигит. На своем коне наш фельдшер сидит крепко.

Это говорил тот самый Жекшенбай, который... Да, впрочем, что там вспоминать!

Брак по-герпегежски

Перевод В. Кузьмина

Выдающееся событие, именуемое несколько старомодно бракосочетанием, в идеальном случае бывает один раз в человеческой жизни. Поэтому, пожалуй, и придается столько значения самому ритуалу: что сделано, то сделано — назад не вернешь и ничего не поправишь.

И не удивительно, что у разных народов все происходит по-разному. Тут уж играют роль не только традиции, но и детали. Даже соседние аулы и те вносят в торжественную церемонию свадьбы свою посильную лепту.

Не отстают от других и жители Герпегежа. Есть у них свои формы, приемы, грани, а если хотите, и варианты.

В самом деле: если София Лорен и Марчелло Мастроянни неопровержимо доказали, что действительно существует «брак по-итальянски», то почему бы не иметь права на жизнь браку по-герпегежски?

Попробуем же заглянуть, как говорят ученые люди, в лабораторию герпегежского свадебного торжества, которое у горцев принято называть коротеньким словечком «той».

За точность перевода этого емкого слова поручиться не так легко, потому укажем только, что оно примерно соответствует тому, что в русском языке называется свадьбой.

В Герпегеже, надо вам сказать, сия сложнейшая многоступенчатая и многокрасочная процедура имеет по самым скромным подсчетам три варианта. Попытаемся рассмотреть их все по порядку.

ВАРИАНТ НОМЕР ОДИН

Придерживаясь строго научной методологии, надо начинать с истоков явления, с предпосылок, если угодно.

В Герпегеже, как, впрочем, и в некоторых других местах, то достойное сожаления и сочувствия коловращение, в которое повергают обреченного приготовления к супружеству, начинается с выбора объекта.

Раньше допускалось одностороннее решение вопроса. Теперь же в связи с эмансипацией женщины дело значительно осложнилось. Взаимные заинтересованность и согласие, бесконечные встречи при луне и при отсутствии таковой, охи, ахи, вздохи и прочий набор дипломатических шагов к сближению — в наши дни безо всего этого никак не возможно.

Однако, при оптимальном развитии событий, когда ОН не может жить без НЕЕ, а ОНА готова с НИМ хоть на край света (и не обязательно по туристской путевке), вполне приемлемы и современные темпы. Завернул ее в бурку, перекинул через седло и — был таков!

Но, во-первых, нынешние невесты, в силу известных обстоятельств, не так миниатюрны и гибки, чтобы их транспортировать столь спартанским способом; во-вторых, женихи нередко предпочитают мягкое сиденье легкового авто жесткому седлу и сбруе; в‑третьих, — и это весьма важно, — масса драгоценного времени уйдет на поиски дефицитной бурки; а в‑четвертых, — ни одна уважающая себя лошадь не станет соперничать в скорости с «Жигулями», в кабине которых сидят рассвирепевшие родственники невесты, вооруженные, вместо чувства юмора и здравого смысла, старомодными кинжалами и вполне современными заряженными ружьями.

Кроме того, вся эта забытая экзотика и романтика чревата другими нежелательными последствиями.

Как ни поверни, а умыкание невесты по юрисдикции — самая натуральная кража. Похищение. И не стоит надеяться, что невеста вдруг вспомнит гоголевскую унтер-офицерскую вдову, которая «сама себя высекла», и заявит в суде, что она сама себя похитила. Имейте в виду — современные женщины очень даже знакомы с логикой.

И еще. Пока оскорбленные родственники и разгневанная общественность, в подобных ситуациях чрезвычайно активная, начнут выяснять, что к чему, у насмерть перепуганного жениха может возникнуть несчастливая мысль (или счастливая, — это как посмотреть): «А стоило ли вообще заваривать всю эту... мамалыгу?..»

Наконец с таким неимоверным трудом и риском добытая невеста впоследствии вполне может переоценить собственные достоинства и добродетели и всю жизнь станет оспаривать право на известные преимущества.

Если уж похищать, то непременно на машине. Но тут есть нюанс. Поскольку техника оставляет немного простора для романтики, невеста сама должна понимать ответственность момента и, сколько полагается, покричать, взывая о помощи. Как-никак, извините, ее похищают!

Однако и здесь следует проявлять разумную умеренность и даже определенное актерское мастерство.

Кричать надо в такой момент, когда это не повредит делу и не вызовет погони, грозящей осложнениями. Истерика не должна превышать уровня школьной самодеятельности, удовлетворяя двум требованиям: чтобы шофер и пассажиры не обвинили невесту в чрезмерной покладистости и чтобы похититель не принял чересчур трагических стенаний за чистую монету и не отказался от похищения.

Бывали, знаете, случаи, когда не в меру усердные очевидцы бросались спасать жертву умыкания. Доходило до того, что она сама вынуждена была прекратить крики и заявить из-под бурки, чтобы непрошеный избавитель поубавил старания.

Описанный метод, по нашему мнению, не самый лучший. Более того, он имеет существенные изъяны, перечисленные выше.

Бутафория, имитация, словом, подделка, а не похищение.

ВАРИАНТ НОМЕР ДВА

Начало — то же: выбор объекта. Но действие развивается на малых скоростях. Как при замедленной съемке или при повторе кадров во время телевизионных демонстраций встреч по хоккею с шайбой. Зато все делается обстоятельно, без пропусков и купюр.

Итак, после предварительной договоренности воюющих... э-э-э... виноват, влюбленных сторон, выяснивших, что раздельная жизнь для них — адские муки, вступает в силу знаменитая горская, в данном случае герпегежская, дипломатия. Область, имеющая таких поднаторевших в своем призвании специалистов, которые, попади они в Совет Безопасности ООН, мигом бы разрешили самую сложную проблему.

Степенно входят они во двор невесты. Хозяева же с еле заметной улыбкой выходят навстречу и приглашают в дом. Разговор балансирует, как канатоходец на проволоке, и ни одна из сторон, если это подлинные мастера своего ремесла, не произносит слов, могущих звучать, как категорическое «да» или категорическое «нет».

Воздав должное угощению, не бедному и не богатому, как и приличествует моменту, гости столь же чинно удаляются, не получив ни отказа, ни твердого обещания.

С этой поры курс акций невесты начинает неуклонно повышаться.

Визит повторяется. Возможно, и не единожды. Даже в самом удачном случае, когда результат уже известен.

Тут вариант номер два вступает в самую шумную и веселую свою фазу. Вариант первый также имеет такую фазу. Но не столь шумную и веселую. Кража есть кража, и она не терпит излишнего тарарама.

Так вот, наиболее звонкая и красочная стадия второго варианта открывается многократно и вдохновенно воспетым кавказским пиршеством.

Звенит и сверкает все: голоса, бокалы, гармоника, вино, глаза и лица. Участвует все село. Пропуск, визитная карточка, — назовите как угодно, — три качества: умение петь и танцевать (необязательно), умение есть (желательно), умение пить (строго обязательно).

При наличии этих достоинств плюс хорошее или, на худой конец, среднее отношение к брачащимся и их фамилиям до седьмого колена можно смело садиться за стол.

Впрочем, стоп!

Не так просто. Ритуал застолья у горцев начинается с места. Если вы случайно оказались зятем или хотя бы младшим родственником тамады, главного распорядителя и диктатора, сидящего во главе стола, ваше место — подальше от президиума. И лучше пореже показываться на глаза вашему облеченному властью родичу и сидеть тише воды ниже травы. Лучше и вовсе уйти в другую комнату, где тоже есть свой стол и свой тамада, но где у вас будет не в пример больше возможностей проявить себя как личность.

В сезон великолепных кавказских свадеб кривая роста поголовья овец в окрестностях заметно выравнивается и не имеет уже прежнего стремительного движения вверх. Однако бывают и другие причины выпрямления этой линии, не имеющие отношения к свадьбам. О них — в другой раз.

Пиршество продолжается не один день и не одну ночь. И почитается почему-то не свадьбой, а лишь подготовкой к ней, своего рода разминкой перед главным действом. Между тем сельмаг, и без того торгующий спиртным без особых перебоев, значительно перевыполняет план товарооборота. И местному врачу приходится гораздо чаще лечить незапланированные головные боли и ставить свинцовые примочки на непредусмотренные, извините, синяки.

Всем, казалось бы, хороша кавказская свадьба, если бы не некоторые нежелательные издержки.

Существует одна щекотливая деталь, один древний, как мир, пережиток, который превращает невесту из очаровательного воздушного создания в предмет купли-продажи.

Знаменитая формула политэкономии: товар — деньги — товар стихийно вступает в силу. А раз товар, то надо продать подороже и, разумеется, заплатить подешевле. На этой почве и возникает конфликт, разрешаемый более или менее мирно. Но не без последствий.

Дело в том, что печально известный и живучий, как чумной микроб, пресловутый калым не имеет определенной шкалы. Что же касается невесты, то и она не снабжена этикеткой с обозначением артикула, степени физического и интеллектуального совершенства, уровня хозяйственной сноровки, коэффициента терпимости к мужниным привычкам и слабостям и других качеств. Словом, сорт не указан. А самое главное — нигде не отражена ее, простите, номинальная стоимость в рублях.

Таким образом, родственники жениха находятся в полном неведении. Сколько будет мало и сколько будет много — никому не известно.

В замешательстве и невестина родня. Как бы не продешевить и не прослыть скаредами.

Процедура уплаты калыма порядком скомпрометировала себя в наши дни. В результате стали возникать разного рода калымозаменители, калымоэрзацы, калымосуррогаты.

Но, как и любая синтетика, они имеют свои недостатки.

Например, калым в виде золотых колец разной пробы, кулонов, колье и сережек, часов и прочего ювелирного ассортимента. При этом, естественно, не принимаются в расчет вкусы будущих владельцев всего этого добра, а значит, не исключаются и поводы для взаимного неудовольствия.

Небезызвестная история Монтекки и Капулетти иногда повторяется в новой интерпретации.

При удачном исходе — примирение через два-три года. Но чаще калымные манипуляции завершаются возвращением невесты под родительский кров, а жениха — в общество друзей-холостяков через неделю-другую после бракосочетания.

К чести герпегежцев надо сказать, что вариант номер два — самый малоупотребительный.

ВАРИАНТ НОМЕР ТРИ

С каждым годом он все решительнее завоевывает права гражданства в Герпегеже.

Он имеет особенности, присущие ему одному, делающие его непохожим на описанные варианты.

Основные его приметы — подкуп, всевозможные потрясения, безрассудные поступки, граничащие с сумасшествием.

При виде ЕЕ ОН ослеплен ЕЕ неземной красотой. ОНА, используя свои чары и, конечно, благоприятный момент, потрясает ЕГО своим интеллектуальным потенциалом, эрудицией и общественной активностью, не говоря уже о достоинствах чисто спортивного толка.

После такого ослепления (а чем это не подкуп?) в варианте номер три с успехом используются позитивные, так сказать, стороны все той же эмансипации, что повергает юных джигитов в отчаяние и толкает на сумасбродства. Немало молодых герпегежцев могли бы потягаться в выполнении сложнейших заданий с претендентами на руку и сердце жестокосердной принцессы Турандот из сказки старика Гоцци.

Активнейшую роль играет при варианте номер три и внешняя атрибутика. Как-то: весна, пение птиц, матово-нежный свет луны, пьянящий аромат цветов. Мощные стимулы — музыка и поэзия.

Правит же всем — незаходящее солнце, называемое любовью. Оно же витает над пиршественным столом и над кортежем из лимузинов, изукрашенных лентами и розами во все цвета радуги, которые везут в дом жениха и невесту...

Этот вариант все более решительно и настойчиво овладевает умами, приобретает права на жизнь, вбирая в себя лучшее из других вариантов.

Похоже на то, что он скоро окончательно вытеснит безнадежно устаревшие установления первых двух вариантов.

Поединок

Перевод М. Эльберда

Так вы еще не знаете, как умеют браниться старые балкарки? Вам ни разу не приходилось быть свидетелем подобного поединка? Нет? Значит, вы до сих пор не познали прелести удивительно редкого, совершенно бесподобного, на редкость оригинального вида устного народного творчества. Значит, вы смутно представляете себе всю экспрессию звучного балкарского слова в устах темпераментной старухи горянки. Короче говоря, мне вас жаль: вы много потеряли. Вернее, еще многого не приобрели.

Попробую, как сумею, пересказать вам ту восхитительно-жуткую и великолепно-кошмарную сцену, очевидцем которой я был сам, когда гостил в позапрошлом году у своего дяди в Верхней Жемтале.

Добротный дом Таслимат и не менее добротный дом Буслимат — оба с красными черепичными крышами и нарядными застекленными верандами — стояли рядом, как близнецы, на главной улице селения. По ту и другую стороны невысокой ограды, разделяющей владения старых добрых приятельниц, в земле ковырялось абсолютно одинаковое количество кур, под раскидистыми яблонями стояли похожие, как две капли воды, скамеечки, и даже стройные подсолнухи во дворах были совершенно одинаковой высоты.

Известное значение имела, разумеется, и некоторая общность характеров наших почтенных героинь. Ну, а главное — бесценные внуки Таслимат и Буслимат были ровесниками, и каждый смотрел на окружающий мир красивыми и огромными, как у годовалых телят, глазами.

Да, идеально добрые соседки жили некогда по обе стороны плетня из кизиловых прутьев! При случае (а таковые выдавались по нескольку раз на день) Таслимат и Буслимат с завидным упорством соревновались в излияниях самой нежной, преданнейшей и бескорыстнейшей любви друг к другу. Таслимат молила аллаха, чтобы к ней перешли все болезни Буслимат. А последняя мечтала, чтобы весь комплект радостей, которые ожидают ее в жизни, достался на долю Таслимат.

Так они и жили, уважительные, не по годам подвижные и энергичные соседки. Собственно, они не только жили, но живут и сейчас, уверенно штурмуя каждая свой восьмой десяток.

Но теперь они враги. Враги жесточайшие, непримиримые, как кровники феодальных времен.

Самая страшная клятва Таслимат звучит примерно так: «Если я вру, пусть аллах пошлет мне все, чего я желаю Буслимат, да будет проклято ее имя!» Клятва Буслимат немного лаконичнее: «Пусть подохну днем раньше Таслимат, если я вру!»

Таслимат готова без колебания отдать свой сундук с плюшем, бархатом и прочей мануфактурой, пропахшей плесенью, первому же эфенди, который благословит ее соседку на переход в мир иной. Пусть она сорвется на этом пути с моста толщиной с конский волос и полетит прямо в раскрытые пасти ужасных драконов. А Буслимат готова... она готова... Если бы вы знали, на что она готова!..

Из-за чего началась великая вражда между соседками, жившими в обстановке великой дружбы и полного взаимопонимания, уже не помнит ни одна из сторон. Не помнят об этом даже соседки наших соседок.

А вот я помню.

Было так. Играли на песке младшие внуки Таслимат и Буслимат. Юные строители сооружали в соавторстве какое-то замысловатое здание. И вдруг Махмут, видимо усомнившись в архитектурных достоинствах сооружения, самокритично разрушил его своей голой пяткой. Масхут позволил себе возмутиться таким односторонним действием и обстоятельно залепил полной горстью строительного материала глаза своего соавтора.

Отсюда все и пошло-поехало: мощный и протяжный, как сирена «скорой помощи», рев ненаглядного внука, затем стремительный рейд любвеобильной бабушки Буслимат к плетню, наконец, грозный окрик, вызывающий Таслимат из ее дома...

— Почему твой негодный Масхут...

— Как ты сказала? Чей «негодный»? А ну, повтори!

— Да твой звереныш, который насыпал песку в глаза моему Махмуту!

— Ах, звереныш?!! Сама ты волчица бессовестная.

— О аллах, что слышат мои уши! Значит, я бессовестная... Слыхали нахалку! Я бессовестная, а она совестная!..

— Заткнись, старая ворона!

— Сама заткнись, грязная индейка!

— Ах, это я грязная? Ты лучше посмотри на свою образину, которая век не знала мыла, да пошлет тебе аллах тысячу горестей!

— Змея ядовитая!

— Пугало огородное!

— Плешивая овца!

— Сама ты чесоточная!

— Ты сама. И не удивительно, что ты дрянь: в твоем роду все были чесоточные.

— Ах ты бесхвостая курица! Твоя мать всю жизнь торговала тухлыми яйцами!

— Закрой свой лживый рот, гнилозубая!

— Ах ты облезлая алмасты! Посмотри, какой у тебя рот — беззубые грабли!

— Чтоб тебе бешеный бык распорол толстое брюхо!

— А тебя да лягнет пониже глаза подкованная кобыла!

— А тебя... а у тебя... — Буслимат не сразу нашлась, что ответить, и Таслимат ее не перебивала, ибо в подобном дуэте соблюдение очередности — дело святое. — Чтоб из твоих бесстыжих глаз кровь дождем пошла! — торжествующе бросила Буслимат, снова оказавшаяся на высоте положения.

Но Таслимат не сдавалась. Пренебрежительно сморщившись, она тут же крикнула в сторону соседки, которая, чтобы лучше слышать, раскрыла рот и оттопырила ладонью ухо:

— Да обрушится твой дом на твою безмозглую голову!

— Да сгорит твой дом вместе с тобой, и люди да будут вынуждены сотворить молитву на улице!

— Чтоб ты окосела на оба глаза!

— Чтоб твой глупый старик порезал пятку косой в разгар сенокоса!

— Чтоб твоя корова осталась яловой и ты пришла ко мне вымаливать глоток молока!

— Пусть все беды мира посетят тебя!

Это было уже слишком. Буслимат сложила ладони рупором и завопила изо всех сил:

— Да издохнуть тебе мучительной смертью от удушья!

— Пусть великий создатель устроит тебе...

(Тут уже было не до очередности.)

— Тебе самой... — перебила Таслимат, хотя и очень смутно представляла себе пожелание любезной соседки.

— Да чтоб тебе...

— Тебе самой...

— Нет, тебе, о мой всесильный аллах!

— Нет тебе!

— Тебе!

— Те-бе-е!

— Те-те-те...

Вдруг разбушевавшиеся старухи увидели картину, которая мгновенно заставила их прекратить оживленный обмен мнениями по адресу друг друга. Махмут и Масхут играли на куче влажного песка, и окрестность оглашалась их звонким веселым смехом.

Не бойтесь роботов!

Перевод Ю. Егина

Говорят, когда аллах сотворил небо и землю, он удовлетворенно потер ладони. Старику чертовски понравилась эта работа. Первоисточники на этот счет высказываются так: «И увидел бог (читай — аллах), что это хорошо».

По-моему, надо понять старика. Я его, во всяком случае, понимаю. Когда я, человек двадцатого века, оглядываюсь на все, что понаизобретали за это время, тоже удовлетворенно потирая руки, и вижу, что это хорошо. Вы только подумайте, какая куча машин, приборов, аппаратов и приспособлений окружает нас! Чего мы только не понапридумывали! И вся эта механическая флора и фауна существует для единственной цели: чтобы человек, этот великий трудяга, мог время от времени поваляться на диване. И чтобы в это время играл для него приемник, обдувал его вентилятор, а электровоз нес его в голубые города, у которых еще нет названий. Хорошо!

Откровенно говоря, человек это заслужил. Иные из племени людского, я слышал, даже завели себе домработников из роботов. Или домработниц, не знаю точно. Кстати, фантасты предупреждают о возможности бунта роботов. Но я знаю, что это чепуха. Если мой робот однажды утром подаст мне кофе, охлажденный до абсолютного нуля, я скажу ему, что он лишается смазки на два месяца. Пусть поскрипит как ревматик. А если и это не поможет, я просто встану в позу Тараса Бульбы и произнесу: «Я тебя смонтировал, я тебя и демонтирую. Понятно, полупроводниковый плут?» Уверяю вас, он с перепугу задребезжит своими гайками и шайбами, как автобус перед капитальным ремонтом!

Одним словом, насчет бунта роботов будьте спокойны. Меня, например, это совершенно не волнует. Точнее: волнует не это. Беспокоит меня, дорогие товарищи, наше бескрылое отношение к технике. Именно бескрылое! Мы обычно парим на крыльях фантазий и пробиваем атмострато- и ионосферы лишь до тех пор, пока не придумаем, скажем, телевизор. А потом штопором врезаемся в землю и просто по-обывательски кудахчем над этим изобретением. Наша фантазия по его использованию не идет дальше телеателье. Мы периодически таскаем его в мастерскую и обратно, заменяем все до единой лампы, конденсаторы и выпрямители, а когда заменять больше нечего, покупаем себе новый. И все начинается сначала. Однажды, когда я искал пути более рационального использования телевизора, мне пришла в голову смелая мысль: а что, если еще смотреть по телевизору телепередачи? Мой приятель поднял меня на смех. Он сказал, что я безумец. Я ответил ему цитатой из Нильса Бора: «Перед нами безумная идея. Вопрос в том, достаточно ли она безумна, чтобы быть правильной». Приятель нашелся и сказал, что недостаточна.

И все-таки я не сдавался. Я разработал теорию многопланового, рационального использования современной техники. Я вытащил технику из болота вульгарного утилитаризма к вершинам медицины, психологии и даже педагогики. Не торопитесь смеяться. Как говаривал мудрый Ходжа эмиру бухарскому: «Убей, но выслушай».

Допустим, у вас имеются две вещи: стиральная машина и бессонница. И вы хотите избавиться от второй с помощью первой. Нет ничего проще. Залейте машину водой и включите. Закройте глаза. И сразу вам покажется, что вы на борту белоснежного океанского лайнера, который режет винтом бирюзовые волны. Прекрасный снотворный эффект плюс экзотические сны. Правда, минус качка. Но если вам необходима качка, примите что-нибудь сильно действующее против, допустим, тропической лихорадки или простуды.

Или такой, например, случай. Вы решили отдохнуть, а соседу за стеной по душе романтическая история о том, как жил да был черный кот за углом. Уже через пятнадцать минут вы начинаете понимать, почему кота ненавидел весь дом, а через тридцать — всей душой присоединяетесь к этой ненависти. Избавиться от кота можно только с помощью радиолы. Включите на полную катушку «Танец с саблями» композитора Хачатуряна. Во-первых, вы этим противопоставите легкомысленной эстраде солидную классику. Во-вторых, сосед, даже самый тупой, быстро поймет, что его шелудивому коту не переорать государственный оркестр, и запросит пощады. Он на коленях приползет в вашу квартиру и поклянется, что с этой минуты вступает в общество любителей тишины.

А магнитофон? Отличное средство для нормализации, скажем, семейных отношений. Случись вам вернуться от друзей не совсем уверенной походкой (с кем не бывает!), жена тут же выскажет вам все, что думает о друзьях-пьяницах и о вас, который загубил ее молодость. Эти женщины, увы, одинаковы... Но вы незаметно запишите на пленку ее темпераментный монолог, а потом пригласите друзей и, когда хозяйка скажет, как рада их видеть, включите пленку. Уверяю, после этого жена и рта не раскроет, прежде чем не перевернет всю квартиру в поисках магнитофона. А на это у нее уйдет вся энергия.

Что касается автомашины — ее можно использовать под жилье, пока ваша квартира занята курортниками. Вентилятор — как средство обогрева. Да, да! Достаточно в холодной комнате включить вентилятор, а потом выключить — и вы почувствуете, что стало теплее. Аллах с ним теперь, с этим горкомхозом и его таинственным отопительным графиком.

Авторучка и пылесос прекрасно воспитывают у детей чистоплотность. Дайте ребенку на полчаса авторучку или пылесос — и вы увидите, как он добровольно побежит в ванну. Если, помимо чистоплотности, вы хотите развить в детях любознательность и здоровую инициативу, предоставьте им будильник, телефон, электробритву, пишущую машинку. Что касается любознательности — уже через час ребенок будет знать, из каких именно частей состоит каждая вещь. А что касается инициативы, вы до конца жизни не поймете, как он это сделал без элементарной отвертки.

Всеми этими примерами моя теория, естественно, не исчерпывается. Это лишь ее отдельные положения. Но не стоит загружать вас сразу. Проверьте на практике хотя бы то, что здесь сказано. Ибо теория без практики, как известно, мертвое дело. Но все-таки, я думаю, мне удалось доказать, что существует обилие возможностей самого широкого использования окружающей нас техники.

А что касается бунта агрессивных роботов — не верьте. Человек их смонтировал, человек и демонтирует, когда это понадобится...

Вирус инкогнитус

Перевод М. Эльберда

Сотворив человека — это чудо природы (по мнению самого человека), его автор сделал великое дело. Не знаю, как ему это удалось, почему такая идея пришла Создателю в голову и какие конечные цели он преследовал. Остается также непонятным, почему наш Верховный Родитель снабдил венец своего творения целым ковчегом всевозможных заболеваний, которые порой чуть было не сводили к нулю весь род людской.

Однако человек со свойственной ему смекалкой и дьявольской энергией успешно справлялся с массой невзгод и с каждым веком своей скандальной истории все прочнее утверждался на грешной земле. Начиная с тех времен, когда люди догадались устроить себе минимум коммунальных удобств в виде сухих малогабаритных пещер и научились заготавливать впрок кое-что из продуктов питания, например копчено-запеченные мамонтовые окорока, дело прогресса пошло на лад.

Но долго еще человек оставался беспомощным перед лицом злейших своих врагов — болезней. Эпидемии внезапными своими набегами пожирали целые племена, болезни не брали в плен и не угоняли в рабство, а уничтожали на месте без суда и следствия.

И человек восстал, не на шутку возмущенный негуманными приемами агрессоров. И пали со временем черные полки Чумы, бесславно закончили свой путь банды Оспы и легионы других кровожадных варваров.

Но, к сожалению, еще не все опасные болезни поставлены на колени, хотя в общем дело идет к этому. Об одной из них, если и не самой страшной, то самой трудноизлечимой, мы и поведем речь в нашем докладе.

Эта болезнь сравнительно молодая и потому мало изученная. Жизни человеческие она не уносит. Не приковывает она и к постели. Наоборот, субъект, пораженный ее вирусом, происхождение и тип которого не известны (отчего и название вирус инкогнитус), проявляет неистребимую энергию и феноменальную живучесть. Однако именно в силу указанных симптомов она представляет серьезную угрозу для определенных сфер современной цивилизации. Вот почему борьба с этой болезнью становится сейчас одной из актуальнейших задач интеллектуального общества.

Предугадать ее возникновение в том или ином индивидууме невозможно. Инкубационный период протекает совершенно незаметно, а затем начинается стремительное, как после прорыва плотины, течение болезни. В отличие от заболеваний сезонных, возрастных, эпидемических или профессиональных эта болезнь может поразить человека любого пола и возраста (начиная со школьной скамьи), любой профессии и в любое время года. Она не щадит никого, кто окажется жертвой заколдованного вируса.

Различаются две формы заболевания — острая и хроническая. Последняя более опасна. Не помогают никакие инъекции, никакое оперативное вмешательство. Пытались лечить больных методом гипноза, но сколько-нибудь утешительных результатов не дало и это модное средство.

Опыт последних лет подсказывает, что загадочная болезнь чаще всего поражает субъектов, склонных преувеличивать свои умственные способности, то есть людей, которые вдруг ни с того ни с сего обнаруживают в себе мнимое наличие качеств, свойственных лишь немногим работникам умственного труда. Как утверждают некоторые психологи (вероятно, если какая-нибудь наука и докопается до истины, так это психология), у больного наблюдается повышенная возбудимость при следующих ситуациях:

а) когда кто-либо выражает сомнение в объективности самооценки пациента;

б) когда пациенту предлагают занятие прямо противоположное тому, к которому он чувствует болезненное влечение;

в) когда пациент не слышит восторгов по поводу достоинств его труда.

Не зарегистрировано еще ни одного случая излечения болезни в запущенной стадии. А ведь в этом-то случае носитель вирус инкогнитус и представляет собой наиболее страшную угрозу для родных и друзей, а также для некоторых солидных учреждений.

Сравнительно проще обстоит дело с острой (начальной) формой болезни. При первых же ее бурных проявлениях необходимо сделать подробнейший анализ клинической картины. Тут дорога каждая минута, и надо сразу пустить в ход все меры воздействия, а в первую очередь — психотерапию. Очень важно не ошибиться, не спутать болезненные явления с подобными же, но доброкачественными симптомами. Здесь требуется тонкая наблюдательность, чувство такта и большая осторожность. Иначе легко можно заподозрить возникновение коварной болезни в психике совершенно здорового человека.

Что же касается больного, то при лечении ни в коем случае нельзя учитывать ни своих личных симпатий к пациенту, ни к уровню его общественного положения, ни степени его родства и дружеских отношений с влиятельными лицами. Только при этом условии еще можно надеяться на успех.

К несчастью, случаи выздоровления пока еще очень и очень редки. Зато вылечившийся приобретает иммунитет на всю жизнь. Рецидивы почти исключены. А спасенный человек из общественно опасного субъекта превращается в общественно полезного.

Итак, все на борьбу с коварно замаскированным вирусом!

Да, кстати, название болезни специалисты составили из двух греческих слов: графо (пишу) и маниа (безумие, страсть) — ГРАФОМАНИЯ.

Сладкие дни Доммая

Перевод М. Эльберда

Доммай Османов сын — мужчина в расцвете сил, уважаемый своими друзьями и знакомыми, никогда не слыл трусом, хотя и считался человеком осмотрительным и осторожным. Не терял он самообладания ни перед начальством, ни перед соседом — скандальным выпивохой, ни перед собственной женой.

Однажды, когда на город обрушился бешеный майский ливень и мощные потоки неслись по улицам, вызывая всеобщую панику и смятение, Доммай лишь глубокомысленно заметил, что ему в жизни не случалось видеть столько мутной воды и что ему интересно, куда она теперь вся денется. А когда, как вы помните, город вздрогнул от землетрясения и в домах закачались люстры и зазвенели бокалы в сервантах, Доммай только сострил: «Наверное, в ухо быка, на чьих рогах держится земля, забралась блоха, а может, и оса». Вот каким был наш Доммай. Да что я о нем все в прошедшем времени? Он не был, а есть и сейчас. Причем он жив и здоров. Правда, с некоторых пор стал еще осмотрительнее.

Дело в том, что хладнокровный и даже не лишенный мужества Доммай все-таки имеет одну слабость: он боится болезней — любая пустяковая хворь способна перепугать его до полусмерти. Он, разумеется, знает о могуществе современной медицины, но ему известно и то, что иная болезнь заканчивается не тем финалом, который можно было бы обсудить с приятелями.

И вот в один из дней, когда в скверике у дома цвела сирень, в прозрачной синеве небес торжественно сияло солнце, а воробьи пытались не чирикать, а петь, Доммай подхватил сильную простуду. Перехватило грудь, закололо поясницу, помутилось в глазах. Сирень ему казалась пошлой бутафорией, солнце — равнодушным ко всему, да к тому же и плохо вычищенной медной сковородкой, а веселый птичий гам он просто не расслышал.

Поскольку жизненные планы Доммая не умещались в рамках нынешнего тысячелетия, он, не медля ни часа, устремился в больницу. Нашел там врача, который, как он знал, был то ли троюродным племянником, то ли двоюродным дядей кого-то из Багырбашевых, приходившихся близкими родственниками Гараевым, а Гараевы — это близкие соседи родителей жены Доммая. Врач не стал разбираться в запутанных ветвях этого громоздкого генеалогического древа. Хватало у него и других забот, а к Доммаю все равно отнесся внимательно.

Наш больной немного даже воспрянул духом и произнес маленькую, но напыщенную речь:

— Друг мой и благодетель! Судьбе угодно было, чтобы ты позаботился о моем ослабленном теле и выгнал из него губительную хворь. Устрой меня в светлой и уютной палате, да с добрым соседом — тихим, культурным и не храпящим во время сна.

— Будет сделано, — улыбнулся врач. — Как раз сегодня один высокопоставленный товарищ, который лежит у нас в индивидуальной палате, попросил поместить к нему напарника. Заскучал он сильно. А вы, Доммай, я думаю, ему подойдете.

Палата — светлая, уютная. Сосед — лучше не придумаешь. Спокойный, немногословный, на лице — выражение усталой значительности, но с берекетом, с готовностью к дружественному общению. Большой начальник. По ночам не храпит.

С таким человеком и болеть не так страшно, решил Доммай после первых часов знакомства.

Но он еще не предполагал, какие приятные часы ждут его впереди.

У ответственных работников обычно бывает много родственников, а также подчиненных. Сосед Доммая не был исключением. И ему приходилось ежедневно встречать визитеров и принимать обильные подношения в виде всевозможной снеди. Кажется, посетители явно соревновались между собой в этом смешном деле. Смешном потому, что этого потока жиров, белков, углеводов и витаминов хватило бы, пожалуй, на содержание не одного болящего, а на все терапевтическое отделение.

Индейки и куры, хычины и медовая халва, ранние овощи и поздние фрукты — в беспорядочных пропорциях, но в бесчисленных количествах непрерывным конвейером поступали в тихую обитель Ответственного Больного и нашего Доммая.

— Ешь, мой товарищ Доммай, — устало говорил Ответственный. — Не стесняйся. Ешь все, что хочешь и сколько хочешь...

— А сумеем ли мы все это одолеть? — спрашивал Доммай, не отводя расслабленного взора от яств, достойных стола эмира Бухарского. — А нельзя ли попросить, чтобы того... это... сократили рацион?

— Невозможно. Бесполезно. Когда люди стараются выразить уважение, нельзя их одергивать. Обидятся. Неправильно поймут, — все тем же равнодушным тоном проговорил Ответственный и уткнулся в газетный лист.

— Вы, наверное, правы. Уважение — это великое дело. Не уважать уважение — это уже получится... неуважение, — сказал Доммай, принимаясь за баранью лопатку.

Потом он долго молчал, размышлял о том, какое разное бывает уважение: к одному — величиной с целого индюка, а к другому — с куриную ножку, да и то не каждый день. Но скоро он подавил в себе всякие крамольные мысли с помощью той же молодой индейки, размягченной пикантным чесночным соусом.

Так или иначе, но Доммай с легким сердцем приобщился к ханскому столу своего напарника, заметив, что после вкусной еды всякие беспокойные сомнения исчезают без следа, как запах от съеденного хычина. Кстати, Доммай не страдал отсутствием аппетита даже при повышенной температуре. Скорее, наоборот. А добрую трапезу он считал одним из лучших изобретений в общем-то не всегда последовательного Создателя. Но речь сейчас не о том.

Через несколько дней то ли искусство врачей, то ли праздник желудка и близко к нему расположенного сердца, а скорее всего совокупность этих факторов изгнали хворь из организма Доммая. И несколько неожиданно прозвучало для него сообщение хакима в белом халате:

— Ну что ж, уважаемый Доммай, дела твои пошли в гору. К концу недели мы тебя выпишем.

Нет, не озарилось радостью лицо Доммая, сообщение исцелителя не расширило его сосуды. Более того: сердце выздоравливающего пациента тревожно забилось, а на лбу выступила холодная испарина. Нет, не планировал наш Доммай столь быстрого возвращения домой и расставания с таким приятным соседом по палате.

— Вы меня полечи́те еще, — сказал он нездоровым голосом. — Есть беспокойство во внутренностях.

Тут он не кривил душой. Ежедневные пиршества все же доставляли кое-какое беспокойство его внутренностям. (Про себя он справедливо рассудил, что резкая перемена диеты могла бы отрицательно повлиять и на его нервную систему.)

Доммая стали лечить дальше. Но хитроумный горец теперь еще больше уделял внимания молодой баранине с неистовым тузлуком и все меньше таблеткам, микстурам и прочим неаппетитным изделиям фармацевтики.

И снова потянулась череда сладких дней, наполненная радостью общения с культурным человеком и... сами уже знаете чем.

Затем в палату приходит отрадная весть о выздоровлении Ответственного. Отрадной была эта весть не для Доммая. Его ясное чело обволоклось печалью, как вершина Ак-каи туманом. К этому времени Доммай уже достаточно глубоко запрятал то, что называется угрызениями совести, и найти выход из положения не составляло для него непосильного труда.

— Послушай, тамада, — сказал он. — Не слишком ли врачи спешат избавиться от своих подопечных. Неужели мы им успели надоесть? И еще об одном я давно хотел тебя, то есть вас, спросить, но вот, знаете, стесняюсь даже...

— Ничего, спрашивай, дорогой, — благосклонно позволил Ответственный, протирая стекла очков.

— Почему у вас где-то около полуночи дыхание становится таким прерывистым, как у моего соседа при виде милиции? Извините за глупое сравнение. А кроме того, вы порой начинаете что-то невнятно и испуганно говорить, говорить, говорить и болезненно постанывать. Давно я хотел об этом спросить, да думал, пройдет.

— В самом деле? — встревожился Ответственный Больной и стал протирать очки еще тщательнее, чем обычно.

— Да. И кого-то сильно ругаете... — Доммай смущенно потупился. — Очень крепкими словами.

— С чего бы это?.. — задумался Ответственный. — А сон у меня действительно скверный. Кошмары бывают... — Он извлек зеркальце из бритвенного прибора и стал внимательно разглядывать свой язык.

— Вот я и говорю, не грех бы еще немножко подлечиться.

— Да, ты прав. После больницы я должен в Сочи ехать, в санаторий, а туда нужно ехать здоровым.

— Умно сказано. Недолеченная болезнь — это хуже, чем совсем нелеченная.

— Правильно, дорогой Доммай! В нашей жизни здоровье — это главное. Не стоит спешить. А моя работа... Ну что ж, мой первый зам — молод и энергичен. Пусть учится руководить. Я же не вечный.

— Мудро. Очень мудро. Пусть и молодежь покомандует. Иногда. А то иной начальник уже и ходит еле-еле, а в кресле сидит, как приклеенный... Нет, нет, вы не обижайтесь, — спохватился Доммай, — это я не про вас.

— Я не обижаюсь, — вздохнул Ответственный. — Хотя знаю, что кресло и авторитет человека тесно связаны между собой, а уйду вот на пенсию, и многие из тех, что сегодня таскают мне черную икру, апельсины и коньяк, очень скоро забудут мое отчество, потом имя, а попозже — и фамилию. Мой преемник наследует вместе с моим кабинетом и то уважение, которым я сейчас пользуюсь. Но я отношусь к этому спокойно, хотя и не без грусти. Думаю, новый человек будет работать не хуже меня...

«Если не лучше», — чуть не вырвалось у Доммая.

И все же он проникся к Ответственному еще большим уважением. И почему-то ему тоже стало грустно. Так грустно, что у него впервые в жизни пропал аппетит. Теперь Доммай так же вяло, как и Ответственный, ковырялся в еде и задумывался надолго. В некоторые моменты Доммаю становилось страшно. И это был страх не перед болезнью, а перед чем-то иным, чему трудно найти название.

Говорят, на каждом плече у человека сидит по одному ангелу. Один — белый, другой — черный. Белый ангел беспощадно правдив и дает правильные, хотя и не всегда легко исполнимые советы. Черный ангел обычно пытается сбить человека с пути истинного. Надо отдать должное Доммаю: как правило, он больше прислушивается к рекомендациям белого ангела. Так случилось и на этот раз.

«Не стыдно тебе жить в нахлебниках у соседа?» — сурово вопрошает Белый.

«Да что тут особенного? — пожимает плечами Черный. — Разве здесь объедают его детей?»

«Да дело вовсе не в его детях, а в том нехорошем душке, которым несет от подхалимских подношений».

«Но если отказываться, то можно обидеть соседа, а он человек хороший...»

«Вздор! — возмутился Белый. — Зачем лукавить? Зачем лишние дни занимать больничную койку и усыплять и без того обленившуюся совесть? Еще не поздно самому попытаться заслужить... Нет, не ради изобилия вкусной жратвы, пропади она пропадом! Ради другого, более возвыш...»

— Хватит! — заорал Доммай. — Я все понял! Милый и добрый сосед! Спасибо тебе за все! За науку...

Окончательно выздоровевший Доммай помчался в ординаторскую, чтобы потребовать немедленной выписки.

Дар бесценный Татуки

Перевод М. Эльберда

Не могу не предупредить с самого начала: никто никогда не считал Татуку нехорошим человеком. Нельзя сказать, что он был неповторимым примером для восторженного подражания, но уж, по крайней мере, человек этот не злой, не грубый, не лживый и — что не менее важно — не бездушный.

И вот, несмотря на множество этих моих нечаянных и даже стилистически неизящных отрицаний «не», я должен еще сказать, что ничего такого слишком уж для Татуки неприятного в рассказе моем не будет.

Особых похвал в его адрес тоже не обещаю.

Откровенно говоря, таких мужчин в нашем городе немало. Да и каждый из нас, по правде говоря, похож на него, и причем в немалой степени.

Однако Татука есть Татука. И мой рассказ, не очень веселый, но и не очень грустный, посвящается ему одному.

Итак, однажды теплым летним утром, предвещавшим знойный солнечный день, каковые нет-нет да и случаются в нашем городе, не тонкий, но и не чересчур толстый джигит средних лет по имени Татука постепенно пробуждался от спокойного и крепкого сна. Было воскресенье. (Ясные воскресные дни тоже случаются в нашем городе.)

Сначала у нашего героя затрепетали не веки, дрогнули не густые черные ресницы, а мощные ноздри могучего носа, уловившие знакомый дразнящий аромат свежевыпеченных хычинов. Татука сел на кровати, потянулся и смачно зевнул, хрустнув сильной челюстью. Затем он торопливо сотворил утренний намаз, называемый по-современному зарядкой, и поспешил на кухню. Здесь его взору открылась высокая горка румяных хычинов, начиненных растопленным крестьянским сыром. Татука судорожно проглотил слюну — она гулко шлепнулась в его тоскующий желудок, как на дно глубокой пустой бочки.

— Да не быть мне без тебя, — сказал Татука своей ловкой и стройной лучезарно-луноликой супруге. — Да живет долгие годы та, чья рука сотворила такое чудо! — Он не отрывал взгляда от плавающих в масле хычинов.

— Хорошо, что ты, наконец, встал, — деловитым тоном сказала лучезарно-луноликая, продолжая свое чудодейство. — Иди, мужчина, умойся, побрейся, надень что-нибудь поприличнее: гости сегодня у нас.

— Какие гости? Откуда гости? — удивился Татука.

— Сотрудницы мои придут, подруги.

— А в связи с чем? — спросил Татука, охладевая к горячим хычинам.

— Придут — узнаешь! — В голосе лучезарно-луноликой чувствовались нотки обиды и едва заметного раздражения.

— Ну хорошо, гости, так гости, — миролюбиво согласился Татука и направился в ванную.

Бритье обычно способствует плодотворным размышлениям, и недогадливого мужа все-таки осенило. Он, правда, не стал кричать «Эврика!», как тот грек, а просто хлопнул себя широкой ладонью по широкому лбу и произнес про себя маленький внутренний монолог.

«День рождения! Вот в чем вопрос. А я-то, осел, совсем забыл. И подруги, значит, по этому поводу... Вообще-то раньше горцы не справляли дней рождения! Года своего рождения не помнили! А теперь в обычай вошли. Хороший, культурный обычай. А отсюда оргвывод: одарить я должен. Хороший должен подарок преподнести. Чтобы лицо моей лучезарной еще более озарилось. При подругах. И не будь я Татука, сын достопочтенного Заурбека, если это не будет именно так».

Вот какие умные и благородные мысли посетили мокрую после купания голову Татуки. Потом он причесал волосы на этой самой голове, неторопливо оделся, взял сто рублей (из тех денег, которые были отложены ему на костюм), заглянул на кухню, загадочно улыбнулся лучезарно-луноликой и вышел на улицу.

Шагает Татука, шагает широкими шагами, довольный своей сообразительностью и широтой души. И снова произносит он внутренний монолог.

«Вот уже немало лет вместе живем. И хорошо, валлаги, живем. Не хуже других. В основном дружно. И даже частично душа в душу. Взаимопонимание. Взаимопо... Ну, да это не так важно. Главное, женщина она хорошая. А если бы такой и не была, огонь бы погас в моем очаге. Вернее, в нашем очаге. А двери моего дома, то есть нашего дома... Э‑э... (тут он не мог придумать, что стряслось бы с этими дверьми, и оставил мысль неоконченной). Умная, красивая, хозяйственная женщина. Видно, аллах добрым оком смотрел на меня, когда мы с ней впервые встретились. Теперь я должен уважить ее, порадовать. Кажется, еще Чехов говорил, что мужество джигита определяется его отношением к женщине. Или даже к жене. Валлаги, хорошо и умно говорил. А мы, мужчины, должны из этого делать свои оргвыводы. И что там долго рассусоливать: вот деньги, вот я — куплю хороший подарок».

Татука переложил деньги из кармана брюк в карман пиджака и направился туда, где он очень давно не бывал, — туда, где крупную купюру можно обменять на маленький прозрачный камешек или на кусочек желтого металла.

«Вот куплю золотое колечко. С красивым камешком. Пусть наденет на свой пальчик и красуется. И каждый раз меня вспоминает».

От этой благородной, как тот металл, идеи настроение Татуки стало еще лучше. Но...

— Уо, салам алейкум, Татука! Куда разогнался в такую несносную жару?

— Видишь ли... Э... Да я просто прогуливаюсь... Скуку развеять... — о своих намерениях Татука почему-то умолчал.

— Ну так пошли, друг дорогой, к речке. А то мы скоро уподобимся двум ошпаренным петухам, которых собираются ощипывать.

Сравнение было причудливым и не совсем приятным. Однако Татука вдруг почувствовал, что на улице и в самом деле жарища адская. Заметив его замешательство, приятель стал уточнять детали отдыха у реки:

— Окунуться в бодрящую прохладу чистой воды, потом отведать шашлычка и запить его ледяным пивом — в ресторан «Берег» завезли вчера чешское, — встретиться с друзьями, которых сейчас там знаешь сколько, а? Ну, что ты задумался!

Осман — хороший человек. Это он предложил избрать Татуку в местком, и все собрание проголосовало «за».

Очень хороший человек. А обижать такого человека — просто хамство и бескультурье. Вот жарища! Добрый шашлык в кругу добрых друзей...

И тот самый шашлык, и та самая бодрящая прохлада чистой воды, и ледяное чешское пиво, и добродушно-веселые приятели благотворно повлияли на состояние духа Татуки. Естественно, что у него появилось желание сделать уважаемым друзьям и свое уважение тоже. Он обратился к самому младшему из компании:

— Подойди-ка сюда, юноша! Возьми-ка эти бумажки и сбегай туда. И поживей! — куда именно, он не стал указывать, но юноша оказался сообразительным.

Татука еще раз убедился (в который раз!), что с друзьями хорошо сидится. Однако он не забывал, что, в непосредственной близости от слова «развлечение» частенько околачивается слово «долг». И свой «долг» он твердо намеревался выполнить еще к середине дня.

Идет он по улице и прямо-таки физически ощущает, что карман его заметно полегчал.

«А зачем ей колечко? И так лучезарно-луноликая. Что толку, если и на без того красивой ручке будет блестеть этот... металл!

Какая-то странная привычка — носить кольца на пальцах... Буржуазный обычай. Мещанский... Лучше куплю дорогие модные туфли. И красиво и практично. Без колец ходить можно. А попробуй без обуви! Где-то тут недалеко обувной магазин... Кажется, возле ресторана «Нальчик». Точно. Иду. В хорошей коробке. И чтоб ленточкой перевязали. Вот деньги, вот я...»

— Ты посмотри на него, только посмотри! Сам Татука, собственной персоной. Такой ясноликий и добрый — ну, прямо солнца луч в ненастную погоду! Постой, дружище, не спеши. Познакомься с нашим дорогим гостем из Москвы. Дорогой человек, золотой человек.

Татука не понял, кому адресованы последние слова — ему или столичному гостю. Да это было и не важно. Познакомились.

— Пошли, дорогой Татука, с нами. Примем по пять капель ради здоровья и благополучия дорогого гостя.

После первой вторая идет легче. Даже если в ней и не пять капель, а третья — сама просится. К тому же хорошо воспитанный Татука отдает себе отчет в том, что гость товарища (а тем более заместителя начальника родного учреждения) — это и его гость. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Не уважить гостя и вместе с ним и своего старшего брата — это, знаете ли...

Когда «уважение» кончилось, Татука позвал искроглазую девушку в белом переднике и, несмотря на протесты сослуживца, сделал широкий жест.

Тени деревьев стали уже длиннее, чем сами деревья. Жара заметно спала. Денег осталось совсем немного.

Татука произвел подсчет. Итог оказался безотрадным. Удивительная вещь! Чем больше к тебе внимание друзей, тем больше свободного места в кармане...

«Ну что ж! Лучезарная и так не босая. Это они, женщины, только говорить любят: «Я совсем босая», хотя в прихожей без конца спотыкаешься о целые груды туфель и босоножек. Да и потом это далеко не лучший подарок. Дарить носильные вещи! Какой дурной вкус...

Куплю ей флакон великолепных духов. Женщины без ума от этих духов. Особенно, если на флаконе малопонятные иностранные надписи. Духи с заморским запахом. Это идея. Вот какой подарок озарит лицо моей лучезарно-луноликой».

С такими вот мудрыми мыслями и отправился Татука на поиски того магазина, где стоят на прилавках стройными рядами хрустальные склянки с чудотворной жидкостью.

— Уо, салам алейкум, любезный родственник! Каким добрым ветром занесло тебя на мою улицу, прямо к углу моего дома! — Это Биногер, который представляется Татуке то его зятем, то братом троюродным, а иногда и дядей.

«С ним, с Биногером, будет посложнее...»

— Валлаги, не отпущу! Твоя свояченица («Ага, теперь мы свояки») как раз утром тебя вспоминала. Кровно обижена, что уже год как не был у нас. И дети по тебе соскучились!

— Сколько их у тебя? — вздохнул Татука.

— Четыре сорванца! — радостно сообщил Биногер.

«Четыре коробки конфет».

Дети любят конфеты, а Татука любит детей. Да и Биногер, хотя и разговорчив невероятно, человек приятный, чистосердечный. Его супруга тоже обаятельная женщина. Наверное, и дети на них похожи.

И Татука не ошибся. Хозяйка была искренне радушна, да и вообще хорошая хозяйка: такой айран, такое жорме́! И четыре сорванца набросились на Татуку, как на родного и любимого дядю. Вконец растроганный таким вниманием, Татука одарил юных джигитов хрустящими бумажками на мороженое (в дополнение к кондитерским изделиям). Родители, правда, заявляли громкие протесты против антипедагогических действий Татуки, но гость настоял на своем.

Когда Татука выбрался из шумного дома Биногера, деревья стояли на месте, но уже без теней. Над городом сгущались сумерки. В кармане позвякивала мелочь.

«Это не дело. Это совсем не мудро. Дома гости, а я сам по гостям... Смешно и несправедливо. А подарок... Сколько тут у меня? Уо-о... Нет, нет, нет, сколько ни пересыпай монеты из ладони в ладонь, их от этого не станет больше...»

Татука загрустил.

Но вдруг на противоположной стороне улицы он заметил яркие пунцовые розы и старушку при них, которая явно ожидала покупателя.

«Женщины любят цветы. Хороший букет таких чудных роз — разве это не подарок? К чему фальшивый запах парфюмерии? Куда лучше естественный аромат живых цветов!»

Настроение Татуки сразу улучшилось. Но совсем ненадолго. Денег не хватало и на цветы. Лицо стоящего перед старушкой Татуки стало как у того горца, чей единственный ишак свалился в пропасть.

Заметив это, старушка усмехнулась и сказала:

— Бери, сынок. А деньги потом принесешь, если не забудешь. Я тут часто бываю.

Когда Татука пришел домой, веселье было в разгаре. А лучезарно-луноликая прямо-таки расцвела, получив цветы из рук смущенного Татуки. В следующую минуту она даже слегка прослезилась и сказала нежным, чуть дрожащим голосом:

— Знаете, девушки, ровно десять лет назад этот мужчина подарил мне точно такие же красные розы... Ровно десять роз. Десять лет... Точно такие же...

Подруги тихонько ахали. У некоторых даже повлажнели глаза.

— Такая любовь... — вздохнула одна из женщин.

— Счастливая! — сказала другая.

Потом все обратили свои восхищенные взоры на Татуку, который смущался, как юноша.

«Удивительный народ эти женщины!»

ПОВЕСТИ

За порогом — утро раннее

Перевод М. Эльберда

И ВНОВЬ — НАД ОБЛАКАМИ

«Да, за этот годик тут многое изменилось», — заметил Хасан. Дороги стали шире, много новых машин, а рядом со свежевыкрашенной «кибиткой» главного стоял красивый домик, весь облепленный разноцветными досками с социалистическими обязательствами, «молниями», лозунгами.

В домике сидели на скамьях шоферы самосвалов и — перед началом смены — шумно рубились в домино. В комнате клубились облака табачного дыма.

Никто не заметил Хасана, когда он вошел, хотя его одежда — фасонистая капроновая куртка, джинсы, кроссовки — резко отличалась от видавшей виды грубой робы водителей-высотников.

Хасан тронул за плечо первого попавшегося болельщика. Тот нехотя повернулся.

— Чего тебе? — здоровый загорелый верзила выдохнул в лицо Хасану густое облако табачного дыма.

— Здравствуйте!

— Здорово, — парень оглядел Хасана с головы до ног.

— Мне нужен начальник смены или бригадир молодежной бригады.

— Про бригадира не знаю, а начальник скоро нарисуется.

— Мальчик, а зачем тебе начальник? — вмешался один из тех, кто держал в огромных ладонях маленькие черные костяшки.

— Нужен, — твердо сказал Хасан. — И я вам не мальчик. — Хасан оглядел остальных играющих. Это были, как ему показалось, грубоватые, но простодушно-веселые люди. Одни — в засаленных кепочках, другие — без. Говорили все громко, басовито, а от взрывов хохота дребезжали стекла этой очень неуютной комнатки.

— А у нас, малый...

— Я не малый. У меня имя есть, — оборвал Хасан своего нового собеседника. — Хасаном меня зовут. Может, не забудете.

— Молодец, парень, Хасан, то есть. Ты мне нравишься, хотя и немного того — псих.

— А вы мне пока нет.

— Вот как, — покачал головой высотник. В этих словах прозвучало, можно было уловить, не столько удивление, сколько угроза. Водитель поднялся, глаза его метнули искры, и он негромко, но с решительными нотками в голосе заявил: — Так вот, милый Хасанчик, выйди-ка вон, постучись в дверь: «Дяденьки, можно войти?» и извинись за беспокойство.

В это время вошел начальник смены и, увидев Хасана, спросил:

— Вы не ко мне, молодой человек?

— Если вы начальник, то к вам. Вот бумажка.

— Давай посмотрим. Та-ак. А, да ты тот самый Хасан! Азрет говорил про тебя. Все же надумал? Молодец!

Хасан сдержанно кивнул.

Начальник смены, судя по обращению, был человек весьма интеллигентный, молодость Хасана, кажется, его не очень смущала.

— Заур, — подозвал начальник того, кто предлагал Хасану выйти. — Ты до возвращения Миши из отпуска возьми шефство над этим парнем. Наверное, он вам уже успел понравиться?

— Да, очень понравился. Такой деликатный, уважительный. Подружимся.

— Бедный пацанчик, кто же его сагитировал? — сказал кто-то, когда Заур и Хасан вышли.

— Немочь бледная. Однако хорохорится.

— Скоро из детсада будут набирать водителей самосвалов.

— А вы на внешность не смотрите, — возразил начальник смены. — Внешность обманчива. На этом деле я однажды очень опростоволосился. Урок получил на всю жизнь.

— Каким же образом?

— Ну, расскажу, пока есть время. Это, наверное, всем будет интересно. Где-то на втором курсе один из активистов наших обнаружил, что я не охвачен ни одним из видов спорта. Выбирай, говорит, и немедленно приступай к тренировкам. Пристал, проходу не дает. А парень-то я деревенский. Сено косил, дрова рубил, вот и весь мой спорт. И выбор в общем-то был не богат. Волейбол, велосипед и бокс. Я почему-то выбрал бокс, хотя ни одним из трех видов никогда не занимался. То ли я хотел научиться драться, то ли интереснее показалось...

В секции тренер, мужик в годах, подал мне перчатки и долго объяснял, что бокс — это вовсе не драка, а красивый спорт. Спорт мужества, дескать. А в зале то там, то здесь тренируются ребята. Десятка два. Все незнакомые. После долгих объяснений тренер похлопал своей ладонью-лопатой меня по плечу и стал высматривать мне напарника. Наконец высмотрел. Такого, как вот этот, — начальник кивнул головой в сторону двери. — Чубчик его смешной запомнился. Володя, говорит тренер, поработай с новичком.

И стал он, этот «юнец», работать со мной. И ростом меньше меня и тоньше раза в полтора, а попер без страха и сомнения. Несколько раз он меня задел крепко, что нарушило мое благодушное состояние. Ну, шантрапа несчастная, думаю, — и в атаку. Но этот чертов сын так ловко увертывается, что я молочу воздух, а он меня. Ах ты, прохвост, ну проучу тебя за твое нахальство! Бросаюсь на него с полной решимостью поколотить основательно. Но тут же получил пару молниеносных прямых — один в челюсть, другой — под глаз. И я потерял, как говорят, ориентировку во времени и пространстве. Тренер остановил бой, а лучше сказать — избиение новичка, и сделал мне массу замечаний. Все сводилось к одному: надо много тренироваться. Заодно объяснил, что мой противник — способный боксер — перворазрядник в полулегком весе. Мне, право, от этого не стало легче. А тут один остряк «успокоил»: назвал мой живописный фингал под глазом визитной карточкой в секцию. Я обозлился и пришел на следующий день. Тогда меня приняли окончательно. Так что на внешность не смотрите. Иной юноша поколотит и опозорит, будь здоров...

Между тем дождь перестал, и Заур с Хасаном поехали на «Белазе» выше, к новому участку карьера.

— Да, «это не Рио-де-Жанейро», — сказал Хасан.

— Чего?

— Не слишком здесь весело. И сырость, как в погребе. Вредно для здоровья. В прошлый раз было лучше.

— Что, передумал? — почти со злорадством спросил Заур, который до сих пор никак не мог смириться с независимым поведением этого «выскочки».

— Еще нет. Но вы не бойтесь. Постараюсь не стать обузой.

— А ты и так не будешь мне обузой. Главная работа твоя сегодня — это ничего не делать, а смотреть, что другие делают. Просто кататься.

— Как на экскурсии! — оживился Хасан.

— Почти что. Это раньше было проще. Теперь все стало хитрей. И сложней. Трудно стать водителем-высотником.

— Так я, значит, пока еще никто? — спросил Хасан.

— Извини, но это так.

— А зарплату с какого дня станут давать?

— Это с сегодняшнего, если приняли.

— Значит, вы не совсем правы. Я уже не «никто», а «кое-что». А это уже для начала неплохо.

— Постарайся сохранить свой юмор до конца смены. И тогда из тебя, быть может, получится глина, из которой возьмутся лепить высокогорного водителя.

— Вы слишком осложняете дело. Плохо знаете меня. Сами-то, небось, тоже не вдруг стали тем, чем стали.

— Не сразу. Тысячи километров отмерил за два года. И все больше по бездорожью... А ты еще того — круглый салажонок. Технику-то хоть любишь?

— Права третьего класса получил. Вожу трактор, любую грузовую, «Волгу». Даже велосипед.

Заур озадаченно посмотрел на собеседника.

— Чудной ты. Сверху донизу чудной. Не пойму, кто ты. Или аферист какой, или порядочный.

— Порядочный. Честное слово, в этом я уверен. Насколько — не скажу, но человек я надежный.

— Все равно чудной, — решил Заур, вздохнув, и добавил: — Вообще-то ты не дурак, это я заметил. По-моему даже сообразительный.

— Подающий надежды?

— Верно, — покачал головой Заур, вглядываясь вдаль. — Очень даже подающий. Только один у тебя порок.

— Если бы один... — вздохнул Хасан.

— Болтливый ты немного. Здесь меньше говорят, больше делают. И собранность здесь нужна. Карьер, как правильно заметил, — это не Рио-де-Жанейро и даже не Герпегеж. Это ты усвой крепко. Пока я за тебя отвечаю, мое слово уважай. Порядки здесь строгие. Когда получишь машину — сам узнаешь. За нарушение здесь дают по шее, а то и под зад. В зависимости от степени проступка. Грубо, но необходимо. Рыбий жир пил?

— Не знаю... то есть, нет.

— Так вот, противная штука, но полезная.

— Понял, — ответил Хасан.

...В городке между тем Азрет занимался устройством Хасана в общежитие. По слезной просьбе Хасановой матери, Азрет решил новоиспеченного водителя-высотника поселить в своей комнате, где, кроме него, был еще молодой врач, которого звали Мурадином.

— Вот это твое лежбище, — сказал Азрет, показывая кровать, застланную чистейшим и даже накрахмаленным бельем. — Наша комната не раз получала вымпел за образцовое санитарное состояние. С твоим приходом, думаю, мы не упустим завоеванных позиций.

— Не упустим, — заверил его Хасан. — Не курю, не пью, на пол не плюю, у порога вытираю обувь.

— Я это серьезно. А Мурадин — парень что надо и врач, говорят, хороший.

— Эх, Азрет, умереть мне до самой смерти не дадут, — вздохнул Хасан, щупая докторскую постель. — Дома — врачи, здесь тоже. А между прочим, у него постель мягче, чем моя. Понятно, новичку можно и пожестче.

— Не будь столь изнеженным, — назидательно заметил Азрет, наливая воды из графина, что красовался на столе. — Заруби себе на носу, что ты уже не дома. Мама и сестрица далеко, а постель утром надо прибирать самому. Гладенько и аккуратненько.

— Это я умел и раньше.

— А когда женишься, еще квартиру приличную дадут.

— Я не женюсь. Никогда. Женщины коварны. Не поймешь, чего они хотят. Так и жди подвоха с самой неожиданной стороны.

— Ну и ну. Сказал тоже, — развеселился Азрет. — С каких это пор ты хоть что-нибудь смыслишь в женщинах?

— Вот ты, например, не женат. Хотя намного старше меня!

— Я — это другое дело. У меня сложилось неудачно, — вдруг загрустил Азрет и нахмурил брови. — Ты на меня не смотри...

Азрет не знал: рассказать Хасану про свои дела в плане любви или перевести разговор на другую тему. Он подошел к окну и долго молчал. Хасан заметил, что его поспешность подвела его и на этот раз. Было ему мучительно стыдно, что вдруг задел, по-видимому, незажившую рану этого сильного, но и много испытавшего человека.

— Я, брат, очень любил ее. Порой казалось, что без нее и свет померкнет. Вместе учились. С самого первого курса. И родители ее уважали меня. Часто приглашали к себе домой. Но все разрушилось, когда дело дошло до госэкзаменов. Они, ее родители и она сама, стали уговаривать меня остаться во Фрунзе. Поступай в аспирантуру, а нет — мало ли работы! А я не мог не поехать в свой Состар, который покинул, когда мне было лет девять-десять. Я помнил отчий дом, грушу во дворе. Все помнил. Мне нельзя было не вернуться. Я не мог иначе. А они не соглашались. Какая, мол, родина, рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше. Я не любил эту пословицу. У меня была своя, горская:

Покидая, не ругай страну отцов.

Ты возвратишься в этот край в конце концов.

Ее я, по правде говоря, почти уговорил ехать туда, «где за тучей белеет гора». Но случилось то, чего я не ожидал. Родители, начав разговор на вежливых тонах, уговаривая меня остаться, перешли совсем на иной тон. «Нет, молодой человек, — сказала властная и твердая характером мама, — моя единственная дочь будет в поле моего зрения, более того, вот в этой совсем неплохой квартире, где есть место и для ее будущего мужа». Отец говорил мало. Но он согласился с ней. Я сидел и молчал. Я был уверен, что она сейчас скажет твердо и громко, что поедет со мной, как бы далеко это ни было. Но она молчала. Я встал и, холодно попрощавшись, ушел. Целую неделю ждал в общежитии. Она не пришла и не позвонила даже. Я долго всматривался в толпу провожающих на перроне, когда поезд, медленно набирая скорость, стал покидать пределы города, с которым была так прочно связана моя юность, моя любовь. Многочисленные друзья махали мне руками, шапками, кричали какие-то наставления. Я не слышал никого. Никого не видел. Искал только ее. И не находил...

История, конечно, почти банальная. Но не для того, кто испытал все это. Я не терял надежды. Ждал письма. Сам написал несколько. Но не было ответа. Словно не было и пяти лет надежды на только счастливое продолжение нашей с нею душевной близости. Все это, конечно, почти зарубцевалось. Почти — это потому, что нет-нет да и шевельнется вот здесь, внутри заноет...

— Вот и женись после этого, — закончил Азрет и похлопал Хасана по плечу. — А ты, брат, такой еще юный! Все, как говорится, у тебя впереди. И радости, и печали.

— По-моему, она недостойна тебя, — решил Хасан в надежде как-то утешить своего такого умного, красивого и сильного старшего товарища.

— Да в этом ли суть, кто кого достоин или недостоин. Прошлого не воротишь... Одного тебе желаю, братишка: пусть с тобой не случится ничего подобного.

Хасан не стал рассказывать о своей «несчастной и безответной» любви к Зухре, оставшейся в Состаре.

Скоро появился и второй из «аборигенов» этой комнаты — молодой и очень веселый человек:

— Привет пролетариату и технической интеллигенции! Хасан — это ты? — ткнул Мурадин юношу в грудь.

— Да, я. Чего уж тут скрывать, — скромно ответил Хасан.

— Другим представлял тебя.

— Каким же? — поинтересовался Азрет.

— Деревенские парни обычно выглядят коренастыми, румянощекими, в общем полными жизни. А предо мной стоит бледнолицый и худосочный юноша — единственный сын богатых родителей.

— Вы сразу так во многом ошиблись... — вздохнул Хасан.

— А вы, оказывается, еще и горды, — заметил доктор. — Забудьте гордыню и сходите набрать воды в наш фирменный самовар. И не думайте, что Азрету так легко удалось уговорить меня, чтобы поставить здесь третью кровать.

Хасан взял самовар и вышел из комнаты. Мурадин вынул из портфеля бутылку шампанского.

— Послушай, доктор, ты мне парня не разлагай, — усмехнулся Азрет.

— И не думаю. А по глотку шампанского даже врачи иногда позволяют. Так что ловите момент.

Хасан пришел с самоваром, включил его и сел за стол.

— Это конфеты, — Мурадин придвинул коробку к Хасану. — Вот теперь заживем, — сказал он, открывая бутылку. — Есть кому вечером тушить свет, утром проветривать комнату, через день ходить на Зеленый рынок за витаминами...

— Вы имеете в виду меня? — Хасан вопросительно посмотрел в смешливые голубые глаза Мурадина. В белом халате, он, наверное, выглядит солиднее.

— Да-да, юноша, ты догадлив. Все это будешь делать ты.

— А на дворе, между прочим, давно Советская власть, — осторожно заметил Хасан.

— Ты, Хасан, прав. Но дисциплина, порядок, соблюдение субординации — это не только не вредит Советской власти, но и весьма ее укрепляет. А я, если придешь ко мне на прием, приму тебя без очереди.

— Это тоже по-советски? — съязвил Хасан.

— О, да мы еще иронизировать умеем! Азрет, мы с ним не заскучаем.

— Да, Хасану палец в рот не клади. Знаю я его. Давай, доктор, за его здоровье.

— Да будет он в труде и в быту образцовым. Да будет начало его трудовой деятельности лучезарным! — провозгласил доктор. — Аминь!

— Желаю, братишка, удачи, — очень серьезным тоном сказал Азрет. Все трое соединили высокие тонкостенные стаканы.

— Мне нравится эта штука, — сказал Хасан.

— Ну, считай, что сделал первый шаг к алкоголизму, — сказал голубоглазый Мурадин. — Но сделать второй мы не позволим! Запомни!

— Не позволим, — подтвердил Азрет.

— Я сам себе не позволю, будьте уверены, — без улыбки сказал Хасан, — в нашем роду такого не бывало и не мне быть первопроходцем в этом деле.

— Похвально, юноша, похвально! — сказал Мурадин. — Ты уже начинаешь мне нравиться, а это, дорогой, совсем для тебя не плохо. В жизни пригодится. А теперь чай наливай...

ПЕРВЫЙ И ТАКОЙ ДОЛГИЙ ДЕНЬ

— Вот он, твой красавчик, Хасан. Береги его, как в старые времена истинный горец берег своего скакуна. Машины этой фирмы всему миру известны. Не подведешь — не подведет. — Начальник участка был настроен торжественно.

И Хасану начало передаваться это его настроение. Он волновался. Все, что предшествовало этому дню, этому часу, чувствовал Хасан, было прелюдией.

А это было настоящим началом.

Долговязый Заур и старый знакомый Миша стояли рядом и попеременно чувствительно хлопали Хасана то по плечу, то по спине.

— В свой первый рабочий рейс покатаешь рядом Заура. А бригадир твой — Миша. Оба они — твои наставники. Не няньки — наставники. Чуть что — они опора и поддержка. Смело обращайся к ним. Не стесняйся. Все мы когда-то начинали. В добрый путь, дружище! — Начальник участка повернулся к Зауру. — Ну, как говорят, — с богом!

Хасан слышал и не слышал начальника. Он жадно, во все глаза рассматривал «сорокатонник» с колесами выше своего роста и чувствовал, как гордость и волнение по горло заполняют грудь.

— Прошу вас, — чуть цеременно обратился он к Зауру, и тот, привычно взобравшись по лесенке, сел справа от водительского места.

Хасан взглянул на Мишу. Миша ободряюще улыбнулся и подмигнул. Ответив тем же, Хасан полез в кабину.

Мощно зарокотал мотор, и «Белаз», ведомый самым молодым шофером-высотником, плавно двинулся вперед. Самосвал-гигант был способен чутко откликаться на любое, даже очень легкое усилие водителя, и Хасан, во время стажировки, хорошо это почувствовал. Сейчас, правда, его немного стесняло присутствие Заура. Без него было бы как-то спокойнее. Но Заур не спешил с замечаниями, хотя новичок, может, излишне резко переключал скорость или «газовал не по делу». Заур видел: парень справится, у парня — все задатки хорошего водителя.

— Ты не вцепляйся в баранку мертвой хваткой, — негромко сказал Заур. — Расслабь спину, а то скоро устанешь.

Хасан расслабился, но опять отреагировал в своем духе:

— Не забывайте, товарищ Заур, что на сей раз не я ваш пассажир, а вы — мой. Прошу со мной поделикатнее.

— Чего ты заладил «ваш» да «вы»! Мне как-то не по себе от твоих «деликатностей».

— Все же я помоложе. И рядом со мной — нянька, то есть наставник.

— Неисправимый трепач...

Подъехали к экскаватору. Надо было быстро развернуться и точно подставить кузов под ковш, чтобы экскаваторщику не пришлось ждать, пока водитель исправит свой промах. Получилось отлично. Никто бы не заподозрил, что за рулем новичок. С грохотом обрушил ковш-гигант свой многотонный груз в стальной кузов хасановского «Белаза». Следом подкатывал Миша, а Хасан уже освобождал подъездные пути своему второму наставнику. На ходу обменялись приветственными жестами.

— Молодец! Чистая работа! — крикнул Миша.

Хасан не расслышал. К рудоспускам ехал, как бы чувствуя десятки тонн за спиной. Нужно быть еще внимательней.

Заур изредка ронял «нормально», «хорошо».

— Ну, как первые впечатления? — спросил Хасан после нескольких рейсов.

— О впечатлениях — потом. Вечером поговорим. А ты не гони. Запомни крепко — карьер не космос. И скорости тут свои — четко рассчитанные. И что скажу еще — опасайся собственной тени. В отличие от равнины тень здесь то на скалы лезет, то с обрыва падает. Не замечай ее. Коварная это штука — изменчивая тень.

— Здорово сказано: «Не замечай собственной тени». Не сказал бы, так и не замечал бы. А теперь...

Рейс пятый, шестой, восьмой...

Солнце клонилось к высокому зубчатому горизонту. Слоны-«белазы» один за другим занимали свои места на площадке. Водители-высотники тяжелой походкой шли к той давно знакомой Хасану комнатке, где подводились итоги дня.

— Ну что, джигит, хлебнул воздуха высоты? — хлопнул Хасана по плечу один из парней.

— Ну, как тебе, интеллигент, наша веселая работенка?

Краснобокий вагончик скрипнул, качнулся и бодро пополз вниз по многожильному черному канату. Рядом с Хасаном стояли долговязый сутулый Заур и коренастый Миша, бригадир комсомольско-молодежной бригады водителей. Хасан, облокотившись о поручень, смотрел на всплывающий ему навстречу горняцкий городок. То там, то здесь стали загораться огни, и вдруг вдоль главного и единственного проспекта засветилась сплошная гирлянда фонарей. Это было неожиданно и показалось Хасану настолько красивым, что даже настроение стало праздничным.

Однако придя домой, Хасан обнаружил, что устал как никогда. Первые рейсы с грузом, острые ощущения езды по заоблачным кручам — этого хватало с лихвой для первого рабочего дня. После столовой и душа Хасан лег и тут же уснул.

Не едет, плывет «сорокатонник». Вот он оторвался от земли и, невесомый, сказочной силой, взмыл за облака. А там, внизу, машут руками Миша и долговязый Заур. Поодаль стоит Азрет и кричит ему: «Держись, Хасан!» Вот встретилась стайка облаков, которая облепила окна. Но скоро стало светло. Ярко и светло. А в далекой глубине бушует зеленый океан. Нет, это не океан, а индийские джунгли. И вдруг Хасан обнаруживает, что сидит не в кабине своего «Белаза», а на спине индийского слона. Держаться не за что, вот-вот он свалится в пасти крокодилов, окруживших могучего слона. Но тот невозмутимо перешагивает через зубастых гадов и идет, идет. Плавно так и ровно. А Хасан не падает. Вскоре кончились джунгли, и на лужайке, сплошь заросшей чудесными цветами, стоит Зухра. Она смеется, машет ему, Хасану, рукой. Но не замечает, что сзади к ней подползает гигантская змея. Вот она сейчас схватит Зухру, обовьется вокруг ее тонкой шеи. Но добрый слон, ведомый своим погонщиком, опережает страшную змею и топчет ее ногами, потом хватает хоботом и швыряет прочь. «Есть у нас еще мужчины», — говорит Зухра и исчезает в зеленых зарослях. Хасан ищет ее, долго ищет и не находит. «Все они такие», — слышит он успокаивающий голос Махмута. И снова — вместо доброго и сильного слона — гудящий самосвал. Тоже добрый и сильный. И снова Миша и долговязый Заур. А вокруг — близкие горы в ослепительной белизне, а над Хасаном доброе и близкое солнце. Одно-единственное в глубоком, синем и тоже близком небе.

Когда Хасан проснулся, в открытом окне увидел золотистый отблеск раннего летнего утра. Он быстро оделся и, стараясь не разбудить Азрета и Мурадина, схватил полотенце и побежал в душевую в конце коридора.

Когда Хасан вернулся, Мурадин уже одевался. А Азрет еще спал.

— Тише, — сказал Мурадин. — В полночь пришел. Там у них после смены бурное было собрание. С начальством поцапался. В сквернейшем настроении заявился.

— Было бы любопытно посмотреть, как он умеет ссориться.

— Сейчас увидишь, — вдруг зарычал Азрет и бросил подушку в Хасана. — Ну что за народ! Поспать по-человечески не дадут, — он повернулся на другой бок. Хасан услужливо сунул ему под голову толстую подушку.

От общежития до нижней станции «канатки» минут десять ходьбы. Хасан шагает по только что вымытому тротуару, вдыхая неповторимый запах утра. Он идет, перекинув пиджак через плечо.

На станции Хасан встретил Заура. С какой-то недовольной миной на лице, он частыми затяжками «съедал» сигарету. Но, увидев Хасана, улыбнулся, и Хасанова тонкая костлявая рука утонула в лопатистой ладони Заура.

— Ну как, братик, кошмары не снились после трудового дня?

— Снились. Не очень страшные, но довольно занимательные. Как ты узнал?

— Что узнавать-то? Со всеми это бывает одинаково. И я не был исключением. Ну, ничего, теперь голубые сны пойдут. Кажется, день будет хороший, должны план перекрыть. Может, старичков сегодня положим на лопатки.

«Старички» — это все, кроме комсомольско-молодежной.

— Да надо бы положить, я не возражаю, — согласился Хасан.

Снова закачалась и поползла вверх кабина подъемника. Туда, где рядом с облаками лежала точка опоры Хасана. Твердая надежная точка. Он в этом был почти уверен.

Ребята негромко переговаривались, а юный водитель-высотник смотрел на них — рыжекудрых и черноусых, задумчивых и веселых.

Ему захотелось стать своим в этой когорте молодых крепких мужчин. Стать частью этого единого целого, но и, конечно, остаться самим собой.

Краснобокий вагончик уже прошел над утесом, на котором крепко стояла одинокая сосенка на семи ветрах, но обласканная лучами щедрого горного солнца.

ПРО АНАБИОЗ. И ПРО СОВЕСТЬ ТОЖЕ

— Хасан, ты вообще много спишь. Неужели и сейчас завалишься, — сказал Азрет, возвратившийся из комнаты отдыха, где смотрел телевизор. — Это нам, старичкам, впору на покой, а в твои годы...

— У меня не было желания смотреть фильм про шоферов. У нас на карьере можно увидеть в живом виде то, чего не увидишь ни в каком фильме. А насчет реплик и не говори. Сплошной фольклор, сдобренный такими красочными словечками... Что же касается сна, так он удлиняет жизнь. Верно говорю, доктор?

Мурадин молча слушал, положив книгу рядом с подушкой. Он вообще-то мало говорил, но поддерживал беседы с удовольствием. Хасан же, который так забавно спешил стать взрослым, был ему явно симпатичен. На этот раз Мурадин не полностью поддержал Хасана.

— Здоровый сон, конечно, необходим. Но спать сверх всякой меры — это значит не удлинять жизнь, а наоборот, — сокращать. Я имею в виду сознательную, творческую жизнь.

— А я вот хотел бы заснуть и проснуться через лет двести-триста, — размечтался Хасан. — Земля совсем другая. Люди уже давно при коммунизме. А я им: «Салам алейкум, милые потомки! Как жизнь молодая? Предок я ваш трехвековой давности. Примите меня в свой кош, и я вам расскажу кое-что такое любопытное из вашей скандальной истории». Представляю, как бы они обрадовались.

— А ты уверен, что предок, задрыхнувший еще в юности, был так уж для них интересен? — спросил Азрет.

— О чем ты говоришь! Увидеть живого предка! Представьте, Емельян Пугачев вваливается к нам, а рядом — великий весельчак Ходжа Насреддин. Или сам Александр Сергеевич. Здравствуй, дескать, племя младое, незнакомое! Вот было бы!

— А я все-таки считаю, что Пушкин, да заодно и Ходжа Насреддин, перед потомками не в долгу. А тебе было бы неудобно и невежливо являться к потомкам после трехвековой спячки, — стоял на своем Азрет. — Чем ты, собачий сын, занимался, пока твои современники трудились в поте лица во имя нашего светлого настоящего? Проспал, братец, свою эпоху! Тунеядец ты и паразит.

— Его нужно обследовать, — сказал Мурадин. — У него патологические сдвиги в сознании.

— Еще чего? — всерьез удивился Хасан. — Обследовать себя я мог бы доверить только будущим поколениям. Для них я был бы как живой экспонат археологии. Или истории.

— Скорее как экспонат отжившей психологии, — поставил диагноз Мурадин. — Со всеми пороками, присущими твоему поколению.

— Какие же это, интересно знать, пороки? — Хасан приподнялся на кровати. Его явно увлекала тема разговора.

— Такие пороки, как чрезмерное самолюбие, тщеславие... Эгоизм, если хочешь.

— И все?

— Постой... Корысть, плутовские наклонности, стремление к наживе. Сам же все говоришь о зарплате, которая «украшает» жизнь. И еще — неискренность...

— Не слишком ли много грехов вы на меня навешиваете? — плачущим голосом спросил Хасан. — Я вполне честный, уважительный и достаточно для своего возраста и времени интеллигентный человек, у которого все впереди.

— Ага, чуть не забыл. Еще в тебе копошатся микробы хвастовства и самоуверенности.

— Все равно многовато, — буркнул Хасан. — Вот если бы все это разделить поровну между жителями этой комнаты...

— Ты не обижайся, — начал успокаивать Азрет. — Семена этих пороков имеются у многих. Только прорастают они не у всех. А люди будущего от них начисто избавятся. Они будут чистыми и легкоранимыми. Закалки-то нет. Потому и встреча с тобой для них окажется очень опасной.

— Ну уж и скажешь, — запротестовал Хасан. — Я вот читал недавно, что один богатый американец в преклонном возрасте, узнав, что его болезнь на современном уровне медицины неизлечима, распорядился, чтобы его законсервировали до «лучших времен»...

— Перевели в состояние анабиоза, — подтвердил Мурадин. — Я тоже читал эту статью.

— Ну и как, доктор, ты оцениваешь эту историю? Сумеют ли оживить этого типа через-сотню-другую лет? — спросил Азрет.

— Кто знает... Во всяком случае, какие-то теоретические шансы у этого бедного богача имеются. Но я, по правде сказать, не слишком охотно взялся бы его оживлять.

— Почему же? А клятва Гиппократа?

— Клятва клятвой, но сегодняшний миллионер со своими эксплуататорскими замашками, с желанием вернуть свои былые привилегии, со своей дурнопахнущей психологией мог бы отравить окружающую среду.

— А по-моему, — вставил Хасан, — все претензии этого выродка здорово рассмешили бы наших потомков. И они бы его либо выкинули на свалку, предварительно продезинфицировав, либо основательно промыли его капиталистические мозги.

— Возможно, что поступили бы и так, — серьезно согласился доктор. — Но все же...

— А вот я — дело другое, — тоже серьезно сказал Хасан. — Не миллионер, не капиталист какой. Мне бы они обрадовались. Дорогой Хасанчик, ну-ка садись и поведай хабар, как вы там жили-поживали и все такое.

— По-моему, они перво-наперво основательно намяли бы тебе бока, — сказал Азрет.

— За что же?

— А за то, что ты добровольно ушел от своих современников — друзей и близких. За то, что позволил себе пережить на века Мурадина и меня, которые продолжали трудиться, когда ты бессовестно дрыхнул, ожидая своего блаженного часа.

— Да, сложная это штука, — согласился Хасан. — Может, они и вправду шею бы мне намылили. Как дезертиру, сбежавшему из своего родного века.

— А посему, — подытожил Азрет, натягивая на себя одеяло, — лучше оставить потомкам добрую память о себе, чем лезть к ним самому. И вообще пора, наверное, спать. Кто выключает свет? Ах да, Хасанчик!

— Вот так, Хасан, — сказал Мурадин, позевывая. — С анабиозом придется повременить. Кстати, и дело это пока не очень надежное. К тому же и потомки, занятые делами поважней, возьмут да и забудут тебя разбудить...

— Спать, спать, спать! — приказал Азрет. — Завтра надо пораньше встать. В Долину нарзанов едем. Выключай свет, юноша!

— Ладно, — пробурчал Хасан, с неохотой вставая. — Нашли теперь штатного светотушителя. Неужели до меня вы спали при лампочке?

— Не гундось, — сказал Мурадин и повернулся к стенке.

Впечатлительный Хасан долго еще не мог уснуть. Шутки шутками, но он мысленно представлял себе людей, похожих на жителей Туманности Андромеды. Бог с ними, пусть живут лучше нас, веселей и интересней. А впрочем, у них будут свои понятия о веселье, свои интересы. И стоит ли им завидовать? Хасану и в Долине Ветров неплохо. Только — что сделал Хасан? Ровным счетом ничего. А ведь почти два десятка лет жизни позади.

Хасан впервые, не совсем ясно, почти подсознательно чувствовал, что в общем-то беззаботная юность потихоньку покидает его. Навсегда, безвозвратно. Впрочем, грусти не было: «Мы юность теряем без грусти».

ВСТРЕЧА С «УСТАЛЫМ» ИНОСТРАНЦЕМ

Проворный «жигуленок», повизгивая шинами на поворотах, за полчаса домчался до верховий ущелья. Долина нарзанов... Азрет часто приезжал в этот благословенный уголок Приэльбрусья. Здесь, на берегах бурной ледниковой реки, среди великолепных сосен и зарослей облепихи, он чувствовал себя, как на седьмом небе, и никак не мог надышаться чудесным высокогорным воздухом, насыщенным ароматом хвои и альпийского разнотравья.

— Ты не знаешь, Хасан, когда будет конец света? — спросил Азрет, заруливая на стоянку.

— Когда перестанет работать здешняя шашлычная, — не задумываясь, ответил Хасан.

— Это еще можно пережить. А по-настоящему будет страшно, если люди перестанут удивляться и радоваться этому чуду. — Азрет окинул взором могучий лес, сквозь ветви которого, как через гигантское сито, пробивались косые лучи утреннего солнца.

— Ну, это ты загнул, Азрет, — сказал Хасан, — тысячи людей здесь пили водку, пока ее еще продавали, и ели шашлыки, а к вечеру под мухой отправлялись по домам, так и не заметив чудес этой природы.

— Ты тоже загнул, — недовольно ответил Азрет. — Не тысячи, гораздо меньше. А что касается шашлыка, то он совсем не мешает. Сейчас ты в этом убедишься.

— Во-во! — обрадовался Хасан. — Не зря сердце и желудок живут в столь близком соседстве. А я сейчас голоден, и способность воспринимать красоты природы во мне слегка притуплена. Сначала накорми, потом — удиви!

— Тебя и сытого удивить непросто. Но я сделаю из тебя человека.

— Только после завтрака, ладно? Кстати, сегодня вся программа — за мой счет, — Хасан солидно похлопал по своему карману.

— Давай-давай, купчик! — развеселился Азрет. — Тряхни мошной. А то я и вози, я и корми. Этак ты привыкнешь жить на дармовщину — трудно будет отвыкать.

Через час Хасан первым поднялся из-за длинного дощатого стола, с чувством исполненного долга погладил себя по животу и стал рассматривать подъезжающие машины.

— Ты уже готов любоваться природой? — спросил Азрет, допивая нарзан.

— Я теперь готов на любые подвиги, — сказал Хасан, поглядывая на длинноногую девушку в ярко-желтой куртке и синих брюках. — Человек все же красивей самой красивой природы. Тем более что эта красота природы скоро будет несколько подмочена. Вон какие тучи наплывают...

Скоро и в самом деле засеял мелкий моросящий дождь. Люди стали сбегаться к навесам кафе и турбазе, что была чуть подальше.

В баре, куда спустились Азрет и Хасан, было немноголюдно.

Из транзистора разливалась ленивая заунывная мелодия.

— Музыка под стать погоде, — заметил Хасан.

На скамейке в баре — груда грязно-зеленых туго набитых рюкзаков, а за столиками сидят туристы в ожидании погоды. Длинноволосый парень в куртке на молнии что-то негромко и словно бы нехотя объясняет сидящей рядом девушке, которую Хасан уже видел. Она, похоже, не очень-то внимательно слушала. Поближе к стойке расположился пожилой мужчина с кружкой пива.

— Что может быть хуже дождя в горах? — сказал, зевнув, Хасан.

— Особенно если ты не в отеле, а на тропе, — откликнулась девушка в желтой куртке.

— Ветер хуже, — с умудренным видом сказал Азрет. — Если к тому же дырявая штормовка. Это страшнее дождя.

— Страшнее всего в горах — это когда стреляют, — вмешался в ленивую беседу пожилой мужчина.

Его лицо, загорелое, покрытое мелкой паутиной морщин, седая голова, серые, как дождливое небо, глаза, — все это, подумал Хасан, могло принадлежать только человеку, которого не баловала судьба. Говорил незнакомец неторопливо, как бы пережевывая слова. Заметен был легкий немецкий акцент. Ничего удивительного: в Приэльбрусье приезжает из-за рубежа много туристов, альпинистов, лыжников, особенно немецких и австрийских.

Уловив во взгляде молодых людей интерес к своим словам, иностранец взял свою кружку с пивом и подсел поближе к Хасану и Азрету.

— Поверьте, — продолжил он после небольшой паузы, — самое страшное в горах — это даже не камнепад, а... когда стреляют. Я испытал. Я знаю... Именно здесь, в ваших местах.

— Любопытно, — сказала длинноногая девушка.

Не сразу начал свой рассказ иностранец. Отхлебнув глоток пива, он долго и пристально наблюдал, как струйка дыма от только что прикуренной сигареты поднимается вверх, к потолку. Он вспомнил что-то давнее, пережитое.

— Знаете, что такое «Эдельвейс»? — спросил он наконец.

— Красивый такой белый цветок, — оживилась девушка. — В переводе с немецкого «благородно-белый»...

— Не совсем есть так, — прервал ее иностранец. — Но такой цветок тоже есть. Только я говорю про германскую горнострелковую дивизию «Эдельвейс»... — лицо его вдруг посуровело. Он сердито засопел и обронил: — Однако, к чему это нужно, что я болтаю...

— Нет, вы, пожалуйста, расскажите, — попросил Азрет, сев поудобнее.

— Мы слушаем, — сказал Хасан.

Иностранец обвел молодых людей задумчивым взглядом, несколько раз глубоко затянулся, помедлил и начал:

— Я вспомнил об этом еще и потому, что в тот день было так же пасмурно. Вспомнил... вернее сказать, никогда не забывал... Шел такой же мелкий дождь. Наши войска уже вошли в ущелье. Но каждый шаг приходилось делать с боем. Вот тогда нас, альпийских стрелков, послали вперед. Это метров пятьсот отсюда. Тропа к перевалу. Я вчера был там. Узнал эти места. Да, да, наш передовой отряд был именно там выброшен с парашютами.

Иностранец помолчал. Стряхнул сигаретный пепел.

— Мы были хорошо вооружены, молоды, настроение у всех было бодрое. И местность знали превосходно: перед войной бывали на Кавказе дважды как молодые альпинисты. Карты имели подробные. Дивизия наша называлась «Эдельвейс». И мы были уверены, что она непобедима.

— Вы были, извините, самоуверенны, — заметил Азрет.

Иностранец будто не расслышал его и продолжал тем же ровным тоном:

— «Эдельвейс» знал только победы... У нас были удивительно легкие военные успехи в норвежских фьордах и на острове Крит. Мы гордились значками «Эдельвейса», которые носили на своих суконных шапках.

Хасан смотрел на этого битого, но все же уцелевшего, и никак не мог представить этого старого человека молодым в то время, когда он ступил на нашу землю как враг, как завоеватель.

— Приземлились мы благополучно, — продолжал свой рассказ «непобедимый».

На своих слушателей пожилой иностранец уже не обращал внимания, даже если рассеянный взгляд его и останавливался на ком-либо из них. Он рассказывал о событиях более чем тридцатилетней давности, весь поглощенный невеселыми воспоминаниями о бесславном конце некогда прославленной дивизии.

...Отряд десантников удачно приземлился. «Эдельвейсовцы» сложили парашюты, без особого труда нашли друг друга, собрались вместе и, определившись по картам маршрута, не спеша двинулись в путь. За выступом скалы послышался шум осыпающихся камней, блеяние овец. Два пастуха гнали отару в сторону перевала. Немцы не тронули пастухов. Укрылись за скалой, наблюдали. Отара прошла мимо, немного выше того места, где притаились егеря.

— Жаль, пропадает столько свежего мяса, — сказал кто-то.

Остальные молчали. Темно-серая ткань тумана затягивала ущелье. Десантники имели задание разведать подступы к перевалу и ожидать подхода основных сил. В общем довольно простое задание...

Неожиданно тишину ущелья разорвал винтовочный выстрел. В то же мгновенье, вскрикнув, схватился за голову шедший впереди егерь и рухнул замертво на тропу...

Все остальные бросились на землю, попрятались за камнями, пытаясь определить, откуда стреляли. Это не так просто в горах, где эхо многократно повторяет звук... Затем тропу окутал густой туман. Охотиться за снайпером не было смысла: слишком дорого могла обойтись охота...

Слушатели не прерывали иностранца. Интерес к его рассказу смешивался с чувством острой неприязни к самому рассказчику, который приходил на их родную землю как враг. Все, особенно Азрет, смотрели на него посерьезневшие, сосредоточенно-строгие. Да, когда-то он был врагом. Но теперь перед ними сидел уставший от жизни человек, седой и весь в морщинах. Говорил он вроде бы с сожалением, но неясно — об утраченной ли молодости грустил или о содеянном в молодости.

— Когда подошли наши части, мы немедленно сообщили командиру подразделения о засаде. Он недостаточно всерьез принял наше предупреждение, а тут еще и туман начал рассеиваться, — и повел себя неосторожно. Тут же прогремел выстрел. Снайпер бил наверняка — опять в голову. Обер-лейтенант даже не успел вскрикнуть... На этот раз укрытие снайпера обнаружили. Он выбрал позицию на крутом склоне, среди огромных валунов. Подойти невозможно. Мы ни разу в своей воинской практике не использовали минометов против одного-единственного человека. Но сейчас это, пожалуй, не стоило считать унизительным. Третьей миной его накрыло. Это был совсем молодой солдат. Спутники мои молчали. Не верилось, что безусый юнец остановил нас. Он помог своим выиграть время. Перевал не сдавался. Мы так и не смогли его взять и пробиться в Закавказье.

Мы отрезвели. Людей теряли обе стороны, но топтание на месте продолжалось. Это было непривычно и зловеще. А все началось с того, что два наших ветерана отправились к праотцам по милости мальчишки с обыкновенной винтовкой.

Однажды темной холодной ночью пришли скверные вести из Сталинграда. И каждый новый день приносил все новые огорчения. Сообщение о страшном, неслыханном разгроме армии Паулюса совпало с уничтожением еще одной усиленной нашей группы у перевала. Мы еще не понимали, что это начало конца. На головы боевых стрелков знаменитой дивизии «Эдельвейс» срывались не камнепады и лавины, а беспощадные смертельные удары — месть некогда гостеприимной к немецким альпинистам земли...

Иностранец выпустил плотное колечко дыма, подождал, пока оно растает в воздухе.

— В ледниковых расщелинах, под плотным нетающим снегом осталось много моих бывших товарищей. Каждый день гибли люди — пленники той ужасной войны...

— Не пленники, а обыкновенные захватчики, — сказал Азрет.

— И кончили так, как обычно и кончают в таких случаях, — добавил Хасан.

— Можно себе представить, каким стал бы мир под игом ваших, как вы называете «товарищей», — сказала девушка в желтой куртке.

— Да... да... — вежливо закивал иностранец, хотя было видно, что он отвечал не собеседникам, а собственным мыслям.

— Вы были обречены, и ваша беда, что не знали этого. Вы сжигали города и села, убивали миллионы ни в чем не повинных людей, а сейчас оплакиваете своих дружков, которые получили по заслугам. — Азрет явно стал возмущаться. Но его сдерживала и старость этого человека, и то, что он гость, как-никак.

— Нас всех греет одно солнце, — как бы извиняясь, проговорил иностранец. — Пора освободить память человечества от ужасов прошлого.

— А вот это уж, извините, господин, — сказал Азрет. — Это вам легко «освободить» память. А мы не можем и не хотим. Долго будем помнить. Чтобы все это не повторилось...

— Может, вы и правы, — согласился иностранец.

Дождь перестал. Туманная мгла тоже исчезла под лучами горного солнца. Небо вновь сияло синевой.

Туристы разобрали рюкзаки и вышли во двор.

На земле блестели лужицы. Воздух вновь обрел густой аромат хвои.

Скоро на площадке появился широкоплечий парень с черной бородкой и в потертой штормовке. По его властному хриплому голосу и решительным движениям нетрудно было догадаться, что он инструктор — персона в горах самая значительная. Он дал команду и придирчиво всех оглядел.

— Если позволите, мне было предложено присоединиться к вашей группе... — иностранец протянул инструктору документы.

Тот посмотрел бумаги, бросил изучающий взгляд на их владельца и молча кивнул. Путевка была в порядке.

— Товарищи! — сказал инструктор. — Вы знаете, что путь к морю лежит через перевал, который наши воины защищали в Великую Отечественную... И пройдем по местам боевой славы...

Иностранец улыбнулся. Это была первая улыбка, которую увидели в тот день его молодые слушатели.

Теперь он мог беспрепятственно пройти перевал и легко достичь теплого моря.

Когда тени сосен стали длиннее самих деревьев, Азрет и Хасан завели машину и покатили вниз по ущелью.

Ехали молча. Хасан сейчас отчетливо представлял себе того юного снайпера. Перед мысленным взором возникал молодой боец с винтовкой в тонких обветренных руках. Он был худощав, но крепок, жилист. Сам того не подозревая, Хасан наделял вымышленный образ собственными качествами. Боец был молод и мечтал. Конечно, не о кончине на холодных камнях от осколков вражеской мины. Чем же особенным он отличался? Просто любил родную землю и ненавидел врага. Просто ему суждено было стать солдатом. И он просто выполнил свой солдатский долг. А просто ли все это? Уйти из жизни юным? Хасан мысленно сжимал ту винтовку и целился во врага. И он чувствовал, что винтовка не дрожит в его тонких, но крепких руках и что глаз верен, хотя и чуточку слезится от напряжения.

...Впереди показались огни Долины Ветров.

ЗНАКОМСТВО С ПРОДАВЩИЦЕЙ ЧЕРНЫХ СЛИВ

Она стояла на том же месте, что и в прошлое воскресенье...

Хасан уже не первый раз любовался многоцветьем этого базара, который почему-то называли Зеленым. Он бы назвал его Пестрым или Радужным. Хасан бывал здесь часто: базар всего в одном квартале от общежития.

Хасану нравилось ходить на рынок. По обязанности младшего он должен был снабжать «дом» витаминами. То есть разными фруктами и овощами. Что покупать — определял доктор, который, когда надо и когда не очень надо, повторял, что человечеству грозит гибель от неправильного питания. И Хасан дал слово спасти хотя бы ту часть человечества, которая проживала в их комнате.

Но сейчас Хасана манили на зеленый базар не витамины. Не яблоки и груши, не поздняя вишня и не ранний виноград.

Она стояла на том же месте...

Во врачебных рекомендациях сливы до сих пор не значились. А она, таинственная незнакомка, продавала именно сливы. Ее торговля шла не слишком-то бойко. И не только потому, что этого фрукта было на рынке довольно много.

Дело в том, что она не зазывала покупателей, не расхваливала товар на манер восточных торговцев, не суетилась, как те шумливые соседки, громко утверждавшие, что их яблоки — как раз те самые, о которых только и мечтают настоящие знатоки. Порой доморощенные коммерсанты так усердствовали, что становилось непонятным, почему же эту пищу богов они привезли в город, а не съели ее дома сами.

А она молчала, словно отбывала наказание в этом средоточении шума, толкотни и возбуждающего духа наживы...

...Сливы как сливы. Очень даже приличные. Видно было, что их тщательно перебрали и вымыли, прежде чем отправить на Зеленый базар Долины Ветров. Аппетитные сливы.

Но торговля не шла.

А она, словно это ее совсем не волновало, смотрела отсутствующим взглядом поверх этой пестрой суетливой толпы. Ее красивая гордая головка на смуглой длинной шее размышляла о чем-то, видимо, далеком, не здешнем. О чем — понять было невозможно. Но огромные, как те черные сливы, глаза выдавали не слишком веселое настроение таинственной незнакомки.

По-детски пухлые губы, нежный овал подбородка и эти глаза-сливы на этот раз всерьез приковали внимание Хасана — заготовителя животворных витаминов.

Сперва Хасан почувствовал сострадание к этой, конечно же, очень гордой, но грустной девушке в черной кофточке и голубой косынке на плечах. Ему хотелось заговорить с ней, но он не знал, как начать.

И все же он сделал глубокий вдох-выдох, словно вышел на борьбу с опасным противником, и осторожно, будто боясь ее спугнуть, подошел к аккуратной горке блестящих черных слив.

Она скользнула по нему усталым взглядом и отогнала муху, усевшуюся на самую верхнюю сливу. Хасан заметил ее тонкую с длинными пальцами руку.

В этом возрасте, подумал Хасан, у девушек бывает если и не маникюр, то, во всяком случае, хотя бы дешевое колечко. У нее не было ни маникюра, ни колечка. Наверное, вся семья на ее плечах. Самая, наверное, старшая из восьми детей. Почему из восьми? Да просто так показалось...

— Здравствуйте, — негромко сказал Хасан чужим, даже каким-то неприятно тонким голосом.

На приветствие она никак не отреагировала. Будто он поздоровался не с ней, а с соседкой, которая, заметив интерес Хасана к девушке, замолкла и на секунду забыла о своем торговом интересе.

— Здравствуйте, меня зовут Хасан.

— Ну и что дальше? — негромко ответила она. — Вы хотите купить сливы?

Она вопросительно посмотрела на растерявшегося покупателя и насмешливо улыбнулась.

— Нет... то есть да, — Хасан увидел ее ровный, словно зерна на кукурузном початке, ряд зубов и вспомнил слова доктора о том, что красивые зубы преображают даже посредственные лица.

— Плохо идет торговля, — почему-то некстати сказал Хасан и тут же осекся.

Сливообразные глаза девушки прищурились, но искр не последовало.

— Решили покуражиться, — также тихо сказала она, — или вам просто делать нечего?

— Как так! — пришел в себя Хасан. — Я всю неделю работал, а вчера и сегодня отдыхаю.

— Так отдыхайте! Только базар не самое изысканное место для отдыха.

Это уже Хасану понравилось. Он боялся, что она и говорить не станет. И ему не удастся услышать ее голоса.

— Если вы скажете, как вас зовут, я берусь угадать вашу фамилию, а заодно село или город, откуда вы приехали.

— Вы неудавшийся сыщик? — ответила она, одарив взглядом и соседку, у которой отвисла челюсть от любопытства.

— Почему неудавшийся? У меня есть определенные задатки. Вот смотрите. Во-первых, эта торговля, которая к тому же идет очень вяло, вас, конечно, нервирует. Для этого дела вы слишком горды и чрезмерно красивы. И таланта нет. Да-да, коммерческого таланта.

— Тоже мне, Шерлок Холмс.

— Не торопитесь. В вашем кошельке нет и десятки. — Услышав это, зачарованная соседка подобрала отвисшую челюсть, а кошелек, лежавший под рукой, запрятала подальше. — Фамилия написана вот на этой вашей газете...

— А где я живу? — уже развеселилась девушка.

— В Баксане. Это было легко узнать. Я вас уже провожал до автобусной станции, где вы покупали билет. А имя ваше... Сами скажете или назвать?

— Потрудитесь.

— Галя. Галина. В наше время кабардинцы и балкарцы своих дочерей часто называют русскими именами.

— А как вам это удалось узнать?

— Ваши попутчики называли вас по имени.

— Не так уж все это сложно, — разочарованно сказала она. — Вам не удалось меня заинтриговать.

— А что вы можете «вычислить» обо мне?

— Ничего не желаю вычислять. И так видно, что вы шпион, кем-то приставленный ко мне. Поэтому в следующий раз я приеду с братом. Он, кстати, милиционер.

— Будет приятно познакомиться... на будущее. Если он похож на вас, обязательно должен мне понравиться.

— Но я не уверена, что вы ему понравитесь. И вообще, не могли бы вы отойти в сторонку. А то покупатели совсем стороной проходят.

— Они и раньше не толпились, — поиздевался Хасан.

— Ну, знаете ли... — Она в гневе была еще прекрасней.

— За сливы не волнуйтесь. Я их уже купил.

— Как «купил», — вновь смягчилась она. — Вы это... заготовитель? У меня целых две корзины.

— Ничего, денег у меня хватит. Захочу, весь этот ряд смогу купить. Со всеми яблоками, чесноком, луком и даже петрушкой.

— Вы миллионер?

— Не совсем. Но на ваши сливы хватит с лихвой. Не беспокойтесь.

— Вы кто?

— Спасибо, что наконец заинтересовались. Водитель гигантского самосвала. Там, на горных высотах работаю. Так что давайте свои сливы.

— Берите.

— Нет, вместе. Я один не смогу. И вообще, чего вы боитесь? Брат ведь милиционер. Берите одну корзину. Другую возьму я. Общежитие за углом, третий дом. Ну, что вы смотрите на меня? Если боитесь...

— Я ничего не боюсь, — решительно сказала Галя и стала собирать сливы с прилавка, высыпая их в корзину.

Возле общежития Галя остановилась.

— Я подожду здесь.

— Не понимаю, почему вы стесняетесь войти в образцовое рабочее общежитие, да еще и днем. Пожалуйста, проходите. — Хасан открыл двери и вежливо коснулся локтя девушки.

Она испытующе посмотрела на него и тихонько, словно боясь кого-то разбудить, вошла.

— Вот и наша берлога.

— Как вы сказали?

— Ну, комната, значит, наша.

Галя постояла в нерешительности, затем последовала за Хасаном.

— Садитесь здесь, — у нас не очень уютно, но жить можно. Я сейчас освобожу корзины. — Хасан вышел и скоро вернулся.

Галя заметила, что комната несмотря на скромность обстановки очень уютна и аккуратно прибрана. Правда, ее смутил один из ковриков, что висел над кроватью. Он весь был облеплен журнальными портретами самых разных девушек. Одна из них была — из журнала «Советское фото» — почти полностью раздета, хотя и ослепительно при этом улыбалась.

— Это, конечно, ваша кровать, — сказала Галя, брезгливо глядя на плотное скопление девушек на любой, как говорится, вкус.

— Нет, не угадали, неудавшийся психолог. Ешьте лучше конфеты. — Хасан придвинул к ней раскрытую коробку. — Это кровать доктора. Но не подумайте, что он неисправимый бабник. Он изучает типы женских улыбок. С научной целью, наверное. Моя кровать — вот эта. Под стариком. Узнаете?

— Вы любите Хемингуэя?

— Люблю. Но дело в том, что он еще похож на самого старого в роду Дадашевых, то есть в нашем роду. А родича своего я люблю ничуть не меньше...

— А я полагала, что Хемингуэй ваш любимый писатель.

— Один из любимых. «По ком звонит колокол», «Старик и море». Надо быть последним олухом, чтобы такие книги да не любить. Он очень честный и смелый писатель. А жизнь его самого — лучший роман.

— Да-а, — согласилась Галя, вставая. — Ну, мне пора. Спасибо, что выручили. Я поеду. Только больше не смейте меня провожать.

— Куда вы поедете, Галя? Автобус-то ваш не скоро. Так что успеете в кино сходить, в городе погулять.

— Уж не вы ли приглашаете?

— Буду счастлив... если бы Галя захотела пойти со мной в кино. — Это было сказано так чистосердечно и с такой неподдельной грустинкой, что Галя не сразу ответила. Она вновь сверху донизу оглядела новоявленного кавалера.

— Пожалуй... — нарочито неуверенно произнесла она. — Пожалуй, ничего особенного в этом нет — пойти с вами в кино. Только я сама куплю себе билет.

— Хорошо, — сказал сразу повеселевший Хасан. — Это не совсем удобно для меня. Но если хотите — хорошо. Тем более, что вы почти до дна опустошили мой карман своими сливами.

— Я вас не просила их покупать... И вообще, зачем вам здесь столько слив? Мне все равно, но любопытно все же. Варенье сварите?

Хасан решился на весьма рискованный ответ:

— У нас в общежитии много девушек. Угощу всех.

Галя промолчала. Только как-то странно улыбнулась и, повернувшись к Хасану, все же сказала:

— Я понимаю. Вы этим хотите сказать, что у вас много девушек и в то же время ни одной. Зачем вы говорите это мне?

— А я и не говорю. Это вы говорите, — ответил Хасан. — Да посидите, не спешите. Если я говорю какие-то глупости, — простите. От волнения это, честное слово.

Галя наконец рассмеялась и даже взяла конфетку.

— Удивили вы меня... э-э...

— Хасан.

— Так вот что, Хасан. К подобным знакам внимания я давно привыкла. Все ребята в нашем классе...

— Все они юнцы, — перебил Хасан, к которому вернулась способность шутить. — Мелочь несчастная. Вам больше подхожу я, человек солидный, настойчивый, целеустремленный...

— Уж не сватов ли собираетесь посылать? — видно было, что этот разговор явно развлекал Галю.

— Какие сваты? Это пережитки. Я вас просто увезу.

— А это не пережитки?

— Но не на коне, не в фаэтоне. Я вас это... самолетом. В Индию.

— Почему именно в Индию?

— Заодно чтобы эту чудную страну посмотреть. На слонах покататься. Мечта детства. И свадебное путешествие.

— Вы экономный человек. Сразу два дела. Да каких! — и Галя вздохнула. — Знаете, Хасан, я вижу: вы говорите чушь и надеетесь, что это меня забавляет. Вы, наверное, нехороший человек.

— С первого взгляда и ошибиться нетрудно. Но это не беда. Тем приятнее вам будет убедиться в собственной ошибке. Я ведь совсем неплохо начал свою самостоятельную жизнь. Во-первых, моя работа чертовски выгодна и престижна. Во-вторых, я встретил вас...

— Как в романсе!..

— Ну, зачем вы сердитесь? Почему вы мне не верите? Ведь вы даже не подозреваете, как я вас... как я вам благодарен.

— Я пошла, Хасан, — спокойно сказала Галя. — До свиданья. Прошу вас, не провожайте. Я сейчас уеду. Поймаю такси. В кино пойдем в другой раз. Честное слово. Я приеду еще.

— Галя, как же так?

Но Галя ловко подхватила корзины и направилась к двери.

— Мы еще увидимся, Хасан. Я стала вас уважать. Честное слово. Мы еще увидимся. Я обещаю, Хасан. До встречи!

Она ушла. А Хасан сел на свою кровать и попытался как-то осмыслить события дня.

«Смятенье чувств...»

«Печаль и радость ходят рядом...»

ПРО СТАРОГО УЗЕИРА

— Передай, Хасан, привет родителям. И моим, и своим. Скажи, что я как обещал, воспитываю тебя с великим терпением и усердием. Стараюсь, чтобы даже муха не посмела сесть на твою кудлатую голову. В общем, знаешь, как сказать. Чтобы были спокойны, — Азрет хлопнул Хасана по плечу и втолкнул в автобус. — Всему Состару от меня горячий горняцкий привет!

— Все передам, ничего не утаю. Даже добавлю, — ответил Хасан на прощанье.

Пассажиры расселись по местам, и автобус отправился в путь.

В дороге Хасан грустно размышлял о строптивой девушке с глазами-сливами. Страшно давно — почти целую неделю Хасан не видел ее, а ожидание новой встречи вызывало в нем какую-то неосознанную тревогу. А что, если она никогда уже больше не приедет и он никогда ее больше не увидит? Неужели тот день останется в памяти как случайный праздник, как детская сказка? Чтобы как-то уйти от этих тревожных мыслей, Хасан развернул газету. Читать не смог. К тому же сильно трясло, и строчки сливались в серые колеблющиеся полоски.

К полудню, пересев на другой автобус, Хасан приехал в родной Состар.

Немного времени прошло с тех пор, как он расстался с утопающим в зелени поселком. Но сейчас Хасану все казалось новым и немного уменьшенным. И дорога была поуже, и дома пониже, и даже вечная мелодия реки слышалась каким-то незнакомым тоненьким голоском. Об этом я где-то читал, подумал Хасан. Так бывает, когда возмужавший вдали от отчего дома человек навешает родные края. Вот так-то, любезные земляки...

Мать сначала долго разглядывала сына, будто искала какие-то нежелательные изменения в его облике. Но, убедившись, что все на месте, если не считать, что лицо Хасана покрылось загаром высокогорья, она, охая и ахая, стала тащить на стол все, что было съедобного в этом доме.

— Ты, мать, так суетиться, словно он целый месяц сидел в погребе без пищи и воды, — заметил отец.

— Что ты, папа, он же еще продолжает расти, — умильным тоном сказала Света, которая открыто любовалась младшим братом.

— Если верить слухам, ты делаешь там успехи, — сказал брат Магомет.

— «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой...» — ухмыльнулся Хасан, хватая ногу только что сваренного индюка.

— Слух слуху-то рознь. Дай бог, приятный слух, — добродушно пошутил отец, рассматривая пустую тарелку.

— Э, да я забыл самое главное! — Хасан бросился к своему чемодану. — Дорогой глава семейства! — обратился он к отцу. — Учитывая твое великое терпение и в ознаменование выдающихся заслуг по воспитанию молодого поколения в моем лице, награждаю наручными часами, купленными на собственные заработанные деньги. Смею сразу заметить, что часы отнюдь не из дешевых. Вот так.

Отец усмехнулся, покачал головой, оглядел присутствующих и принял подарок.

Получили свои презенты и брат с сестрой.

— Ну, а маме — вот это. Пусть она и далее остается молодой и красивой. — Хасан накинул ей на плечи яркую шаль, и мать совсем растерялась. Уголком этой шали она прикрыла рот и слегка всплакнула. А Хасан с чувством исполненного долга степенно и церемонно сел на свой стул и снова взялся за индюшачью ногу.

— Мама, мне кажется, твой сын там скоро разбогатеет, — глупо и неуместно хихикнула Света. — Скажи, Хасанчик, сколько ты получаешь?

— Во-первых, я давно не Хасанчик. Никаких тебе «чик». Во-вторых, зарабатываю больше, чем все медики этого дома, вместе взятые.

— Вот здорово! — льстиво восхитилась Света. — Я знала, что в тебе есть доброе и умное начало.

Хасан только сейчас в полной мере почувствовал, как он любит обитателей этого дома и как мечтает сделать для них такое, чтобы весь Состар говорил: «А младший-то из Дадашевых того, видный человек, солидный по всем статьям».

Когда первые радости поутихли, отец Хасана сказал:

— Ты приехал кстати. Узеир заболел и вчера просил, чтобы к нему доставили самого младшего из рода Дадашевых. Чтобы ты, значит, навестил его в последнюю минуту. Мы его и так, и эдак уговаривали: дескать, жить тебе еще и жить. А он все свое. Хасана хочу перед смертью увидеть. Мы уже собрались тебя вызвать, а ты сам приехал.

— Что же это с ним, отец, с твоим дядей?

— Постарел наш патриарх. И сильно сдал. Дело, говорят, безнадежное. Ни разу в жизни не болел, и вот на тебе. Мы-то думали, что до сотни шутя-играя доберется. Два годика до сотни осталось.

— Я сейчас же пойду, — заторопился Хасан. — Сейчас же.

Узеир Дадашев был не просто долгожителем. Он был самой, бесспорно, колоритной личностью в поселке. В дореволюционной молодости своей — отпетый конокрад и возмутитель спокойствия, Узеир часто бывал на грани гибели из-за своих сомнительных и весьма рискованных предприятий. Кроме кражи лошадей у богатых коннозаводчиков, были и умыкание, по найму, невест, и посредничество между спекулянтами всего Северного Кавказа, и контрабанда. Неизвестно, каким образом это ему удавалось, но Узеир вполне сносно освоил русский, кабардинский и грузинский языки. Куда бы Узеир ни ездил, где бы ни скитался, но на курман-байрам приезжал в родной Состар. Являлся вооруженным до зубов и на коне, которому могли позавидовать самые именитые князья. Бедняков Узеир не обижал. Более того, имел слабость к сиротам-батракам. Услышит, что мальчишку-работника обижает кто-то из богатеев, — избивал обидчика публично, обещал в следующий раз и вовсе убить. Обиженному он совал золотой червонец и уезжал.

Родные братья Узеира недолюбливали, хотя и боялись ему об этом говорить. Дело в том, что за проделки старшего брата отвечать частенько приходилось ни в чем не повинным младшим.

Пришла Советская власть. Но замашки Узеира не вдруг изменились. По привычке он еще продолжал свои прежние занятия. Зато когда с князьями вопрос, как говорится, был решен, Узеир скоро понял, что новая власть сделала его «профессию» бессмысленной. Ведь бедняков он никогда не грабил. К тому же председатель сельского ревкома недвусмысленно намекнул Узеиру, что и новая власть может отправить его туда, где круглый год морозы такие, что собственный нос отвалится, если попытаешься высморкаться.

Такая перспектива Узеира, конечно, не устраивала, и он решил приспособиться к новой жизни. Нелегко было ему честно трудиться, как родные братья. И тогда его женили на волевой и упрямой вдовушке Кермахан.

Родился сын, потом и другой. И в характере Узеира произошли странные изменения. Он стал до того хозяйственным и экономным, что братья просто не узнавали его. Узеир рубил дрова и тут же аккуратно собирал щепу. Увидит на дороге ржавый гвоздь или обломок подковы — в карман. Впрочем, Кермахан это даже нравилось. Узеир не курил, как и прежде, и вовсе перестал пить, хотя здоровье имел — дай бог каждому. Это тоже нравилось его любезной супруге. Хотя и не совсем нравилось многим мужчинам-горцам. Мужчина-скряга — это, знаете, явление горах не частое и весьма не похвальное.

Трудился Узеир упорно. Часто удостаивался похвалы колхозного начальства. Каждую грамоту с любовью вешал на стенку.

Но вот началась война. Отправил Узеир своего старшего на фронт и сильно загрустил. Он был из тех горцев, что любили сыновей самой тайной и самой крепкой любовью.

Пришли немцы. Некогда шумный Состар погрузился во мрак. Люди — старики и женщины, дети малые и подростки — бедствовали. Но Узеир где-то раздобыл тощую кургузую лошаденку и стал возить в Нальчик дрова. Выручка не ахти. Но жить можно было. Никто ему не мешал. Даже немцы не позарились на жалкую старикову кобылу.

Но возмутил немцев другой случай.

Едет Узеир из Нальчика и видит — вдоль дороги сквозь кусты и деревья тянется какой-то диковинный провод с резиновой кожурой. Перерезал Узеир эту находку, сел и поехал на своей арбе, аккуратно сматывая провод на рукоять камчи. Едет и радуется. Скоро он подъехал к Состару и полюбовался на тяжеловесный моток. Вот и жена порадуется! Белье сушить на таком проводе — одно удовольствие.

Узеир еще не успел обдумать, где еще, кроме этого, применить добро, как впереди появился мотоцикл с двумя солдатами. Они заметили нехитрое, но весьма дерзкое занятие старика, пригнали Узеира в село и стали допрашивать. Тучи сгущались над несчастным Узеиром. Немны не собирались прощать ему «диверсию» с телефонным проводом, соединявшим штаб в городе с гарнизоном в селе.

Допрос с целью выявления сообщников ни к чему не привел. Тогда немцы решили собрать других стариков. Но те стали хором объяснять, что Узеир сделал свое дело только из побуждений личной наживы. И что вряд ли было в его планах лишать германскую армию телефонной связи.

Тогда офицер дал команду, и немцы пристрелили и без того немощную лошаденку, а самого Узеира, жестоко избитого, выбросили старикам.

Другой случай — уже после оккупации — был менее трагичен, но все же поучителен для Узеира.

Скоро благодаря своему недюжинному здоровью старик поднялся на ноги и снова стал заготавливать дрова. Немцев уже не было, и жизнь входила в свое прежнее русло. Идет Узеир по лесу и видит издали: что-то темнеет у некрутого склона. Подошел — самолет. Обгоревший немецкий самолет торчал, уткнувшись носом в рыхлую землю. Узеир обошел свою находку и, решив, что это добро не должно пропадать, стал обдирать металлическую обшивку. С немалым трудом приволок неровные листы домой, сделал на ишаке еще один рейс. И скоро Узеировы легкие ведра из трофейного металла стали радостью многих хозяек. Не безвозмездно, конечно. С хвостовым листом вышло осложнение. Под слоем копоти и грязи проявился зловещий когтистый крест. Узеир замазал его какой-то известкой и сотворил дверцу для сарая. Однако после первого же дождя, к великому ужасу старой Кермахан и Узеира, известку смыло, и зловещий знак возник вновь. Узеиру ничего не оставалось, кроме как изрубить дверцу с этим крестом на мелкие части и выбросить на свалку.

Сын старика, молодой офицер Ахмат Дадашев, вернулся живой-здоровый при множестве орденов и медалей. А другой сын со временем выучился и стал директором школы. И сказал тогда старик, что проживет не меньше ста лет. От радости и гордости за сыновей...

Он встретил Хасана слабой улыбкой и погладил его руку своей легкой иссохшей ладонью.

— Хорошо, мальчик, что ты пришел. Хорошо. Теперь я могу и умереть. — Он прикрыл глаза, и кто-то из женщин начал голосить. Он тогда открыл свои потускневшие глаза и велел всех женщин выгнать вон из комнаты. — Ишь, собрались, приготовились. Как вороны. — Потом велел позвать старенькую Кермахан. А рядом — сыновья.

Хасан любил старика. Любил за его причуды и доброту. За его не совсем нормальную, но интересную жизнь.

— Хасан, мой мальчик. Эти оболтусы рожают одних девочек, и у меня нет внука. Но зато есть ты. Самый младший из нашего рода. Я знаю, ты смышленый малый и не подведешь нашу фамилию. В твоем возрасте я сделал много глупостей. Я сжег свою молодость без добрых дел. Бить меня было некому. Зло из меня выбивать. А ты добрый. Добрый и просвещенный. Я хочу, чтобы ты стал настоящим мужчиной. Экономь свои годы. Будь щедрым. Но не на годы. Я вот умираю... Много повидал. Дожил до той поры, когда люди стали не только богаче, но и умней. И жизнь добрая, и воздух прозрачный, и власть мудрая... Я уже не могу говорить. Почему смерть такая торопливая? Будь мужчиной, Хасан, будь лучше нас... Иначе никак нельзя. Вот сейчас умру, а ты закроешь мне глаза. А женщин сюда не пускайте, пока я как следует не умру. Ну, прощайте...

Старый Узеир последний раз улыбнулся, оглядев своих пожилых сыновей и Хасана, и тихо угас. Глаза его закрылись сами.

Хасан был потрясен. Как можно так угадать свою смерть! Как можно было после столь ясной и мудрой речи умереть почти добровольно. Как будто договорившись с самой смертью. К тому же он, Хасан, видел смерть впервые.

Хасан приложился лбом к холодеющим рукам старика и не чувствовал, как горячие слезы потекли по этим грубым, узловатым и уже неживым пальцам, которые в свое время не только хлестали Хасана крапивой, но и ласкали самой нежной, самой теплой скупой мужской лаской... Помер Узеир.

Все село провожало своего патриарха Узеира Дадашева, чья сложная, долгая, полная самых неожиданных поворотов жизнь уже начала превращаться в легенду.

«Я ПОМНЮ ЧУДНОЕ МГНОВЕНЬЕ»

Со строгой и своенравной комендантшей образцового общежития у Хасана были отношения довольно прохладные. И не только потому, что энергичная эта тетя пыталась превратить общежитие в нечто вроде казарменного заведения с соответствующим режимом. И даже не потому, что однажды Хасан, забыв, что ему в ближайший выходной предстояло нести санитарное дежурство, взял да и уехал к себе в Состар.

Конфронтация у них началась после того, как Хасан обозвал ее фельдфебелем в юбке.

Бывает, что от любви до ненависти всего один шаг. Оказывается, в обратном направлении такая же дистанция. Любовь комендантши Хасан снискал, подарив ей полцентнера великолепных слив. Та, весьма тронутая щедрым подношением, спросила дрогнувшим голосом:

— За что такое внимание ко мне?

— Это просто выражение моей любви к вам, — спокойно продекламировал Хасан. — Тайной любви. Слов не находил и вот... этот подарок.

Властная дама вдруг порозовела и сказала:

— Глупо, конечно, но приятно. Ей богу, приятно.

— Любовь всегда глупа, если это настоящая любовь, — изрек Хасан и откланялся.

Но хозяйка образцового общежития решила не остаться в долгу, и через десять дней на столе Хасана появилось несколько литровых банок с вареньем из тех же черных слив.

«Видно, мне от них не избавиться», — решил Хасан, засовывая банки в тумбочку доктора.

Но сливы, заточенные в стекле, навевали грустные думы. Галя не приезжала. Ему пришла идея поискать ее через милицию Баксана. Во-первых, он нашел бы там ее брата, а через него, наверное, и ее. Но можно, во-первых, навлечь на нее неприятности. На себя тоже. Это во-вторых...

Размышлениями своими он поделился с друзьями.

— Женщины коварны, — изрек Азрет.

— Вдвойне, если еще и красивы. Красота — страшный яд, — добавил Мурадин и, подумав, сказал: — Ты, юноша, ко всему еще и влюбчив. Пропадешь, парень. Ни за что пропадешь. Зря мы тебя сделали уполномоченным по витаминам. Зря. Нельзя пускать тебя в торговые ряды.

— Пойду и завтра. Если не встречу — поеду в Баксан. Найду, увижу и скажу...

— Ну и что ты скажешь? — Азрет пренебрежительно усмехнулся.

— Даже не знаю, — Хасан тяжело вздохнул.

Наутро Хасан встал пораньше, оделся понарядней, прилизал непокорные волосы бриолином и пошел на Зеленый рынок. Его молча встретил дежурный милиционер, которому он давно уже примелькался.

Хасан заметил «слежку» и не выдержал:

— Вы что за мной следите, как за шпионом?!

Молодой милиционер даже растерялся от неожиданного и прямого вопроса. Это был тоже еще совсем молодой человек и, несмотря на строгую форму и положение, в его синих глазах светилась детская наивность.

— А почему вы каждое воскресенье здесь без дела расхаживаете? Инспекторов я знаю, а вы кто? — догадался наконец спросить молодой сержантик.

— А я, знаете ли, проверяю работу местной милиции, — сказал Хасан, хотя и не был уверен, что юноша поймет его рискованную шутку.

Но юноша оказался не только словоохотлив, но и вообще симпатичен. Ему, видно, поднадоело это дежурство среди шумной базарной компании и достойному собеседнику он, похоже, был рад.

Заметив это, Хасан выложил все начистоту. Так, мол, и так. Девушку потерял. Такую красивую, с глазами-сливами.

— Какие еще приметы? — профессиональным тоном спросил сержант. — Опишите, как можете.

— Ну, такая красивая, стройная и вообще...

— Тоже мне, нашел приметы. Стройных и красивых и со сливовыми глазами я тебе здесь десяток найду, если не больше.

— Нет, не найдешь... такую не найдешь. Второй такой нет, — вздохнул Хасан, оглядывая ряды, которые уже стали заполнять приезжие торговки.

— Влюблен. Точно влюблен, — сделал заключение милиционер. — А ты ее, извини, не выдумал? У влюбленных это бывает. — Но встретив недобрый взгляд Хасана, стал его успокаивать: — Будем искать.

Было похоже, что молодой милиционер даже обрадовался, что нашлась, наконец, серьезная работа. Но он тоже, видно, был любитель шутить:

— Как появится, я ее сразу же арестую.

— За что же?

— А за то... за нанесение морального ущерба такому симпатичному молодому человеку. Я не потерплю таких штучек.

— А я терплю... и жду, надеюсь...

— А, может, она того... фьюить и ускакала, — неудачно сострил милиционер и тут же поправился, — нет, она так не должна поступить. Обещала — значит приедет.

И вдруг! Тысяча солнц засветили сразу! В лучезарное сияние погрузился мир. Хасан почувствовал, как радость заполнила грудь, не давая дышать. Она, Галя! Это она!

— Галя, здравствуйте! Наконец-то вы приехали! — Хасан разглядывал ее с детским восторгом.

— Да, приехала... — видно было, что она тоже рада этой встрече. — Я помнила вас. Даже хотела написать, но кроме имени... Это когда я валялась в больнице с этой ужасной ангиной.

— Вы немножко бледны. Но сейчас-то вам лучше? Дайте же сюда ваши яблоки. Сегодня торговать буду я. Я вам покажу, как это делается.

— Как это? — растерянно посмотрела Галя на Хасана и подошедшего молодого милиционера.

— Очень просто... это сержант, мой помощник. Он обещал тебя арестовать за все мои страдания и муки. Но если ты это... несознательно, не по своей воле, он, наверное, простит.

— Пожалуй, пожалуй, — молодой милиционер, лихо отдав честь, удалился, качая головой.

— Галя, скажите честно, вы действительно помнили обо мне? — немного успокоившись, сказал Хасан, с грустью глядя в глаза-сливы.

— Да, помнила. Почему-то не забывала. Может, потому, что вы заметно отличаетесь от других.

— В лучшую сторону?

— Трудно сказать, я ведь вас почти не знаю...

— Узнаете — не разочаруетесь, — осмелел Хасан.

— Что неисправимый хвастунишка, я обнаружила давно, — Галя стала строить пирамиду из крупных ярко-красных яблок.

— Та-ак, — стал суетиться Хасан, — сегодняшнюю вашу продукцию я не смогу купить оптом, поэтому будем продавать яблоки населению.

— А я надеялась. Вы-то, оказывается, обедневший миллионер, — Галя, сама того не подозревая, чувствовала себя счастливой от общения с этим веселым и непонятным парнем. И радости своей не скрывала.

— Товарищи, граждане покупатели! Не забудьте купить яблок, если вы понимаете в них толк!

— Грубовато, — заметила Галя.

— Лучший сорт! Помесь австралийской и верхнекурнской яблони. На выставку посылали, медали получали. Покупайте, пожалуйста, пока они есть. Таких яблок вы не видели и не ели. Сам Ходжа Насреддин сидел под деревом, с которого сорвали эти чудесные плоды! Товарищи-граждане, не проходите мимо, на обратном пути вы уже не найдете этих плодов, в которых мед и сахар вперемешку со всеми витаминами, которые есть на свете.

Очень скоро яркая Хасанова реклама возымела действие. Люди постепенно стали сходиться к красивой пирамиде. Иные за яблоками, другие — просто так поглазеть на веселого продавца. Но и эти «просто так» уже брали яблоки. Другие продавцы яблок недружелюбно посматривали в сторону неистового Хасана и молча качали головами.

Подошли двое парней с карьера.

— Ты что, Хасан, здесь делаешь? — удивился один из них.

— Торгую, как видишь. Купи пару килограммов да поскорей, — сказал Хасан и шепотом добавил: — Купи, если денег нет, я займу.

Хасан был неутомим.

— Подходите, товарищи-граждане, если вам нужны настоящие яблоки...

Когда соседки, которые тоже торговали яблоками, стали уже серьезно коситься на Хасана, он немного поубавил свой рекламный пыл.

— Здорово это у вас... — искренне удивилась Галя, складывая деньги в кошелек.

— Еще бы! Я весь ваш сад мигом распродам. Прямо на корню. Подходи, народ, как в свой огород, половина сахар — половина мед, райские яблоки. И умирать не надо, чтобы их отведать в раю. Ешьте при жизни — за два рубля килограмм. Чудные яблоки — от них жирные становятся, как кипарис, а худые пухнут прямо на глазах...

— Это вы что-то уже не того, — рассмеялась Галя и коснулась щекой плеча Хасана, — талант начал иссякать.

Но покупатели, одобрительно смеясь, доставали деньги, и фрукты таяли на глазах.

— Не знаю даже, как вас отблагодарить, Хасан, — сказала Галя, сооружая последнюю пирамиду.

— Очень просто. Или выходите за меня замуж, или для начала примите приглашение в кино.

— Первое, скажем, не так-то просто, а второе, пожалуй, вы заработали.

— Вы тоже немало заработали на моем врожденном коммерческом таланте. Ведь время — это тоже деньги.

— Это уж точно, — сказала Галя. И по-деловому добавила: — Может, друзьям твоим оставим эту горку австралийско-верхнекурпских медовых, как вы сказали. Кстати, им понравились черные сливы?

— Более того. Сначала они их сильно полюбили. Потом возненавидели. Доктор сказал, что мои крайности навредили их желудкам. Кстати, тебе, то есть вам, стоило бы с ними познакомиться. На случай, если придется их отправлять сватами к вам в Баксан.

— У вас, то есть у тебя, Хасан, порой бывают странные шутки. Ты всерьез уверен, что я бы согласилась... это... замуж?

— Если бы так, — загрустил Хасан, шагая рядом с Галей по только что вымытому поливальной машиной тротуару. — Мне кажется, что я вас, то есть тебя, знаю всю жизнь... Я готов всю жизнь торговать сливами и яблоками, если бы только ты была рядом. — Хасан вдруг резко повернулся и схватил Галю за плечи: — Я люблю тебя, Галя! Я с ума сходил, пока столько дней рыскал по этому Зеленому рынку. Я не могу без тебя, — голос Хасана звенел на высокой ноте, глаза блестели. — Возьми меня, пожалуйста, в мужья. Ты будешь самая счастливая жена в мире.

Галя тихо отстранила Хасана:

— Дорогой Хасанчик, ты очень торопишься. Мне уже неловко стоять с тобой рядом. Я не могу тебе сейчас ничего сказать. Не скрою — ты мне тоже нравишься... но не надо. Прошу тебя, пожалуйста, не надо сейчас об этом. Дай мне прийти в себя. Ты просто ошеломил меня. Знаешь, я как-то сказала брату о нашем знакомстве... а он...

— А он что? — встрепенулся Хасан.

— «Я тебе покажу базарные знакомства, глупая девчонка!» — вот что он сказал.

— А ты?

— А я сказала, что его зовут Хасан и он очень интересный парень.

— А он? — Хасан с таким вниманием и нетерпением ожидал ответа, будто от него зависело решительно все.

— А он... он повертел пальцем у виска, а потом показал кулак и сказал более спокойно: «Закончишь десятый, восемнадцать стукнет, тогда и найдем тебе где-нибудь жениха».

— Пусть ищет в Долине Ветров. А вообще я с ним договорюсь... — задумчиво сказал Хасан.

— Сначала со мной договорись, — пошутила Галя. — Кино, кажется, здесь?

— Да-да, кажется, здесь, — стал приходить в себя Хасан.

— А помнишь, как мы первый раз собирались в кино...

— «Я помню чудное мгновенье...».

В зале было шумно. Детский сеанс. Шел какой-то заграничный приключенческий фильм.

Хасан положил ладонь на теплую руку Гали. Она не отняла руки. Только шепотом сказала:

— Тише, мы, кажется, все-таки в кино.

НУ И ДЕНЕК!

— Дамы и господа, христиане и правоверные. Аллах нам послал пищу и не только пищу. Он расщедрился на эти два сосуда с веселящей влагой. Да не повредит она здоровым желудкам и болезни да не посетят жилы, по которым пройдет настоящий армянский ереванского розлива.

Так сказал доктор Мурадин и положил на стол вареную индейку и поставил рядом две бутылки.

— Хасанчик, где наш доблестный скоропроходчик Азрет? Пусть озарится и его лицо тоже.

— Сегодня он не скороприходчик. Они, по-моему, готовятся удивить мир, шарахнув по нему рекордной месячной проходкой. Вот и совещаются, что и как, разрабатывают тактику и стратегию.

— Да, они удивят мир. А мы удивим его, соорудив роскошный стол. Давай сюда, Ромео, красные яблоки, подаренные твоей Джульеттой со сливовыми глазами. Надеюсь, это яблоки мира, а не раздора.

— Мира, мира. И любви... к ближнему. — Хасан стал сервировать стол. — Да, кстати, в честь чего эта роскошная трапеза? Записку там не приложил всевышний?

— А в честь моего девиза: «Живи, радуйся и радуй других». Нужно пригласить девчонок тоже. И за конфетами сходить.

— Честно, Мурадин, по какому поводу байрам? Должен же я заготовить тост, чтобы не опростоволоситься перед твоими дамами.

— Вот зануда! Повод ему нужен. Просто один благодарный больной, вернее, уже бывший больной, приволок все это и одарил меня. Угости, мол, друзей на здоровье.

— Как это «одарил»? За что? — Хасан в упор посмотрел на Мурадина.

— А разве не ясно? Я рылся в его, извини, внутренностях, чтобы ему потом жилось весело. Удалил нежелательные там штучки, и он от радости и уважения к моему труду взял да и одарил.

— И ты принял этот... дар?

— Как видишь. Нельзя же обижать больного, травмировать его нервную систему. Он сделал намыс, то есть, как говорят старшие, уважение, и спасибо ему. Чего это ты вытаращил глаза, словно проглотил баранью лопатку? Не знаешь родных обычаев?

— Знаю. Обычаи знаю. Но ты, врач, принял от больного взятку.

— Взятку так взятку, — согласился Мурадин, переставляя бутылку с коньяком.

— Это же не благородно, даже подло... — Хасан внимательно разглядывал Мурадина, словно только что поймал его на месте преступления.

— Ну это ты брось, юноша. Глупые шутки твои сейчас не к месту. Лучите сходи в магазин за конфетами... «Взятка!» Выдумал тоже...

— Как ты мог? Врач, исцелитель, к которому идут с надеждой и мольбой?

— Ну, насчет мольбы ты загнул. С требованием идут, с требованием. Я, конечно, ничего против этого не имею. Право больного требовать, обязанность лекаря — лечить, и будь здоров — в прямом и переносном.

— Врачи — это пророки, святые. Это самое чистое, благородное дело. Мурадин, ты что...

— Пророки, говоришь? — Мурадин поднял голову. — Оставь эти мелодраматические штучки.

— Ты — взяточник. Я бы мог как-то простить это кому-нибудь. Но ты — воплощение доброты, на тебя молятся, как на спасителя, считают ангелом в белом халате. Как же можно... — Хасан ходил вокруг стола и размахивал длинными руками. Мурадин смотрел на него, снисходительно улыбаясь. Наконец улыбка с лица доктора исчезла, и глаза его зло засверкали.

— Послушай, брось дурака валять. Я думал, ты шутишь, и терпел, как и все твои прочие глупые шутки. Ты что, вчера родился или всю жизнь ходил с завязанными глазами? Тоже мне, доморощенный ангел, чистоплюй...

— Я не шучу. Ты, может быть, и вылечил того человека. Но ты же и в душу ему плюнул. Твой белый халат уже не белый. Пятен на нем ты не замечаешь. Может быть, у этого больного денег совсем мало. Может, он для самого себя не каждый праздник покупает индюка да еще эти дорогие бутылки.

— Хватит. Я не взяточник. Я ему не намекал, не просил. Я его оперировал бы так же аккуратно и в полную меру моих сил, как любого другого. Нам плохо работать не разрешается. Может быть, я сопротивлялся и не хотел брать. Но не идиот же я законченный, чтобы без конца торговаться с ним!

— Ты должен был ему объяснить, что это грязно и низко...

— Не злоупотребляй, Хасан, моим терпением. Лучше спроси у своего брата Магомета, который, как ты рассказывал, лучший хирург в вашем районе. Как он поступает, когда после тяжелой операции пациент, уходя здоровым домой, делает какой-то жест, который, по-твоему, называется «взяткой»?

— Не трогай моего брата! — совсем вышел из себя Хасан. — Если бы он поступил, как ты... Я бы... я бы перестал его считать своим братом.

Мурадин подошел к Хасану и, видно было, что врач тоже начал выходить из себя:

— Тебе, юнец, легко рассуждать. Едва закончив школу, ты стал зарабатывать вдвое больше меня. А я шестнадцать с половиной лет учился — кровь из носа, тружусь с утра до вечера в сильнейшем нервном напряжении, по локти в крови и... Ты там покрутил баранку — и хвост по ветру!

— Покрутил бы сам. Еще не поздно переучиться. Я, конечно, понимаю, что не все и не сразу находят свое призвание. Но лекарем должен быть человек, у которого это призвание в собственной крови.

— Возможно, я и ошибся, полагая, что врачебная деятельность — это белый халат и чистенький кабинет-приемная, — вдруг ровно стал говорить Мурадин. — Но я свое дело делаю добросовестно и не поглядывая на часы. Но слишком много умников вроде тебя, которые полагают, что работа врача — одно сплошное удовольствие и больше ничего. Навряд ли ты испытывал чувства, которые я испытывал, когда привезли ко мне молодого парня с перитонитом в безнадежной форме и он скончался у меня на глазах, прямо на операционном столе. Тебе ли это понять? И не только тебе. А умничать — все мастера, — Мурадин уже не смотрел на Хасана. Говорил как бы сам с собой, размышлял вслух.

Хасан молчал. Он, казалось, даже пожалел о том, что испортил вечер другу-доктору, с которым до сих пор было так хорошо и весело. И вот проклятая эта взятка или дар, черт бы его побрал. Может, я и в самом деле зря затеял этот скандал, думал Хасан. А окажись на месте этого больного я сам? Конечно, даров сомнительного свойства я бы не стал делать. Но... может, я еще круглый дурак и слишком сгущаю краски. Может, этот больной в порыве, может, в самом искреннем порыве, не нашел ничего, кроме как подложить этого индюка с бутылками. И все же... нечисто. А вдруг он, этот больной, снова попадет в больницу — тогда уже подход и уход за ним окажется другой...

Хасан молча накинул пиджак и вышел на улицу. Он тихо брел по аллее, уже многолюдной и шумной, и пытался проследить весь этот конфликт с самого начала. Жалко было Мурадина. Он сейчас представлял доктора с мокрым лбом и воспаленными глазами за операционным столом, где решалось, жить человеку или не жить. Он, Мурадин, стоял сгорбившись, с окровавленными руками. Да, это, пожалуй, не баранку крутить. Куда крутанул — туда машина и пошла. Вправо — вправо, влево — влево, нажал — остановил. Может, зря весь этот разговор. Может, ничего тут особенного? Подумаешь, возблагодарил его один несознательный тип... Да нет, брат. Один возблагодарил, другой. А третий — нет, не смог или знает, что это — грязно. Что тогда? А если такие подношения станут нормой жизни? Неписаным правилом? Ах, черт, что это я ломаю голову, как будто это мне решать! А кому решать?

Хасан добрел до стадиона. Ворота открыты. Зашел. Непривычная тишина для такого заведения. Хасан сел на скамейку и среди пустых трибун почувствовал себя совсем одиноким и маленьким.

Но грусть прошла. Хасан увидел, как юноша с девушкой примостились где-то там, наверху. Девушка положила голову парню на плечо, и так они сидели, глядя на желтую луну в ясном безоблачном небе. Хасан почувствовал зависть к этому парню. Но вспомнил, что такую зависть называют, кажется, белой. Белой, как платье этой девушки.

Будь здесь Галя, они с ней тоже могли сидеть здесь и вот так же молча смотреть на эту желтую и добрую луну. До утра бы сидели и молчали. Как мало надо для счастья. И как много.

А ссора с Мурадином все никак не выходила из головы. Внутренне не соглашаясь с доводами врача, он сейчас его жалел. А себя укорял. И в самом деле, имел ли он право так грубо и жестоко обходиться с товарищем, которого уважал не только как старшего по возрасту. Вспомнил и тот неприятный разговор с дядей по поводу гостеприимства. Может, я слишком прямолинеен, подумал Хасан. Жизнь-то гораздо сложнее. А может быть, я сейчас ищу какой-нибудь компромисс с собственной совестью...

Юноша и девушка уже не смотрели на луну. Насмотрелись, наверное. Они уже целовались. Ну что ж, все правильно. Чего изучать эту луну, тем более без телескопа, когда кругом теплая ночь и во всем мире они видят только друг друга и больше никого.

Хасану стало неловко: вдруг они заметят его, третьего, совершенно лишнего на этом стадионе.

Третий должен уйти, решил Хасан, и тихо поплелся в сторону общежития. По дороге вспомнил, что он и в комнате — третий.

Он еще долго бродил по начавшей пустеть аллее. А в голове то ссора с Мурадином, то снова и снова Галя.

Хасан встретил в дверях комендантшу. В другой раз и другого она немедленно стала бы отчитывать за позднее возвращение. Но Хасана только ласково спросила:

— Что грустен, Хасанчик? Зазноба, что ли, обидела?

— Да, обидела...

— А ты не волнуйся. Это они сначала так хорохорятся. А поди брось их да к другой — всю ночь подушку будут кусать. Знаю я бабий характер. Только попомни мое слово, нынешние девки — так те все больше гордых и дерзких любят. Не та сейчас романтика у любви. При всех случаях надо быть мужиком. Нежность и эту, как ее, сентиментальность не все принимают.

— Может, вы и правы... — согласился Хасан.

— А ты молод. Столько еще на твоем веку будет девок! И все разные...

— Нет, не будет! — грубоватым тоном ответил Хасан и, сухо попрощавшись, пошел в свою комнату.

Здесь было душно и надымлено. После свежего воздуха улицы смесь табачного дыма с ароматом недорогих духов показалась Хасану особенно противной и какой-то давящей. В комнате сидели Азрет, Мурадин и две девушки.

— О, полуночник явился! Это ваш знаменитый Хасанчик? — высокая и красивая гостья положила сигарету и предложила Хасану свою рюмку: — Наказать юношу! Непременно наказать! — она была заметно навеселе. Хасану с первого взгляда показалось, что ей, этой привлекательной девушке с золотистыми локонами и лучистыми глазами, даже шло легкое опьянение. Но глаза как раз и выдавали. Обрамленные длинными, наверное приклеенными, ресницами, глаза были усталы и невеселы.

— Для начала хоть познакомьтесь, — скучным голосом сказал Азрет.

Мурадин мрачно молчал. Кажется, он и не притрагивался к вину.

— Вот это — Хасан, это — Валя, а это — Галя, — представил Азрет.

— Галя? — переспросил Хасан.

— Ты что, знаешь ее? — спросил Мурадин.

— Нет, не знаю, — ответил Хасан. Он взял рюмку из тонких Галиных пальцев, окинул взглядом сидящих и... поставил рюмку на край стола.

— Весьма многозначительно, — сказал Азрет.

— Юноша снова преподает урок, — добавил Мурадин.

— Молодец, Хасанчик, — сказала красивая Галя и, как младенцу, сунула ему конфету в рот. — Сам не пьет и своих старших отучил. Надо же, еле вымолила у доктора пару глотков коньяка — все остальное из окна он вылил, на клумбу. Варвар! Между прочим, Хасан, я пришла в этот вигвам не из-за твоих друзей — старых, испорченных и потертых, а из-за тебя. Честное слово.

— Чтобы испортить и меня, — пошутил Хасан.

— Ну, мальчики, пора, — сказала серьезная Валя, и красивая Галя стала нехотя собираться. Она ловко обозрела себя в маленькое зеркальце, сделала штрих губной помадой, поправила кудряшку, свисавшую у виска, и, взмахнув тяжелыми ресницами, сказала категорическим тоном:

— Меня провожает Хасан. Ясно?

Оказалось, что Валя жила на втором этаже «образцового общежития», а Галя в так называемом соцгородке.

Хасану не хотелось провожать. Ему хотелось спать. Но он не смел отказаться и пошел с Галей по темной аллее.

— Ты просто прелесть, Хасанчик! — сказала она, поцеловав его в щеку.

«Львица-девица», — вспомнил Хасан выражение Мурадина.

— А вот мы и дома, — сказала Галя, коснувшись пальчиком носа Хасана. — Ну, что остановился?

— Я пойду. Спокойной ночи.

— О господи, я боюсь темного подъезда.

На четвертом этаже Галя извлекла ключи из сумочки и открыла дверь.

— Спокойной ночи, Галя, — вежливо повторил Хасан. — Всего хорошего.

— Хасанчик! Что за глупости. Я до смерти хочу кофе, а одна пить не могу. Входи быстренько, а то все соседи уже, поди, прилипли к своим глазкам. — Она втолкнула Хасана и закрыла дверь. — Посиди здесь, а я быстренько... Она быстро выхватила что-то из шкафа и вышла.

Это была уютная, со вкусом обставленная комната. Коврик над диваном, цветы на маленьком столике, аккуратная книжная полка. И какая-то диковинная маска над телевизором.

Хозяйка явилась, грациозно неся подносик с кофейными чашечками. Теперь она была в пестром длинном халате с глубоким вырезом на груди.

— Не скучай, Хасанчик. Кофе будет подан через три минутки. Я, кажется, чуточку опьянела, но ты, надеюсь, простишь...

Она села в кресло и закурила. Потом встала, погасила люстру и включила торшер. Она сидела, закинув ногу на ногу, и локоть ее касался руки Хасана. И кофе был подан и коньяк, и Хасан опять отказался выпить рюмку. Он смотрел на эту красивую девушку лет двадцати трех и не мог понять, почему она до сих пор одна. Спрашивать не решался.

— Может, потанцуем? — Галя встала и, открыв секретер, включила музыку.

— Танцор из меня, прямо скажем...

— Не беда. Теперь танцуют все, кто мало-мальски может передвигаться на ногах.

Она была ростом почти с Хасана. Галя, напевая мелодию танца, опустила голову на плечо Хасана, и ее золотисто-рыжие волосы коснулись его щеки. Запах волос, музыка, голос хозяйки дома... Хасан чувствовал, как стала кружиться голова и гулко стучать сердце.

Вдруг «львица-девица» повалила юношу на диван и стала неистово целовать. Хасан захлебывался от ее горячего дыхания, но не имел сил вырваться из цепких объятий.

— Родненький мой, я давно заприметила тебя... ну что ты... так холоден ко мне... Хасанчик...

— Галя! Галя! — повторял Хасан и та, другая Галя зримо возникла перед его глазами. Та, с глазами-сливами и единственной в мире улыбкой.

Хасан аккуратно оторвал, вернее, отделил от себя новую знакомую, поднялся с дивана и отошел к окну.

— Не надо. У тебя... у тебя имя такое. Я знаю только одну Галю... прости, ты очень хорошая и красивая. Но так случилось... Я очень ее люблю, мою Галю. Так что...

— Ты мужчина или... — стала приходить в себя «львица-девица».

— Мужчина, мужчина, не сомневайся. Но я люблю ее, понимаешь ты, дуреха. Прости, пожалуйста. Я не виню тебя ни в чем. Но сейчас я еще больше понял, что не могу без нее. Я бы после не смог к ней подойти. Понимаешь?

— Господи, а я-то думала, что таких уже больше нет. Скажешь — не поверят, — Галя застегнула пуговицу на халате и стала поправлять волосы. — Господи, откуда ты взялся на мою голову... — Она подошла к Хасану и, не смея смотреть в глаза, сказала: — Можешь думать обо мне что угодно. Мне остается только завидовать ей. Пусть ей повезет. Она не виновата. Прости, Хасан. И постарайся меня не осуждать. Впрочем, это твое дело. — Она поцеловала Хасана в щеку. — Бог с тобой. А я и вправду думала, что перевелись такие.

— Не надо, Галя. Ты так молода и чертовски красива. У тебя должна быть красивая, ослепительная, я бы сказал, жизнь. Не надо тебе мужчин. Пусть будет один. Он будет счастливым человеком.

— Говори, говори... Был такой. Счастливый. Господи, зачем я опять его вспомнила?

— Не было, Галя, у тебя никого. Только будет. А я пойду. Хорошо? Я честно, от души желаю тебе счастья. Не на один вечер. На всю жизнь. Честное слово, я верю в это. Поверь и ты.

Она стояла, облокотившись о шкаф. Потом, подняв свою красивую голову, проглотив подкатившийся к горлу комок, тихо сказала:

— Ладно, Хасан, иди. Спасибо тебе. Иди. Что стоишь?

— Прощай, то есть до свидания. Спокойной ночи, Галя. Я пойду.

Хасан вышел в прохладную ночь. Та же луна, но с другой стороны неба, густой рой мерцающих звезд на безоблачном небе.

Ну и денек! Хасан был доволен собой. Кто там сказал о главной победе — победе над собой? Ну и денек...

СЛУЧАЙ НА КАРЬЕРЕ

День был как день. Как и много других осенних будничных дней. Несмотря на мелкий дождь, зарядивший с самого утра и, похоже, надолго, работа на карьере шла в обычном темпе. Самосвалы-гиганты один за другим подходили к экскаваторам и, нагрузившись, выворачивали на дорогу к отвалам.

Шли вскрышные работы. Пустая порода залегала на участке мощным слоем: было известно, что придется еще долго перетаскивать этот бесполезный грунт, пока не обнаружится рудное тело.

Хасан подъехал к экскаватору, но замешкался и услышал сзади голос Миши:

— Хасанчик, что там у тебя?

— Ничего особенного! Сейчас отъеду.

— Нажимай, дорогой, а то старички на пятки наступают. Обгонят — со свету сживут своими подначками.

— Ничего, нашим ветеранам проиграть не стыдно! — сказал Хасан. — А где наш юный Муталиф?

— Это и я у тебя хотел спросить. Где-то застрял он, что ли? Увидишь — скажи, пусть пошевеливается. От него тоже зависит и план, и все последствия.

— Хорошо! — сказал Хасан.

Несмотря на скверную, всеми проклинаемую погоду, настроение было приподнятое: Хасан получил от Гали первое письмо. Письмо как письмо, ничего, на первый взгляд, необычного, и говорилось о вещах обыденных, зато заканчивалось оно просто замечательно. Галя приглашала Хасана съездить в Пятигорск. Просто так. Погулять. Он даже не стал себе задавать вопроса, почему именно в Пятигорск? До субботы, правда, оставалось еще целых два дня, но эти долгие дни можно было прожить в сладостном предвкушении исполняющейся мечты. С самого утра неотвязно завладела памятью мелодия незатейливой песенки «По горным дорогам». Хасан то и дело ловил себя на том, что начинает непроизвольно петь вслух ее известные слова:

По го-орным дорогам,

По го-орным дорогам.

Спешите на свадьбу мою...

«Дворники» отметают капельки, густо облепившие стекло. Хасану кажется, что они, эти «дворники», порядком устали и скользят уже с трудом, нехотя, со скрипом. До конца смены оставалось менее часа, и Хасан стал думать о вечере, о Мурадине, об Азрете, который со своей бригадой скоро пойдет на побитие рекорда скоростной проходки. Но больше думал Хасан о письме, и безотчетная тревога нет-нет да и перехватывала дыхание. А вдруг передумает, а вдруг... мало ли какие могут быть «вдруг»...

Подъезжая к отвалу, Хасан еще издали заметил чью-то темную сиротливую фигурку. Кто-то сидел, съежившись, на камне у самого края обрыва и, обхватив руками голову, не то плакал, не то дремал. Подъехав ближе, Хасан узнал Муталифа.

Это был совсем юный, моложе, наверное, даже Хасана, водитель-новичок. Не прошло и полугода как Муталиф, успешно пересдав на первый класс, перевелся на карьер строительного управления. Парень скоро стал всеобщим любимцем. Но дружил больше с Хасаном. И это понятно: говорили — рыбак рыбака...

— Ты что, Муталиф?.. — с тревогой в голосе спросил Хасан, подойдя к парню.

Муталиф повернул голову, но ничего не ответил. Он был бледен и, казалось, крайне напуган.

— Где твоя машина?

— Там, — указал Муталиф, — в пропасти. Полетела туда... — и вновь обхватил голову руками.

— Ты что мелешь, друг дорогой?! — Хасан схватил юношу за плечи и потащил в сторону своей машины. — Что приключилось?

— Туда упала, — сквозь слезы выговорил Муталиф и отвернулся.

Случилось то, чего не случалось со дня открытия карьера. Молодой водитель, как и обычно, подал свой грузовик назад, к краю отвала, и вдруг в момент подъема кузова обнаружил, что, несмотря на то что тормоза были вроде исправны, машина тихо поползла в сторону пропасти. Муталиф судорожно надавил на тормозную педаль и снова рванул ручной тормоз, который и так был достаточно затянут, но неуклюжая громадина уже ухнула задними колесами с обрыва и продолжала, задрав нос, сползать дальше. Муталиф мигом выпрыгнул из кабины и... стал свидетелем жуткой картины. Самосвал, громыхая, полетел вниз, задевая отвесные утесы и опрокидываясь, как игрушечный автомобильчик. Муталиф на мгновенье подумал, что широкий скальный карниз пониже остановит машину. Но под сильнейшим ударом многотонной груды металла был сокрушен каменный уступ, а у машины оторвалось одно колесо, потом кузов, и, уже не останавливаясь до самого дна глухого каньона, уменьшаясь в размерах, неистово стуча и кувыркаясь, разваливаясь на части, погибал на глазах своего молодого хозяина могучий самосвал...

Хасан и не пытался утешить Муталифа, который находился в том тяжком состоянии, когда беда, растерянность и безнадежность разом потрясают душу. И тут Хасан, словно что-то вспомнив, бросился к Муталифу и стал его обнимать и хлопать по спине:

— Братишка, дорогой! Ведь сам-то ты живой, ну машина — что поделаешь... Но сам-то ведь тоже мог туда... Ты живой, черт возьми, это такое счастье, братишка! Ну, не кисни, ведь могло быть в тысячу раз хуже, в миллион раз!

Хасан тормошил Муталифа, колотил его по плечу, словно тот собирался сейчас же уснуть или умереть. Со стороны было похоже, что не машина обрушилась в пропасть, а великое счастье обрушилось на голову молодых парней.

— Клянусь, ты курманлык должен устроить! Есть у родственников бараны или хотя бы индюки? Если нет — купим. Великолепный курманлык сотворим в честь того, что ты уцелел. А машина... жаль машину, но сколько их стоит никому не нужных, бесколесных, ржавеющих под дождем! Железо одно. Металлолом. Главное — ты живой, черт возьми!

Хасан без устали суетился вокруг Муталифа, и тот, в самом деле, начал было приходить в себя, даже слабо улыбнулся. Но скоро он снова впал в уныние. Ведь так ужасна была картина аварии!

На собрание водителей приехали новый начальник карьера и секретарь парткома комбината.

Секретарь парткома, хотя и относительно молод, пользовался давней и доброй славой. Бывший бригадир скоропроходческой бригады горняков считался, как говорили, «из наших». Хотя иные и ворчали, что он якобы приобрел «начальственную» осанку и уж слишком солидную манеру поведения. Может, ему кто-то завидовал, а может, большая власть и на самом деле способна внести заметные изменения в горняцкий характер.

Хасан как член комбинатского комитета комсомола с ним встречался нередко. И каждый раз Залимгерий — секретарь самой высокогорной партийной организации — с ним говорил как с близким товарищем и даже как с давнишним и равноправным другом. «Игра в демократию», думал вначале Хасан, хотя ему было приятно вот так, запросто беседовать с большим партийным руководителем — Залимгерием Унажоковым. Этот по-спортивному худощавый, интеллигентного вида мужчина лет под сорок нравился Хасану еще и не по годам спокойными и умными речами. И речи его не были внешне эффектными, не давили на слушателей, не «играли на публику». Короче говоря, как замечали водители-«старички», мужик хоть и молод, но головаст, хоть не так уже прост, но все-таки свой.

Новый начальник карьера, Николай Митрофанович, которого с чьей-то легкой руки стали называть Митрофанычем, а то и просто Митранычем, был человек крутого нрава. Ценил превыше всего дисциплину: при каждом удобном случае утверждал, что причина всех бед — это расхлябанность и разгильдяйство. И наоборот — основа успеха — деловитость и собранность. С ним никто не спорил.

По праздникам он надевал пиджак с четырьмя рядами орденских колодок и был еще серьезнее, чем в будни.

И все же этот мрачный мужчина, на лице которого даже самая сдержанная улыбка выглядела неуместной, пока еще не снискал особой популярности среди «карьеристов».

Контакт, душевный контакт с нами нужен, а не окрики и грубые придирки, даже если они справедливые, заметил как-то Хасан по своей резонерской склонности: очень уж сильную взбучку устраивал Митрофаныч Зауру перед сменой.

Начальник резко повернулся к Хасану. Измерил его недобрым взглядом.

— Я до тебя доберусь, философ. Ишь ты, «душевный контакт».

— Я не философ. Всего лишь водитель самосвала. Если позволите.

— Это еще надо проверить, какой водитель. Видали его?!

Но Хасан не стал дальше пререкаться с Митрофанычем и удалился, махнув ободряюще рукой Зауру.

...На собрании Митрофаныч сидел за столом с видом прокурора и, нахмурив брови, сверлил взглядом юного Муталифа — «именинника» этого собрания.

Получив слово, начальник высокогорным грифом накинулся на и без того несчастного парня. Митрофаныч яростно доказывал, в какую копейку стране обходится каждая машина. Муталиф в его обличительной речи скоро предстал уже не как водитель, а чуть ли не диверсант, в задачу которого входит истребление дорогостоящей техники. А если это и не сознательно, заметил Митрофаныч, обнаружив, что слишком загнул, так это от никудышней дисциплины, несоблюдения правил техники безопасности, от поведения на уровне хулиганства.

Муталиф сидел совсем согнувшись, и было видно, что он вот-вот разрыдается.

— Страна доверила вам первоклассную технику, — продолжал Митрофаныч, — кровью и потом созданную...

— Это уже демагогия, — сказал Хасан, сидевший в первом ряду с Зауром.

— Что ты там бурчишь, Дадашев? — обратился Митрофаныч к Хасану. — Может, отсюда скажешь свое мнение, чтобы все слышали?

— Скажу, если позволите! — Хасан встал и не спеша подошел к столу президиума. Посмотрел сначала на Муталифа, вид которого напоминал терзаемого угрызениями совести преступника на скамье подсудимых. Потом перевел взгляд на Митрофаныча и Залимгерия.

— У Муталифа не одна вина, а целых две, — начал Хасан.

В зале зашушукались. Все ожидали, что Дадашев будет на стороне несчастного Муталифа. Что с Хасаном?

— Первая, что согласился работать на машине с совершенно лысой резиной. У нас такой порядок: новая резина — передовикам да ветеранам. А молодежь обойдется. Хотя план для всех одинаков, для всех — закон. Вторая вина в том, что он, Муталиф, сам не полетел в пропасть вместе с машиной.

— Что ты хочешь этим сказать? — прервал его Митрофаныч.

— Сначала хочу спросить. Мы знаем вас, дорогой начальник, как геройского танкиста, гордимся вами...

— Я тебе не барышня и комплименты свои брось, — перебил Митрофаныч. — Ближе к делу!

— О вас рассказывали, как вы покинули горящий танк, а потом на новом продолжали сражение. Сильно вас поругали за то, что вы покинули горящий танк, а не остались в нем?

— Ты мне тут божий дар с яичницей не путай! — начал бушевать Митрофаныч. — Будь такие, как ты, на моем месте в тот момент, в штаны наложили бы. Это вы здесь мастера философствовать.

По залу прошелестел смешок.

— Нет, Митрофаныч, не наложили бы, — серьезно сказал Хасан. — Я согласен с вами, что и дисциплина хромает у нас, и с техникой безопасности нелады. Но как член комсомольского комитета требую, чтобы и вы и все, кого это касается, употребляли свою энергию и авторитет для того, чтобы обеспечить машины запасными скатами. Мы не по асфальту ходим. Каждая восьмая машина нашего парка стоит босая под дождем и снегом. Не это ли больше похоже на вредительство? Да, мы выполняем планы. Но какой ценой! Душу вытряхиваем из техники. Из себя тоже...

Митрофаныч побагровел, даже привстал, но секретарь парткома его усадил и что-то шепнул на ухо. А Хасан все говорил, и из зала громко раздавались крики одобрения.

— Ты был как молодой бог, — сказал Заур, хлопнув Хасана по плечу. — Но учти, старика обидел. Не надо было так резко.

Выступающие поддержали Хасана. На некоторое время даже забыли о молодом Муталифе, который теперь заметно воспрянул духом и распрямил спину.

Потом говорил секретарь парткома Унажоков.

Нет, не слишком-то страстной была его речь. Зато чувствовалось, что он знает цену своему слову. Он не стал сломя голову, бросаться в бой, как Хасан. Но по всему чувствовалось, что секретарь явно уважительно отнесся к заботам и тревогам комсомольцев-водителей.

— Должен вам сказать, — закончил он свое слово, — партком одобряет заинтересованное отношение к делу нашего уважаемого Николая Митрофановича, который вполне принципиально и справедливо ставит высокую дисциплину во главу угла. Но, дорогие комсомольцы, даже самая справедливая критика остается пустым звуком, если не будет самого активного участия молодых в насущных вопросах карьера. А что касается молодого водителя, я думаю, будет справедливым дать ему новый самосвал и хорошенько... попросить, чтобы впредь «не ронял» технику в ущелье.

На этом и закончилось это бурное собрание.

— Знаешь, Заур, мне кажется, я чересчур дерзил в адрес Митрофаныча, — сказал Хасан.

— Было немного. Не без того. Можно было со стариком тоном пониже. Какой ни есть, но бывалый и справедливый дядька. Хотя методы и стиль, как говорят, смахивают на казарменные...

«И ЗВЕЗДА С ЗВЕЗДОЮ ГОВОРИТ»

— Ты даже представить себе не можешь, как я счастлив! — Хасан рассматривал Галю, словно после вековой разлуки. А она стояла возле автобуса в синем плаще, в синем берете, и слабый ветер теребил ее черные волосы, ниспадающие на плечи.

— Хасан, прошу тебя: поубавь эти опасные восторги.

— Почему «опасные»? — спросил Хасан.

— Не забудь, что мы находимся в моем городе, где очень много моих родственников и знакомых.

— Ну и что же?

Галя вдруг засмеялась.

— Чего ты смеешься? — удивился Хасан и стал смотреть по сторонам.

— Я вспомнила любимую фразу мамы. Это: «Мужчины глупы от рождения. Но они потому еще мужчины, что неисправимые эгоисты».

— Да, нелегко живется твоему папе, если в его доме принята этакая философия. А почему ты об этом вспомнила?

— Ты напомнил. Знаешь, сейчас в нашем городке жутко скучный сезон. Никаких новостей. А знакомая девушка, укатившая с незнакомым парнем в сторону Пятигорска... Не бог весть какая новость, но для разговоров хотя бы на один вечер — достаточная вполне. При мало-мальски развитой фантазии — это уже пища.

Они сели в автобус, и, когда машина тронулась, Хасан сказал:

— Прости, пожалуйста, «глупого от рождения», но эгоистом он быть не согласен. Я понял, чего ты опасаешься. Однако для местных сплетниц я бы придумал нечто более интересное...

— Например, поездку в Индию? Этого хватило бы, пожалуй, и на неделю для всех моих знакомых. А для родственников — и подольше.

— Тогда считай, что ты моя пленница. Дорогая бесценная пленница.

Галя покраснела и повернулась к окну.

— Смотри, мы едем, а горы медленно ползут за нами...

Хасан наклонился, а Галя, повернувшись, задела щекой его щеку и откинулась на спинку кресла. Она смотрела в окно, но Хасан заметил, как задрожали ее ресницы.

— Да, похоже, — сказал он, положив ладонь на холодную руку Гали. — Горы будто движутся в медленном танце. Только без музыки... А рука почему-то холодная.

— От страха, наверное, — шепнула Галя, — кто знает, что на уме у мужчин.

— Даже если они глупы от рождения?

— И еще злопамятны и обидчивы.

— Ошиблась. Один из этих глупцов просто счастлив и благодарен. Ты рядом на целое мгновение длиною в день.

— Красиво, — заметила Галя.

А Хасан смотрел на ее профиль. На почти русский вздернутый носик, почему-то немного смешные пухлые губы и смуглую шею.

...Хасан давно полюбил этот город у подножья Машука. Здесь было причудливое смешение самых разных архитектурных стилей. Некогда, сотню лет назад, построенные с большой претензией на солидность, небольшие дома сейчас выглядели забавно из-за соседства с высотными стооконными красавцами, снисходительно глядевшими поверх крутоскатных черепичных крыш, подновленных и подкрашенных кирпичных заборов и арок с причудливыми изгибами. Трамвайные звонки, правда, напоминали этим гордым красавцам, что старина еще жива и не утратила своей прелести.

Хасан и Галя прокатились на неторопливом транспорте до Цветника и оказались в самой гуще многоцветной, многоликой и очень веселой толпы.

— Мне нравится со стороны смотреть на отдыхающих людей, а тебе? — спросил Хасан.

— Мне тоже. Они все кажутся большими детьми. Я это заметила еще в Нальчике.

— Люди больше похожи сами на себя, именно когда отдыхают. Они не прикованы к производственным рамкам, которые требуют от одного — солидности, от другого — собранности, от третьего — осторожности. Да здравствует курорт, где все люди — дети! Смотри во‑он на того с мощной шеей и царственной походкой. Непременно директор завода.

— Вот и ошибся, — шепнула Галя. — На руки посмотри — большие и загорелые. Кузнец или даже тракторист.

— А дама, что рядом? Отгадай ее профессию.

— Попробую. Так... Внимательный, почти ласковый взгляд. Очень опрятна, со вкусом одета. Интеллигентна.

— Ну и приметы! По ним немного угадаешь...

— Погоди. Обрати внимание на характерные жесты, походку. Учительница.

— А по-моему, драматическая актриса, — решил Хасан. — Давай обгоним и ближе рассмотрим. Только незаметно.

Когда Хасан и Галя приблизились, незнакомка случайно перехватила уж очень любопытные взгляды молодых и, улыбнувшись им, продолжила разговор со своим собеседником. На груди ее блестел знак летчика-испытателя.

— Ну и ну, — сказала Галя, — такое только на курорте и увидишь... А все же ты проиграл.

— Так не учительница же!

— Она «учит летать самолеты». А ты — «драматическая актриса». Покупай две порции «пломбира» с изюмом и двойным сиропом. Вот и кафе рядом.

— Что ж, я согласен. Уютное кафе. Вообще тебе повезло. Я буду каждое утро приносить тебе мороженое в постель.

— Смотрите на него! Ну и самоуверенность! Кстати, в постель, говорят, подают кофе, а не мороженое. Я бы возненавидела мужчину, который вообще встает раньше жены. И заискивает перед нею.

— Вам не угодишь. Может, ты против равноправия мужчин и женщин? Даже если кто-то из женщин летчик-испытатель?

— Я против того равноправия, при котором муж хозяйничает на кухне или стирает наволочки. Пусть он будет немножко выше своей жены, умнее, сильнее, образованнее. Пусть будет даже, как бы сказать... властелином.

— Ого! Я не узнаю тебя, Галя. Это у тебя от холодного мороженого.

— Я ведь вижу, как у нас дома. Мама много говорит, спорит, доказывает. Но чаще всего дело решается именно так, как скажет мой немногословный отец. И все же это не значит, что он не любит ее. Что прекрасней невысказанной, ненавязчивой любви горца! Помню, заболела мама. Он ходил в больницу каждый день. Я видела, как он переживал. Как радовался, когда маму выписали. И все это было лучше тысячи раз повторяемого «люблю».

— Может, ты и права. Но так или иначе я сейчас закажу шампанское и провозглашу тост за мужчин, за их всесилье и господское положение.

— Я не люблю вина.

— Это мне решать, кто что любит. Мы будем пить шампанское, а вы, женщина, извольте слушаться и повиноваться. И в самом деле, от равноправия один разброд и неразбериха. Шампанского и шоколада! — Хасан так громко говорил, что его услышали и за соседними столиками.

— Ты переигрываешь, Хасан! — предостерегла Галя.

— О женщина, вы позволили себе сделать мне замечание! — нахмурил брови Хасан.

— Успокойся, Хасан. Мы же говорим о правах мужчин и женщин в семейном плане.

— Я это понимаю в более широком э... аспекте. А вы возьмите ваш бокал и радуйтесь жизни. Я добр, щедр, великодушен. Пользуйтесь этим.

— О мой повелитель, я рада принять бокал из вашей сильной руки, — шепнула Галя.

— Так бы и давно, — сурово ответил Хасан. — Ну что, получается!

— Мне даже стало страшновато.

— Ну вот, опять не угодил...

Косые лучи солнца освещают узкие улицы старого города. Прогромыхал очередной трамвай. На остановке остался только юноша с цветами в руках. Он держит цветы почему-то за спиной и с гордым видом вышагивает по площадке, поглядывая на часы — то на свои, то на те, которые висят на металлическом столбе... Но она не пришла — прибежала. Вся — сиянье, радость, юное ликование и стремление объясниться по поводу опоздания. Но юноша не слышит ее. Он неловко вручает цветы, и от былой мрачности — ни следа.

Хасан и Галя пошли по тенистой аллее. Потом свернули на уютную и тихую площадку, в глубине которой стоял бронзовый бюст мятежного поэта. Хасан здесь бывал и раньше. И каждый раз гордый лик поэта виделся ему как-то по-новому.

В стороне от людской суеты, в тени могучих деревьев Лермонтов казался порой задумчиво-грустным, порой мечтательно-нежным. Взгляд его был устремлен туда, «где за тучей белеет гора», в сторону вершинных снегов, воспетых им, одушевленных поэтическим словом человека, родившегося вдали от гор Кавказа.

...Что же мне так больно и так трудно,

Жду ль чего, жалею ли о чем, —

продекламировала Галя, не отводя взгляда от человека, который так полюбил ее родину и гордо встретил смерть на земле ее предков.

— Как живой, — прошептала Галя. — Кажется, я слышу его голос. Он печален...

— Скорее гневен, — Хасан видел, как закатные лучи коснулись широкого лба поэта, и лицо Лермонтова приобрело уже иной вид.

— Ну что ему стоило в тот страшный вечер сказать Мартынову: «Нет, не буду стреляться. Я так молод и еще так много предстоит сделать».

— Нет, не мог он этого сказать. Это был бы уже другой Лермонтов. Совсем другой...

«В небесах торжественно и чудно...» А роковая пуля в пистолете Мартынова уже наготове...

«Спит луна в сиянье голубом...» А гордую грудь поэта заливает кровь его мятежного сердца...

Хасан и Галя шли молча. И все казалось им в небесах торжественным и чудным. Поэт подарил им небеса именно такими. А вскоре и «звезда с звездою» заговорила...

Машук, эта гигантская зеленая пирамида, в вечернем небе казался огромным медведем, который после суетного дня, наконец, прилег отдохнуть. То там, то здесь на его склонах загорались огни. А первой вспыхнула звездочка света на самой его вершине.

Маршрутный автобус, натужно ворча, преодолел подъем, и вдали показалась фиолетовая гряда Главного Кавказского хребта.

Галя положила голову Хасану на плечо. А он беззвучно целовал ее волосы. Он был счастлив. Его сильное плечо было опорой для той, которую он любил, без которой он уже никак не представлял своей жизни, своего высокого счастья.

КАК ВАЖНО «ВОВРЕМЯ УЙТИ»

— Здравствуй, солнцеподобная, ликом своим лучезарным ослепляющая несчастных правоверных! Как поживаешь, хранительница порядка и очередности в священном директорском предбаннике? — приветствовал Хасан секретаршу директора совхоза, «дяди Хамзата». — Э, да ты, я вижу, успела отчекрыжить свои медовые косы, некогда помутившие мой ум...

— Спасибо, юноша, но твои слащавые комплименты, как всегда, начинаются с халвы и так несносно заканчиваются перекисшим тузлуком, — отвечала «солнцеподобная». — Но я на тебя, сам знаешь, не могу обидеться. Грех на таких обижаться.

— Постой-постой, луноликая, ты очень хорошо сделала, укоротив свои тяжеленные, хотя и очаровательные косы. Просто замечательно! Я вижу перед собой, правоверные, саму Одри Хёнберн в кавказском исполнении...

— Ну хорошо-хорошо, — сказала секретарша, обозревая только что накрашенные ногти. Затем встала и отвесила Хасану церемонный поклон, подняв на него взор черных с поволокой глаз, похожих на глаза годовалого теленка. — А ты, Хасанчик, уже того, возмужал, в плечах раздался, стал настоящим джигитом, клянусь единственным братом. Ты ли это, бывший Хасанчик, тот самый, подобный некогда недожаренному лакуму?

— Это ты, сестрица, конечно, загнула. Никогда я таким не был. Но я не обижаюсь на тебя. Грех на таких обижаться.

— Нет-нет, передо мной настоящий джигит с обликом неистового абрека. Клянусь единственным братом. Хасанчик, милый, век не забуду твоей доброты, если найдешь мне в вашем городе хорошую, чистую, солидную, не очень утомительную, и, конечно, денежную работу. Ты же знаешь, чего мне надо? Культурной жизни мне надо!

— Знаю, сестричка, знаю, в чем еще немало ты нуждаешься. Клянусь твоим единственным братом.

— Точно! Ты такой понятливый и умный. А этот новый такой придирчивый, такой занудливый, просто житья нет. Помню золотые времена при твоем дядюшке. Вот была жизнь! Уважение... Доброта...

— Что ты, о чем ты говоришь? О каком «новом» ты говоришь, куда вы дели моего любимого дядю? Что с ним случилось?

Хасан бросился к черной дерматиновой двери, но секретарша оказалась более проворной и преградила ему путь.

— Постой-постой, друг мой сердечный! Отошли те времена, когда ты мог входить сюда так же просто и свободно, как в отцовский двор. Теперь все иначе. Я выберу момент, доложу о тебе. А ты посиди там на стульчике.

— Хватит морочить голову! Скажи, где мой дядя? Что с ним стряслось? — начал нервничать Хасан.

— Твой дядя, Хасанчик, теперь бригадир. А здесь — другой дядя. И он директор. А дядя Хамзат теперь командует огородницами. И, кажется, совсем об этом не жалеет.

— А за что его выгнали?

— Вот и ты туда же! Заладили все: за что выгнали, за что выгнали! Да поймите вы: никто его не выгонял. Сам ушел. По своей доброй воле. Более того — настоятельной просьбе. По райкомам, райисполкомам ходил. Просил, уговаривал. Неужели это первый в мире случай, когда директор сам, добровольно переходит в бригадиры? Я понимаю, с такой должности чаще выгоняют или повышают. Но, — девушка так возмущалась, что Хасан решил дальше ее не мучать, пойти к дяде Хамзату домой и самому узнать из первых рук, что мол и как.

Почему же ему дома ничего не сказали? Думали, наверное, сам знает? Но ведь Долина Ветров — это не Состар, и сельские новости туда не так скоро доходят.

«Бригадира огородниц» дома еще не было. Жена его радушно встретила Хасана, усадила дорогого гостя и начала суетиться вокруг стола, чтобы достойным образом угостить любимого племянника мужа.

— Дорогая невестка, оставь свои хлопоты и скажи, где до сих пор гуляет бывший директор?

— Да должен, пожалуй, скоро прийти, — неуверенно ответила она. — Правда, часто задерживается. Нет ему покоя и на новой работе. Думает, что еще молод, совсем мальчишка — заботиться о своем здоровье еще рано. А врачи-то ведь не зря предупреждали, чтобы берег свое немолодое сердце.

Наконец, у веранды дома раздалось знакомое кряхтение. Лицо новоявленного бригадира было чем-то озабочено. Но, увидев любимого племянника, Хамзат шумно оживился и засиял, что солнце, выглянувшее из-за облаков. Весело и торжественно поздоровался.

— Здравствуй, друг ты мой, рабочий класс! Как поживаешь, славный могильщик мирового капитализма? Что-то я не обнаружил в газетах вдохновенного рассказа о трудовых подвигах Хасана Дадашева.

— Скоро обнаружите. Пишется тот очерк. Но кому как не тебе, тамада, знать, что я не из тех, кто ищет славы. Пусть она сама меня поищет.

— Молодец, джигит, молодец. Вижу, ты твердо стоишь на своих позициях, — хитро улыбнулся Хамзат.

— Я-то своих позиций не уступаю, но у вас тут, говорят, произошла смена кабинета и директор был вынужден освободить свое любимое кресло? Информация получена из достоверных источников. Что же случилось, дядюшка? Если это не повредит твоему престижу, поделись тайной.

Но дядюшка крутил головой, беззвучно смеялся и отвечать на вопрос не хотел. Он явно пытался уйти от нежелательной темы.

— Значит, сокрушаем вековые скалы и из недр извлекаем, как у вас называют, «звездный металл»? Хорошо и интересно у вас. Взорвал — эффект. Погрузил и выгрузил — тоже грохот, тоже эффект. И все видно, как на ладони. И всех видно. Трудяга ты или лапша переваренная. Все у вас ясно и просто.

— Это, дядюшка, со стороны так «просто». Но могу я все же спросить, почему некоторым товарищам надоедает руководить хорошим совхозом? Просторный кабинет с полированными столами и мягкими креслами, автомобиль с полированными опять же боками и мягкими тоже сиденьями — так и быть, посчитаем пустым тщеславием. Но родное хозяйство... Или кое-кто решил удивить мир — смотрите, правоверные, какой я чудной!

— Глупый ты, юноша, глупый, — вздохнул бывший директор. — Никого я не собирался удивлять. И вообще, думаю, сейчас не так-то легко удивить мир. Скорее, я сам удивился. Никак не ожидал, честное слово, что слова «выгнали», «убрали», «спихнули» пристанут к моему имени, как репей к хвосту одного благородного животного. Я, конечно, понимал, что мое решение кого-то заинтригует. Но не более того. Однако эффект превзошел все мои ожидания. Вот видишь, эффекты случаются и в нашей тихой сельской жизни.

— Я тоже в стане сильно заинтригованных. Вернее сказать — потрясенных. Многое мне неясно...

— Трудно, юноша, объяснить это двумя словами. — Стареющий Хамзат нахмурился, положил тяжелые руки на стол и стал их внимательно разглядывать, словно они должны были помочь ему ответить на нелегкий вопрос. Подумав, он резко вскинул голову и в упор посмотрел на Хасана. — Я скажу, а ты постарайся внимательно выслушать мои слова. Кто знает, может, через много лет они тебе вспомнятся. Друг мой, Хасанчик, очень важно, чрезвычайно важно — уйти вовремя. Нельзя ждать, пока тебя начнут подталкивать в спину. Уйти добровольно, сохранив достоинство. Даже не столько уйти, сколько уступить. Это совсем не просто, но необходимо — и для себя, и для своего окружения. Надо вовремя определить, когда арба следующего за тобой пошла быстрее, а твоя мешает ей, занимая колею. Его конь грызет удила, а твоя рабочая лошадь, хотя и тянет еще неплохо, но подумывает, как бы ей передохнуть, да травки у обочины пощипать...

— Значит, чувствуешь затылком горячее дыхание нетерпеливого соперника?

— Не соперника, а преемника. И чувствует это не каждый, хотя тут нет ничего сложного. Надо просто не переоценивать себя. И если ты руководитель, то должен знать и помнить, что рядом со словами «мудрость и опыт» соседствуют слова «молодой задор и энергия», «инициатива, энтузиазм, обостренное чувство нового». Я, друг мой, немало сил потратил, чтобы совхоз наш встал в число, как говорится, передовых. За успехи хвалили передовиков, за огрехи — поколачивали меня. Но главное — шли вперед. Иногда и спотыкаясь.

— Но ты же, тамада, еще не устал. Разве нет руководителей значительно старше и... как бы сказать, менее незаменимых, чем ты?

— Как ты не хочешь понять! — махнул рукой Хамзат. — Впрочем, объясню тебе все на живом, как говорится, примере. В городе недавно провожали на пенсию весьма влиятельного и высокопоставленного товарища, которому уже было недалеко до семидесяти. Так, мол, сказали, и так, отдыхай, дорогой товарищ, парковым озоном дыши, с внуками играй, санатории посещай, продолжай жить дальше. Сохранили ему ряд завидных привилегий, дабы адаптация проходила без резких поворотов. А он, разнесчастный, вдруг как взбунтуется, как занервничает, да как пошел письма в высшие инстанции сочинять! И все чтобы оставили его на месте, в насиженном и привычно-нежном кресле, в родном кабинете с кондиционером, при сердцу близком автомобиле с верным шофером. Болезненны и другие факторы. Например, человеку, многие годы привыкшему сидеть в лучезарном президиуме, предстояло теперь тихо опуститься в домашнее кресло. Это было для него так же мучительно, как неловко знатному джигиту пересаживаться с чистокровного скакуна на, извините, того ушастого, который и ста́тью не вышел, а уж резвостью никогда не блистал. И чем все эти демарши кончились? А тем, что неосмотрительно возмущенный товарищ потерял уважение, с таким трудом нажитое за долгие годы.

— Зыбкое, видно, было уважение, — решил Хасан. — Слыхал я про этот невеселый случай. И до нашего городка дошла эта история. Ясное дело, высокопоставленному товарищу пришлось туговато. Столько лет сотни людей здороваются с тобой, подчеркивая твой недосягаемый авторитет, и вдруг — на тебе: «Ступай-ка, милый, домой, смотри «В мире животных», попивай чаек. Да не сильно крепкий, а то не сможешь потом спать». Незавидная, что бы там ни говорили, участь!

— В чем-то ты прав, Хасан, — сказал Хамзат, задумчиво вздохнув. — А я вспоминаю давно минувшие годы. Когда в селе нашем был один-единственный человек с высшим образованием — завуч нашей школы. Так мы на него, как на пророка, смотрели. А сколько сейчас у нас таких пророков — отличных мастеров своего дела: врачи, учителя, агрономы, зоотехники. Воспитательница в детском садике и та... А библиотекарь? Она училась, между прочим, в Москве. А инженер-механик наш чего стоит!

— Оставь, тамада, эту статистику. Тут в общем все правильно, так и должно быть. Но меня интересует наш конкретный случай. Наш совхоз. Не слишком ли ты переоцениваешь своих желторотиков с университетскими дипломами? Особенно этого Мурата, которого водрузили на твое место? «Директор совхоза», который и бриться-то научился совсем недавно.

— Во-первых, я сам его выдвигал. Во-вторых, его поддержал почти весь поселок. В-третьих, районное начальство одобрило его кандидатуру. Пять лет назад сей юноша закончил Тимирязевскую академию. Как главный агроном этот парень мне понравился своей настырностью и ученостью. Говорю ему однажды: «А не мог бы товарищ главный агроном сказать, как бы он предложил организовать дальнейшее житье-бытье нашего поселка в плане экономическом, социальном и вообще». Он улыбнулся моему такому не по-ученому сформулированному вопросу, но понял меня хорошо. Сделал вид, что крепко задумался, будто считает вопрос мой невероятно сложным. А я ведь понимаю, что мой главный агроном и сам не мог не думать о перспективах нашего развития — просто самолюбие мое щадит, хитрюга. «Дай, говорит, мне месяц на размышление, директор. Я попробую, тамада, составить план социально-экономического и культурного развития совхозного поселка. Мы с председателем сельсовета пригласим еще и архитектора... Уж если браться за дело, так по-современному».

Парень сдержал слово. А это, брат, главное качество настоящего мужчины — верность данному слову. В назначенное время собрались обсуждать этот план на будущие годы. Немало было споров, даже насмешек. Но все были вынуждены согласиться, что пути ускоренного развития нашего хозяйства и преобразования поселка в образцовый — возможно даже и для завтрашнего дня — агрогородок намечены смелые и верные.

— Хороший фантазер у вас этот Мурат, — сказал Хасан, слегка завидуя новому директору.

— Вот таких-то нам порой и не хватает, друг мой. Хороших фантазеров, умеющих намного дальше своего носа смотреть. Я понял, что этот молодой специалист значительно дальше и четче видит, чем я. И полон страстного желания перевернуть земной шар. И, конечно, он грамотнее меня. Словом, ученый товарищ. Не думай, что мне было очень приятно это сознавать. Зато он часто со мной советуется, — последние слова Хамзат произнес с нескрываемым удовлетворением. — Доверяет, значит. Уважает и знает, что успех дела еще, как говорят журналисты, в «живой связи поколений». Понимаешь, Хасан?

— Как не понять, — вздохнул Хасан. — А скажи, тамада, как принимает новый директор гостей из района? Соблюдает ли он «незыблемые обычаи горского гостеприимства»?

Дядя Хамзат недовольно покачал головой. Крякнул и сморщился. Потом громко рассмеялся.

— Этот прохвост Мурат и в этом деле оказался новатором. Всех гостей угощает в совхозной столовой. По меню, с механизаторами вместе.

— И довольны они?

— Механизаторы? — усмехнулся дядя.

— Нет, гости. Высокие гости.

— Стали привыкать. Зато наши пищевики лезут вон из кожи. Гости ведь могут нагрянуть в любой день. Словом, все в порядке. Как-то спросил меня этот молокосос, какой, мол, сорняк опасен более других. Обиделся я, но ответил. А он говорит — нет. Самый опасный сорняк — это расточительство. А сам все считает, считает... Любит человек считать. А я, знаешь, полюбил этого человека.

— Мне тоже, пожалуй, начинает нравиться ваш новый директор. Но твой поступок, экс-директор, — не рядовое явление, может быть, даже подвиг, — не то в шутку, не то всерьез сказал Хасан.

— Никакой не подвиг. Самый нормальный шаг. Веление времени, как говорится. Нельзя сейчас иначе, если хочешь хотя бы сохранить к себе уважение. Не конъюнктурное, а настоящее, — Хамзат повернул голову в сторону хозяйки, которая с озабоченным лицом, словно что-то искала, ходила из комнаты на кухню и обратно. — Душа моя и лучшая часть моего сердца, если ты решила морить нас голодом, так и скажи. Послушай, Хасан, мне что-то начинает казаться, что директора совхоза твоя сноха лучше потчевала, чем бригадира. Или мне так кажется? — Хамзат сделал невинное лицо.

— Нет, мужчина, ты просто стал нетерпеливей, да и аппетит, слава аллаху, стал вроде бы лучше. Пешком стал больше ходить. Оттого, наверное.

— А все же есть в этом доме что-нибудь поесть? — повысил голос Хамзат. — О женщина, если бы твои дела были так же насыщенны, как речи.

— Потерпите, мужчины, и аллах вознаградит вас за ваши муки ровно через десять минут.

— А каково на новой работе? — спросил Хасан.

— Пока трудно сказать что-то определенное, — задумался Хамзат. — С планом, надеюсь, справимся, только вот с тарой имеются проблемы. Но, скажу тебе откровенно: став бригадиром, я обнаружил несколько, как бы это сказать, рациональных способов увеличения урожайности корнеплодов. Я еще раз основательно потолкую с агрономом и, наверное, предложу что-то интересное.

Скоро на столе задымилась вареная индюшатина, и дядя Хамзат весело подмигнул любимому племяннику...

Хасан смотрел на загорелый, с множеством глубоких морщин высокий лоб бывшего директора, на почти белую и совсем теперь уже реденькую его шевелюру и пытался представить себе того молодого парня с орденскими колодками на выгоревшей гимнастерке, который стоял у истоков становления родного совхоза да и всего поселка. Сильно, наверное, изменился дядя Хамзат. Только вот взгляд его карих глаз, быть может, остался тем же. И задумчивым, и хитроватым порой, и строгим, но всегда беспредельно честным и добрым.

«МОЕ ГНЕЗДО, ВНОВЬ ПРЕД ТОБОЙ СТОЮ»

И в очередной приезд Хасану показалось, что родной Состар опять уменьшился в размерах. Улицы стали теснее, дома приземистее и даже склоны гор по обе стороны поселка и те вроде бы снова немножко сомкнулись. Раскидистое ореховое дерево, посаженное еще в «честь рождения брата Магомета», будто съежилось, а калитка выглядела совсем какой-то детской. Хасан входил во двор, опасаясь, что заденет головой свежевыкрашенный наличник этой калитки.

Хасан уже не удивлялся впечатлению, которое производил на него «старый Состар». Он решил, что мир поселка, мир его детства, уменьшается зрительно оттого, что его, хасановские, дни проходят на заоблачной высоте, откуда видны обширные пространства — до самых дальних горных вершин, в одну сторону, и до еще более отдаленных равнин — в другую.

Хасан впервые заметил, что его мать постарела. Только сейчас он по-настоящему разглядел серебристые пряди волос и мелкие морщинки у глаз и уголков губ.

Хасан пытался пальцами разгладить эти морщинки, но ничего не получалось.

— Пожалуйста, мама, постарайся не стареть: тебе еще рано.

— Что ты, мальчик. Это неизбежно. Когда младший сын вдали от материнского взора колесит по опасным горным дорогам, это неизбежно. Да и вообще не зря ведь сказано: думы матери — о сыне, думы сына — о вершине. А ты похудел, осунулся. Может, тревога какая в сердце? Может, опасная работа измучила? Когда я услышала, что там у вас машина упала в ущелье, чуть с ума не сошла. Слава богу, быстро выяснилось, что и как.

— Не бойся, мама. Со мной ничего не случится. Там вовсе не опасно. Люди там работают хорошие, заботливые. Скажи лучше, как вы тут? Отец-то, наверное, еще в поле?

— Мы живы, здоровы. У отца сейчас, сам знаешь, горячее время. Орден ему дали. Так он теперь еще больше хлопочет, суетится. Второй, наверное, хочет заработать.

— Вот молодец! — оживился Хасан. — По правде сказать, я тоже могу кое-чем похвастать. Привез грамоту почетную. Не густо, но за короткое время это тоже кое-что.

В это время, на лету скидывая плащ, вбежала Света.

— Хасан, господи, ты уже совсем... О, да ты тоже с наградой! Ну, братец, я горжусь тобой. Мама, он точно прославит доблестную фамилию Дадашевых. Я всегда говорила!..

— Нет, не говорила. Это я говорил, — усмехнулся Хасан. — Ну, а как там дела у лекарей? Как у хирурга — гордости всей династии?

— Знаешь, Магомет стал какой-то нервный. С начальством своим ссорится. Может, зазнался, а может...

— Просто завидуют ему, — сказала мать и пошла на кухню.

— Нет, Света, ему просто пора жениться, — серьезным тоном сказал Хасан. — Неужели у него нет девушки? Ты-то, сестричка, должна знать.

— Да что-то я не замечала, чтобы он кем-нибудь особенно интересовался. Все больше журналы читает. Даже иностранные. Методы лечения в Состаре, видите ли, ему не нравятся. Отстаем от жизни. Он тоже вроде тебя — неугомонный. Народ его любит. Из других сел даже привозят больных, чтобы он оперировал. А для успеха, по-моему, надо, чтобы и начальство тебя любило и поддерживало.

— Тесно ему в сельской больнице. Он ведь считает, что универсальный хирург не может быть хорошим. Узкая, говорит, специализация нужна.

— Легко сказать. Их всего-то в больнице двое. Специализация — это в большом городе. А для Состара хирургическая клиника — абсурд. Если каждый будет специализироваться, кто лечить-то будет?

— Какие вы все умные, — начал сердиться Хасан. — И главный врач ван наверное, рассуждает по-твоему. А человеку хочется, чтобы конкретное дело было, конкретная цель. Чтобы постичь это дело до глубин. Вот уедет Магомет в аспирантуру — посмотрим, что запоют твои консерваторы в белых халатах... А вообще-то его надо женить.

— Чего ты заладил: женить да женить! Сам, наверное, хочешь жениться, а старший стоит на пути? Мама, — обратилась Света к матери, которая зашла и поставила на стол айран и лакумы, — тебе не кажется, что у младшего из Дадашевых какие-то личные планы?

— Брось, Света, свои глупые разговоры, — обиделся Хасан. — О моих планах узнаете в свое время.

— Когда они будут уже не планы, а действие, — не могла угомониться сестра. — Впрочем, сейчас это модно: здравствуйте, это моя, так сказать, жена. Маме несут холодную воду. А то и лекарство. Пана в гневной растерянности... Стрессовая ситуация.

— У нас так не будет, успокойся. А тебя я просто продам. За сносный калым. И расписку с жениха возьму, что не вернет тебя обратно.

— Если я тебе надоела, Хасанчик, прямо так и скажи. Но учти, я сначала должна увидеть свою невестку, получить от нее соответствующий подарок — сый — и только тогда...

— И тебе не стыдно об этом говорить при маме?

— Она свой человек, — сказала Света, обнимая слегка обеспокоенную мать. — И вообще ты первый начал этот разговор. Так что, Хасанчик...

— Какие же вы еще глупые. Взрослые, а глупые, — с довольной улыбкой сказала мать, внимательно следившая за перепалкой своих младших.

Она знала своих детей со всеми их слабостями, склонностями, чувствовала сердцем их волнения и заботы. И тем сильнее ее волновало их будущее, их жизнь, которая вообще-то лишь начиналась. Она никак не могла избавиться от какой-то подспудной тревоги, которая жила в ней постоянно. Она знала ту истину, что малые дети — малые хлопоты, большие дети — большие хлопоты. И несмотря на то, что дети росли под мирным небом, не видя нужды и трудностей, которые ей самой пришлось пережить, сердце материнское все же не знало покоя. Что их ждет? Какие испытания предстоят? А более всего ее тревожило то, что младший сын жил вне поля ее зрения, под другой крышей, и работал там, где, по ее понятию, множество самых неожиданных опасностей.

Хасан обо всем этом не думал. Ведь он был молод, самоуверен и не ждал от жизни никаких неприятных сюрпризов.

Хасан пошел к знакомому роднику, который почему-то остался в его памяти одной из самых главных достопримечательностей Состара. Здесь он крутил зимой юлухайнук из воловьего рога, а летом на зеленой лужайке без устали гонял с друзьями мяч, изредка ввязываясь в драки.

Пониже родника Хасан заметил женщину, которая возилась с какими-то шерстяными вещами. То ли стирала, то ли полоскала. Приблизившись, узнал Зухру. Ту самую чернокосую и неприступную Зухру, в которую был влюблен и разлука с которой оказалась так тягостна. Сейчас Хасан сам удивлялся этим детски-наивным и все же прекрасным, как детская сказка, чувствам. Как давно это было и как недавно! Перед ним сидела у ручья на камне молодая, но заметно повзрослевшая и усталая Зухра.

— Здравствуй, Хасан, — ответила она на приветствие бывшего школьного друга. — Давно тебя не видела. И не сразу узнала. Ты так возмужал. В гости приехал?

— Да, Зухра. Вот повидался с родными и очень рад, что встретил и тебя. Хотел бы увидеть и друга — толстяка Махмута. Но с тех пор, как он уехал покорять Сибирь, я получил от него только одно письмо. Верно говорят: с глаз долой — из сердца вон. Ты-то как? Я думал, ты уже...

— А я никак, — прервала его Зухра. — Мне остается повторить путь, тысячекратно пройденный другими горянками. Кончила школу, кончились мечты, иллюзии, наивные планы. Кончились розовые сны и наступило будничное пробуждение.

Голос ее звучал печально, печальны были и ее некогда искрящиеся весельем глаза. Правда, она, как и раньше, старалась держаться независимо и гордо.

— Судьба горянки написана на ее роду, — продолжала она, отжимая белый шерстяной свитер и время от времени вытирая вспотевший лоб. — Родилась, подросла, а потом работай и жди, пока не увезут тебя в чужой дом. Там тоже работай, рожай детей и старей, пока не помрешь.

— Зухра, извини, но у тебя сейчас плохое настроение. Ну, не поступила учиться. Потом успеешь. Я ведь тоже...

— Нет, у меня другое дело... Ты — мужчина. Сам решаешь свою судьбу. А мне сказано, что я должна вязать, накопить денег, да побольше, и ждать своей судьбы. Видишь, как просто. Куча денег. Что ни шаль или свитер — деньги. Я больше зарабатываю, чем любой механизатор в совхозе. И отец доволен, и мать довольна, и старший брат — тоже. В доме полный достаток, пальцы мои в золотых кольцах, стены моей комнаты завешаны коврами... А мне иной раз умереть хочется. Все мне противно. Жизнь идет стороной, а бывшая школьница, голова которой была полна самых радужных планов, стала в общем-то рабыней. Птичка в золотой клеточке, наглухо закрытой. Чирикай себе и радуйся, что клетка из дорогого металла.

На глазах у Зухры появились слезы. Опостылевший шерстяной свитер она швырнула на землю и, глубоко вздохнув, подошла поближе к Хасану. Она, молча, некоторое время будто изучала его лицо, затем улыбнулась:

— Ты прости, Хасан, что навеяла на тебя тоску. А вообще хорошо, что высказалась. Мне тут просто некому поплакаться, нет никого, кто хоть мало-мальски понял бы... Высказалась, и стало легче. Правда, иной раз себя уговариваю — чего, мол, хныкать? Обута, модно одета и здорова. Ну что еще надо?..

— А вот уговаривать себя не стоит. Неискренне это и фальшиво. Брось ты свое рукоделие. Ты была лучшей в классе. Не теряй времени. Шерсть и спицы — не для тебя. Пропадешь, Зухра. Поступи на работу, а потом — учиться. Мы все завидовали твоей голове. На кой черт все десятилетние старания, если в конце — пара спиц и нескончаемый однообразный клубок шерстяной пряжи. Теперь с голоду никто не пухнет. Прояви волю, Зухра, топни ножкой, громко скажи свое слово. Иначе пропадешь. Не будь такой бесхребетной. К интересной жизни есть тысячи путей...

— Ты такой умный и решительный. Ты знаешь свою цель. Тебе легче. Сказано — мужчина.

— Какая там цель! Я ее только ищу. Ищу вовсю, настойчиво. Верю, что найду. Потому и интересно. А тебе мой совет — закрывай свою вязальную фирму. Будешь этим ремеслом так, изредка заниматься. Между делом. А хочешь — приезжай к нам в Долину Ветров. Сколько там на фабрике толковых, вроде тебя, девчонок! Живут полной жизнью. Весело и содержательно живут. Ломай, Зухра, свою золотую клетку, пока не зачахла в ней.

— Живем в условиях равноправия, а на деле...

— Да брось ты эту унылую теорию! Я уже слышал, что мужчина — это мужчина, а женщина — это женщина. Не прикрывай свою нерешительность всякими заплесневелыми «истинами».

Хасан говорил так страстно и взгляд его был так яростен, словно он тянул несчастную девушку из трясины коварного болота.

Впрочем, так оно и было.

То ли здесь сыграла свою роль память о первой, почти детской любви, то ли жалость к девушке, так рано разочаровавшейся в жизни, но Хасан никак не хотел допустить, чтобы Зухра погрязла в этой затхлой мещанской трясине. Он сейчас вдруг понял, что если Зухра найдет свое счастье, то и он испытает чувство огромной радости.

ЗНАКОМСТВО С БУДУЩИМ РОДСТВЕННИКОМ

— Добрый вечер, старички! Заждались меня? — Хасан поставил разбухшую сумку на стол.

— Добрый вечер, племя младое и немножко знакомое, — ответил Мурадин, откладывая журнал. — Чем это ты так возбужден? С продавщицей слив по дороге встретился?

— У него новый год наступает, — объяснил Азрет, открывая Хасанову сумку и извлекая оттуда банку с айраном.

— Может, день рождения, ты хочешь сказать? — спросил Мурадин. — Предупредил бы — шоколадку купили бы.

— Почти что так, — сказал Хасан. — Это похоже на день рождения. С завтрашнего дня наша бригадная фирма работает в счет будущего года. Уловил? Племя младое, то есть комсомольско-молодежное, еще не то скажет. Оно заставит себя уважать. Держитесь, старые хрычи, мы потрясем не только карьер.

— Да, избытка скромности вы не обнаруживаете, — заметил Азрет. — Не со старичками надо тягаться, а между собой нужно меряться силой.

— А мы тут ни при чем. Ветераны карьера что ни водитель — то орденоносец, сами затеяли эту тяжбу, то есть соревнование отцов и детей. Еще точней: трудовое соперничество поколений. А дети взяли и проявили такую невежливость. Годовой план на два месяца и целую неделю раньше. Сам Митрофаныч вручил вымпел нашему бригадиру и сказал: «Берите, вы его заслужили, и я ничего не могу с этим поделать. И критику вашу помню, и резину свою получите. Обещали в первом квартале полностью обеспечить. Только не зазнавайтесь. У ветеранов пороху еще много. В общем, черт с вами...» Так и сказал. А сам такой довольный. По глазам было видно.

— Я рад за тебя, Хасанчик, — сказал Азрет, наливая айран в чашки.

— Я тоже поздравляю тебя с днем рождения, то есть с Новым годом. Может, и в самом деле из тебя выйдет мужчина, — сказал Мурадин и дружелюбно хлопнул Хасана по шее.

— Спасибо, я не раз еще озарю ваши кислые лица! Уж будьте уверены.

— Кислым айраном? — спросил Азрет.

— Нет, трудовыми подвигами на благо прогрессивного человечества. Васалам алейкум!

— Будем надеяться, — сказал Мурадин.

— Я, кажется, тоже скоро озарю ваши и без того румяные физиономии, — сказал Азрет. — Уже разработаны планы штурма нового рекорда. Всесоюзного. Дальневосточным коллегам бросим вызов.

— Что за спортивные страсти! Что за рекорды! И кому они нужны? — махнул рукой Мурадин. — Нужно делать свою работу старательно и с высоким качеством.

— Бескрылый ты человек, доктор. И скучный. Как ты не понимаешь, что человеческая натура... — начал было Хасан, но Мурадин его оборвал:

— Опять яйцо решило курицу поучить! И откуда у тебя такое воспаленное самомнение? Ну, ладно, сегодня мы с тобой ссориться не будем. Надо же и отдыхать когда-то.

— И я с Мурадином не согласен, — сказал Азрет. — Мы на этот рекорд пойдем, конечно же, не из спортивных соображений. Наша скоропроходческая бригада решила обоснованно, с точными расчетами доказать, что работать сегодня можно умнее, эффективнее и при этом не надрываться изо всех сил. Если даже рекорда не получится, все равно наша затея многому нас научит.

— Послушай, Азрет, а ордена вам дадут в случае успеха? — спросил Хасан, словно поддразнивая Мурадина.

— Очень даже возможно, — спокойно сказал Азрет. — Дело-то не будничное. — И шутливо добавил: — Но я, как и тот Василий Теркин, скажу: «Зачем мне орден, я согласен на медаль».

Разговор был прерван энергичным стуком в дверь. Хасан открыл. За порогом стоял высокий мрачноватый мужчина лет тридцати пяти. По его виду никак нельзя было предположить, что он пришел кого-то поздравлять или приглашать на дружескую вечеринку.

— Мне нужен шофер по имени Хасан.

— Хасан — это я. Водитель. А вы кто?

— Выйди, поговорим, — сказал незнакомец недобрым голосом.

— Вы меня не знаете, а сразу «ты»... У нас так не принято, — сказал Хасан и, дав знак Азрету и Мурадину остаться дома, вышел вслед за сердитым визитером на улицу.

— С каких пор шоферюги стали такими интеллигентными? — пренебрежительно усмехнулся незнакомец.

— Я не шоферюга, а водитель самосвала и прошу не грубить, — оборвал его Хасан. — Говорите, что вам нужно.

— Брат Гали я, — буркнул сердитый незнакомец. — А если ты не трус, отойдем подальше и поговорим, как мужчина с мужчиной.

— А почему же не в форме? — оживился Хасан, чуть не хлопнув по плечу своего незваного гостя. — Галя мне про вас рассказывала. Как, кстати, она? То есть, я не понимаю, чем вы так недовольны? Давайте познакомимся...

— Не валяй дурака. Не знакомиться я приехал, а сказать тебе, чтобы оставил Галю в покое. Понял? — глаза гостя грозно сверкнули, а густые брови сошлись на переносице.

— По правде сказать, ничего не понял, — сказал Хасан, потупив взор. — Почему она сама... то есть почему я должен ее оставлять по вашему приказу... Вы что...

— Я ее брат. И она будет дружить с тем, с кем я разрешу. Кстати, ее уже засватали. Скажу откровенно: будущий ее жених уважаемый в городе человек, с высшим образованием и положением.

— Послушайте, вы, представитель закона, что за чушь несете? И кто вам дал право вмешиваться в наши личные дела? Вы что, из пещеры пришли? При чем тут высшее образование? Мы собираемся пожениться на будущий год.

— Она еще сопливая девчонка! Я не позволю.

— Как же так?! Для уважаемого с высшим образованием не девчонка, а для меня...

— Добром прошу тебя, Хасан, оставь ее, — тихо, но угрожающе сказал брат Гали.

— Ничего у вас не выйдет. Она выйдет только за меня, и все ваши старания напрасны.

— Может, ты это... пользуясь глупостью и доверчивостью... — сквозь зубы проговорил Галин брат. — Тогда учти, я угроблю вас обоих. Скажи честно!

— Ничего я вам не скажу. И вообще не желаю с вами разговаривать, — сказал Хасан и повернулся, чтобы уйти. Но вконец разъяренный мужчина набросился на него, чуть не задыхаясь от ярости.

— Нет уж, поговорим! — он схватил Хасана одной рукой за ворот, другой замахнулся, но Хасан, уклонившись от удара, вывернул руку Галиного брата за спину, и тот, застонав, согнулся. Хасан отпустил руку, и тут же получил неожиданный скользящий удар под левый глаз. Хасан быстро опомнился и ответил: резкий удар в подбородок снизу и ногой под колено охладили пыл темпераментного гостя. Охнув, он облокотился на столбик штакетника и, ощупывая челюсть, процедил сквозь зубы:

— Бандит. Точно, бандит. — Но это звучало как-то миролюбиво, и Хасан подошел к мужчине.

— Извини, пожалуйста, — хлопнул он его по плечу. — Никакой я не бандит. Это элементарный апперкот, а под колено... это из области самбо. Кстати, вы в милиции разве не занимаетесь этими штуками?

— Пошел вон, — буркнул противник и оттолкнул Хасана.

— Пойду, конечно. Только я ожидал, что знакомство с новыми родственниками будет более задушевным.

— Погоди, скажи толком: у вас с Галей это серьезно или шоферские шуры-муры? Я-то знаю вас. Посадил, покатал, а там — дитя без отца.

— Не говорите глупостей. Я не из таких. Я люблю ее. И горько будет мне, если она разлюбит меня и уйдет под вашим давлением к этому влиятельному с высшим образованием, брюшком и лысиной.

— Откуда ты его знаешь?

— Влиятельная и уважаемая персона должна быть лысой и старше Гали лет на двадцать.

— У тебя есть закурить? — вдруг спросил Галин брат.

— Нет, не курящий.

— Понятно. Спортсмен. Опять же — апперкот...

— Послушайте, товарищ... — задумчиво сказал Хасан.

— Аслан меня зовут.

— Послушайте, Аслан, не стыдите меня, что я это говорю старшему, но прошу, передайте Гале... Впрочем, не надо. Нет, передайте. Только не ей. А этому влиятельному с лысиной и высшим образованием. Передайте, если он не перестанет мечтать о Гале, я поеду в ваш Баксан и привезу с нашего карьера дюжину молодцов, которые в таком деле шутить не любят. А я ему самолично...

— Сделаешь апперкот? — подсказал Галин брат.

— Нет, антрекот.

— Ты мне начинаешь нравиться. А не пойти ли нам в ресторан? По рюмке за знакомство, а?

— Нет, — ответил Хасан, — мы и так хорошо познакомились. Чувствую собственным синяком под глазом...

— Я тоже кое-что чувствую. Нет, ты мне начинаешь нравиться. Настоящий мужчина.

— Ты тоже.

— Ну, тогда прощай. Черт с вами. Валяйте. Женитесь, рожайте. Что хотите. А ты приезжай, Гале жаловаться не буду. Может, ты и в самом деле порядочный человек. На лбу ведь не написано, что прохвост и соблазнитель. А этот, апперкот... Ну, ладно, — Аслан пошевелил нижней челюстью и покачал головой.

Хасан проводил неожиданного гостя и потенциального родственника до автостанции, помахал ему рукой и вернулся домой. Возбуждение от встречи прошло, и Хасан стал сожалеть о случившемся. Все-таки не очень ловко все вышло. Где это видано, чтобы так «обрабатывать» родного брата любимой девушки!

— Что с тобой, философ, с кем это ты дискутировал? — тревожным голосом спросил Мурадин, разглядывая синяк под глазом Хасана.

— И куда ты с этим типом исчез так быстро? Мы искали вас, — сказал Азрет. — Что за дела?.. — Было видно, что он старался сдержать сильное волнение.

— Знакомился с братом Гали, — Хасан сел на край кровати и опустил голову.

— Весьма оригинальная форма знакомства, — сказал Мурадин. — Сядь сюда, компресс сделаю. Ничего себе «фонарик». Как же ты ему позволил себя так разукрасить? Азрет утверждал, что ты неплохой боксер. Или в пылу сражения порастерял свои спортивные таланты?

— Беда в том, что я его тоже того, немного потрепал. А сейчас сожалею. Старше все же и, может, будущий родственник.

— А кто вас разнял?

— Благоразумие. Это была не дуэль. Просто одна из примитивных форм мужского знакомства.

— Далеко не интеллигентная форма, — сказал Азрет.

— Зато порой радикальная, — заметил Мурадин. — Помню, послали меня с другом-татарином после института в далекую глухомань Тянь-Шаня. Рабочий поселок, где наведение порядка в местах скопления молодежи было далеко не главной заботой местных властей. Частые драки на танцплощадке и тенистых аллеях. И был один юноша лет эдак двадцати двух, который всерьез считал себя хозяином парка и ходил в сопровождении свиты безусых и усатых адъютантов. Юнцы высматривали, как я потом узнал, новичков, которых «хозяин» — кудрявый громила — не пускал на танцы, не поколотив. Так и говорили: без «визитки» Жоры вход посторонним запрещен. Визитка — его увесистый тумак. Хорошенькие, прямо скажем, нравы! Идем мы с другом по городу, и решил я навестить этот парк. Не стоит, говорит мой друг, который раньше меня узнал о местных порядках. Лучше без скандала. А мне любопытно. И страшновато, и любопытно. Хоть издали посмотреть на этот зверинец с его законами джунглей. Идем. Татарин мой, замечу, был недюжинной силы малый. Но, как нередко бывает, то ли малодушный, то ли до того пацифист, что за все время учебы не ввязался ни в один конфликт. Божья коровка с пудовыми кулаками.

Вдруг у самого входа на танцплощадку возникает «хозяин» в окружении четверых малых. Он хмурит брови, исподлобья смотрит на нас и начинает неторопливо снимать часы. Передает свою кепку одному «адъютанту», часы — другому, рукава не спеша подвертывает, словно работу какую собирается делать. А взгляда своего почему-то от меня не отрывает. И что самое зловещее — все эти церемонии совершает молча. Ну, думаю, сейчас «визитки» будем получать. И зло такое в груди закипело! Что за джунгли! Где закон, где милиция? Вдруг вспомнил наказ друга-чеченца, который как-то сказал: видишь, что драка неизбежна — бей первым. Это единственный выход из положения. Не уносить же ноги, коли шапку носишь.

Хозяин джунглей молча поманил меня пальцем. Иди, мол, сюда, за «визиткой». Двое против пятерых, думаю, не самое выгодное соотношение.

Я тоже поманил «хозяина» пальцем, что сильно его удивило. Он посмотрел на своих адъютантов и, не встретив возражения, стал степенно приближаться ко мне. Когда я увидел вблизи его каменный, даже какой-то отрешенный взгляд и вздувшиеся ноздри, изо всех сил вломил ему по этим самым ноздрям. Из носа — кровь, а «хозяин» вдруг так взревел, что я подумал: ну, доктор, крышка тебе. Но второй удар ему нанес мой товарищ. Кулак его, величиной с детскую голову, сшиб с ног «хозяина», а двое подбежавших «адъютантов» вцепились в меня. Они были молоды и сильны, но крушение кумира сильно поколебало их боевой дух. Двое остальных вообще чего-то застеснялись и решили придерживаться нейтралитета. Потребовалось мое вмешательство, чтобы друг-татарин всерьез не покалечил наших «оппонентов». Потом я еще останавливал кровотечение из обмякшего носа этого Жоры — теперь уже бывшего хозяина парка.

К великому удивлению нашему, актов мести не последовало. Мы потом с Жорой по-приятельски здоровались. Он больше не был пугалом всех юнцов поселка.

Жора никакой другой педагогики просто бы не понял. А перед моим другом из Татарии он вообще превращался в учтивого и послушного ученика-зубрилу. Так что, Хасанчик, и такой метод вразумления еще не окончательно устарел. К сожалению, конечно.

— Странно было слышать этот кровожадный рассказ из уст доктора, — сказал Азрет.

— А по-моему, он прав со своей педагогикой, — сказал Хасан. — Мы все за мир. Но когда тебе нагло тычут кулак под нос, надо принимать вызов. Иначе — унизительное раболепие.

— Или синяк под глазом! — рассмеялся Азрет.

«В КАЖДОМ ДЖИГИТЕ ВОИН СИДИТ»

Хасан посмотрел на часы и круто развернул самосвал. Можно успеть сделать еще один рейс. Он опустил темные фильтры: солнце, зацепившееся раскаленным краем за макушку словно бы оплавленной вершины, пыталось напоследок основательно дать почувствовать свою силу и только после этого проститься с Хасаном до нового утра.

А денек и без того был жаркий. После последнего мощного взрыва экскаваторщики весь день давили на пятки водителям, позволяя себе весьма бесцеремонные насмешки. Но приходилось терпеть. Тем более что сегодня две машины не вышли. Одна стояла «разутой», другая проходила профилактику. На последней ездил Муталиф, женившийся пару дней назад. По этому случаю борта самосвала были облеплены листами бумаги со всевозможными пожеланиями, исписаны мелом, исчерканы рисунками с изрядной долей фантазии и юмора. С козырька кабины свисали два переплетенных проволочных кольца, выкрашенных бронзовой краской.

На обратном пути Хасана «тормознул» Миша.

— Зайди в диспетчерскую! — крикнул комсорг, высовываясь из окошка своего «Белаза». — Там какая-то бумага пришла в твой адрес.

— Какая? Телеграмма?

— Не знаю. Может, депеша от твоей лучезарной со сливовыми глазами?

Подъехав к конторе, Хасан поставил машину и бросился к диспетчеру, к которому как раз зашел начальник участка.

— А, привет, Хасан. Скажу честно, жаль, по-отцовски жаль расставаться с тобой, — сказал Митрофаныч, протягивая Хасану немного смятый листок бумаги, — но что поделаешь...

— А что такое? Почему это вы решили со мной расстаться? А‑а, вот оно что... Ну и дела!

— Священный долг каждого гражданина. Настал, стало быть, и твой черед. — Митрофаныч был необычайно сентиментален и, следовательно, менее похож на себя, чем когда-либо. — Не хочется мне с тобой расставаться и... завидую, чего скрывать. — Он поднялся, подошел к Хасану и положил руку ему на плечо. Глаза его потеплели, вид у него был торжественно возбужденный. — Скажу тебе, сынок, не знаю, как там решат, но попросись в танкисты. Много учить тебя не придется, а танкист — это, брат, в армии — главное.

— Понятно, — моргнул Хасан, — для ветерана-танкиста это самое главное.

— Я тебе говорю серьезно, а ты опять со своими шуточками. Самая мужская профессия в армии — танкист. Только в броне, подвластной рукам, чувствуешь себя мужчиной, — патетически утверждал Митрофаныч, словно он только что вышел из своей родной «тридцатьчетверки». — И ты — бог войны...

— А говорят — артиллерия, — не унимался Хасан.

— Бог войны — это артиллерия в мощной броне и на гусеницах! — уверенно парировал ветеран. — Уловил?

— Уловил. Так и быть: иду в танкисты, чтобы лучше помнить свою профессию. Но когда вернусь, вы, надеюсь, сделаете меня своим заместителем?

— Сделаем, сделаем... — Митрофаныч рассматривал Хасана, словно видел его после долгой разлуки. Он уже не слышал Хасана. Он был во власти собственных воспоминаний. А память бывшего танкиста, который прошел на танке от Сталинграда до Вены, была крепка и надежна, как та «тридцатьчетверка», которую он боготворил. — Ну что ж, — вздохнул Митрофаныч, — будем провожать тебя, а потом — ждать возвращения на родной карьер.

— Ну, к тому времени вы здесь всю гору передвинете.

— Ничего, на твою долю оставим. Так что... Не забывай нас, сынок. Я с вами бывал порой грубоват. Но что поделаешь. Иначе с вами нельзя... ради вас же... Ступай. В военкомате любят точность. Не опоздай. А про танк не забудь. Чуть что — дай знать. Сам пойду ходатайствовать. Там со мной считаются.

Хасану предстоял второй крутой поворот в жизни. Он быстро привык к уверенным парням-высотникам, у которых, как пишут в газетах, «за грубыми робами бились нежные и честные сердца». С течением времени молодой водитель самосвала Хасан Дадашев стал душой этой водительской братии. Трудно было понять, за что больше любили этого «бледнолицего», иронично «умничающего» интеллигента. Ребятам нравились его смелость и неожиданная выносливость в нелегком деле высокогорного автовождения, его остроумие, которое иной раз могло перейти в довольно не безобидную насмешку. Он отличался почти спортивным азартом в соревновании. А главное, наверное, было в том, что парни успели увидеть в Хасане надежного и крепкого товарища.

Теперь предстояла разлука. Не на день, не на месяц. На два года. И с этим придется свыкнуться.

Хасан скоро вышел из состояния легкой растерянности, и его гибкая фантазия тут же переселила его из тесной Долины Ветров в еще более тесную кабину угрожающе грохочущей бронированной машины.

В общежитии еще не знали о повестке.

Азрет сидел на кровати и разглядывал свои босые ноги, а Мурадин корпел над кроссвордом — любимым занятием, как говорил Хасан, «честолюбивых бездельников».

— Привет, старики! — Хасан повесил пиджак на спинку стула. — Какая погода в вигваме?

Мурадин поднял голову:

— Скажи, милейший, как называется вьючное животное?

— Самосвал.

— Нет, серьезно, из четырех букв.

— Ну, тогда — Краз.

— Осел! — закричал Азрет, у которого были потерты пальцы ног, что сильно действовало на его настроение и чувствительную нервную систему.

— Чего ты злишься, аксакал наш, — сказал Хасан, подойдя к Азрету. — Месяца не прошло, как получил орден, а злишься. Может, ты мечтал о Звездочке? Вот мне тоже теперь представился случай украсить свою молодецкую грудь хотя бы значками.

— Спортивными? — спросил Мурадин, откладывая журнал в сторону. — Спорт — великое дело. Но этот твой бокс — извини, это до меня не доходит.

— Надень перчатки и выйди на ринг — сразу дойдет, — порекомендовал Хасан. — Но я не на соревнования. На войну я еду.

— На границах вроде тишина, — сказал Азрет, но, когда Хасан показал ему повестку, тут же спрыгнул на пол. — Хасан, это же здорово! Но как мы теперь без тебя?

— Как-нибудь обойдетесь. На базар за витаминами будет теперь ходить Мурадин, а тушить свет на ночь поручаю вам, наш добрый отец и наставник. А то совсем обленились.

— Это серьезно? — сказал Мурадин, взяв у Азрета бумажку. — Неужели тебе доверят оружие?

— Да, друзья мои. Мне доверена высокая миссия охранять ваш мирный труд. Вот вы будете спать без задних ног, а я в это время — в стальной броне и начеку. Живите и радуйтесь два года. Этого хватит не только чтобы отдохнуть от меня, но и понять, какой будет постылой и пустопорожней ваша жизнь без Хасана Дадашева.

— Мужчиной станешь, — сказал Азрет. — В каждом джигите воин сидит. Но тебе там будет нелегко. Там твои бунтарские выходки терпеть не станут. Там дисциплина и перловая каша.

— И подъем рано утром, — добавил Мурадин, — а то и среди ночи. Я тоже прошел через это.

— Не пугайте. Быть может, именно там я раскроюсь, как... это... личность.

— Шутки шутками, а нам и впрямь будет не хватать тебя, — сказал Азрет каким-то грустным и нежным тоном.

— По правде сказать, мне тоже, — сказал Хасан, но уже совсем не шутя. Затем пропел: «Через две, через две зимы‑ы, через две, через две весны‑ы отслужу, отслужу, как надо, и верну-у-усь». А потом женюсь. И, да простят мне старшие, — заведу шестерых сыновей.

— Будем надеяться, что они не будут похожи на тебя. А то в мире и так неспокойно, — сказал Мурадин и любовно шлепнул Хасана по шее.

— Старайтесь говорить мне только приятное. Это вдохновит на ратные подвиги, о которых я буду регулярно вас извещать.

...Во Дворце культуры пару дюжин молодых горняков провожал чуть ли не весь город. Молодые, но уже почти солдаты, сидели они за огромным столом президиума как именинники, а ветераны войны и труда, один сменяя другого на трибуне, говорили. И нелегко было понять, чего в их словах было больше — наставлений бывалых солдат или просто отцовской нежности. Наверное, поровну.

В зале сидели почти все водители карьера, отец и мать Хасана, Азрет и Мурадин. В зале не было той, которую тщетно искал Хасан. Гали не было в зале. И сотни светильников для Хасана светили не столь ярко, как для других, и слова нежные, и наставления заботливые он уже не так отчетливо слышал. Печаль тяжелым камнем давила на грудь, и трудно было дышать от этой тяжести.

Галя не приехала.

Хасан перебирал в памяти слова, написанные им в письме к любимой, и все искал ответа на вопрос, что помешало ей приехать.

На другой день в Нальчике он даже отважился попросить у военного начальства позволения съездить в Баксан и вернуться через час.

— Отправка через пятнадцать минут, — холодно ответил капитан и добавил уже не по-военному: — Не волнуйся, письмо напишешь, в отпуск приедешь — крепче любить будет.

Хасана эти слова утешили мало. И он остался наедине со своими грустными мыслями.

Новобранцы построились, провожающие отошли в сторону, и вдруг — она! Сквозь густую толпу, мимо военных машин, запыхавшись и раскрасневшись, бежала Галя. Несмотря на протесты строгого офицера, она прорвалась к группе призывников и бросилась Хасану на шею.

— Галя! Как это ты?! Вот чудеса! А я-то подумал... Как хорошо, что ты успела!

Она ничего не говорила. Но, опомнившись, вытерла слезы, улыбнулась, подала Хасану небольшой сверток и стала тихонько пятиться назад.

— Ты, пожалуйста, напиши. Хорошо?

— Ну что ты, Галя, слезы-то к чему?

— Я буду ждать. Я все время буду ждать. Ты напишешь, правда? Я буду ждать...

«БЫТЬ ТАНКИСТОМ, БРАТ, НЕПРОСТО»

Майор был очень молодой и, кажется, веселый.

Этот спортивного вида энергичный офицер чем-то напоминал Хасану его сельского учителя физкультуры, который был уверен, что его деятельность — основа основ современного воспитания молодежи. Но, понимая, что судьба его в данный момент в руках этого майора, Хасан немедленно отбросил возникшее в памяти сравнение, как неуместное и неточное.

Когда перед ним появился новобранец, молодой майор вроде бы даже оживился, а взгляд его словно говорил: ну, попался, голубчик, наконец? Майор основательно измерил Хасана взглядом с головы до ботинок, потертых и совсем не модных. Потом перевел взгляд на документы. Быстро пробежал глазами по довольно мятым листам и вновь поднял взор на Хасана.

— Та-ак... Значит, Дадашев Хасан, говоришь?

— Я ничего не говорю.

— Та-ак, — повторил майор, не обращая внимания на ответ. — Куда же употребить этого длинного, но не слишком мощного субъекта? Водитель самосвала. А видел ли ты, уважаемый, живой танк, кроме как в кино?

— По телевизору, товарищ майор. И еще — в Нальчике, на постаменте. «Тридцатьчетверка», освобождавшая наш город.

— Не густо, — сказал майор задумчиво.

— Вы меня определите, пожалуйста, в танкисты, — сказал Хасан, хотя не был уверен, что его просьба сейчас имела какое-то значение.

— Рядовой Дадашев, ваше «пожалуйста» — нелепо, — сказал майор, нахмурив брови. — Тяжелый самосвал — это тоже кое-что, но современный тяжелый танк — нечто посложнее. А у нас не всех сажают в танк. Есть и другая служба.

— Я освою танк, товарищ майор. Я сообразительный.

— И немного болтливый, а? Что же касается сообразительности, так это еще надо проверить. А шуточки свои побереги. Юмор тоже надо экономить. Потом пригодится. «Сообразительный». Ишь ты! Сейчас ты, брат, только глина. Понял?

— Понял! Для лепки танкиста.

— Ну что ж. Может, нам и удастся что-то из тебя вылепить.

— Удастся, товарищ майор. Уверяю вас!

— Отставить ваши уверения! Вы свободны, — майор смотрел вслед новобранцу и покачивал головой.

...Это было зрелище! Хасан зачарованно любовался стройной шеренгой могучих машин, длинные хоботы-пушки которых смотрели в сторону лесистого горизонта.

— Вот это слоники! — не выдержал Хасан и толкнул локтем рослого, широкоплечего с белыми бровями и румяным лицом парня, что стоял рядом.

Но тот глядел в другую сторону, где в таком же ровном ряду стояли другие машины — с целыми штабелями трубчатых стволов над водительскими кабинами.

— Танки как танки, — сказал белобровый, — да ты посмотри вон туда. Современные «катюши». Если из этих труб фугануть разом, чертям тошно станет. Понял?

— Как не понять! А как зовут тебя, такого умного?

— Шевчук. Кузьма Шевчук, — без обиды ответил белобровый. — А тебя?

— Хасан Дадашев. Вот моя рука.

Кузьма ладонью-лопатой осторожно пожал костлявую руку Хасана и продолжал рассматривать могучую военную технику, которая стояла на краю полигона, словно в ожидании приказа, готовая загрохотать, загреметь и ринуться в пекло сражения.

Приземистая громадина с полусферическим куполом башни и могучей пушкой приковала к себе внимание Хасана полностью. Он вспомнил нальчикскую «тридцатьчетверку», что стояла на высоком постаменте. Она по сравнению с этой крепостью на гусеницах выглядела, конечно, не столь эффектно.

Подъехало несколько легковых машин, и строгого вида майор зычным голосом приказал стать «смирно» и взять равнение направо.

Из первой машины вышел небольшого роста генерал со звездой Героя на груди, из других — группа сопровождавших его офицеров. Этот сухопарый, но, видимо, очень энергичный генерал-майор, сразу напомнивший Хасану не кого-либо, а самого Суворова, направился к площадке, откуда открывалась панорама обширного полигона с холмами и ложбинами, с редколесьем и оврагами, с зигзагами траншей.

«Ну что ж, Хасанчик, — сказал Дадашев самому себе, — поздравляю тебя. Мы вроде бы, так сказать, танкисты. Хотя еще не совсем представляем, что там внутри этих зеленых мастодонтов. Держись, Дадашев, кажется, начинается серьезное дело».

Новобранцев строем повели туда, где им следовало стоять и наблюдать военные занятия части. Но перед началом «дела» генерал. резко повернулся и подошел к «новичкам». Он внимательно осмотрел строй, словно искал среди молодых одного — самого нужного, и Хасану показалось, что генерал вроде бы повеселел и оживился.

— Ну что ж, племя младое! Поздравляю с прибытием в нашу гвардейскую дивизию. Надеюсь, в нашей нелегкой службе вы преуспеете и станете настоящими воинами. Вот танки, которые ждут ваших сильных рук. Правда, танкисту умная, сметливая голова нужна не меньше сильных рук. А уж эти могучие красавцы не подведут. Ни одна военная операция без таких машин не может быть успешной, ни одно решающее наступление без них немыслимо.

Генерал о своих «красавцах» говорил то ласково, как о талантливых питомцах, то уважительно, как о выдающихся творениях человеческой мысли. Видимо, вся трудная и славная жизнь полководца была связана с танковыми войсками. Только потом, попозже узнали Хасан и его новые друзья, что генерал прошел боевой путь от Волги до Берлина. А Золотую Звезду заслужил в знаменитой Курской танковой битве.

Но не об этом говорил сейчас опытный ветеран. Он как старый добрый отец разъяснял молодым, что от них потребуется для мастерского овладения ратной специальностью, как относиться к службе, чтобы стать достойными преемниками старшего поколения, поколения воинов-фронтовиков.

Холодный ветер над полигоном поутих, но вскоре в воздухе закружились первые снежинки. Хвойный лес, что чернел вдали, стал серовато-матовым.

Генерал дал знак, и на поле разыгралась учебная баталия. Она выглядела не совсем так, как на экранах кино и по телевизору. Здесь мелькали не отдельные кадры. Здесь была видна целостная картина. Резвые бронетранспортеры ринулись к намеченным целям, пушки подняли стволы. Изготовились наследники славных «катюш». Почти в унисон грозно зарокотали десятки танковых моторов.

Минуту назад погруженный в напряженную тишину полигон стал ареной гигантской игры могучей техники. Дрожит земля, гудит холодный воздух. Вслед артиллерии заговорили многоствольные «катюши», посылая свои ракеты в сторону дальнего леса. Пехотинцы устремились за танками, которые, то взбираясь на холмики, то вновь спускаясь вниз, вели мощный огонь с ходу по дальним мишеням.

Судя по спокойной улыбке, старый генерал был доволен ходом занятий.

Новички, кто вытянув шеи, кто забыв закрыть рот, с величайшим увлечением смотрят не военный фильм, а суровую военную игру, почти настоящий наступательный бой, развертывающийся у них на глазах. Особый восторг вызывали, конечно, тяжелые, но быстрые, неудержимые в своем порыве танки.

И вот и с другой стороны появилось несколько танков. Иным из них удалось добраться до траншей «противника» и даже преодолеть эту преграду. Вдогонку им полетели гранаты.

— Ну — циркач! Ни дать ни взять — циркач! — крикнул Кузьма Шевчук, глядя, как гигантский танк на большой скорости не переехал, а перелетел через траншею.

— Это точно, — подтвердил Хасан. — Но погоди, мы тоже выучимся и не хуже их погарцуем.

— Так-то оно так. Но это, смотрю я, не скоро будет. В этом деле, конечно, и чугунный зад потребуется.

— Какой, говоришь, зад?

— Терпение, в смысле, и усидчивость. Много тетрадей придется исписать. Помню, на курсах трактористов...

— Тоже мне сравнил. Курсы трактористов... Тут, брат, от одних электронных приборов глаза на лоб полезут.

— А помнишь того прапорщика? Как он тогда хвалился...

— Знал бы столько — не меньше бы хвастал, — сказал Хасан. — Это тебе не трактор «Беларусь». На нем я уже с детства кренделя выделывал.

— Оно, конечно, верно, — сказал Шевчук, который быстро соглашался с собеседником и, похоже было, уважал слова «так», «верно», «согласен». — Правда, тот, кто сидит в том танке, тоже не в нем родился. Когда-то и он первый раз залез в эту махину.

— А знаешь, Кузьма, о чем я думаю?

— Откуда мне знать, что в твоем котелке булькает при таком грохоте?

— Я сейчас подумал, что хорошо бы, при первой возможности, высунуться из переднего люка такого вот «слоника», сфотографироваться и послать снимок домой и девушке.

— Чудной ты, — усмехнулся Шевчук. — И как это тебе в такой момент удается думать о девушке?

— А я о ней всегда думаю, — вздохнул Хасан.

— Плохи, брат, тогда твои дела, — сочувственно отвотил Шевчук. — Всему есть свое время, и занимать голову разными не подходящими мыслями нехорошо.

— Сейчас ты мне еще лекцию прочтешь? Уж тебе-то я не уступлю, — начал потихоньку злиться Хасан.

— Может, тебе сапоги жмут? — невозмутимо спросил Шевчук.

— Нет, а что?

— А то, что солдат, говорят, начинает психовать, когда жмут сапоги. Или штаны на два размера меньше.

— Глупости, — ответил Хасан и устремил свой взор туда, где пехотинцы с дружным «ура!» бросились вперед.

— Она красивая? — спросил Шевчук, глядя туда же.

— Кто «она»?

— Ну, девка-то твоя!

У Хасана появилось желание огреть Кузьму по шее. Он даже посмотрел на эту шею, розовую и в белых щетинках. Но, вспомнив первое пожатие его лопатистой ладони, промолчал. И еще подумал, что такие здоровяки обычно бывают беззлобны, верны и необидчивы. Им можно довериться — не подведут. А Шевчук был, похоже, полон природного благодушия и самого искреннего дружелюбия.

* * *

Волей случая Кузьма Шевчук оказался не только соседом по казарме, но и членом экипажа танка, командиром которого стал впоследствии Хасан. Третьим оказался веснушчатый, с крутым кадыком на длинной шее, худосочный, как и Хасан, юноша из Ленинграда.

— Познакомимся. Я из Питера, зовут обычно Игорем.

— А необычно? — спросил Хасан.

— По-разному. Завистники — Гусаком, а доброжелатели — Князем. Это потому, что фамилия у меня такая — Князев. Был еще, если знаете, такой князь Игорь в Древней Руси.

— Что ж, позвольте, князь, представиться — Хасан Дадашев.

— Кузьма, — протянул свою ладонь Шевчук.

— А чем занимался князь до войны? — спросил Хасан.

— Я-то? Ничем.

— Тунеядец, стало быть? — сказал Шевчук и смерил Игоря с головы до ног внимательным взглядом.

— Частично. Отец артист. В «Мариинке» служит. Меня проталкивал в театральное училище. Два года проталкивал.

— И не протолкнул, — почему-то с удовлетворением отметил Шевчук.

— Сказать честно, таланта не хватило. Еще в детстве таскали меня по театрам — прививали трепетную любовь к искусству. А мне больше нравилось ходить на стадион или в кино. В общем-то искусство я полюбил, но для того, чтобы сыграть Гамлета, этого оказалось маловато. Правда, все равно меня уговорили поступать в театральное. Но это, я вам доложу, не сельхоз и не педфак. Там сразу обнаруживают, на что ты годен. Обидно стало. Жалел даже, что в школе вместо самодеятельности занимался хоккеем.

— А чего же ты морочил голову старикам? — удивился Хасан. — Сказал бы: так, мол, и так, из меня актер, как из козла архимандрит...

— Семейный патриотизм! Уж очень не хотелось стариков разочаровывать. К тому же девчонки там, в театральном...

— Ну, а к делу какому-нибудь у тебя не лежит душа? — не унимался Шевчук.

— Послушайте, милейшие, что за допрос вы мне учинили? — не выдержал наконец «князь» Игорь. — Был такой душевный порыв: поехать на край света, в Сибирь, испытать себя в настоящем мужском деле, кучу денег заработать заодно. Ну вот я и в Сибири. Насчет кучи денег — не знаю, но для проверки мужества здесь сплошной простор.

— Это хорошо, — сказал Шевчук, — а то и в самом деле...

* * *

Хасан внимательно перечитал письмо, написанное Гале, вздохнул и вложил в конверт. Потом взялся за второе — в Состар.

«Дорогие папа, мама, не менее дорогой брат Магомет и, конечно же, лучезарная моя сестричка Света! Ваш сын и брат, младший сержант (пока что) Хасан Дадашев, охраняя ваш мирный труд, служит как надо. Живу я хорошо. Не болею, много каши ем: сил прибавляется. Солдатский быт мне на пользу. Хычинами, что мама потчевала, здесь, конечно, не балуют. Любимой халвы тоже нет. Зато все остальное — будь здоров, служи прилежно. Сегодня у меня радостный день. Тяжелый танк, повинуясь воле Хасана Дадашева, впервые вел себя еще послушнее, чем кобыла колхозного водовоза Султана. Я — механик-водитель и командир тоже. Ребята, что рядом, — отличные парни. На фото слева — Шевчук Кузьма, справа — Игорь Князев. Мы на хорошем счету. Надеюсь, скоро представится возможность оправдать доблестную фамилию Дадашевых и гвардейское наименование дивизии. Такие вот дела. Как вы там? От Махмута письма нет. А из Долины Ветров Азрет и Мурадин пишут. Спасибо им.

Ваш Хасан».

Оба письма положил на тумбочку и лег спать. Настроение его было в общем бодрое, но слегка омраченное затянувшимся молчанием Гали. «Завтра надо написать и Митрофанычу».

В открытую форточку врывается терпкий запах хвои... Ребята, уставшие после нелегких учений, спят крепким сном. Хасан уснул не сразу. Нет от Гали письма. Уже давно нет. Может быть, уехала куда? Может, заболела... Нет, это не причины. Так в чем же дело? Разлюбила? От этой мысли Хасан тут же отмахнулся.

Он смотрел на мерцающую над дверью лампочку и думал, думал... Но вскоре усталость взяла свое, и свет лампочки постепенно растворился в зыбком тумане.

«ЛИШЬ ТОЛЬКО ПО ВАС СКУЧАЮ...»

...В этот вечер в Баксане мать погладила голову дочери и тяжело вздохнула.

— Понимаю, доченька, тебя, хорошо понимаю. Нелегко совладать с первыми чувствами. Но послушай меня. Никто так не желает счастья дочери, как родная мать. Нет у меня греховных мыслей против того солдата. Но молод он, и много, очень много встретится на его жизненном пути разных девушек.

— Я не разная, мама.

— Послушай меня. Пора тебе решать свою судьбу. Башир не просто старше тебя. Ум у него сложившийся, авторитет среди людей. Только такой человек и способен дать тебе полное счастье. Мало того, что у него видная должность, машина, богатый дом — он еще и воспитан, приветлив, из семьи уважаемой.

— Машина — это совсем неплохо, — вдруг повеселела Галя. — Подружки на «Жигулях», а я на «Волге». Солидно все-таки, и сердцу отрада. Только боюсь, как бы полированные бока машины и очаровательная лысина Башира не ослепили меня! Что тогда я буду делать?

— О аллах! Ты лишилась рассудка, дочь моя! Разве можно говорить такие издевательские слова о человеке, который известен людям только мудростью и добротой своей? Неужели ты не видишь, что сердце его полно чистой любви к тебе? — мать говорила негромко, с оттенком обиды в голосе. Потом она, казалось, уже не обращается к дочери, а размышляет вслух. — Счастье — это трепетная птица... Выпустишь из рук — не поймаешь. Это как сама молодость. Бег времени неудержим подобно струям старого Баксана. А для умной девушки нужен не юный и с неотвердевшим рассудком, а мудрый и уважительный мужчина. Только такой может быть опорой семьи и отцом детей, любящим и нежным мужем. В чем счастье женщины? Что бы там ни говорили всякие умники — в благополучии семьи. Будешь красиво одета, иметь дом — полную чашу, детей здоровых — вот тебе и счастье. Вот тебе и уважение, и признание твоего женского достоинства и благоденствия. Кому не хочется, чтобы подруги завидовали? А тот молодой солдатик... Ни образования, ни положения, ни фамилии известной. Аллах сохрани от такого греха, чтобы я питала к нему злые чувства. Пусть будет счастлив и он, пусть да радует свою мать...

— А если он считает своим счастьем меня?

— Оставь, дочь моя, эти не соленые и не кислые хабары. Чтоб я согласилась выдать единственную дочь за беспечного юношу?

— Мама, ты даже фотографии его не видела, — сказала Галя и чуть было не решилась показать пятигорский снимок. — Может, понравился бы...

— Оставь, дочь моя. Я очень хорошо Башира разглядела. И не на фотографии. Он рос у меня на глазах.

— А калым он будет платить? — вновь съязвила Галя.

— Не болтай глупости. Нам его деньги не нужны. Мы ни в чем не нуждаемся. Только о твоем счастье думаем.

— Плохи дела, — вздохнула Галя, и трудно было понять, шутит она или продолжает иронизировать. Она подошла к зеркалу. — Если он не скряга, то тысчонок на пять, по меньшей мере, должен раскошелиться. Даже Лиуаза, моя подруга, была, говорят, оценена в такую сумму. А я чем хуже?

— Ты сама знаешь, что несешь вздор, — более сердито, но все так же негромко сказала мать. — Ни о какой торговле с нашим зятем нареченным и речи быть не может. Я уверена, что он и сам отлично понимает, какого намыса — уважения — мы заслуживаем. А ты подумай. Подумай и решись. Я не хочу неволить единственную дочь. А солдатика забудь. И не думай, что он тебя обязательно помнит. Наверняка уже забыл. Клянусь памятью умерших, забыл. Не зря ведь говорят, ушедший с глаз уходит и из сердца. Подумай, дочь. Согласись. Справим мы свадьбу, о которой долго будут говорить в Баксане и по всей округе.

Галя пропустила мимо ушей последние слова. Она погладила сухую, узловатую руку матери и тихо пошла в свою комнату. Там она бросилась ничком на кровать и, уткнувшись в подушку, заплакала. Молчание Хасана тысячью игл терзало ее сердце. Теперь ей хотелось знать хотя бы причину его молчания. Нет вестей ни белых, ни черных, ни радостных, ни печальных. Пытаясь чем-то сгладить, умерить жгучую боль, Галя встала и, достав из ящичка трюмо фотографию, стала вытирать слезы. «Нет, милый, прахом изойду, в слезах растворюсь, но если даже узнаю адрес — первой не напишу». Вновь нахлынули слезы, и снимок заволокло туманом. Порой навещали ее и вовсе страшные мысли: вот сидит он сейчас с другой где-нибудь в кафе, очень похожем на пятигорское, улыбается, острит, заглядывает в глаза... Словно желая уйти от тяжких дум, Галя вышла на улицу и зашагала куда глаза глядят. «Вот еще подожду, вот еще... — стучало в голове. — А если любовь моя первая растает, как первый снег, то чего еще ждать?»

Она, сама того не замечая, ускорила шаг, не обращая внимания на встречных, на ровный строй молодых кленов вдоль тротуара. И вдруг лицом к лицу столкнулась с Лиуазой, веселой хохотуньей. Галя знала ее с первого класса, вместе учились. Но Лиуаза после восьмого пошла в техническое училище, а года два спустя вышла замуж. С тех пор они виделись редко. Но каждая встреча с неунывающей и немного шумной подругой была Гале приятна. Не обладая большой глубиной ума, Лиуаза сумела стать весьма практичной женщиной. Быстро смогла определить, что полезно, что выгодно... Весь ее вид говорил о том, что юная мать и жена Лиуаза навряд ли страдала или переживала по какому-либо поводу. Было похоже, что и с мужем своим она ладила и вообще была довольна судьбой.

— О друг мой Галочка, твое чело печально, а в глазах я вижу грусть. И лицо что кисея белая. Уж не заболела ли? И куда ты спешишь, словно кто гонится за тобой? — Лиуаза тряхнула рыжей челкой незатейливой прически и тяжеленными золотыми сережками. Ее огромные голубые глаза выражали искреннее участие и сочувствие... — А ну-ка, если не спешишь, погуляем вместе. Сто лет не сплетничали за мороженым.

Мало-помалу настроение Гали улучшилось и боль сердечная вроде бы притупилась. Она все, без утайки, рассказала подруге, которая слушала с великим вниманием и даже с несколько неуместным восторгом.

Галя замолчала и тяжко вздохнула:

— Такие вот дела. Такие любовные страсти.

Задумчиво сошлись Лиуазины тоненькие нарисованные бровки, а нижняя губа отвисла. Трудна была задача, которую задала ей подруга. Потом подняла она взор, словно где-то в облаках искала ответ, которого ожидала Галя.

— Трудно, очень трудно что-либо посоветовать. Но могу, к примеру, сказать про себя. Сама знаешь, сколько мальчиков бегало за мной. Одного я даже чуть не полюбила. Целовалась даже. Ну, помнишь того Арсенчика с длинной шеей и длинным носом? Но когда он однажды слишком смело повел себя, я с размаху дала ему по носу, и любовь наша на том кончилась. Не люблю я этих юнцов самонадеянных. У них одно на уме — соблазнить и хвост набок! А вот с мужем у меня другое дело. Хоть и старше больше чем на десяток лет, зато, скажу тебе, интеллигент! Начальником нашего цеха был. Я же рассказывала! Долго вздыхал, при случае — подарочки. А потом вдруг: «Выходи за меня. Люблю тебя, Лиуаза, больше жизни люблю». Я так была ошарашена, что ни «да», ни «нет». Стою как дура. Он повторил те свои слова, сердце мое пронзившие, и я ответила: «С удовольствием!» Скажи — не дура? И он так рассмеялся, обнял меня и давай кружить. Через пару недель — свадьба. Вот и живем. Скажу тебе, мне с ним неплохо. А что любовь? Она пришла чуть попозже. Ну, если это и не любовь, то что-то наверняка на нее похожее. Разве этого мало?

— Не знаю, — ответила Галя. — Тебе виднее.

— А твоего жениха я знаю. Нет, не солдата. А этого, Башира. — Лиуаза посмотрела по сторонам, словно боясь, что кто-то услышит ее слова. — Мужчина что надо. Такой умница. Дядя-то мой у него замом. Светлейшая, говорит, голова. И добрый, и уважительный. Хоть секретарем горкома, говорит, поставь — потянет. Умный — это, скажу, неплохо. С таким и сама тянешься повыше. А любовь... Будет и любовь.

— Это я уже слышала, — ответила Галя задумчиво.

— Нет-нет-нет, я не рискую тебе что-то определенное советовать. Боже упаси. Дело-то ведь серьезное. Просто свое мнение говорю. Будто вслух рассуждаю. Понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда давай перейдем на ту сторону улицы. Кажется, мороженое дают. Ох, страсть люблю мороженое. Знаешь, Галя, хоть сама с дитем, а детских привычек еще не оставила, — весело защебетала Лиуаза, поправляя кудряшки на висках.

Обе пристроились в конце длинной очереди. Но не прошло и пяти минут, как высокий в сером костюме мужчина подошел к ним с двумя шоколадными батонами. Это был Башир. Несмотря на духоту и зной, он был при галстуке и в строгом костюме с пиджаком, застегнутом на все пуговицы.

— Угощайтесь, девушки. Пожалуйста, — сказал он, несмело встретившись с взглядом Гали. — А если есть время, смогли бы съездить и в Пятигорск.

— А мужа моего не боитесь? — вдруг спросила Лиуаза, уже надкусывая мороженое.

— Нет, не боюсь, — более уверенно, но с шутливой улыбкой ответил Башир. — Кстати, прихватим и его. Должен скоро выйти.

— Я, пожалуй, пойду домой, — застенчиво проговорила Галя, — а за мороженое спасибо...

— Тогда, позвольте, я отвезу вас обеих, — сказал погрустневший Башир.

— Ну что ж, прокатимся! — развеселилась Лиуаза и первой села в машину, стоящую поодаль. — Давно не каталась в роскошной «Волге». Какие элегантные чехлы! Только невест воровать в такой машине.

От этой глуповатой шутки у Гали даже сердце дрогнуло. Но она машинально пошла за Лиуазой и села рядом с ней на заднее сиденье.

Немного проехав, Лиуаза попросила остановиться и выпорхнула, успев, однако, недвусмысленно подмигнуть подруге.

— Я тоже... — начала было Галя.

— Я к дому подвезу, — сказал Башир, и через две-три минуты остановил машину возле зеленой железной калитки Галиного дома.

— Галя, — Башир поправил галстук. — Я хотел бы сказать... Если не очень спешишь, может, выслушаешь...

Галя уже открыла дверцу машины, но, встретившись с грустным взглядом Башира, замешкалась.

— Не гневись, Галя, на меня и не обижайся, если что не так. Знаю, сейчас не лучший момент для беседы. Но выслушай. Выслушай и знай, что я люблю тебя, люблю давно и, наверное, безответно. Я не мог не сказать тебе этого самой. Если бы ты согласилась, я бы всю жизнь, весь огонь сердца посвятил бы тому, чтоб сделать тебя самой счастливой.

— Каким образом? — вдруг спросила Галя, переборов первую робость.

— Любовью своей нескончаемой, как родниковые воды.

— Это мало. Что родник! Мне водопад любви нужен, — сказала она, сама удивляясь своей дерзости и чувствуя, что хватила через край.

— Что ж, понимаю. Тебе легко шутить... — покорно вздохнул Башир. — Что ж... Если любишь другого, мне остается только всю жизнь завидовать тому счастливцу.

Галя хотела ему ответить в том же духе, что и раньше, но грустный голос Башира, его полные печали глаза остановили ее. Вдруг образ Хасана в минуту их расставания возник перед нею, и она, кивком поблагодарив Башира, вышла из машины. Дойдя до ступенек крыльца, она оглянулась. Башир смотрел ей вслед поверх калитки. Встретившись взглядом, он помахал ей рукой. Она ответила и поспешно зашла в дом.

МОЛОДЕЦ, СЕРЖАНТ ДАДАШЕВ!

— Сержант Дадашев! С вас причитается! Судя по почерку, это девичье письмо... Э-э, постой, постой! Сперва покажи нам зажигательную кавказскую пляску.

— Сам пляши, — буркнул Хасан, успев заметить, что письмо из Состара. — Давай сюда! У меня нет девушки.

— Ай, ай, ай, нехорошо обманывать товарищей по оружию! — не унимался жизнерадостный письмоносец.

— Кончай свою комедь! — крикнул Кузьма. — И не терзай душу нашему командиру.

— Ну тогда ладно. Если не хочет танцевать, так пусть разрешит прочитать первую строчку.

— Пожалуйста, хоть все письмо, — махнул рукой Хасан. — Распечатывай и читай вслух.

— Тогда ладно. Почитаем... «Дорогой мой братик...» Угу. Действительно неинтересное письмо. А так хотелось чего-нибудь про любовь! Дальше сам читай, — сказал письмоносец и отдал конверт и письмо Хасану.

Писала Света — главный информатор обо всех решительно событиях родного Состара.

«Дорогой мой братик Хасан! Твое послание мы получили на второй день после неожиданного письма твоих командиров. Мы ведь не сразу догадались, что это благодарственное письмо. Мама даже напугалась, но скоро мы были так обрадованы, что просто нет слов. Отец сиял, а мама даже надела новую косынку, но все время теребила ее концы. Непривычно было нам всем слышать со стороны такие похвалы в адрес нашего-то... Нет-нет, ты не обижайся. Мы охотно всему поверили. В это время сидел у нас и твой дядя. Он важно изрек: «Ну, вот и самый молодой из Дадашевых начал поддерживать высокую честь своей фамилии». И пообещал, что будет приберегать в твою честь самого лучшего барана.

Все мы живы-здоровы. Никаких других забот, кроме сильного желания увидеть тебя. Соседи часто спрашивают, как, мол, наш танкист, не срамит нас? Хорошо ли служит? Теперь мы с удовольствием удовлетворяем их любопытство. А недавно тобой интересовалась и Зухра. Ну та, которая с тобой в одном классе училась. А она ничего себе! Я бы сказала даже, что расцвела, как наша знаменитая горная алыча. Буду держать ее в поле зрения. Кто знает... Папа, как и прежде, пользуется всерайонным почетом передового механизатора, а Магомет собирается в аспирантуру. Здесь важно и другое. Мама обещала отпустить меня с ним и разрешила сделать современную европейскую прическу. А то эти косы... Ну, вот пока и все. Ты, Хасанчик, дорогой мой братец, пиши почаще.

Самая лучшая, самая умная и красивая из твоих сестер Света Дадашева».

— Что пишет сестричка? — спросил Игорь.

— Невесту, говорит, готовят.

— Кому?

— Как «кому»? Мне, естественно.

— Это не самая худшая весть, — сказал Игорь, отрываясь от газеты. — Только не вижу твоего восторга. Напиши, чтобы фото выслали. Посмотрим, обсудим, решим — достойна она нашего доблестного командира или не достойна.

— Поди, чернобровая и глазастая, — мечтательно произнес Кузьма. — Помню, был я года три назад или, кажется, четыре на одной из турбаз кавказских. Скажу вам, братцы, немудрено, наверное, выбрать невесту в ваших краях. Красивые там девушки. Что наши полтавчанки.

— Ну вот, снова заладил про своих полтавчанок, — поддразнил его Игорь. — И все, брат, оттого, что не бывал ты, бедняга, на Невском. Представь себе, мой юный друг, белые ночи, Дворцовую набережную, стройных, изящных, изысканных девушек, какие бывают только у нас, в Северной Пальмире: нежно-одухотворенные лица, глаза — как утреннее небо, улыбки — сплошное очарование. Да ты бы вмиг забыл своих полтавчанок, рассудка бы лишился!

— Насчет рассудка ты, ясное дело, загнул малость. Но дело даже не в том... — задумался Кузьма.

— А в чем же, милейший? — снисходительно улыбаясь, спросил Игорь.

— А в том, князь ты наш ясный, языкастый, что ни одна из тех, пальмирских, почему-то тебе не пишет. Али письма от своих прячешь?

Удар был точный и неожиданный. Не думал Игорь, что крестьянская мудрость и находчивость этого белобрового молодца может его так сконфузить.

— Я... Я могу тебе ответить, — сказал Игорь, несколько оправившись от удара. — Могу объяснить тебе. Я люблю их всех одинаково. И к тому же — что за анахронизм: письма! Никчемные словоизлияния. Напрасная трата времени. С девушкой надо контактировать тет-а-тет. Лицом к лицу, как говорят французы. Компрэнэ ву? Только тогда узнаешь, о чем она думает и не водит ли тебя за нос.

— Тут ты, экскюзе муа, как говорят французы, не совсем прав, — сказал Хасан, вздохнув. — Письмо, брат, — великое дело. Даже если и не Татьяны к Онегину. И к тому же, что за стремление проникнуть в ее затаенные мысли? Вспомнил я один любопытный афоризм. Не знаю, как это вычислили, но утверждают: чтобы познать тайны женской души наполовину, достаточно одной встречи. Чтобы познать на девять десятых, нужен год ежедневных встреч. А хочешь познать полностью — не хватит и тысячелетия.

— Так что ж, если так, то и не жениться вовсе? — почти с отчаянием в голосе воскликнул Кузьма.

— Есть ответ и на такой вопрос, — продолжал Хасан поучать заинтересованных друзей. — Спросил однажды в древности ученик у своего учителя, знаменитого философа, жениться ли ему. Задумался философ. Крепко задумался, хотя и не был, наверное, уверен, что его ответ переживет века. И ответил: «И в том, и в другом случае будешь сожалеть». Так-то, брат.

— М-да, — согласился Игорь. — Ответ, достойный мудреца.

— Оно, может, и мудро, — рассудительно заметил Кузьма, — но я-то давно решил — вернусь на гражданку и женюсь. И не осенью, как обычно у нас это делают, а весной. В пору цветения вишни. Очень уж по душе мне эта пора. Вас приглашу. Договорились?

— Договорились! — твердо ответил Хасан.

— Что ж, согласен, — сказал Игорь, — заодно посмотрим, какие это «гарные» полтавчанки. Но я вообще-то не спешу со свадьбой. «Любовь что два крыла орла». Что ж, красиво — согласен. Но орлиная свобода — тоже кое-что.

— Чудной ты, князь, чудной и глупый, — покачал головой Кузьма. — А может, ты того, это, эгоист. Или просто не от души все говоришь. Чтобы меня, это, завести, нервы проверить?

— А это точно? Не врешь? — шепотом спросил Игорь, глядя по сторонам.

— Что «не врешь»?

— Про нервы? Неужели у тебя они есть?

— Имеются, — сказал Кузьма тоже шепотом, — и еще кое-что имеется. — И перед носом Игоря появился пудовый «кулачок» полтавчанина.

Князев понимающе кивнул, вытянулся по стойке «смирно» и стал есть глазами Кузьму.

Хасан расхохотался, а затем тоном умудренного жизнью наставника сказал:

— Какие вы еще зелененькие, а я-то с вами в танковый бой собираюсь, — сказал Дадашев, вздохнув.

...Нежной белой шалью покрыл первый снежок притихшую землю. Сосновый лес безмолвствовал в глубоком забытьи. На редкость ясное для этого времени года вечернее невысокое небо усеяно бледными звездами. Казалось, весь мир погрузился в эту прохладную тишину. Год службы позади...

После занятий ребята собирались в гарнизонный клуб.

— Артисты приехали! — торжественно заявил Игорь, устанавливая квадратное зеркальце на тумбочке. — И артисточки тоже. Принцессы, а не девушки.

— Лучше, чем на Дворцовой набережной? — спросил между прочим Хасан, листая книгу.

— Ну, это несравнимо, — уклонился Игорь. — Постой, а где наш любезный полтавчанин?

— На тренировку пошел. Со штангой своей договаривается по поводу будущего рекорда.

— Мне бы его заботы, — вздохнул Игорь.

— Твои тоже не сложные. Причесался, сделал проборчик, ботинки — до блеска, и готов к употреблению, — сказал Хасан.

Молчание Гали вновь стало тревожить его беспокойную память. А может, думал он, и впрямь надо уйти от этих вчерашних, юношеских «забав». Но легко сказать... Оставаясь наедине со своими мыслями, Хасан пытался найти хотя бы какое-нибудь оправдание Галиному молчанию. Но никак не мог найти. Наконец его начали терзать мучительные подозрения. И тут же он уговаривал себя: нет, нет, этого не может случиться. Не такой она человек. Хотя... Ведь всякое в жизни бывает... И снова Хасан отмахивался от мрачных назойливых мыслей, как от безжалостных слепней. Он их гнал, а они снова слетались и упорно запускали свои жала в его сердце.

Он уснул за полночь. Но на смену тяжким думам пришли не менее тяжкие сны, и Хасан, несмотря на головную боль, даже обрадовался пронзительному сигналу тревоги, который прервал эту бесконечную долгую ночь.

Душную тишину вмиг разрушило шумное оживление казармы, зычные приказы, рокот запускаемых танковых моторов.

...Круто замешивая черно-белую кашу из свежего снега и мерзлой почвы, мерно гудя, а изредка, на крутых поворотах, рявкая и взвывая, мчатся боевые машины. Вот уже почти два часа танковая рота в пути. Позади дорога через лес, впереди — обширное равнинное пространство, которое сливается на горизонте с мутно-серым небосклоном.

Его, Хасана, «девяносто пятый» шел одним из первых в колонне. Но вот получен приказ о рассредоточении танков «по фронту».

Хасан почувствовал, как заслезились глаза от яркой белизны снега, ставшей ослепительной под лучами только что выглянувшего солнца. А сейчас в Баксане, подумал Хасан, еще совсем по-летнему тепло... А тут — конец сентября, а что творится...

Учебные стрельбы прошли успешно. Экипаж «95» и на этот раз отлично поразил мишень и уложился в расчетное время, для чего постоянно нужно было следить и за пройденным расстоянием и за скоростью боевой машины. Возвращались по другому маршруту.

Хасан сидел за рычагами управления, упоенный безграничной властью над многотонной громадиной танка, чутко отзывавшегося на каждое движение его рук. Кажется, он получит сегодня еще одну благодарность перед строем. Такие вот дела. Как бы не пришлось командованию снова писать о сержанте Дадашеве в его родные края!..

Хасан увидел, что фланговый танк вырвался вперед метров на полтораста и почему-то уклонился почти на столько же правее. И тут же включилась рация, говорил командир роты:

— Девяносто пятый, тридцать второй, девяносто первый! Осторожнее: впереди справа — болото.

— Вас понял, — ответил Дадашев. И не удержался, добавил: — У нас и карта, между прочим, есть.

— Куда он... — начал было Игорь, но тут и Хасан увидел, как тридцать второй вроде бы споткнулся, резко замедлил ход и стал погружаться в белое поле передней частью.

Еще не успев ни о чем подумать, Хасан взял правее и пошел напрямик к тридцать второму. Он остановился метрах в двадцати от захлебнувшегося танка, который уже наполовину погрузился в булькающую жижу. Передняя часть машины скрылась вся, задняя — беспомощно задралась кверху под углом в сорок пять градусов. Рация «32-го» не отвечала. Гусеницы танка отчаянно закрутились задним ходом, но было, кажется, поздно. Тяжелая машина со смолкнувшим двигателем медленно погружалась в трясину.

Хасан, Кузьма и Игорь выбрались наружу и подошли поближе. Метрах в пяти от утонувшего танка почва еще держала. Дальше — трясина колебалась под ногами. Танк был уже целиком под жидкой пахучей грязью, на поверхности которой вздувались и лопались пузырьки болотного газа.

— Шевчук! Князев! Быстро разматывайте трос! — скомандовал Хасан.

Скоро они подтаскивали к краю трясины — по колено, затем по пояс, по грудь в мутной жиже — тяжелый стальной трос.

— Ох, нелегкая это работа — из болота тащить бегемота! — простонал Хасан и, заткнув за пояс буксирный крюк, решительно нырнул в воду. Он знал, за что цеплять крюк, знал, где искать на ощупь «ухо» крепления, но густая грязная вода обжигала ледяной стужей, по дну неимоверно тяжело было передвигаться из-за вязкого ила, а чтобы подтягивать трос, приходилось напрягать последние силы. Наконец его онемевшие руки наткнулись на скользкую броню танка. Пока не задохнулся, он еще успел подтянуться, влезть на броню и подняться на ноги. Глубины над танком оказалось ровно столько, что можно было высунуть над водой голову. Хасан отдышался и вытер жидкую муть с лица. В пяти метрах от него торчали из болотной жижи головы Князева и Шевчука. Парни молчали и только удивленно смотрели на Хасана.

— Это еще не все, — прохрипел Хасан. — Сейчас мы его за ушко и...

Он побольше набрал воздуху в легкие и опустился под воду. Повезло. Крюк удалось закрепить быстро. Цепляясь за трос, скользя по нему руками, Хасан благополучно выволок себя на мелкое место, а там его подхватили друзья.

Обессиленные, они с минуту постояли, привалившись к своему танку.

— Давайте, ребята, «отдохнем» внутри, — сказал Игорь.

— По местам! — негромко скомандовал Хасан. — Как бы эти горе-подводники не задохнулись.

Надсадно ревя, вздрагивая и как бы негодуя, 95‑й медленно попятился. Мутная жижа над болотом вздрогнула. Затем шумно забурлила.

— Ага! — крикнул Кузьма. — Эти оболтусы догадались врубить мотор! Теперь в самый раз.

Из болота показалась тупая корма, затем верхушка башни.

— Э-э-й, ухнем! — пропел Игорь.

Дальше — легче. Вот и весь танк на берегу, и сам уже в состоянии пятиться задом, и трос дал слабину... Все!

«О ЧЕМ ГРУСТИШЬ, ДЕВЧОНКА?»

Галя усердно стирала, когда в репродукторе раздалась знакомая мелодия. Затем на фоне приглушенной музыки диктор объявил: «В эфире передача «Отчизне служат земляки». Мы расскажем о боевых буднях молодых солдат...» Галя распрямила спину, отжала белье и, подойдя к репродуктору, увеличила громкость. В эту минуту в летнюю пристройку зашла мать.

— Отдохни, дочь моя. Устала, бедняжка, вижу, что устала, да перейдут ко мне твои болезни. А это что за шум?.. А‑а... Не нужны нам такие хабары. Пойдем, поговорим.

— Постой, мама, кажется, интересно...

Но мать выдернула вилку из розетки и легонько вытолкнула Галю в другую комнату.

— Садись. Поговорим.

— О чем?

— О жизни твоей, о судьбе твоей.

— Ну, сколько можно об этом! Пожалейте меня.

— Вот жалею, потому и говорю!

Галя сидела рядом, но мысли ее, как всегда во время долгих материнских наставлений, уплывали в какую-то неясную даль, где, возможно, несли воинскую службу молодые земляки...

— ...может так случиться, что, потеряв надежду на твое согласие, он женится на другой. Мало ли нынче и красивых, и умных девчонок в Баксане! Сотни, тысячи, может быть, клянусь памятью умерших. Не пришлось бы потом горько сожалеть. А годы идут... Башир-то...

— Знаю. Все знаю, — очнулась Галя. — Умный, серьезный, из уважаемой фамилии и, кажется, даже красивый. Ну, что еще там? Машина, должность...

— Дай мне говорить и оставь богопротивные шутки. Так вот, немало прожила я на свете, и немного осталось мне жить. Но видела, как юные мужья да жены сначала, что Тахир и Зухра, а через год, глядишь, — разошлись. И все из-за чего, думаешь? От легкого отношения к семейной жизни, от первых мелких скандалов они становились, как кошка с собакой.

«А в передаче могло ведь что-то быть и про Хасана, — грустно размышляла Галя. — Как же так? Не понимаю...»

— ...при мудром и уважительном муже. Счастье, оно не такая штука, которую купишь на баксанском базаре.

— А вот это верно, мама... — снова включилась Галя.

— Если так, скажи свое согласие, красивая моя, единственная моя! — голос матери теперь звучал так, словно она говорила завещание, словно она прощалась навсегда. На ее ресницах задрожали слезы.

Галя знала, что во всем-то мире нет никого ближе и роднее мамы, которая готова была не только на словах принять на себя все невзгоды дочери. Знала Галя и то, что высший долг девушки-горянки быть беспрекословно послушной воле родителей. И она была послушной. Она еще ни разу в жизни не опечалила лица матери какой-нибудь дерзкой своенравной выходкой.

Но властная сила первой любви, заполнившая и пленившая все ее существо, настойчиво диктовала — будь решительной, воспользуйся щедрым даром судьбы, люби и будь любимой!

Не было больше сил выслушивать мамины увещевания. Галя не совсем вежливо оборвала беседу и убежала в свою комнату.

Мать не стала ее удерживать, но от ее терпения и нежности теперь не осталось и следа. Гневно засверкали ее глаза. Она пошла в комнату сына. Аслан, только что вернувшийся после дежурства, лежал на диване и листал какой-то журнал.

— Вот так лежите вы все, а о судьбе несчастной девушки никто и не думает! А если она ускачет с этим солдатиком — чем смоете позор семьи, свой позор? Ну что молчишь, лежебока ты эдакий? Или она не твоя сестра? Или мы ее подобрали на улице? А? Оставим несчастного ребенка на произвол судьбы? Так, что ли?

— «Ребенок, ребенок», какой ребенок! Оставьте ее в покое, — проворчал Аслан. — Самой-то видней, за кого выходить, если ей так приспичило. А того парня я знаю. Вполне нормальный, толковый, я бы сказал...

— А-а, вот как ты заговорил! Может быть, и ты с ними заодно? Может, без меня все решили? А я, старая квочка, зря, значит, трачу свои слова?.. — набросилась мать на Аслана. — Пусть я умру, пусть душа покинет мое уже слабеющее тело, если отдам ее за... этого...

— Успокойся, мама. Никто ничего не решил. Он, кажется, служит. Не до женитьбы ему. И к ней зачем приставать? Пусть подождет.

— О аллах, что слышат мои уши! О чем он говорит, несчастный, ушибленный в голову конским копытом! Пусть я лучше умру. — Мать от негодования чуть не задохнулась.

— А нет писем — так, может, он временно засекречен. Бывает и такое...

— Нет, не бывает, — вдруг успокоилась мать. — И свою дочь единственную я не выдам за какого-то сопляка-шофера. Не для того растила, лелеяла. Не для того берегла ее, как зеницу ока. И я надеялась, что ты, как старший брат, уговорил бы ее послушаться родителей. Может, тебя она лучше поймет.

— Да что она должна понять?

— Как что? Да то, что без моего благословения она не должна покинуть отчий дом. Вот что!

— А если она сама... Если сама ускачет со своим возлюбленным? Так теперь часто бывает, — глубокомысленно заметил Аслан.

— Да чтоб жизни лишились такие! Но моя дочь не из таких!

— Как знать.

— Оставь свои несносные намеки, слепец несчастный! Поговори с сестрой, прошу тебя!

— Хорошо, мама, — вздохнул Аслан. Затем внимательно посмотрел в лицо матери и сказал: — Я только вот о чем думаю... Если тот юноша и в самом деле любит Галю, почему все же не было ни одного письма?

— А мне откуда это знать? — не сразу ответила мать. — Я же сказала, что он... Нынче молодые парни вообще такие... Поди, ходит с какой-нибудь непричесанной да в мужских штанах.

— А не может так случиться, что парень пишет, а письма не доходят куда надо, а? В жизни, говорят, и такие штуки бывают.

— Не бывают. Стыдно тебе такие речи вести. Не у себя в милиции.

— Да я просто так... — сказал Аслан и, закурив, вышел в коридор.

* * *

«...Любимая мама, жизнь мне давшая, я больше не стану терзать твоего сердца. Ради того, чтобы не видеть твоих слез и не слушать твоих горестных слов, я, вскормленная твоим молоком, поступлю, как ты считаешь нужным...» Галя походила по комнате и остановилась перед зеркалом. Погладила ладонью щеки, брови, стала изучающе всматриваться в свое отражение. Задумчиво улыбнулась.

«Что ж, все верно. Верно и просто. Не мы выбираем, а нас выбирают. Училась, выросла, годы подошли. Что теперь? Семью создавай, детишек расти. И дожидайся возвращения с работы того, на ком будет держаться твой мир. Встречай его с улыбкой. Даже если тебе очень грустно. Корми его, обхаживай. Есть ли женщины, лишенные этого? А если есть, то почему они считают себя такими несчастными? А любовь? Была ли она у мамы? Ах да, она говорила. Любовь ее — папа, а счастье — это мы. Аслан и я».

Галя, словно пытаясь уйти от навязчивых тревожных мыслей, стала расчесывать волосы, закрывая ими плечи и шею. И снова эти слова, которые преследовали ее, как тень, как судьба: «Выйди замуж за меня, и ты станешь самой счастливой. Поверь мне». Так говорил Хасан, и при этом его глаза блестели по-детски восторженно и ласково. Но что-то в этом роде говорил и Башир...

Галя грустно усмехнулась своему отражению в зеркале, откинула волосы за плечи и, тяжело дыша, побежала в комнату матери. Мать сначала даже испугалась, как бледна была дочь.

— Что с тобой?

Но Галя ничего не ответила. Она обняла мать и долго-долго молчала.

* * *

...Радостный той, веселая свадьба шумит под сенью раскидистых ореховых деревьев. Длинные столы прогибаются под тяжестью праздничного угощения. На длинных скамьях, застланных коврами, сидят многочисленные гости. Они добросовестно выполняют свою роль: едят, шутят, поют, провозглашают здравицы в честь молодых. А иные, уже насытившись, ведут, в ожидании нового прилива аппетита, неторопливые беседы.

Аслан, у которого сегодня много забот, обратил внимание на грустную девушку, которая сидела за одним из столов в женской компании и отсутствующим взглядом смотрела по сторонам. Видно было, она чем-то опечалена, и всеобщее веселье не в силах рассеять ее тоски, а может, и горя. Она не ела, не улыбалась, не участвовала в веселой болтовне подруг.

— Сакинатка, чего это ты загрустила? — спросила словоохотливая соседка, поглаживая волосы девушки. — Не печалься, и на твоей свадьбе погуляем, даст аллах, скоро. Так что, девочка, гляди веселей.

— Что это ты, милая, поникла, как курочка, попавшая под ливень? Прими-ка из моих рук угощенье, — сказала другая соседка.

А девушка вместо ответа одаривала соседок только слабой улыбкой.

Аслан все никак не решался спросить, чем расстроена Галина подружка (кажется, теперь на почте работает). Да и неловко спрашивать при людях. А в общем мало ли забот может быть у молодой девушки! Свадьба-то не у нее — у подруги. Однако странная и навязчивая тревога закралась в душу Аслана. Каждый раз, проходя мимо, он замедлял шаг, чтобы подойти к Сакинат. Но тут же, покачав головой, проходил дальше.

Вскоре, заметно оживившиеся при звуках музыки, гости начали танцевать. Те, что посмелее, вышли в круг первыми, а из толпы начали раздаваться голоса, подбадривающие танцующих.

Аслан и Сакинат вновь встретились взглядами, но девушка, испуганно опустив голову, нырнула в толпу. В эту минуту кто-то окликнул Аслана, и он пошел в комнату, где восседал среди ближайших друзей сам жених. Он учтиво встает каждый раз, когда в комнату входят гости, смущенной улыбкой отвечает на шутливые восклицания мужчин и женщин. Но не видно на его лице особой радости. То ли растерян, то ли озадачен — не понять.

Аслан вышел, но Сакинатки не нашел. Ни среди сидящих за «женским» столом, ни среди толпы, окружавшей танцующих.

Женщины постарше сидели под навесом и вели неторопливые «хабары», время от времени поглядывая в сторону молодых.

— Какое счастье пришло в этот дом, в этот двор, какое благо! Вот так нежданно-негаданно...

— Да, дорогая, ты права. Но ведь жених каков! Мечтать только надо о таком женихе для дочери и о зяте для ее родителей.

— А невеста, говорят, не так уж и рада тою. Можно подумать, против воли выдают замуж.

— Что за речи, что за речи! Разве можно говорить такие недобрые слова за этим благополучным столом? И как можно поверить в то, что «говорят»? И вообще не те времена. А если и что... да пошлет аллах согласие и счастье новой семье.

— А я разве против? Просто говорю, что слышала. По правде сказать, я не согласна с теми, кто говорит, что всему голова — любовь, а без нее даже золотые горы счастья не дадут. Я так думаю: если будет твой властитель и умным, и хозяйственным, и удачливым — большего счастья женщине и не надо. Будет добро — будет и счастье. — Так говорила златозубая румяная женщина, и тяжелые серьги покачивались у нее в ушах, словно состязаясь блеском с кольцами и перстнями на пухлых коротких пальцах.

— Не тебе говорить такие речи, Сырмахан, — возразила одна из ее старых приятельниц. — Прости за откровенность, но ты ведь готова променять своего не по годам стареющего мужа на лишний золотой зуб.

И она тут же получила достойный отпор:

— А не ты ли, такая совестливая и благонравная, ославила свою невестку на все село только за то, что она приданого принесла меньше, чем ты ожидала. А потому сидела бы я на твоем месте, плотно закрыв свой рот, полный не золотых, а гнилых зубов. Не то и другие грешки твои могут обнажиться.

— Ах ты, бесхвостая курица! На какие это грешки ты намекаешь, спекулянтка бессовестная? Видит аллах, да милиция не видит твоих деяний...

Еще немного, и женщины, забыв о том, что участвуют в свадебных торжествах, дошли бы еще до бог знает каких комплиментов, но нашлась другая женщина — и постарше, и поумнее — и мир хоть и не сразу, но вновь воцарился за столом. Правда, это был худой мир, чреватый будущей доброй ссорой.

Под утро, когда заалел горизонт, вместе с ночью ушла и бодрящая прохлада. Необходимые обряды и церемонные обмены новых родственников взаимными пожеланиями изобильного благополучия, крепкого здоровья и счастливого долголетия закончились. Суетливые девушки разукрасили цветными лентами, пестрыми шелковыми косынками синебокую «Волгу» и дюжину «Москвичей» и «Жигулей».

Настала минута расставания с дочерью, и мать, как положено, всплакнула, а отец, как и следовало в этом случае, надвинул шапку на брови. Один Аслан испытывал раздражение и досаду. Он никак не мог освободить память от того вечера, когда встретился с Хасаном, от находчивых слов этого немного странного, но, похоже, отличного парня. Аслан даже чувствовал перед ним свою вину, но не знал, что делать. Да и что теперь можно было изменить?

Машины дружно загудели, разбудив округу и встревожив дюжину собак. Нарядные и веселые девушки усадили еще более нарядную, но невеселую Галю в машину.

...Неделя прошла после свадьбы. Аслан шел на работу. Вдруг возле самой милиции он лицом к лицу встретился с той беспокойной, загадочно печальной Сакинат.

— Здравствуй, Сакинат, вот удача! Давно хотел тебя видеть.

Девушка побледнела, часто заморгала, сделала несколько шагов в сторону и внезапно разрыдалась, как ребенок.

— Да погоди же, девочка! Кто тебя обидел, что случилось? Я еще тогда заметил, что у тебя печаль какая-то, но спросить не решался. Ну, хватит. Вот, хорошо, а то прохожие стали оборачиваться. Пошли, поговорим. Во‑он на ту скамеечку. Хорошо?

— Хорошо, — сквозь слезы проговорила Сакинат, доставая из сумочки платок.

— Вот и отлично, что хорошо, — сказал Аслан и предложил девушке сесть на одну из скамеек тенистого сквера.

— Я шла к вам, — начала Сакинат, переборов робость и поправив челку. — Вы... вы должны меня арестовать. Арестовать и посадить в тюрьму.

— Это за что же? — удивился Аслан.

— Я такое натворила, такую ужасную подлость совершила... И сама не думала, что иду на преступление... — У девушки вновь затряслись плечики.

— Успокойся. Ну? Давай по порядку, — сказал Аслан, вынимая сигареты.

— Я никогда себе не прощу этого, — всхлипнула Сакинат. — Никогда!

— Ну говори наконец! — не выдержал Аслан, посмотрев на часы. — У меня, честно говоря, мало времени осталось на беседу с тобой. Работать надо.

— Я... я Галины письма, то есть этого Хасана-солдата письма, матери вашей отдавала. А она мне в подарок вот это дала. Но не думайте, что я за колечко продалась. Я спросила: «А если Галя узнает?» Тогда она поклялась, что никто не узнает. Потому что она ее дочь, а дочь свою она за того солдатика ни за что не выдаст. Галя, дескать, еще глупая, и не надо ей давать совершить непоправимую ошибку. Говорит, это доброе дело — не давать ей письма. Так и сказала. А когда я на свадьбе увидела Галю, будто сердце у меня оборвалось. Поняла, что со вершила подлый и бесчестный поступок. С того дня плачу. И вот решила идти к вам...

— Ах ты дрянная девчонка! Что же это ты мне не сказала раньше? И что толку теперь от твоих слез и запоздалых признаний!

— Мне было тяжело это сделать...

— Тяжело, говоришь? А каково ей-то будет, если все узнает, а? — Аслан совсем растерялся. Он и негодовал, и жалел эту несчастную, глупую девчонку. Наконец, он погладил голову плачущей Сакинат и сказал спокойно:

— Постой! Теперь надо все хорошенько обдумать. Во-первых, об этом своем подлом деле никому не говори. Поняла? Рано или поздно Галя сама узнает. А пока никому ни слова.

— Что мне теперь будет? — подняла Сакинат заплаканные глаза.

— Что будет? А чему теперь быть? Пусть судит тебя твоя собственная совесть. А теперь иди домой. Если сможешь — успокойся, глупая девчонка.

Было, однако, похоже, что девушка и в самом деле немного успокаивается. Высказалась, выслушала упреки, и груз на сердце вроде стал полегче. Она пошла домой, не оглядываясь и не спеша. Аслан смотрел ей вслед и еще больше казнился чувством вины и перед Хасаном и перед сестрой. Безнадежность положения сильно угнетала его. Аслан посмотрел на часы и, тяжко вздохнув, пошел на работу.

ТРУДНЫЙ, ОЧЕНЬ ТРУДНЫЙ РАЗГОВОР

Азрет читал солдатское письмо, и лицо его то и дело озарялось теплой улыбкой. В эту минуту вернулся с работы Мурадин.

— Что читаешь, чему так радуешься? — спросил Мурадин, снимая плащ.

— Сержант-танкист Хасан Дадашев шлет привет и пожелания крепкого здоровья хирургу Мурадину. Так, мол, и так, на расстоянии я его полюбил сильнее и скучаю по его нравоучениям. Не раз опечалил я его доброе сердце и потому, видимо, аллах надоумил просить у него прощения за все свои дерзости.

— Ишь, как заговорил, шайтанов брат. Знал я, сердцем чувствовал, что настанет день, когда угрызения совести пробудятся и в его нахальной душе, — злорадствовал Мурадин. — Давай напишем ему обстоятельное письмо да посылку отправим. Со сладостями этот несчастный был в великой дружбе!

— Хорошо, но здесь одно мне непонятно, — сказал Азрет, вновь просматривая письмо. — Получаю, говорит, письма только от вас, от ребят с карьера да от Светы-сестренки. Письма, говорит, облегчают тяготы суровой службы... Пишите, пусть даже и покороче, но чаще, а то изнываю от зависти к тем, кто чуть не каждый день получает послания из родных краев. Понимаешь, доктор?

— Что тут понимать? Сам испытал все это. Письмо, брат, для солдата — дар бесценный, психологический стимул, как говорится. А вообще-то ему не вредно будет и потосковать. Больше будет потом ценить и нас, и своих родных...

— Да не о том ты все! — возмутился Азрет. — Ничего ты не понял. Дело в том, что ни слова нет об этой луноликой со сливовыми глазами. Не пишет эта Джульетта разнесчастному Ромео.

— Постой, постой, как же я сразу не догадался! Как же я, дурья голова, не понял самого главного? — всполошился Мурадин. — Ни в одном письме ни одного слова об этой распрекрасной Гале. От нас-то он ничего не скрывал. Странное дело. Может, поссорились накануне? Что-то здесь не то, граждане пациенты!

Не прошло и недели, как все выяснилось само собой. Хотя, конечно, не до конца.

А было так. В один из воскресных дней Мурадин и Азрет отправились в Приэльбрусье, где намеревались провести целый день, посетив и любимое кафе «Луна».

От стоянки машин до нижней станции канатной дороги — рукой подать.

— А это что за мимолетное виденье? — ахнул Мурадин, заметив молоденькую женщину, выходящую из только что подъехавшей «Волги».

— Мало ли тут всяких «видений», — пробурчал Азрет, недовольный плохо закрывающейся дверцей машины.

— Мне кажется, я ее где-то уже встречал.

— Так ей и скажи. Самый верный вариант знакомства. Только не слишком новый. А вот как ты будешь объясняться с тем типом, который за рулем... Постой, постой. Не Хасанова ли продавщица?.. — Азрет сильно хлопнул Мурадина по плечу. — Галей, кажется, звали. Да-да, точно.

— Я тоже вспомнил. Надо бы ей сказать пару теплых слов.

Азрет остановил его:

— А может, мы ошиблись? Просто похожая или сестра...

Но в это время красивая и стройная, модно одетая молодая особа сама заметила их и, что-то сказав спутнику, подошла к Мурадину и Азрету.

— Здравствуйте! Вы, конечно, меня не помните. Но я вас узнала сразу. Вы друзья Хасана Дадашева, который жил с вами в одной комнате общежития.

— Да, да, вы не ошиблись. Мы друзья, верные друзья Хасана, который жив-здоров и служит в армии, — сказал Мурадин выразительным тоном.

— Вы — Галя, не так ли? — спросил Азрет, пытаясь смягчить обстановку. — Как же не помнить! Очень даже помним, хорошо помним...

— Если вас интересует судьба бывшего знакомого парня — скажу: отлично служит танкист Дадашев, — сообщил Мурадин. — Скоро закончит службу и вернется домой. От того, что его обманула любимая девушка, Хасан не станет кидаться вниз головой с утеса. Хорошие девушки не только со службы — с фронта ожидали своих джигитов. Всю войну. Иные ждали годами и после войны.

— Я все понимаю, — сказала Галя, всхлипнув. — Вы правы, хотя и очень жестоки.

— Подожди, Мурадин, — решительно сказал Азрет. — Скажи, Галя, толком: он писал тебе письма? Ты отвечала ему?

— Нет, нет и нет! Ни одного письма я не получила, ни строчки, ни словечка. Что случилось — не знаю. Все это в прошлом, но продолжает терзать мою душу.

— Ну и дела, — задумался теперь и Мурадин. — Он ведь не одно написал письмо. Просто, девочка, чья-то холодная рука перехватывала солдатские письма. Разве не так, Азрет?

— Что бы ни случилось, дайте мне его адрес. Сама все разузнаю, — она так моляще смотрела на них, словно от этого адреса зависело в ее жизни решительно все. Словно ее ожидало раскрытие жуткой и неожиданной тайны.

— Адрес — пожалуйста, — сказал Азрет, доставая записную книжку. — Только вряд ли вы обрадуете его своим замужеством.

— О боже, — прошептала Галя.

— Берите адрес и будьте счастливы. Но, честное слово, я бы не советовал писать. Впрочем, дело ваше. Прощайте и передайте наши извинения своему супругу.

ЗА ПОРОГОМ — УТРО РАННЕЕ

Детским восторгом взыграла душа Хасана, когда он увидел из вагонного окна очертания родных гор. Сверкающая зубчатая гряда выплывала из белесой утренней дымки, медленно приближалась и все четче рисовалась на фоне чистого неба. Позади, справа от поезда, остался Пятигорск. Сердце у Хасана сжалось и заныло: вспомнился день, который они провели с Галей у подножья Машука. Вспомнилось и полученное от нее недавно письмо: в нем и раскаяние, и сожаление, и горькие переживания. А ясно одно — Галя потеряна навсегда. Боль Хасана была теперь не такой уж острой и мучительной, как в тот день, когда он рвал на мелкие кусочки только что прочитанное злополучное письмо. Думалось тогда, что горькое разочарование отравит всю жизнь, да и вообще жизни не будет, но... Видно, любовь оказалась не такой уж великой, чтобы выдержать испытание временем.

* * *

Хасана встречали всей семьей. Не успел он ступить на платформу, как Света львицей бросилась вперед и повисла на шее любимого братика. Брат Магомет взял чемодан одной рукой, другой сильно хлопнул Хасана по плечу. Мать со слезами радости обняла своего младшего и долго держала в объятиях. Отец, нарядно одетый и при орденах, стоял поодаль и ждал. Наконец дождался и пожал руку сыну.

— Ну, здравствуй, сержант, — вполне серьезно произнес он.

— Старший сержант, — вежливо уточнил Хасан, показывая пальцем на погоны. — Гвардии старший сержант.

— Узнаю братца, — заметил Магомет. — Многое изменилось в нем. Но в одном он неизменен — себя в обиду не даст.

— С настоящим танкистом можно бы и повежливей, — сказала Света, не отводя восторженного взгляда от Хасана.

— Я очень рад, — шепнул он сестрице на ухо.

— Чему? — тоже шепотом спросила она.

— Тому, что ты стала умней... Как взрослеют дети, прямо на глазах взрослеют.

Не успели Хасан и родственники выйти из автобуса, который доставил их в Состар, как сельская ребятня почти вплотную приникла к дверям машины, заняв выжидательную позицию. А когда удалось выйти из автобуса, мать стала наделять юных земляков Хасана конфетами и пряниками, припасенными специально для этого счастливого случая. Мальчики и девочки набивали рты сладостями, а глазами «поедали» красивого и стройного Хасана, на груди которого ослепительно блестели разные изумительные значки. Самый младший позарился было и на эти значки, но, получив от кого-то из тех, кто постарше, недвусмысленный подзатыльник, быстро успокоился и опять занялся конфетами. Кое-кому из ребятишек Хасан стал примерять свою фуражку со звездой, чем доставил счастливцам несказанное удовольствие.

Не более недели отдыхал Хасан дома. У Хамзата, любимого дяди, побывал, посетил могилу легендарного Узеира Дадашева, узнал прелюбопытную новость о Зухре, которая вопреки настойчивым увещеваниям, угрозам и запретам домашних уехала в город «работать и учиться». Мать ее вначале публично вроде бы прокляла, а потом ездила к ней и после этого картинно расписывала райское житье-бытье своей умницы-дочери. Родственники Махмута получали от него нечастые письма, в которых тот рассказывал им о мужественной профессии строителя-трассовика. По Состару гуляла фотография, на которой улыбающийся Махмут был снят в группе бывалых сибирских парней, готовых своротить любую гору на своем пути. Хасан решил установить с ним регулярную переписку. Превращение Махмута в сильного мужчину, способного взвалить любой груз на свои плечи, удивляло Хасана, как редкое явление природы.

Зато не замечал Хасан особых изменений в себе самом. Это сразу заметили родственники: какой он взрослый и серьезный. Хоть и пошутить любит по-прежнему, но уже как-то не так безобидно и многословно.

Отправился Хасан в свою Долину Ветров. А мать, к его немалому удивлению, не стала долго уговаривать его отдохнуть дома еще немного. Она положила в большой чемодан новенький костюм, дюжину рубашек и, конечно же, вареного индюка в полиэтиленовом мешке, наполовину заполненном румяными красивыми лакумами. «Езжай, сынок», шепнула она со вздохом. Помолчала, потом добавила: «Вижу, сердце тянет туда. Да сопутствует тебе счастье и удача. Береги себя и нас не забывай. Приезжай почаще».

Брат подарил ему серую куртку на молнии.

— Когда нахвастаешься своим гвардейским мундиром, она тебе пригодится в ваших ветреных краях.

— А это — мои дары: очень модные галстуки и носки, — сказала Света. — Вообще теперь тебе самое время следить за своей внешностью. И еще. Зухру там можешь встретить. Вообще-то я сердцем чую... Ну, ладно.

— Оставь свою предвыборную пропаганду, — проворчал Магомет. — Ишь, сваха доморощенная...

— Остри, остри, доктор. Но, несмотря на то, что ты старше, Хасанчика мы можем поженить раньше тебя. А то сколько еще можно ждать!

— Это было бы весьма кстати, — согласился Магомет. — Может, отстали бы, наконец, от меня.

Петля за петлей, поворот за поворотом разматывалась дорога в Долину Ветров. Хасан узнавал и не узнавал путь, по которому ездил десятки раз. То ли дорога стала ровнее и шире, то ли новый «Икарус» шел мягче, но ехать было гораздо приятнее, чем раньше. И на чудесную природу родного ущелья Хасан смотрел по-настоящему влюбленными глазами.

Густой орешник, бурно зазеленевший майской листвой, казалось, отступил подальше от обочины, туда, где тянулись по берегу реки облепиховые чащи. А на огромных валунах, тысячелетия назад скатившихся со скалистых склонов, все так же росли пучки грубой травы. На некоторых, величиной с небольшой дом, утесах, торчавших прямо из воды, стояли даже крохотные березки, извлекающие свою живучесть из глубоких каменных трещин.

Наконец за очередной извилиной горного шоссе появился город с целым кварталом новых многоэтажных домов на бывшем окраинном пустыре. Молодые деревья, посаженные несколько лет назад на каменистом берегу реки, заметно повзрослели.

Мурадин сердечно обрадовался возвращению Хасана.

— А поворотись-ка, служивый! Что за чудные у тебя регалии! А вот эта штуковина что обозначает?

— Штуковин в армии, дорогой мой, не вешают, — солидно ответил Хасан. — А все, что висит, заработано потом и кровью. Ты мне лучше скажи, где отец наш и благодетель? — Хасан перевел взгляд на кровать Азрета.

— Да, забыл сказать. Недели две назад он завещал тебя мне, а сам уехал в Москву со своей разработкой нового метода. Он там продвинет, наконец, горное дело, которое, как он считает, топчется на месте и никак не может двигаться дальше. И кровать эта сейчас не его, а твоя. Так что нас теперь двое в этой комнате. Комендантша, которая хранит к тебе любовь свою, никого сюда не пустила. Она и в самом деле часто вспоминает тебя. Вообще женщины к тебе... — Мурадин осекся. Свежо было в памяти «коварство» той, со сливовыми глазами.

— А что он все-таки там в Москве делает? — спросил Хасан.

— Я же говорю, поступил в аспирантуру. С почти готовой уже диссертацией. Вернусь, говорит, переверну весь комбинат и на его месте построю новый. Азрет теперь волонтер научно-технической революции.

— Да, усложняется жизнь. А сам-то как? Режешь помаленьку? Все так же успешно, как и раньше?

— Да нет, успешнее.

* * *

Павильон чистильщика обуви старого Ашота блистал свежими красками. Была обновлена и знаменитая вывеска над дверцей: «Чистая обувь — не роскошь, а культура». Хасан вновь внимательно прочитал это блестящее изречение и вступил в чрево тесного, но уютного теремка.

— Доброе утро, дядя Ашот!

— Уо-о-о, здравствуй, дорогой! Здравствуй, сынок! А я все думал, куда же это запропастился наш юноша, наш Хасанчик? Надеюсь, ты не только жив-здоров, но и при отличном расположении духа?

— Спасибо, дядя Ашот, все в порядке...

— Как в танковых частях?

— Так точно! Как в танковых. Службу закончил, а теперь вот перед началом другой службы решил проведать старых друзей. Сами-то, дядя Ашот, как поживаете? Не болеете?

— Ничего. Увижу веселого человека — самому весело. Замечу взгрустнувшего — самому грустно становится. И еще... не спеша, без лишней суеты, но все же помаленьку стареем.

— Да, я заметил: идет тяжба между черными и белыми прядями, — сказал Хасан и, переводя взгляд на начинающий сверкать ботинок, добавил: — А резвость рук все-таки не убавилась.

— Есть еще, как говорится, порох в пороховницах, и сила еще не иссякла. Но, Хасан, дорогой, скажи мне откровенно, как там, где ты служил, достаточно силы и мощи и этой... резвости, чтобы мы были спокойны? Чтобы старики за своих внучат были спокойны? Можно надеяться?

— Да, дядя Ашот, вполне можно надеяться. И спать спокойно, и жить без тревог. Это вам говорит командир танка Дадашев. Говорит уверенно, потому что знает. Хорошо, если ничего не произойдет. Но если кто сунется — обожжется. Вернее, не обожжется — сгорит. Это не просто слова.

— Тогда хорошо, — сказал старый Ашот. — Тогда можно надеяться. Мне, к примеру, много не надо. После работы встречают внуки, посижу с ними, поиграю, телевизор посмотрю — и счастлив. Днем на работе увижу веселых людей — тоже счастлив. В это окошечко заглянет солнышко — я опять счастлив.

— Спасибо, дядя Ашот! Продолжайте быть счастливым, — сказал Хасан, покидая пестрый теремок, который дарил «не роскошь, а культуру».

Не успев налюбоваться ослепительно сверкающей обувью, Хасан встретился с светлокудрой красавицей-медсестрой, которую тоже звали Галей. Это ее он когда-то провожал с вечеринки.

Она стала еще привлекательней, а рядом с нею стоял высокий с мужественным лицом молодой человек в спортивной куртке и основательно потертых джинсах.

— Господи, ты ли это, Хасанчик?! — воскликнула светлокудрая. — Сто и один год. Откуда ты возник, рыцарь моей мечты?

— Вернулся со службы. Как ты, Галя, поживаешь? Правда, я и так вижу, что совсем неплохо.

— Володя, это тот самый Хасанчик, который отверг мою любовь. Ой, да познакомьтесь же вы, наконец! Вот — Хасан, а это мой муж.

— В таком случае, за непризнание очарования моей дамы вызываю вас на дуэль. Какой вид оружия предпочитаете, сударь?

— Танк, — ответил Хасан. — Место и время?

— О, если вашу решимость и мужество украшает и чувство юмора, это меняет дело. Я отменяю свой вызов и приглашаю вас на чашку кофе. С разрешения Гали, разумеется.

— Приглашение принимается, — ответил Хасан с легким поклоном.

— Моя супруга умеет готовить отличнейший кофе. Впрочем, вы, кажется, об этом узнали несколько раньше, чем я.

— Приходи, Хасанчик, пожалуйста, — сказала светлокудрая.

— Непременно приду.

* * *

На карьере приезду Хасана громче всех радовался неувядаемый Митрофаныч. Он сперва крепко обнял парня и по-русски трижды расцеловал. Потом, обхватив Хасана за плечи, восторженно повторял: «Молодец! Молодец! Ну посмотрите на него — богатырь! Рыцарь! И все потому, что танкист», — он наконец повернулся к остальным ребятам и оглядел их всех:

— Говорил я вам? Ведь говорил же: Дадашев не посрамит нас. Не опозорит нас Дадашев. Более того — прославит. Замечательный танкист! Гвардеец! Спасибо, сынок. Обрадовал. Жива, значит, боевая танкистская традиция, преемственность поколений. Порядок, стало быть, в танковых частях. — Митрофаныч был до того возбужден, что не соизмерял силы своих ударов по плечу и по спине Хасана увесистой своей десницей. Хасан от каждого удара слегка приседал, но мужественно улыбался. Наконец, бывалый воин успокоился, отдышался, смахнул ладонью слезу в уголке глаза.

— Спасибо, сынок. Теперь нашему стариковскому брату можно, наверное, и на покой. Ты нам, Дадашев, потом поподробнее доложишь о службе, об армейских делах, как там нынешние танкисты. А сейчас ты только одно мне скажи, одну тайну открой: здорово обогнали новые машины мою родную «тридцатьчетверку»?

— Тут, Митрофаныч, нет никакой тайны. Насчет танкистов не скажу, а машины совсем не те.

— Да и танкисты, брат, наверное, тоже не те, — с грустинкой заметил Митрофаныч. — Шутка ли! Мы-то, малограмотные ребята, на самых коротких курсах танки осваивали. А теперь что ни танкист, то ученый. Ясное дело, машины современные немалых знаний требуют.

— Еще как требуют, Митрофаныч! — сказал Хасан ему в тон. — Без нужных знаний в современный танк не влезай, заблудишься среди сложнейших приборов.

— Еще одну тайну. Нас-то хоть вспоминал? Только по-честному.

— Вспоминал, Митрофаныч. А если по-честному, и вовсе не забывал. Разве это возможно? — с полушутливой обидой сказал Хасан.

— Это хорошо. А мы тут, ты и сам скоро увидишь, тоже не бездельничали. Добрались до самой сердцевины. До основного рудного тела. А это вдохновило наше большое московское начальство, и мы теперь имеем технику, какая раньше нам и не снилась. Это же какое чудо — стодвадцатитонные грузовики! Жизнь стала интересная — умирать не надо. Вот сядешь на стодвадцатитонник и сам узнаешь. В общем, в добрый путь, парень! Крепче за баранку... — вконец растроганный Митрофаныч вдруг деловито повернулся и зашагал в свой конторский домик.

«И ВОТ ОПЯТЬ ЯВИЛАСЬ ТЫ...»

Подспудно, в глубине сознания, Хасан чувствовал, что эта встреча рано или поздно, но обязательно состоится и, возможно, сыграет в его судьбе немалую роль. И все же она, эта встреча, оказалась совершенно неожиданной из-за того, что произошла гораздо раньше, чем он думал.

До начала рабочего дня было еще далеко. По улице совсем недавно прошли поливальные машины. Воздух был насыщен прохладным ароматом цветов и молодой листвы. Чугунная ограда стадиона отбрасывала на тротуар черные полосы теней, отчего Хасану казалось, что он шагает по косой ажурной решетке.

Девушка, шедшая навстречу, вдруг остановилась десятка за три шагов от Хасана, словно ее напугало возможное столкновение с юношей. Почему-то он и сам замедлил шаг. Но не остановился. Девушка, казалось, теперь стояла и ждала, когда Хасан сам подойдет к ней.

Не сразу узнал Хасан в стройной, с современной прической и с сумочкой на длинном ремне, в голубом спортивного покроя костюме девушке ту, с которой учился в школе, с которой были связаны долгое детство и недолгая юность с ее пылкой мальчишеской влюбленностью.

— Ай-ай-ай, Дадашев! Как это можно не узнавать своих односельчанок да еще и одноклассниц? — засмеялась Зухра, откинув назад волосы.

— Шайтан меня дери, неужели это она? Верить ли мне глазам своим? Скорей назови мне свое имя, луноподобная. А то, может, мои глаза, ослепленные твоим сиянием, ошибаются?

— Ты не ошибся, о славный воин, и вполне можешь поверить своим глазам. Это я — солнцеподобная и луноликая, зовут меня, как и прежде, Зухрой, имевшей счастье десять лет учиться вместе с тобой и имеющей несчастье быть тобой забытой.

— Зухра, как ты изменилась! Я даже растерян и изумлен.

— Чему изумляться? У нынешней женщины ум стал длиннее, а волосы короче. Покинула я отчий дом, чем взбудоражила не только родной двор, но и близлежащие, бросила прежнее доходное ремесло, живу не в богатом доме, а в скромном общежитии. Работаю на заводе, без пяти минут мастер... Вот и весь перечень перемен в моей жизни. Теперь, попробуй, скажи, что я не блестящий образец эмансипированной горянки.

— Да, эмансипированная! Теперь ты совсем не похожа на ту, которая тосковала в золотой клетке. Не та, которая пыталась мне доказать, что жизнь — это не жизнь, а сплошные разочарования и страдания, — Хасан зачарованно смотрел на свою бывшую одноклассницу и качал головой.

— Да, друг мой, разбита золотая клетка и принесена в жертву богине свободы. Поверишь, но после той встречи у родника я перво-наперво выплакалась всласть, потом хорошенько подумала, а потом стукнула, как ты учил, кулаком по столу. Порядком перепуганные родители пытались до смерти перепугать и меня, но ничего у них не вышло. Сейчас утешают себя тем, что здесь имеются наши более или менее близкие родственники, которым велено строго следить за каждым моим шагом, за малейшими отклонениями моей моральной кардиограммы. Сам понимаешь, жить под неусыпным оком — штука унизительная, но с родичами я нашла общий язык. Они меня хорошо поняли и потому поручили мне самой следить за собой.

— Умные и современные родичи. Ты что, спешишь?

— Да, Хасанчик, мне уже пора. Обычно я хожу на работу пешком. Полезный моцион. А теперь поеду автобусом. Мы еще встретимся, поговорим. Ну, пока. Извини за болтливость. Я давно столько не говорила. До встречи...

— До свидания, Зухра! Мы обязательно будем встречаться. Как же иначе!.. — Последней фразы девушка, видимо, не расслышала. Да и Хасан ее сказал совсем негромко.

Она села в автобус. А Хасан смотрел вслед, словно в этом автобусе удалялось, чтобы никогда не возвращаться, его сладкозвучное детство. Хасан улыбнулся, опять покачал головой и, застгнув молнию на куртке, зашагал в сторону станции «канатки».

Все как было. Красный вагончик. Его призывный звонок. Старые и новые друзья. Скупые жесты приветствий. И то деревце на скале, на семи ветрах, и близкое солнце высоты.

Огромный самосвал чуть вздрогнул и сдвинулся с места. Разворачиваясь, Хасан услышал знакомый голос Заура.

— Хасан, эти юнцы стали дышать нам в затылок! Покажем этим самоуверенным акселератам, что нас не так-то легко переплюнуть. Поднажмем, брат мой, сотворим лишний рейс, и этого будет на сегодня достаточно.

— Я вас понял, уважаемый коллега. Дышать себе в затылок не дадим...

Каждое утро Хасан встречал Зухру у входа на стадион.

— А были бы мы настолько точны, если бы назначали здесь свидания? — задумчиво сказал Хасан.

— Каждый раз на этом месте я сверяю часы. У танкистов насчет точности, наверное, очень строго.

— Как нигде, — ответил Хасан. — Но и раньше на мою неточность не жаловались.

— Это хорошо. Наверное, хорошо...

— А я, хоть и тороплюсь на работу, увидев тебя, говорю себе: «Не спеши, Дадашев».

— А я бы посоветовала все же немного и поспешить, — лукаво заметила Зухра и, взмахнув сумочкой, помчалась, не оборачиваясь, к автобусной остановке.

— Да, пожалуй, — пробормотал Хасан, глядя ей вслед. — Не поспешишь — можешь и опоздать.

Чего только не вмещал его день с раннего утра и до позднего вечера: радости, огорчения, часы особо напряженной работы... Но одна радость была постоянной, ее он подсознательно ощущал каждый час и каждую минуту. Утро начиналось с того, что он встречал у стадиона Зухру... Он ловил себя на том, что еще издалека начинал искать ее взглядом. Он уже привык к этим встречам, как к чему-то необходимому и неизбежному, как само утро.

— Салам, Зухра!

— Привет, Дадашев!

— Как наше самочувствие?

— Отличное! Какое может быть еще!

Она удалялась, не оглядываясь, как та мальчишеская любовь, давняя и невозвратимая... Но почему обязательно невозвратимая?! Хасан теперь часто вспоминал выпускной вечер и опять качал головой.

* * *

— Привет, Хасан!

— Привет!

— Что такой грустный, словно горец, у которого последний ишак свалился в пропасть?

— Слишком длинное сравнение, Заур.

— Так в чем же дело?

— Грустно, потому что невесело.

— Все ясно! — безапелляционно решил Заур.

— Что ясно? Объяснил бы и мне.

— Влюбился, парень. Прими мое сочувствие. И пожелание удачи.

* * *

В один из дней она не явилась. Хасан стоял и ждал, время от времени поглядывая на часы. Но ее не было видно ни вблизи, ни вдали. Он вздохнул и заторопился на станцию.

День как день. Но он, этот день, был все же ущербный. Потому что не встретил ее. Он смотрел на быстро меняющуюся панораму за ветровым стеклом и перебирал возможные причины. «Может, приболела. Бывает же. Могла пойти на работу пораньше. Поручение какое общественное. Стенгазета, например. Или я опоздал... Ведь намекала же. Спешить, говорила, надо».

Ни в обеденный перерыв, ни во время пятиминутки в диспетчерской, ни в минуту передышки под экскаватором Хасан не мог уйти от тревожных чувств, которые преследовали его настойчиво и постоянно.

День тянулся мучительно долго. Дольше обычного скользил по канату вагончик и медленно, очень медленно поднимался город навстречу.

Не поужинав и не переодевшись, Хасан помчался в другой конец города, в женское общежитие.

— А кем вы Зухре доводитесь? — жестяным голосом спросила дежурная.

— Я ей... это, мы односельчане, — проговорил Хасан в сильном волнении.

— Ой умора! Держите меня! — вдруг развеселилась дежурная и обернулась к подруге, которая сидела поодаль на диване и вязала шапочку. — Господи, каких только басен не слыхала, но это... «Односельчане». А точнее, молодой человек? — сурово спросила она.

— Ну, ее возлюбленный. Теперь ясно?! — возмутился Хасан.

У дежурной округлились глаза, как у той кассирши, на которую направили револьвер. И у подруги выпали из рук спицы, а лицо в недоумении вытянулось.

— Как ее зовут, говорите? — шепотом спросила дежурная.

— Зухра. Я уже говорил — Зухра. А что вы на меня смотрите, как на тигра, выпущенного из клетки?

— Да это та, что вчера... — негромко подсказала подруга.

— Ах, вот вы о ком, товарищ возлюбленный. Она лежит в больнице. Ну, не бледнейте! Не в роддоме, в хирургии. Вчера она оступилась на лестнице и упала. Маленькое сотрясение. Врачи сказали, ничего опасного. Но полежать немного придется. Э‑эй, я же говорю, ничего страшного! Не бегите сломя голову!

Но Хасан уже был на улице.

— Чудной какой-то, — сказала дежурная.

— Наверное, любит. Видишь, помчался стрелой. А это бывает — возлюбленный, он любит безу-у-умно!

— Говорят, бывает, — неуверенно подтвердила дежурная. — Но этого типа я вижу впервые. Может, врет он все? Зухру я хорошо знаю. Нет у нее никого, а этот точно соврал. Чтобы это... заинтриговать.

— А зачем?

— Откуда я знаю? Когда человек влюбляется, он становится не совсем нормальным. Вот и городит в это время всякую чушь.

— Наверное, так, — вздохнула подружка дежурной, — но заметь, слово-то какое нежное — возлюбленный.

— Дура ты нежная...

* * *

В больнице Хасану дали белый халат и попросили долго не задерживаться. Пять минут, не больше.

Зухра лежала с перевязанной головой. Лицо ее было бледным, на лбу мелкая испарина.

Когда Хасан нежно погладил ей руку, она открыла глаза. Слабо улыбнулась, задержала руку Хасана.

— Как же это так, Зухра? — прошептал Хасан.

Девушка пошевелила сухими губами, но ничего не сказала.

— Ей сейчас только покой нужен, — сказал врач, потрогав лоб больной. — Сотрясение небольшое. А ушиб заживет быстро. Так что не волнуйтесь, молодой человек. Через недельку ваша девушка пойдет домой.

— А ты, солнцеликая, держись, — сказал Хасан, снова погладив ее руку. — Не переживай, будь джигитом. Я буду приходить к тебе каждый день. Хорошо? Мы ведь еще не успели обсудить одной важной темы. Ты меня понимаешь?

— Понимает, понимает, — сказал врач и взял Хасана под руку.

Зухра снова улыбнулась. На этот раз и щеки слегка порозовели.

* * *

Вернувшись домой, Хасан увидел на столе два письма. Одно было из Москвы, от Азрета. Другое — из Сибири, от Махмута. Почерк Махмута не изменился: буквы были похожи на их хозяина, такие же толстые, расплывчатые и бесхарактерные. Но, прочитав письмо, Хасан убедился, что его добродушный друг, кажется, изменился сам. Да и на фотографии, которая выпала из конверта, он выглядел возмужавшим, уверенным: смотрел этаким молодым Бонапартом.

Письмо Азрета было адресовано Мурадину, поэтому Хасан повертел конверт в руках и положил на стол. «Все пишем, старички, все пишем. Писатели», — пробормотал Хасан изречение, услышанное им в автобусе во время темпераментной дискуссии между кондуктором и пенсионером-контролером.

«Пишем, пишем...», — повторил Хасан и взял лист чистой бумаги. Он всегда мучился, начиная письмо. Всем под копирку не начнешь, а каждый раз придумывать новое начало было для Хасана делом нелегким. И тогда он решил ничего особенно не изобретать, а начать прямо с обращения:

«Отец наш и благодетель Азрет! Хотя, впрочем, ты нам уже не отец, а благодетелем остаешься весьма сомнительным. Тем не менее, любовь моя к тебе безгранична, как небо над нашим карьером, и чиста, как то же небо в ясную погоду. Покинул ты меня, оставил на растерзанье этому кровожадному Мурадину, и теперь я беззащитен и несчастен вдвойне. А если добавить к тому же, как тоскую я по тебе, то остается лечь и читать последнюю молитву. Другой перспективы не вижу. И чего это ты в науку ударился? На производстве ты был без пяти минут Герой Труда. А твой новый метод, может, в Долине Ветров ты отстоял бы скорее, чем в Москве. Ну, ты прости, что яйцо — пусть даже диетическое — пытается учить мудрую курицу, которой, конечно, виднее. Что до меня, так пока из этой рудной горы не сделаю яму, ни счастья, ни душевного спокойствия мне не видать.

И еще, Азрет, не так уж я несчастен в любви, как могло вам показаться со стороны. Такие, понимаешь, дела...

Мне досталась твоя кровать. Буду стараться оказаться достойным этой чести. До свидания, дорогой Азрет, добрый мой учитель и наставник. Желаю тебе блистательной удачи. И не только в скоропроходческом деле.

Гвардии старший сержант запаса, бригадир бригады коммунистического труда Хасан Дадашев».

* * *

После ночного дождя наступило ясное прохладное утро. Но день обещал быть по-летнему жарким. Хасан шел по улице, любуясь игрой солнечных зайчиков во влажной листве деревьев и в быстро просыхающих лужицах.

Здравствуй, дядя Ашот! Привет, Галина, здоро́во, Володя! Салам, Заур. Иди-иди, я догоню тебя. Иди и не оглядывайся!

Хасан посмотрел на часы. Сейчас покажется и Она. Да, Она шла, нет, не шла — летела на легких крыльях утреннего ветерка!

Здравствуй, Дадашев! Как дела, Дадашев?

Альпийская повесть

Перевод М. Тучиной

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Со всех сторон окружено горами древнее село Состар. Ему, быть может, столько же лет, сколько и этим вершинам, среди которых самая неприступная и величественная — вершина горы Кинжал. В гордом одиночестве сияет она где-то над облаками, и даже когда пушистое снежное покрывало затягивает окрестные хребты, Кинжал-гора не затуманивается, не блекнет. Жестокие зимние вьюги беспомощны перед нею, беспомощен и сжигающий сочную зелень летний зной. Мрачным краскам ее склонов и лунной белизне купола, кажется, все нипочем. И ни один старожил не помнит, что хоть однажды на крутых ржавых боках Кинжала задержался снег. Облака — и те словно боясь ободрать о каменную громаду свои нежные края, стараются проплыть мимо. И стоит эта черно-багровая гора, как сказочный пастух-великан, охраняющий в своей мрачной бурке белогривый табун окрестных гор. Даже ураган не в силах распахнуть полы этой тяжелой бурки. А недоступная вершина Кинжала теряется где-то в глубокой синеве неба.

Узкие туристские тропы вьются и переплетаются у подножья Кинжала, уходя ввысь, но добраться по ним до вершины пытались не многие храбрецы. Обычно же загорелые парни и девушки останавливаются здесь на привал, сбрасывают со спин рюкзаки и, возложив цветы на могильный холмик, приютившийся у подножия горы, в молчании продолжают свой путь.

Кто же здесь похоронен? Чья жизнь оборвалась у самых ног сурового великана?

Молчит Кинжал-гора. Молчит, будто размышляя, с чего бы начать свой горестный рассказ. И еще потому молчит, что камень — это всего лишь камень, и только в древних легендах он наделен даром речи. Только в легендах...

Молчат и струи горного потока, который неустанно несется рядом с Кинжалом. Впрочем, может быть, человеку просто непонятен язык бурлящей воды? И непонятен таинственный шепот зеленых сосен, сквозь камень пробившихся у одинокой могилы?..

А годы идут. Словно старея под тяжестью времени, Кинжал-гора все больше чернеет. Или это не так? Может, просто на фоне других, серебристых вершин она кажется особенно мрачной? Кто знает! И кто взялся бы объяснить, почему цветы, принесенные к треугольному обелиску на одинокой могиле, так долго не увядают...

I

Август сорокового года выдался на редкость знойным. Тугие лучи солнца подрагивают в раскаленном воздухе, и лишь мгновениями прохладный ветерок с гор ласково касается лица, будто кто-то проводит по щекам бархатистой мягкой ладонью.

Возле сельского клуба, как всегда, звенят ребячьи голоса. Быстроглазые босоногие мальчишки, вздымая пыль, мчатся невесть куда верхом на кизиловых прутиках и с воинственным кличем нападают из своих засад на крапивные заросли вдоль дороги.

Откуда в них это? Откуда недетская злость, с какой расправляются они с беззащитной природой? Где видели они ожесточение, которое так искажает их славные, до синевы загоревшие лица? И почему бы им не играть в другие игры — веселые, мирные, детские? Может, и впрямь не время теперь для добрых игр? Или каким-то особым чутьем дети улавливают тревогу, нависшую над миром, опасность, которой и им, возможно, не избежать?

Все может быть. Тем не менее грустно это видеть, и хочется гнать дурные предчувствия и горькие мысли, день ото дня все настойчивее лезущие в душу.

Взрослых в этот час на улице почти не встретишь: все в поле или на огородах. Только старики, давно расставшиеся с острой косой, сидят в прохладе своих садов, коротая дни за нехитрым занятием — одни вырезают из дерева ложки, другие мастерят колыбели...

Но вот солнце тяжело покатилось за ближние холмы, толпящиеся вокруг села Состар, и к сельскому клубу потянулась молодежь.

Первым, как обычно, явился Аскер. Широко шагая и явно опасаясь запылить свои ослепительно начищенные сапоги, этот рослый красавец остановился у двери клуба, достал из кармана светло-синих галифе пачку папирос, не спеша закурил.

Тут же подошли еще трое парней.

— Оллахий, братцы! — приветствовал их Аскер. — Если сегодня мы не сдохнем от жары, то уж от скуки — наверняка. Не махануть ли лучше в город? Какая-нибудь попутная арба, даст бог, попадется, а то и машина. А?

— Ну уж нет, — возразил один из парней. — В городе мы и вовсе станем как мокрые курицы. Подождем лучше Никиту, говорят, он поехал за каким-то новым фильмом.

— Э, кто знает, когда он... Подождите! — прервал себя Аскер. — По-моему, какая-то машина идет. Слышите? Но по шуму — не Никиткина, та дребезжит, как телега. Эй, голопузые! — крикнул он мальчишкам. — Кончайте свое фехтование, и чем попусту пылить палками, сбегайте, посмотрите, кто это спускается с гор. Да поживее!

— В атаку! — рявкнул длинноногий мальчуган-заводила, и вся ватага бросилась бежать.

Однако тут же из-за крайнего дома села показалось облако пыли, в котором с трудом удалось различить приближающийся «газик».

Шофер резко затормозил у самого клуба. Пыль висела тучей, и не сразу можно было узнать прибывших.

— Ну и ну! — удивился кто-то из парней. — И как этот драндулет не расплавился?

— Я видел эту машину, кажется, на турбазе, — вставил Аскер и тут же радостно воскликнул: — О, да это ты, Магомет, смуглолицый брат мой! Откуда свалился? Опять с гор? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Гляди, набьешь себе когда-нибудь шишек! С горами шутки плохи, это я тебе, оллахий, не раз говорил.

— Да не каркай ты! — взмолился Магомет. — Помоги лучше моему другу выбраться из машины.

— Как не помочь, душа моя! — шутливо воскликнул Аскер. — Конечно же помогу!

И он лихо вскочил в кузов.

Человек лет двадцати трех сидел, неловко прислонившись к борту машины туго набитым рюкзаком. Левая рука висела на широкой марлевой повязке, узлом стянутой на шее. Лицо незнакомца было бледным, светлые волосы прилипли к потному лбу.

Освободив нежданного гостя от какого-то заморского рюкзака со множеством сверкающих «молний», Аскер помог ему встать.

— Что это с тобой стряслось? — спросил он. — Сломал руку, что ли?

За бледнолицего ответил Магомет:

— Да, Аскер. На этот раз ты прав: с горами шутки плохи. Поосторожней ты с ним! — заволновался он. — Видишь, корчится от боли, бедный. Но перелома у него нет, не нашли.

Худощавый альпинист действительно имел весьма жалкий вид.

— Спасибо, ребята, — сказал он. — Мне уже не так больно.

Он говорил по-русски, но с акцентом, которого нельзя было не заметить.

Аскер внимательно оглядел гостя и, обернувшись к Магомету, спросил:

— Это кого ж ты привез? Я то думал — русского, а он...

— Это — Петер Мюллер, — резко прервал Аскера Магомет. — Наш гость, — подчеркнул он, давая понять, что требует уважения к незнакомцу. — Я его давно знаю. Он — знаменитый немецкий альпинист. Видели бы вы, как Петер поднимается на Турью гряду! Нет для него вообще в горах недоступного, я такого скалолаза не видел ни среди наших, ни среди иностранцев.

— Да он такой тощий, что и летать, наверное, по скалам может, — заметил вечный насмешник Айтек, бережно касаясь перевязанной руки гостя. — Дунет ветерок снизу, подхватит его — и будь здоров! Ну как, фройнд, сильно болит? — обратился он к Мюллеру уже без шутки, скорее даже с участием.

— Теперь меньше болит... Немножко болит, — смущенный всеобщим вниманием, ответил немец.

— Ничего, все будет нормально, — успокоил Айтек. — У русских говорят — до свадьбы заживет. Ферштее?

— О, яволь! — радостно откликнулся Петер. — Я по-русски понимаю. Нас три года учили русскому в школе альпинизма. И в России я уже не раз был, и у меня есть русские товарищи...

— Эх, сидел бы ты лучше дома, — возразил Айтек. — Целее был бы. С нашим Магометом только свяжись!

Петер вопросительно взглянул на Магомета, — видимо, ждал разъяснений от своего товарища.

— Молчи, Айтек, — строго сказал Магомет. — Зачем обижать человека?

— А затем, что нечего тебе возиться с этими иностранцами, — по-балкарски вступил в разговор Аскер. — Убей — не пойму, зачем они тебе сдались? А уж немцы — и подавно, тем более теперь, когда...

— Молчи! — прикрикнул Магомет и на Аскера. — Сам видишь, что он не из тех. К тому же, я сказал, что он мой гость.

— Все они до поры до времени наши гости, — заметил Айтек. — А потом, глядишь...

— Ну, ладно, хватит болтать, — решительно заявил Магомет. — Пора вести его в дом. Прихвати-ка наши рюкзаки.

Шагая рядом с Магометом, Айтек тихонько шепнул:

— Не считай меня, Магомет, дураком, но не могу же я позабыть, кто убил в Испании моего единственного дядю. Все это они, немцы...

II

Едва скрипнула калитка, как Зарият, всегда быстрая, гостеприимная, добрая, бросилась им навстречу. Прижав к груди Магомета, женщина запричитала, торопливо и жалобно:

— Да что же это ты, сынок, так терзаешь меня? Мог бы хоть записочку передать через людей. Я все глаза проглядела, всматриваясь в дорогу...

Она поднялась на крыльцо, широко распахнула дверь, пропуская гостя вперед.

— Не до того было, мама, — сказал Магомет. — С этим парнем беда приключилась. — Он кивнул на Петера. — Помнишь, я тебе о нем в прошлом году рассказывал? Это Мюллер, немецкий альпинист. Он опять к нам приехал на альпинистский сбор.

— О, аллах! — всполошилась Зарият. — Да что же с ним такое, ослепнуть бы мне! Как же это получилось?

— Ничего страшного. Врач сказал, что боль скоро утихнет, перелома нет — вывих какой-то, что ли. Отдохнет у нас — и домой.

— Хорошо, мальчики мои, хорошо! — не могла успокоиться Зарият. — Да перейдут ко мне все ваши болезни. Ах, бедная мать этого твоего Петера! Ждет сына, не знает, что с ним беда. Вот и ты, Магомет! — набросилась она вдруг на сына. — Вот и ты тоже! Бродишь по горам, как бездомный абрек. Оставь, мой мальчик, это опасное занятие, — с мольбой в голосе продолжала она. — В горах беда подстерегает человека на каждой тропе, пойди узнай, где сорвешься. Не приведи, конечно, аллах, такого, но ты же помнишь Нуха! Каким здоровяком пошел он однажды на охоту, а вернулся едва живым. И когда б не старание доктора, — быть бы его детям сиротами. Вот я и говорю тебе...

— Ты, мама, сколько уж раз мне об этом Нухе говорила, — осторожно прервал женщину сын. — Помню, все помню.

— Помнишь! — не успокаивалась Зарият. — А что толку? С пятнадцати лет по горам скачешь, как бешеный козел! Вот уж третье лето я покоя не знаю! Ты бы посмотрел хоть на Аскера: гладкий, аккуратный, всегда чисто одет, — красавец! И ни одна свадьба без него не обходится, ни один праздник. А почему? Да потому, что он — человек самостоятельный. Хоть сейчас жени — любая пойдет. А ты?.. Горный ветер в твоей голове — больше ничего!

— И об этом мы с тобой не раз говорили, — терпеливо возражал Магомет. — Конечно, Аскер и хороший, и самостоятельный, и красивый. Но скажи, кто у нас первый поднялся к Орлиному гнезду? А? Молчишь? — сказал Магомет и обнял свою не в меру разволновавшуюся мать за плечи. — Я первый! — с гордостью заключил он. — Да не один: еще гостей заграничных вел за собою, — спроси хоть у Петера. Вот если бы ты побывала там один-единственный раз, поняла бы, как горы тянут к себе человека.

— Что поделаешь, сынок, — горестно покачала головой Зарият. — Не зря в народе говорят: думы матери — о сыне, думы сына — о горе́. Это — о нас с тобой. Что делать! — повторила она в раздумье.

— Что делать? Для начала покормить нас, — пошутил Магомет. — Айранчику[9] бы напиться, устали мы...

— О-о-о, глупая я, глупая! — засуетилась Зарият. — Да как же такое? Верно говорят, что горный поток остановить легче, чем бабий язык. Ну, посидите, посидите, я сейчас, быстро...

И Зарият поспешно удалилась.

Петер между тем сидел и внимательно вслушивался в непонятный ему язык горцев. Русский он действительно знал очень неплохо — в детстве много лет дружил с мальчиком из русской семьи, давно покинувшей Россию. Они жили бок о бок, ходили в одну школу, часто вместе учили уроки. В той семье почти всегда говорили по-русски, и постепенно Петер многое стал понимать. Однако сам не решался говорить на чужом языке, опасаясь, что у него это будет смешно звучать. Но потом, когда группу молодых немецких скалолазов учили русской разговорной речи, преподаватель не раз хвалил Петера за успехи. И в альпинистских походах, встречаясь с русскими, Петер свободно объяснялся по-русски, хотя не переставал удивляться тому, что его так легко понимают.

Но в языке, на котором говорили сейчас Магомет и его мать, Петер ничего не понимал, он только чувствовал, что вот так же, вероятно, звучал бы и его разговор с матерью после разлуки. И легко представил себе вместо Зарият свою мать, а вместо Магомета — себя самого. Как все похоже!

Освоившись в чужом доме, Петер заговорил с Магометом.

— Нам не всегда бывает легко в горах, — сказал он, — но нашим матерям дожидаться нас дома всегда трудно. Я люблю маму. Она говорит мне — играй в теннис, это благородно и безопасно. Но я люблю горы и не люблю теннис. А как сделать, чтобы моя мама полюбила горы? Нет, это невозможно, потому что она не перестанет за меня бояться. Она вообще хотела бы, чтобы я никуда не выезжал из нашего Дрездена. Но тенистые парки и красивые фонтаны у Дрезденской галереи — это не то, что нужно альпинисту, — улыбнулся Петер. — Этого слишком мало! В будущем году, Магомет, я закончу медицинский факультет. Вот бы нам в Тибет поехать! Я давно мечтаю о Тибете. А уж о том, чтобы оказаться с тобой в одной связке, и мечтать боюсь. Как думаешь, удастся организовать совместную группу? От кого это зависит? Кавказские горы, Магомет, — это чудо, но ведь есть еще вершины и Тибета и Тянь-Шаня...

— Но сначала мне предстоит взять не менее легкую вершину, — улыбнулся Магомет и пояснил: — закончить школу. Так что боюсь загадывать.

Вошла Зарият. На столе задымились горячие хычины[10] с маслом. Зашипел холодный айран.

— Закусите пока, дети мои, у меня мясо на огне.

Товарищи разговорились, постепенно повеселел и Петер. Рука его в жесткой повязке теперь уже почти не болела, неподвижно покоилась на марлевой косынке, и он легко управлялся здоровой правой рукой. Запивая хычины айраном, он не переставал его нахваливать, говорил, что этот напиток, вероятно, способен и мертвого воскресить — такой он живительный.

Айран был свежим и таким крепким, что Петер с непривычки то и дело утирал слезящиеся глаза.

— Научите меня, — попросил он, — и дома мы тоже будем пить айран.

— Да уж кто привык, тому без него никуда, — согласился Магомет. — Ладно, научим.

— Уж не в нем ли секрет твоей силы и ловкости? — пошутил Петер. — В твоих жилах будто кровь тура течет.

— Возможно! — загадочно улыбнулся Магомет. — Но думаю, что любовь к горам и тренировка тоже немало значат. Это ты и по себе знаешь.

— Верно! Но может, если бы и я с детства пил айран, то не сидел бы сейчас здесь, как гусь с переломанным крылом?

Конечно, Петер шутил. То, что произошло в горах вчера, закончилось всего лишь неприятностью, а могла получиться и трагедия.

...Уже осталась позади большая часть их трудного маршрута, трудного, но не однажды уже пройденного и, казалось бы, не сулящего никаких неожиданностей.

Магомет шел впереди небольшой группы альпинистов. Резкий ветер бил в лицо, но настроение у молодежи было веселое, особенно радовало то, что крутая каменистая тропа уже кончилась и сияющая снежная вершина предстала перед ними во всем своем великолепии, — до нее теперь было рукой подать.

Перед последним рывком альпинисты решили позавтракать. Кое-как разместившись на каменных уступах, они неторопливо попивали из своих термосов горячий кофе, угощали друг друга бутербродами. Подкрепившись, проверили снаряжение, и вскоре железные крючья стали вгрызаться в оледеневшие выступы скал. И вдруг до слуха Магомета донесся знакомый ему зловещий гул. Неужели обвал? В этих местах такое случается редко, а в августе — и вовсе. Но сомнений не оставалось — гул, нарастая, переходил в грохот.

— Остановитесь! — крикнул Магомет, оборачиваясь к группе. — Ни шагу вперед! Прижимайтесь к скале!

Петер с тревогой в голосе передал другим альпинистам команду проводника. Все застыли под каменным карнизом, нависшим над глубокой расщелиной.

Камнепад быстро прекратился, утих грохот и свист, и теперь лишь серая пыль неслась вслед глыбам.

Магомет с тревогой оглядел группу и тут заметил Петера, который, болезненно морщась, пытался сбросить со спины свой рюкзак, не замечая при этом, что стоит на тоненькой каменной пластинке, оставшейся от прочного выступа, рухнувшего вместе с камнепадом. Еще секунда, и...

Магомет сделал шаг вперед и изо всех сил рванул на себя Петера, рискуя при этом вместе с ним полететь в пропасть.

Петер вскрикнул от резкой боли.

— Что с тобой? Тебя ударило камнем? — спросил Магомет.

— Рука... — сквозь стиснутые зубы ответил Петер. — Что-то случилось с рукой, не могу шевельнуть.

— Подожди, — сказал Магомет, осторожно снимая с Петера рюкзак. — Потерпи немного. Сейчас я сойду с тобой вниз, пойдем в больницу. А ребята потихоньку и без нас дойдут.

— Ох, как нехорошо получилось, — расстроился Петер. — Теперь из-за меня у всех испортится настроение. Проклятый камнепад! Я никак его не ожидал!

— Да кто ж его ждал! — улыбнулся Магомет. — Но ты не расстраивайся. Ведь тем и прекрасны вершины, что путь к ним не устлан коврами. Ты — альпинист, сам знаешь...

И, бережно поддерживая Петера под здоровую руку, Магомет самым отлогим путем повел его вниз.

Так закончилось для них обоих это восхождение.

...Зарият издали наблюдала за беседой друзей. Глаза ее были задумчивыми и невеселыми, хотя она и чувствовала себя счастливой, глядя на сына. В последнее время ей было особенно за него тревожно, но почему — этого мать и сама не понимала. Все, кажется, у него хорошо — здоров, учится, ласков с нею. И нет в нем вообще никакой грубости. А ведь теперь это часто встречаешь! Скоро — сентябрь, Магомет пойдет в десятый класс. Все бы хорошо, если б не эти горы. Третье лето водит туда альпинистов, а зачем? Верно, он еще мальчишкой исходил там все тропы вместе с Бисолтаном. Таких охотников, как Бисолтан, теперь поискать! И то верно, что в горах Магомет здоровеет, набирается сил и весь год потом охотно, прилежно учится. Но лучше бы он дома сидел, все-таки спокойнее.

По просьбе сына Зарият постелила им в саду, под персиковым деревом. Багровое закатное солнце скрылось за горизонтом, и оттуда, из невидимой глубины, косыми лучами осветило близкие холмы и дальнюю гряду гор, щедро окрасило розовым край неба и скрылось за Кинжалом, который мигом потемнел, стал совсем мрачным. Лишь грани «лезвия» горы еще отливали каким-то огненно-рыжим светом. Но вот полиловело небо, и только что сверкавшие вершины будто покрылись свинцом.

Сгустились сумерки.

Приятели долго лежали молча, каждый думал о своем. Первый нарушил тишину Петер. Слегка откинув теплое одеяло, он сказал:

— Вот вы в России, как я понял, не верите ни в бога, ни вообще в существование какой-либо таинственной высшей силы. Но во что же вы все-таки верите? В судьбу, что ли? В то, что каждому человеку заранее предназначена какая-то участь?

— Какая еще судьба, Петер? Какая участь? — возразил Магомет. — Кто вместо меня мог бы распорядиться моей собственной жизнью? Знаешь, я даже не понимаю вопроса...

— Ну-ну, — быстро сдался Петер. — Не станем спорить. Просто, когда в такую вот ночь смотришь на близкие звезды, в голову лезет всякое. Давай будем спать. Сон освежает ум, верно я говорю?

— Вот это верно, — согласился Магомет. — Спокойной ночи.

— Спокойной...

Но Петер не мог заснуть. Тяжелые мысли камнями ворочались в его голове. Он вспомнил, как всякий раз, провожая его в Россию, на сборы альпинистов, мать не умела скрыть тревоги, пыталась даже удержать его. «Ты видишь, — говорила она, — как у нас расправляются с коммунистами. Как бы и тебя потом не схватили за твои поездки к русским. Кому тогда докажешь, что только спорт тебя тянул в Россию? А если с тобой что-то случится, я не выдержу...»

Так говорила мать, и он не возражал ей. Ведь она и понятия не имела о том, почему Петера посылали в Россию, да и он сам не вполне это понимал. Чья-то сильная рука направляла молодых альпинистов сюда, преследуя, по всему судя, не только спортивные цели. Однажды им просто так и сказали: «Мы надеемся, что вы вознесете славу Германии на вершины Кавказа. Мы верим в вас. Ваша патриотическая миссия гораздо серьезнее, чем это сегодня может показаться. Впрочем, со временем вы и сами все поймете...»

Об этой беседе Петер не говорил даже матери, потому что мог лишь догадываться, к чему клонил тот человек, их инструктор. «Что же именно он имел в виду? — думал сейчас Петер, лежа рядом с Магометом. — Ведь мы — спортсмены! Конечно, наши спортивные достижения умножат славу Германии, но в словах инструктора Шульца был заложен и какой-то иной смысл. Он не все сказал. И может быть, не сказал самого главного. Так чего же именно?..»

Однако и для Магомета эта ночь не была безмятежной. «Не возись ты с этими иностранцами» — так, кажется, сказал ему Айтек, когда он с Петером появился у здания клуба.

Магомету эти слова не понравились, показались слишком резкими, но ведь сейчас и в самом деле слишком тревожное время, и Петер, славный Петер, которого Магомет знал не по одному восхождению и который лежал сейчас рядом с ним, по-детски тихо посапывая, был немцем. Он был гражданином той страны, которая уже начала творить в мире что-то жестокое, бесчеловечное. Что ни говори, об этом нельзя не думать. Сколько коммунистов погибло в гитлеровской Германии! Сколько крови пролито по вине немецких фашистов!

Нет, Петер, конечно, не фашист. Он любит Россию, не раз говорил, какой это праздник для него — поездка сюда. И говорил искренне, от души. Такой не стал бы прикрывать спортом какие-то коварные цели. Нет, не может быть...

Магомет заснул и проснулся лишь с первыми лучами солнца.

Вокруг было тихо, только звякнуло где-то ведро, видно, Зарият спешила доить корову. Громадный рыжий петух, ничуть не смущаясь того, что явно опоздал, словно язык пламени, взметнулся на забор и, тряхнув красным гребнем, заорал что есть мочи. Дружно закудахтали куры.

Утренний ветерок смахнул с ветвей на лица лежащих прохладные капельки росы.

— Эй, Петер! — вскочил Магомет. — Ты, брат, спишь, как настоящий нарт. Пошли мыться.

Петер не стал говорить другу, что почти вовсе не спал, погруженный в свои тревожные размышления.

— Салам, товарищ, — отозвался он и добавил: — Пожить бы мне у вас хоть немного — и стал бы я говорить по-балкарски. Звучный язык, ласковый. Как это мягко и нежно звучит — «салам»...

Он слегка подвигал больной рукой — вправо-влево.

— Ну как? — поинтересовался Магомет. — Легче?

— Да почти вовсе не болит, — обрадованно сообщил Петер.

— Вот и хорошо, — сказал Магомет. — Это тебе жесткая повязка помогла, больной руке покой нужен.

Когда парни умылись, Зарият подала им ведерце молока и каждому вручила по здоровой деревянной ложке. Магомет ловко захватывал ею кремоватую молочную пену, а Петер, видимо, не сразу сообразил, что надо делать.

— Давай, давай, — сказал Магомет. — Смелее. Не то я все самое вкусное слопаю. Видишь, как пена шипит? Это в ней жизненные силы бурлят. Выуживай их ложкой.

Петер быстро последовал совету друга. А Зарият, ласково глядя на гостя, сказала:

— Молоко, сынок, — это хорошо. Сильный будешь.

— О да! — кивнул Петер, облизывая губы. — Спасибо.

— Пейте на здоровье, а я сейчас вернусь, — сказала мать.

Из кухни доносился вкусный запах жареных локумов.

На третий день Петер снял повязку с больной руки. Кожа под нею оказалась посиневшей и мятой, но через час-другой все прошло. Гость начал собираться в дорогу.

Провожали его Магомет, Зарият и Аскер. Когда немец уже садился в автобус, Зарият протянула ему сверток.

— Что это? Зачем? — удивленно спросил Петер.

— Бери, бери, — улыбнулся Магомет. — Это тебе на дорогу. Если не возьмешь — обидишь мать. У нас так принято.

Петер смутился, не знал, что сказать. Он поцеловал смуглую, загрубевшую руку женщины, заглянул ей в глаза.

— Спасибо, спасибо...

— Счастливого пути, сынок. Да поможет тебе аллах здоровым вернуться к матери.

Автобус тронулся.

Петер высунулся из окна и крикнул:

— До свидания! — И, обращаясь только к Магомету, добавил: — До встречи на вершинах Тибета!

III

Сельские мальчишки больше всего любили играть в свои шумные игры на берегу реки, у камня, который был очень похож на огромную пятнистую фасолину. И потому это место все называли ребячьим ныгышем[11].

В солнечные дни мальчишки не вылезали из воды до тех пор, пока у них зуб на зуб не попадал, а тело не покрывалось синеватой гусиной кожей. Выбежав на берег, они плюхались на каменную фасолину и отогревались под палящими лучами, а потом играли в одну и ту же игру — кто кого спихнет с фасолины на мокрый речной песок. И так — целыми днями, до самого заката.

В сумерки у рябой фасолины появлялись ребята постарше, — парни, успевшие управиться со своими дневными делами и заботами. И допоздна на берегу слышались молодые голоса и взрывы веселого смеха. А лунными ночами в продолговатых выемках камня светилась вода, и казалось, что это чьи-то глаза глядят в темное небо.

Пожалуй, чаще других здесь встречались вечерами два неразлучных друга — Кайсын и Азрет, живущие неподалеку от реки. Сидя на камне, они болтали в воде загорелыми босыми ногами и вели нескончаемые беседы о всякой всячине. И они даже радовались, если в какой-то вечер никто, кроме них, не приходил на это заветное место.

Так коротали они и этот вечер, тихо рассказывая друг другу разные истории. Но вдруг Кайсын заметил идущего к ним Магомета.

— Эй, гляди-ка! Магомет приехал! Откуда ты взялся? — радостно воскликнул он.

— Я-то известно откуда — с гор, — отвечал Магомет. — А вы что же, так и не уходили отсюда все это время? Кажется, в последний раз именно здесь я вас и видел, — верно?

— Ага! — отозвался Азрет и немного отодвинулся от Кайсына, чтобы Магомет сел между ними.

Магомет обнял ребят за плечи, дружески потрепал по вихрам — черноволосого Азрета и Кайсына, рыжеватые космы которого давно соскучились по ножницам.

— Ну, Магомет, какую вершину ты оседлал в этот раз? — спросил Азрет, сколупывая тонкую кожицу со своего обгоревшего носа.

— Хоть бы раз нас взял с собой, — не дожидаясь ответа, вставил Кайсын. — Не бойся, мы не отстанем, куда захочешь, туда и пойдем за тобой.

— Нет, ребятки, рановато вам в горы ходить, — мягко возразил Магомет. — Всему свое время. Вот будет вам лет хоть по семнадцать, тогда поглядим.

— Хо! — воскликнул Азрет. — Подумаешь — разница, четырнадцать или семнадцать? Сам-то ты когда начал?

— Но ведь я с отцом ходил! — возразил Магомет. — Это он брал меня с собою. А мне до отца далеко. За вами не уследишь. Да я на себя такую ответственность и не возьму, не обижайтесь. В общем, годика через два сам позову вас.

— Ладно, — вздохнул Кайсын. — Куда денешься? Подождем... А пока хоть расскажи нам что-нибудь такое интересное про скалолазов.

— Это можно... — Магомет призадумался. — Что бы такое вспомнить? О! — воскликнул он. — Хотите грустную легенду послушать? Об одном храбреце.

— Давай!

Поудобнее усевшись на камне, они нетерпеливо уставились на Магомета — один жгуче-черными глазами, а второй — рыжевато-зелеными, как незрелый каштан.

— Не знаю, конечно, жил на свете такой джигит или это кто-то выдумал, — начал Магомет, — но однажды рассказал ее мне один старый охотник. Я как-то остановился на ночь в его ко́ше[12]. В общем...

Давным-давно была у одного могущественного бия[13] красавица дочь. Была она так прекрасна, что поэты слагали о ней стихи, а певцы пели песни. И полюбил эту красавицу молодой джигит, сын бедного охотника. Чтобы увидеть ее, храбрый парень каждый день переплывал бурную реку, которая отделяла владения бия от всего остального мира. А девушка ждала его, трепеща от страха, что река унесет ее любимого по течению и он погибнет.

Одна лишь луна была свидетельницей их встреч, а шум воды заглушал слова, которые они говорили друг другу.

Но вот однажды стражники подстерегли влюбленных. Они связали молодого джигита, доставили к бию, и тот приказал отрубить ему голову, а тело выбросить в реку, которую тот каждую ночь переплывал.

Но одна старая колдунья сказала бию:

— Не надо, о всемогущий, не делай этого. Он заслужил еще более мучительную гибель. Выслушай меня. Пусть этот нечестивец взберется вон на ту гору, — и сухой рукой она указала на вершину, которой еще никто не мог достичь, — и принесет оттуда для твоей дочери белый цветок. Если же не сможет сорвать его, тогда пусть прощается со своей головой. Но поверь, о великий, что он погибнет в страшных мучениях еще по дороге туда.

Бий задрал голову, он хотел разглядеть вершину, о которой говорила колдунья, и шапка свалилась с его макушки — такой высокой и крутой была эта гора. Похожая на лезвие кинжала, она пронзала облака и уходила в синеву неба, а острые края отвесных хребтов ее переливались под солнечными лучами.

— Пусть будет так, — согласился бий, надевая услужливо поданную ему кем-то шапку. — Если этот негодяй — сын человека, он не достигнет вершины.

Узнав решение бия, храбрый джигит, ни минуты не размышляя, собрался в путь.

Он вбил железные когти в подошвы своих башмаков и взял с собою хлеба на семь дней.

Ни злые ветры, ни могучий мороз, ни снежные вьюги не могли сбить юношу с пути, какого не прошел до него ни один человек. И наконец он достиг своей цели и без сил рухнул на снег рядом с белым цветком, растущим из камня.

Не сразу он заметил этот цветок, потому что слишком устал и долго лежал с закрытыми глазами. А когда заставил себя подняться, то увидел прямо над головой тяжелое, недоброе, свинцовое небо, а у самых ног — черный голый камень, на котором рос какой-то странный цветок. На грубой мрачной каменной глыбе он казался особенно белым и особенно хрупким. Лепестки его отливали серебром, а темно-зеленые бархатистые листья прочно сидели на упругом тонком стебле. Сколько же сил заложила в него природа, если он сумел расцвести на такой высоте и не погиб от высокогорных буранов, от снега и ледяных ветров!

Жалко было молодому джигиту лишать жизни этот прекрасный цветок, но ведь иначе придется пожертвовать и собственной жизнью, и любовью к прекрасной дочери бия. И он потянулся рукой к стеблю...

Едва дотронулся юноша до цветка, как в небе над самой его головой распростерлись крылья огромного черного орла, и в ту же минуту ослепший джигит рухнул на камни: орел выклевал ему оба глаза.

— Как ты посмел взглянуть на цветок, который я скрыла здесь от людей? — послышался скрипучий злобный голос. Он принадлежал той самой колдунье, которая уговорила бия послать юношу на вершину.

— Умри, несчастный, — продолжал все тот же голос.

И джигиту послышалось, будто само небо повторило громовым раскатом: «Умри, несчастный!..»

А юная и прекрасная дочь бия все эти дни сидела у горного потока, не отводя печальных глаз от вершины, куда послали ее любимого. Семь дней прошло и семь ночей, а он не возвращался. И от горя красавица вдруг превратилась в холодную скалу. Говорят, что и сейчас еще эта стройная скала смотрит на ту вершину двумя продолговатыми впадинами, в которых, как непросыхающие слезы, всегда стоит прозрачная вода...

Магомет умолк. Молчали и ребята, неподвижно глядя на пенящиеся воды горной реки. Казалось, они даже дыхание затаили, ожидая, что Магомет скажет что-то еще и конец рассказа чудом окажется счастливым.

Но Магомет молчал. И тогда Азрет спросил:

— Так что же, он погиб, тот храбрый джигит?

— Да, — подтвердил Магомет, — он больше не спустился.

— А девушка? — с надеждой в голосе поинтересовался Кайсын. — Неужели колдунья ее не расколдовала?

— А ты, брат, поверил, что на свете бывают колдуньи? — рассмеялся Магомет. — Чудак! Это только в сказках да в легендах они встречаются!

— Значит, и белого цветка не было? Его тоже придумали? — спросил Азрет.

— Ну, цветок, возможно, и был. Цветы растут даже на очень высоких горах, я сам видел. И ни ветров они не боятся, ни морозов, ничего. Просто чудо какое-то! — искренне восхитился Магомет. — Я думаю, дело в том, что они растут очень близко к солнцу и от этого такие сильные.

— Да, хоть бы раз увидеть такой белый цветок, — мечтательно сказал Кайсын.

— А на земле их нет, что ли?

— Нет, — возразил Магомет. — Внизу они не растут. Природа создала их только для вершин. Им нужно очень много солнца.

Мальчишки помолчали, думая о несчастном джигите из легенды и о его любимой девушке, превратившейся в скалу.

Стало прохладно, с гор потянуло ветерком. Ребята зябко поводили плечами.

Постепенно остыл и камень, на котором они сидели. В безоблачном небе появились первые бледные звезды, луна желтым шаром легла на пенистую поверхность реки и заиграла на ней яркими бликами. Откуда-то из села донесся собачий лай. Скрипнула невдалеке давно не мазанная телега.

— Домой! — решительно сказал Магомет и первым встал. — Пора спать. Вас, наверное, заждались.

Кайсын и Азрет неохотно подчинились. Они готовы были бы, наверное, до утра слушать рассказы своего старшего товарища, — ведь по сравнению с ними он столько видел и столько знал!

По дороге Магомет тихонько сказал Азрету:

— Забрось-ка вот эту записку Нафисат, — и сунул в ладонь парня вчетверо сложенный листок бумаги. — Постарайся, чтобы никто не видел, — ясно?

— Хо! — воскликнул Азрет. — Неужели не ясно? В первый раз, что ли?

Кайсын бросился вслед за Азретом, вдвоем мальчишки ловко перепрыгнули через высокий забор и нос к носу столкнулись с матерью Нафисат.

Женщина испуганно отпрянула, успев лишь воскликнуть: «О, аллах!»

— Нафисат дома? — поторопился спросить Кайсын, чтобы не дать женщине время наброситься на них с бранью. Буслимат не была злой, но иной раз так распалялась, что не каждый мог ее унять. Вот и сейчас она раскричалась на весь двор:

— И какой шайтан носит вас по ночам? Из дома вас повыгоняли, что ли, собачьи дети?!

— Э-э-э, — заэкал в растерянности Кайсын. — Нет, амма, никто нас не выгонял... Нам бы Нафисат...

— Еще чего! Не доросли еще до свиданий с девушками!

— Да отдай ты ей записку, — шепнул Азрету Вайсын. — Все равно не умеет читать.

— Вот, пожалуйста, амма, отдайте ей это...

Буслимат тщательно вытерла руки о подол своего длинного темного платья, взяла записку и спросила:

— Это от кого же?

— Э-э-э, — снова затянул Кайсын, пытаясь выиграть время, — это Жаннет просила передать, некогда ей забежать к вам...

— Ах, врунишка! — воскликнула Буслимат. — Да ведь Жаннет только что здесь была!

— А я почем знаю, — скис Азрет. — Просила передать еще утром, я позабыл.

— Пожалуйста, амма, отдайте, — твердил свое Кайсын.

— Ладно уж, ступайте домой, непутевые почтальоны, — улыбнулась женщина. — Передам, так и быть. — И она поспешила в дом.

Несколько раз подряд перечитала Нафисат записку от Магомета, потом вложила ее в книгу, потом снова достала и перечитала опять. Глаза ее зажглись радостью, нежные губы улыбались. «Вернулся, вернулся! — думала она. — Но почему каждая разлука с ним кажется мне все более мучительной? И почему каждая встреча — все более радостной? Милый мой Магомет, добрый мой горный дух...»

Она вновь опустила свои длинные густые ресницы, углубившись в записку, губы ее едва заметно шевелились.

«Милая моя длиннокосая подружка, моя дорогая Нафисат! — читала она. — Сегодня я проводил домой одного интересного гостя, альпиниста из Германии. Все эти дни был с ним, не мог тебя поискать и не с кем было даже отправить письмецо. Несколько раз проходил мимо твоих окон, но увы...

Когда же я увижу тебя? Когда услышу твой тихий и нежный голос? Я думал о тебе в горах, думаю и здесь, дома, — все время ты со мной. Передай, как бы нам увидеться до школы? Я жду. Твой друг Магомет».

— Сколько можно читать одну и ту же бумажку? — раздраженно спросила Буслимат, пристально наблюдавшая за дочерью. — Наизусть, что ли, хочешь вызубрить?

— Да, мама, — ответила Нафисат. — Это очень хорошая песня, мне хочется ее запомнить.

— Вот оно что! — недоверчиво произнесла Буслимат. — Не о любви ли говорится в этой песне, а?

Нафисат молчала.

— Кажется, она любит этого парня, — тихонько сказала мать, поглядывая на Нафисат.

Дочь не откликнулась. Сама не зная почему, она скрывала от матери — самого близкого ей человека — свои чувства к Магомету. Сколько уж раз собиралась рассказать, но все никак не решалась, откладывала со дня на день...

— Что же ты молчишь? — снова обратилась Буслимат к дочери. — Ты любишь того, кто прислал тебе эту записку? Я хоть и неграмотная, но чувствую, что никакая это не песня...

— Но, мама...

— А если письмо кажется девушке песней, — продолжала мать, перебивая Нафисат, — то дело ясное: оба влюблены!

— Ну зачем же так, мама! — вспыхнула Нафисат и бросила письмо на стол, словно оно вдруг обожгло ей пальцы. — Неужели ты никогда не получала писем?

— Нет, дочка, — твердо ответила мать. — Никогда! Если хочешь знать, то твоего отца я вообще до самой свадьбы в глаза не видела. Это уж сам аллах позаботился, чтобы я была счастлива, — муж мой оказался хорошим, красивым, статным. А уж доброты такой я ни в ком не встречала. Но самое главное, что любил он меня, так любил, как редко кто умеет. И я была счастлива. Когда привезли его домой, сраженного вражеской пулей, я до последней минуты верила, что не отнимет его у меня судьба, так и сидела у кровати. Вот-вот, думала, откроет глаза и скажет: «Потерпи, душа моя, еще немного, кончится война, кончатся смерти, и снова мы заживем с тобою как прежде. А потом сыграем свадьбу нашей дочери, да такую, какой в горных аулах еще никто и не видывал...» А тебе, моя девочка, тогда и годика еще не было.

Женщина умолкла, достала из рукава платок, приложила к повлажневшим глазам.

— Ну что ты, мама, ну зачем? — ласково сказала Нафисат, обнимая мать за плечи. — Не надо плакать...

— Ладно, не буду, — ответила мать и вдруг, неожиданно для девушки, продолжала: — Я и сама вижу, что Магомет — славный парень. Мне кажется, он умнее и скромнее других ребят, и сердце его красоту любит — пошли ему аллах крепкого здоровья. А то, что все лето в горах проводит, так ведь совсем еще молодой, это у него пройдет...

Нафисат хотела сказать, что ей даже нравится увлечение Магомета, хотя она и скучает, когда он надолго уходит в горы. Но это означало бы, что она подтвердит догадку, подсказанную Буслимат ее материнским сердцем, а признаться в своей любви девушка все еще не решалась.

На том и закончился их разговор.

IV

Магомет проснулся необычно поздно — утреннее солнце уже ворвалось в комнату и радужно играло в никелированных шишечках кровати. Вставать не хотелось, спешить было некуда, и он решил было еще поспать, но яркое солнце и звон посуды на кухне окончательно развеяли сон. В комнату вошла Зарият с большой сумкой в руке.

— Куда так рано, мама? — спросил Магомет.

— Не так уж рано, — возразила мать. — Я даже опаздываю отцу завтрак отнести. Бедняга вчера вернулся, когда ты уже спал, а ушел чуть свет, пожалел тебя будить. Пойду, говорит, косить, пока прохладно, по солнцепеку-то тяжело... Ну, вставай, нечего валяться. Сходишь в магазин...

— Давай наоборот, мама, — предложил Магомет. — Я отцу завтрак отнесу, а ты в магазин иди. Но если очень о нем соскучилась, — улыбнулся он, — тогда ладно, пойду в магазин, тем более что давно я не слышал бабьи хабары.

— «Бабьи»! — притворно возмутилась Зарият. — Будто вы, мужчины, меньше болтаете. Ну, да ладно, собирайся, поторапливайся.

Она принесла и положила перед Магометом узелок с едой и поставила кувшин с айраном.

Бисолтан косил траву за речкой близ леса. Избрав самый короткий путь, Магомет вскоре пожалел об этом: тропа вилась меж густых зарослей орешника, и рукав новой рубашки разорвался об острую ветку по самый локоть, да еще и лицо исхлестали упругие тонкие прутья. Магомет даже призадумался, не вернуться ли обратно, чтобы затем пойти дальней, но легкой дорогой, тем более что обе руки его были заняты, и он не мог даже раздвигать перед собою кусты. Но это заняло бы теперь слишком много времени. И, размышляя о том, как взгреет его мать за порванную рубаху, он двинулся дальше.

Наконец послышались знакомые свистящие звуки — «хаст, хаст, хаст». Магомет локтем отер потный лоб и остановился, издали любуясь могучей фигурой отца. Движения Бисолтана были размеренными, неторопливыми. За косой, которая как молния сверкала под лучами раннего солнца, оставался зеленый ежик коротко срезанной травы...

Магомет опустил на землю свою ношу и попытался как можно выше закатать рукава рубахи. Потом отодрал от брюк репьи, пятерней пригладил разлохматившиеся волосы, — в общем, по мере возможности привел себя в порядок и направился к отцу.

Заметив сына, Бисолтан широко и радостно улыбнулся. Они давно уже не виделись: когда Магомет спустился с Петером с гор, он не застал отца дома — тот ездил по делам колхоза в район и вернулся лишь вчера ночью.

Глядя на Магомета, Бисолтан в который уж раз подумал — до чего же парень похож на родного отца! Несчастный Ибрагим! Вот бы радость ему была увидеть, каким ладным и умным вырос его сын. Но судьба оказалась недоброй. Смертельно раненный в горах вражеской пулей, Ибрагим погиб, когда мальчишке было месяца три, не больше. Пока он лежал дома, день ото дня слабея, Бисолтан не отходил от его постели, — они были давними и верными друзьями. А в последний день Ибрагим, собрав остатки сил, тихо обратился к Бисолтану:

— Как тяжело умирать, когда мы уже добились полной победы, — сказал он. — Жить бы теперь да жить. Но, как говорят в народе, я сломал нож на хвосте вола[14]. Друг мой, — слабеющим голосом продолжал Ибрагим, — Я вручаю тебе судьбу Магомета. Он совсем еще маленький, но я верю, что ты поможешь бедной его матери вырастить из него настоящего горца. Знаешь, что нет у них никого ближе, чем ты, а одной ей сына не поднять, она и сама едва дышит.

Нажабат в самом деле была очень слаба. Она пережила мужа всего на несколько месяцев, и тогда полугодовалого Магомета взяли к себе Бисолтан и его жена, бездетная добрая Зарият. Односельчане долго еще после этого говорили о том, что аллах возблагодарит их за маленького сироту. А потом, с годами, все словно забыли, что Магомет вырос не в родной семье. Да и сам он редко вспоминал об этом, хотя прекрасно знал от односельчан, как печально началась его жизнь.

— Я пришел, отец! Здравствуй.

— О! А я-то уж думал, что вы позабыли обо мне! — Бисолтан распрямил спину. — Где же мать?

— В магазин пошла. Садись, завтракай, — сказал Магомет. — Вот айран. Может, чуть нагрелся за дорогу, так ты сразу пей, под таким солнцем он и закипеть может.

— Не успеет, — отшутился отец. — У меня внутри пламя бушует от жажды, так что кувшин мигом опустеет.

Магомет присел на траву рядом с отцом и, улыбаясь, наблюдал, как на его загорелой шее при каждом глотке вверх и вниз двигается острый кадык. Наконец Бисолтан зычно крякнул и ладонью отер от айрана усы.

— Поставь-ка остаток в тень, за камень, — сказал он, протягивая сыну кувшин с булькающим на дне айраном. — Да прикрой поплотней лопухами, чтоб муравьи не наползли.

Он вытащил из кармана шитый красным шелком кисет, свернул самокрутку и глубоко затянулся.

— Пока ты отдохнешь, я покошу немного, — нерешительно сказал Магомет и осторожно взял сверкающую на солнце острую косу.

Не впервые он брал в руки косу, ему давно хотелось научиться косьбе — древнему искусству, которое в народе всегда считалось самым почетным. Но работать так ловко, как отец, он никак не мог. Острое лезвие то врезалось в рыхлую землю, то скользило по траве, задевая лишь самую ее верхушку. От напряжения каменели мышцы, пальцы намертво впивались в косовище, но ничего путного не получалось, лишь рубаха прилипала к спине.

Пройдя несколько метров, Магомет остановился.

— Погляди, отец, — сказал он с робкой надеждой в голосе, — кажется, сегодня у меня дела получше?

— Кажется, — с улыбкой подтвердил Бисолтан. — А если что и не так, ты не виноват — у этой косы косовище не так приделано.

Это была привычная добродушная насмешка над неумелыми косарями, но Магомет не обиделся.

— Ничего, — сказал он, — скоро мы перестанем заниматься этой физкультурой и перейдем на машины. А тогда посмотрим, у кого лучше получится.

— Дай бог, — заметил Бисолтан. — Только в наших горах с машинами не разгуляешься, — слишком они крутые. Долго еще нам придется махать косой. Да мы ведь привыкли — сколько веков горцы косят и никогда не жаловались на судьбу. Хуже, если нечего косить.

— Это точно, — согласился Магомет и, утерев ладонью лоб, присел рядом с отцом.

Бисолтан свернул себе вторую цигарку и, задержав взгляд на сыне, заговорил:

— Значит, Магомет, скоро опять в школу?

— Да, теперь уж совсем скоро.

— Ну, а дальше? Дальше-то что? — спросил отец. — Косарь из тебя никудышный, сам видишь. Чем после школы станешь заниматься? Может, в институт пойдешь? Ученые люди теперь в почете.

— Да я и сам мечтаю, — признался Магомет, — но хотел тебя спросить: не пора ли мне работать? Ведь небогато мы живем.

— Ну, богато ли, бедно ли, — не в том дело. Девять лет тебя проучили, еще потерпим, не обеднеем. А на кого ты учиться хочешь?

— Я, отец, горы люблю, ты знаешь, — сказал Магомет. — Мне бы только с горами не расставаться...

— Так ведь ради гор, я думаю, нечего в институт идти. Вон сколько неграмотных охотников всю жизнь по скалам бродят, ни читать не умеют, ни писать. А ведь ты школу кончаешь.

— Да нет, ты меня не понял. Просто так ходить в горы я и не думаю. Мне бы горным инженером стать. Помнишь, приезжали к нам геологи? Оказывается, в горах, вот в этой земле, на которой мы с тобой сидим, столько разных металлов есть и даже золота, что мы и понятия не имеем. Должен кто-то это искать?

— Золото, говоришь? — усомнился Бисолтан. — Ну, уж это они загнули, твои геологи.

— Да нет же! Вполне может и золото быть! — горячо возразил Магомет. — Помнишь, когда-то давно за Баксан-рекой люди нашли металл? Его назвали плохим свинцом, потому что он не хотел плавиться. А потом оказалось, что это молибден, очень ценный металл. Если б не горные инженеры, так бы и лежать ему в земле.

— Ну-ну, — поднимаясь, сказал отец. — Ищи, если у тебя есть к тому охота. Я не против... — Он взялся за косу и, размахнувшись, добавил: — Ты полежи отдохни, а я скошу еще рядка два и вместе пойдем домой.

Прикрыв от солнца глаза, Магомет вновь вслушивался в размеренное «хаст, хаст, хаст», с каким высокая трава падала к ногам отца. Тяжелая коса казалась в его руках детской игрушкой, и ни одного лишнего взмаха не делал Бисолтан.

На горизонте первозданной белизной сверкала стройная гряда гор. Магомет видел ее сквозь подрагивающие ресницы и думал о том, что настанет же время, когда сюда сбегутся широкие асфальтированные дороги, а по этим дорогам во все концы страны пойдут машины с драгоценной породой. И тогда люди будут говорить не только о красоте гор, но и об их богатствах. Но для этого нужны инженеры. Как хотелось бы ему, Магомету, стать первым горным инженером аула Состар!

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Ранняя осень — чудесное время в горах. Деревья, луга, холмы и даже вечно снежные вершины гор неожиданно вспыхивают и переливаются всеми цветами радуги. В чистом воздухе слышится эхо от неугомонных горных рек.

Терпкий запах скошенного сена смешивается с ароматом зрелых плодов, а все еще яркое, хотя и незнойное солнце тревожит душу ожиданием чего-то неведомого, но желанного.

Весной село Состар едва просвечивает сквозь буйное цветение садов. Осенью же листва редеет, и за заборами гостеприимно белеют стены домов под красными черепичными крышами.

Со дня на день взметнутся в небо стройные караваны птиц. Они унесут с собою на юг последнее дыхание лета, и тогда холодные горные ветры — первые вестники зимы — окончательно обнажат сады, а голубизна неба надолго затянется плотным серым бешметом.

Но пока еще стоит сентябрь. Его начало — первый день! На улице алеют красные галстуки школьников, бегущих в самый нарядный, в самый праздничный сегодня дом — в школу.

Чисто протертые, широкие окна отражают косые лучи утреннего солнца. Все двери и деревянный забор пахнут свежей краской, и запах этот разносится по всему селу...

Первыми, как обычно, явились Магомет и Аскер. Сегодня Аскер был одет с особой тщательностью: отутюженные брюки, белоснежная рубашка.

Они условились встретиться ровно в семь. Улица села еще почти пустынна, лишь женщины, которым некогда спать, спешат к роднику за водой.

Калитка оказалась запертой, и, ловко перемахнув через невысокий забор, парни приблизились к дому. Но едва Магомет протянул руку к двери, как раздался строгий окрик бессменного школьного сторожа, старика Тебо:

— Чего приплелись ни свет ни заря?! А ну, марш отсюда! С первого дня нет от вас покоя!

И для устрашения старик снял с плеча ружье — такое же старое, как он сам.

— Ох, да не кричи ты, — взмолился Магомет. — Все село разбудишь!

А Аскер добавил, зная, что винтовка Тебо давно уже неспособна издать ни единого выстрела:

— Не сердись, старик. Давай лучше в честь первого дня учебы устроим салют. А ну, стрельни в воздух хоть пять-шесть разочков. Дай залп из своего орудия!

Удар пришелся по самому больному месту старого служаки. Тебо замахнулся на Аскера прикладом и крикнул петушиным голосом:

— А ну, исчезни, шайтаново племя! Быстро!

— Исчезаем, исчезаем, аксакал, — мягко сказал Аскер, на всякий случай подальше отпрыгнув от старика на своих длинных ногах. — Только ты все-таки поаккуратней со своим ружьем, — вдруг выстрелит? Всякие чудеса в природе случаются.

— Да и вообще, — продолжил Магомет за Аскера, — зачем охранять школу с ружьем? Курам на смех! Ведь не военный склад это и даже не государственный банк с миллионами.

— Пошли вон! — окончательно вышел из терпения старик и снова замахал в воздухе прикладом. — Не доводите до греха!

— Ладно, ладно, уходим, — сказал Аскер. — Думали немножко тебя поразвлечь, но если не хочешь — пожалуйста, тебе же хуже. И что за тоскливая работа! — обратился он уже к Магомету, но так, чтобы слышал и старик. — От такой работы волком взвоешь, одичаешь, абреком станешь...

Но Магомет уже ничего не слышал: вдали на дороге он заметил две тоненькие девичьи фигурки. Девушки, судя по жестам, о чем-то оживленно болтали.

— Смотри, Аскер, — тихонько сказал Магомет товарищу. — Уж не ангелы ли сюда направляются, чтобы освятить первый день учебы?

— Ангелы! — уверенно подтвердил Аскер. — Я даже знаю, как их зовут: Нафисат и Жаннет. — И добавил уже серьезнее: — Будь же мужчиной, мой друг, что-то слишком уж ты...

Он прервал себя на полуслове — девушки подошли к воротам школы.

— О, наши ласточки прилетели! — приветствовал их Аскер. — А мы-то заждались — со вчерашнего вечера сидим у этих дверей. Магомет просто глаз не сомкнул, все глядел на дорогу. И вот наконец заметил вас где-то вдали. У него ведь орлиный взгляд и чуткое сердце!

Магомет стоял чуть поодаль, смущенный бездумной болтовней Аскера, а еще больше, пожалуй, тем, какой милой показалась ему Нафисат в это раннее утро. Она словно вобрала в себя его нежность, чистоту и ясность...

— Ну, если вы так уж нетерпеливо ждали нас, — подхватила шутливый тон Аскера смугленькая Жаннет, никогда ни перед кем не робевшая. — Если вы действительно ждали, то могли бы прихватить с собою по букетику цветов. Так, для приличия...

— О, несчастные! — воскликнул Аскер и воздел руки к небу. — И как же это мы не догадались! По правде говоря, нам надо было усеять цветами весь путь ваш от дома до школы! Да не просто цветами, а самыми красивыми, такими, к примеру, как ты, милая Жаннет!

— Нафисат, — тихонько позвал Магомет скромно потупившую взгляд девушку. — Как я рад тебя видеть.

Но громкий голос Аскера заглушил его слова.

— Эх, Жаннет, Жаннет! — продолжал он. — Знать бы мне, что окажусь с тобой на одной парте, — нарочно остался бы на второй год в девятом классе. Ну, что ты скажешь на это?

— А что ты хотел бы услышать? — не сдавась девушка.

— Я хотел бы услышать такие, к примеру, слова: «О, Аскер! Жизнь без тебя — все равно что очаг без огня, что ночь без луны и так далее и тому подобное...» Нравится?

Впервые за весь разговор Жаннет вспыхнула, но тут же, стараясь скрыть смущение, неестественно расхохоталась и сказала:

— Нет, мне нужно совсем другое. Вот прыгни, например, с Кинжал-горы вниз головой. А не прыгнешь — забудь обо мне, Аскер!

— Ласточка моя, я прыгнул бы хоть сейчас, — согласился тот, — но ты же первая будешь оплакивать меня. И потом — для того, чтобы прыгнуть, нужно сначала подняться, а это может сделать только наш молодой тур, имя которому Магомет. Пожалуй, ему и придется выполнить твое желание.

Нафисат уже улыбалась. Ей нравилась эта шутливая перепалка. Молодец все-таки Жаннет! На одно слово десятью ответит, да еще такими, какие не каждый найдет! А вот она... Только что Магомет сказал ей очень добрые слова, а она растерялась, молчала, как дурочка. Но ведь ему, наверное, это обидно? Так давно они дружат, так легко когда-то она обо всем с ним говорила, играла во всякие мальчишечьи игры, бегала на речку купаться... Близкие соседи, они виделись каждый день, а иной раз и не расставались по целым дням: вместе в школе, вместе в саду или в поле. Почему же теперь она так робеет перед ним и словно бы избегает встреч?

Нафисат помнит, как часто Магомет вступался за нее, лупил ее обидчиков. Ей это так нравилось, что иной раз она нарочно затевала ссоры с мальчишками. А ведь и ему доставалось — и дразнили, и колотили порой. Тогда она была длинноногой, угловатой, вечно косматой девчонкой с поцарапанными острыми коленками, ходила в застиранных ситцевых платьицах и в стареньких тапочках. А все равно Магомет предпочитал ее всем — и мальчишкам и девочкам. И даже не пытался это скрывать.

А теперь...

Магомет смотрел на Нафисат и видел ее совсем другой. Из быстроглазой и озорной девчонки она превратилась в застенчивую девушку. У нее две длинные и блестящие черные косы, плавные и сдержанные жесты. А эти глаза... И мальчишка, который мог сказать ей что угодно, потому что видел в ней своего товарища по играм, соседскую дочку и не более того, — вдруг тоже стал ощущать при встречах с нею скованность, неловкость. Он забывал слова, какие хотел сказать ей, не узнавал собственного голоса... Не раз повисал Магомет над пропастью, укрывался за скалой от смертоносных камнепадов, а перед этой новой Нафисат был беспомощен, как беспомощен тонконогий олененок. И, лишь вернувшись после встречи с нею домой, он вспоминал те самые нужные и важные слова, которые должен был ей сказать, но не сказал. И тогда упрекал себя в постыдной робости, считал себя глубоко несчастным. Он не мог понять, почему слова «счастье» и «любовь», которые в книгах всегда стоят рядом, у него никак не могут ужиться друг с другом?..

Грустные мысли Магомета прервал резкий звонок — первый школьный звонок этого года. Ребята с шумом и смехом ринулись в классы. Молчавшая все лето школа вновь загудела, как оживший пчелиный улей.

В первую же перемену Аскер взял Магомета под руку и, отведя в сторонку, тихо заговорил:

— Скорей бы уж доучиться, честное слово... Что-то не по себе мне стало в школе.

— С чего это вдруг? — удивился Магомет. — Часу не прошло, как тебе надоело учиться!

— Да не в этом дело, — с досадой махнул рукой Аскер. — Просто мы уже как-то переросли и эти классы, и эти парты, и то, что надо корпеть за домашними заданиями... Взрослеем, брат...

— Ну, тут я не спорю, — сказал Магомет, провожая взглядом разгуливающих по двору подружек — Жаннет и Нафисат. — Тут я отдаю должное твоей проницательности.

— При чем здесь проницательность? — слегка обиделся Аскер. — Ну, сознайся, например, — ты влюблен?

— Я? — вспыхнул Магомет. — С чего ты взял?

— Ладно, ладно, — продолжал Аскер. — Тут и слепой увидит. И влюблен так, как влюбляются уже не мальчишки, вот что я тебе скажу. Длиннокосая Нафисат завладела всеми твоими мыслями, не отрицай... Сидишь на уроке — а в голове пусто, я наблюдал за тобой все сорок пять минут.

— Ну, возможно, что у меня и без Нафисат не больно-то много в голове, — все еще пробовал отшутиться Магомет, — но и у тебя будет не больше, если ты станешь так пристально наблюдать за мною, вместо того чтобы смотреть на доску.

— Нет, брат, не хитри, — настаивал на своем Аскер. — Пора, пора уж тебе жениться! Давно я не плясал на свадьбе, а на твоей не пожалею своих ног. Давай засылай сватов — и дело с концом.

Магомет расхохотался.

— Чего гогочешь? — спросил Аскер и продолжил в своей привычной веселой манере: — Предлагаю тебе свои услуги в качестве почтальона и доверенного лица. Вот закончим десятый класс — и готовьте той: дюжину баранов и три казана бузы.

— Дюжи-и-ну! — протянул Магомет, словно только в этом и была загвоздка.

— Ну ладно, ладно, хватит и половины, — быстро уступил Аскер. — Но чтоб гостей штук полтораста было, не меньше, — слышишь?

— Ладно, потом уточним, — улыбнулся Магомет и направился к классу, — звонок уже прозвенел.

II

В минуты, свободные от домашних дел, Зарият любила незаметно наблюдать за сыном — как он занимается, читает, отдыхает, подложив ладони под голову и полуприкрыв веки с длинными темными ресницами. Вот ведь странно — совсем крошечным был, когда отец погиб, ничего не мог перенять, а повторяет отцовские движения, голос такой же, такая же быстрая походка. Казалось бы, во всем этом он должен был бы, скорее, подражать Бисолтану, под кровом которого вырос и возмужал, но нет, — видно, природа сильнее, видно, никуда от нее не денешься.

И лицом Магомет тоже — вылитый отец. Правда, нос у него потоньше отцовского и, может быть, чуть острее подбородок. Да и лицом побледнее, — это, наверное, от учебы. С гор приходит смуглый, с темным румянцем на широких скулах, а зимой кожа постепенно белеет, и тогда еще чернее кажутся глаза и широкие, сросшиеся на переносице брови...

Вот он оторвал взгляд от книги и посмотрел на портрет отца, висящий над его рабочим столиком, словно душой уловил, что именно сейчас Зарият сравнивает их, думает о них обоих. Из-под лихих усов джигита белеет узкая полоска белых крупных зубов... Глаза — в точности как у Магомета, большие, темные. На черкеске — ровные ряды газырей, правая рука сжимает маузер, а на поясе, украшенном серебряными уборами, висит кинжал...

Магомет задумчиво смотрит на отца и пытается представить, что сказал бы тот ему, своему сыну, умирая, с какими словами обратился бы к нему, если бы трехмесячный мальчик мог хоть что-то понять. Быть может, он сказал бы ему, что умирает, выполнив свой долг, и верит, что сын его, Магомет, проживет свою жизнь так же честно и мужественно...

На мгновение Магомету показалось даже, что он слышит голос отца, — голос, которого он не мог помнить. Вновь углубившись в книгу, он долго не видел того, что в ней написано, и очнулся, лишь услышав слова Зарият:

— Отдохнул бы, сынок, прошелся бы по воздуху. Сколько можно сидеть с книгой! Неужели такая она интересная?

— Очень интересная, — рассеянно отозвался Магомет. — А гулять я не хочу.

— Ну, если не хочешь, так расскажи хоть, про что там написано, в этой книжке, и пусть все твои печали лягут на мою душу.

Магомету не хотелось сейчас ни о чем рассказывать. Он думал о сочинении на вольную тему, которое им задали в школе. Не написать ли что-нибудь о горах, о смелых горцах? Потом он решил как-нибудь связать эту тему с темой Данко, который собственным горящим сердцем освещал людям путь из мрака. Данко был одним из самых любимых героев Магомета, и, никому в этом не признаваясь, он еще мальчишкой мечтал о том, что однажды сумеет совершить во имя людей такой же прекрасный подвиг.

— Ладно, садись... Я расскажу тебе, пожалуй, одну легенду, — не умея отказать матери, сказал он. — Устраивайся поближе.

Зарият слушала, как завороженная, каждое слово Магомета казалось ей особенно удивительным, красивым, умным. Наверное, — думала она, — никто не умеет рассказывать лучше ее Магомета. Еще бы — столько книг прочитал, сколько другим и не снилось.

Магомет умолк. Помолчала немного и Зарият, а потом спросила, глубоко опечаленная судьбой неведомого ей Данко:

— И что же, так и погиб этот несчастный?

— Но это же сказка, мама!

— Клянусь памятью умерших, — продолжала Зарият, — что сказка твоя очень похожа на то, что бывает в жизни. Верь мне — я много повидала на своем веку.

Когда мать поднялась, Магомет придвинул к себе поближе лампу и начал писать. Ровные строчки быстро побежали по белой странице, и часа через два сочинение было готово.

Боясь помешать сыну, Зарият тихонько поставила на стол кружку айрана, тарелкус большим ломтем гырджина[15] и направилась в комнату, из которой доносилось размеренное посапывание спящего Бисолтана.

Осенняя ночь повисла над селом прохладным влажным пологом. Изредка слышался лай собак и сухой шелест опавших листьев, подгоняемых легким сентябрьским ветерком.

III

И вот уже подошел октябрьский праздник. Алые флаги врезались в золотые краски осени, словно пытаясь поджечь своим пламенем сухую листву. Повсюду — транспаранты, лозунги, призывы... А во дворах высятся душистые и стройные стога сена, и закрома забиты кукурузой...

Бравурная музыка из развешанных по селу репродукторов врывается в дома даже сквозь плотно закрытые окна, и, идя по улице, невольно подчиняешь свой шаг ритмам маршей, звучащих в воздухе.

Проснувшись, Магомет увидел на спинке кровати отутюженные брюки, свежую белую рубашку, — обо всем успевает позаботиться добрая Зарият. Он тщательно, до блеска, начистил свои давно не новые ботинки, смочил волосы, тщетно попытался зачесать их назад и, надев праздничную одежду, вышел в кухню.

— Мне бы поесть чего-нибудь, — обратился он к матери и подтянул гирьки ходиков.

— Сейчас принесу локумов, — ответила Зарият, — а мясо придется подождать, недавно поставила на огонь.

— Мясо в обед поем, — сказал Магомет. — Я спешу, мама, мы условились в десять встретиться у школы. А где отец?

— В магазин пошел, скоро вернется.

Не успел Магомет доесть свои локумы, как послышались шаги Бисолтана. Он вошел со свертками в руках, бережно разложил все на столе и, подмигнув Магомету, сказал:

— Сейчас будет буря.

— Что случилось? — улыбнулся Магомет, поняв, что отец что-то сделал без ведома Зарият.

— Не спеши, увидишь! А вот и мать! Ну-ка, развернем наши покупки!

Из-под бумаги глядела головка шампанского.

— О аллах! — воскликнула Зарият. — Да что же это творится в моем доме! И куда мне бежать?! Неужели ты забыл, Бисолтан, как жестоко карает аллах за подобные вещи? А за это — особенно! — с уверенностью добавила она, брезгливо указав на шампанское.

— Неужели? — с искренним удивлением в голосе спросил Бисолтан. — Я что-то ничего такого не слышал. И никогда не наблюдал, между прочим, чтоб из-за шампанского хоть одного человека разразил гром. А раз так — давайте-ка выпьем по стаканчику! Праздник есть праздник!..

Он хотел было открыть бутылку и уже взялся за проволочную петельку, но передумал:

— Нет, пожалуй, лучше вечером выпьем. Когда вернемся. Только ты, мать, не открывай без нас — весь газ выпустишь.

— Да смеешься ты, что ли? — рассердилась Зарият. — И не прикоснусь к этому зелью! Я пока еще помню о боге, не то что ты, нечестивец!

— Ну уж нет, дорогая, вечерком выпьешь вместе с нами, — возразил Бисолтан и вполне серьезно добавил: — Между прочим, твой многоуважаемый эфенди частенько попивает эту водицу, а уж он-то у нас один из самых горячих ревнителей корана. И что же? Покарал его аллах? Ничуть не бывало, живет — дай бог всякому!

— Эфенди здесь ни при чем, — вяло отбивалась Зарият. — И вообще о праведном мусульманине грех такое говорить. Но если он и пьет — это его дело. А я скорее умру. О аллах, что же творится! — возвела она взгляд к потолку. — Слуги твои с седыми висками употребляют греховные напитки!

— Но почему же эфенди?.. — настаивал на своем Бисолтан.

— Оставь его! — резко прервала Зарият.

— Ну ладно, ладно, — сдался Бисолтан, заметив, что жена не на шутку разволновалась. — Не станем спорить, хотя это вино — вовсе не из тех, какие запрещены аллахом. Это же шампанское, святая вода! — развивал свою мысль Бисолтан, разворачивая в то же время остальные свертки. — А вот, женщина, и тебе подарочек, — сказал он, протягивая жене бухарскую шаль из розового шелка с причудливым тонким узором. — Накинь на плечи — вновь станешь похожа на невесту!

Зарият была очень рада дорогому и красивому подарку, но старалась это скрыть и, бережно повесив шаль на спинку стула, вновь заворчала на мужа:

— Конечно! Ты пока все до последнего рубля не истратишь — не успокоишься! Надо же такое сказать: «Невеста!» Вместо дорогой шали лучше бы сыну новые ботинки купил. И о чем ты только думаешь!

— Ботинки, говоришь? — хитро прищурился Бисолтан и удалился в сени. — Пожа-а-алуйста! — воскликнул он, протягивая Магомету перевязанную шпагатом коробку. — К вашим услугам!

Магомет быстро сорвал шпагат и достал пару блестящих черных ботинок.

— Ох, спасибо, отец! — обрадовался он. — А я-то все утро свои надраивал.

— Носи на здоровье, сынок, — явно смягчилась Зарият. — Переобувайся скорее да беги, — добавила она, заметив, что Магомет поглядывает на часы. И ласково обратилась к мужу: — Ох и шутник же ты! Ну, мой руки да садись завтракать. Вон уже все утро позади...

IV

...Школьный двор пестрел флагами и маленькими флажками, воздух звенел от веселых возбужденных голосов.

Магомет сразу заметил Аскера — пожалуй, самого длинного из ребят и, во всяком случае, как всегда, самого нарядного.

Энергично размахивая руками, Аскер развлекал своими россказнями окруживших его девушек, а те, казалось, готовы были слушать хоть до следующего утра.

Увидев друга, Аскер прервал себя на полуслове:

— О боже! Да он ли это? — И сам себе ответил: — Он! Если же это не Магомет, то, значит, я — не Аскер.

— Ладно тебе, — попытался угомонить товарища Магомет, смущенный таким приемом. — Чего разболтался?

Аскер сделал вид, что не расслышал, и вновь повторил:

— Он ли это? Нет, вы только гляньте, каков джигит! И могут ли не забиться, как птички, трепетные сердца наших юных красавиц при виде этого славного...

— Да замолчи, пожалуйста, — окончательно смешавшись, попросил Магомет.

А Жаннет, явно стремясь уколоть Аскера, вставила:

— Это ты у нас специалист по трепетным сердцам, а Магомет — парень скромный и постоянный, не то что ты.

Магомет вспыхнул, но из неловкости его неожиданно выручила Нафисат.

— Ты бы отошел, Аскер, куда-нибудь в тень, — оказала она. — Твои сапоги, на которые ушла, наверно, не одна банка крема, слепят глаза и мешают рассмотреть как следует тебя самого.

Только тут Магомет заметил, что сегодня Аскер явно «перебрал» в желании вырядиться покрасивее. Сапоги его и впрямь сверкали сверх всякой меры, галифе были слишком голубыми, а пиджак, со множеством всевозможных значков на лацкане, казался чересчур светлым для этого осеннего дня... Немножко смешно получалось, — это, пожалуй, верно. Но... Как бы то ни было, а Аскер издавна был самым близким другом Магомета, и пускай иной раз он казался излишне щеголеватым и излишне болтливым и избегающим каких бы то ни было серьезных разговоров, — Магомет его любил. Аскер был всегда весел, он мог показаться даже легкомысленным и пустым. Но это было не так. Учился он лучше других ребят и как-то очень легко, без напряжения; был добрым товарищем, всегда готовым помочь, оказать любую услугу. И хотя все это сопровождалось довольно колкими и хлесткими шуточками, — в действительности душа у Аскера была нежная, отзывчивая.

А к Магомету он относился с любовью и с некоторой снисходительностью, — так относятся к младшему брату. Он не упускал случая поучить друга уму-разуму, подсказать ему какое-то решительное действие, на которое тот не отваживался, — особенно в отношениях с девушками. Здесь Магомет казался Аскеру вовсе беспомощным. Аскер волновался за Магомета, когда тот уходил в горы, и всегда с нетерпением ждал его возвращения. Он дружески журил товарища за излишнее, с его точки зрения, пристрастие к «недосягаемым вершинам», но считал увлечение Магомета альпинизмом детской болезнью, которая с годами и сама пройдет.

— Я не отрицаю, — говорил он, — что в покорении вершин есть определенное геройство. Но скажи на милость, кто его видит? Кто, кроме безмолвных снегов и камней? А ведь каждому приятны и восторженные взгляды, и бурные аплодисменты, переходящие в овацию...

— Почему каждому? Мне, например, все это вовсе не обязательно, — отвечал Магомет. Он не мог понять, всерьез ли говорит Аскер.

Когда Нафисат пошутила над сапогами Аскера, он и не подумал обидеться, а, взглянув на свои ноги, продолжал:

— Итак, милые девушки, наш общий друг, наш бесценный, наш... я даже слов не могу найти, но, в общем, величественный гордый тур по имени Магомет хочет от всей своей широкой души поздравить вас...

— Если хочет, то сам и поздравит, — прервала Жаннет. — И нечего тебе за него слова искать, сам найдет.

Действительно, Аскер сегодня что-то слишком уж разошелся, вот даже Нафисат смутилась и взглянула на Магомета так, будто бы по детской привычке искала у него защиты. Ему и самому хотелось сейчас сказать ей и Жаннет какие-то добрые, хорошие слова, но он не находил их. Не нашел и тогда, когда Нафисат одарила его грустным взглядом и тихо сказала:

— Мы тебя давно ждем...

Нет, пожалуй, все-таки лучше уж быть болтливым, как Аскер, чем таким тугодумом и молчальником. И почему это именно в присутствии Нафисат он немеет, как скала? Глупо, ужасно глупо!

Всех пригласили строиться. Аскер не опешил, он топтался на одном месте и ворчал:

— До чего же неохота в школьной колонне по улицам шагать... Ох, настал бы уж день, когда я распрощаюсь с этой мелкотой!

И он старательно поправил на своей груди перевернувшийся обратной стороной значок «Ворошиловский стрелок».

Магомет рассмеялся:

— А чего тебе с мелкотой шагать? Становись рядом с директором, бери знамя и гляди на нас всех сверху вниз, раз тебе так этого хочется.

— Не только этого, — возразил Аскер. — Мне бы еще и выпить ради праздника хотелось, как полагается каждому настоящему джигиту.

— Успеешь, — сказала Жаннет, и все вместе они поспешили к праздничной колонне.

Магомет, Аскер, Нафисат и Жаннет как бы случайно оказались в одной «четверке». Взяв друга под руку, Аскер заговорил негромко, как бы доверительно, но с явным расчетом на то, чтобы девушки его слышали.

— Ох-ох-ох, мой милый... Ума не приложу, что будет, когда мы закончим школу!

— А что тебя волнует? — вместо Магомета откликнулась Жаннет. — То ты говоришь, что школа тебе опротивела, то боишься оторваться. Как тебя понять?

— Да разве за себя я боюсь! — воскликнул Аскер. — Я вот о нем думаю, о нашем общем друге. Так хоть я присматриваю за ним, а разбежимся по разным дорожкам — и пропал он! От такого характера добра не жди.

— Чем же у него плохой характер? — возразила Жаннет. — Не хуже твоего, по крайней мере.

— Да разве я о том говорю? Вот именно — слишком хороший, слишком мягкий и податливый, — вот в чем опасность. Без меня он просто пропадет, мой славный джигит! Какая-нибудь черноокая красавица вроде нашей Нафисат мигом умыкнет его — и пиши пропало. Ни в горы пойти, ни погулять... Сиди дома, носи дрова, вставай с рассветом корову доить... Нет, худо ему будет, — повторил Аскер убежденно и обратился к Магомету: — Цени меня, друг! Клянись моим именем, когда говоришь правду!

— Еще бы, — усмехнулся Магомет. — Только напрасны все твои опасения. Вряд ли кто на меня польстится. Вот был бы я таким красивым, как ты...

Нафисат тихонько рассмеялась. Нет, не нужен ей этот красавец Аскер, такого она бы не полюбила. И пусть Магомет робок и молчалив, пусть волосы его ершатся на затылке, как у мальчишки, — она любит его, только его одного. Ей нравится незаметно наблюдать, как умно он спорит с товарищами, как мягко умеет убедить их в своей правоте. Иногда кажется, что он даже стесняется того, что умеет обо всем думать не как другие, а по-своему, интересно. Так, по крайней мере, всегда, с самого детства, казалось Нафисат. И хотя они были почти ровесниками, она чувствовала себя в чем-то совсем еще девчонкой по сравнению с ним. У Аскера язык без костей, а Магомет не любит лишних слов. Может, это горы приучили его к сдержанности? Ах, эти горы! Как трудно бывает дождаться его после длительных и опасных восхождений, как тревожится она о нем, как скучает! И, главное, — не с кем поделиться. Матери не все скажешь, а Жаннет? Что она в этом понимает?

Особенно трудно было Нафисат дождаться Магомета после этого его последнего восхождения. Бывало, места себе не находила. А идти к тетушке Зарият, чтобы узнать, не было ли весточки от ее сына, не могла — стеснялась.

И вот уже больше двух месяцев он с нею рядом, и она часто чувствует на себе его нежный и отчего-то немного печальный взгляд.

Что с тобой, Магомет?..

V

...В просторном сельском клубе, увешанном транспарантами и портретами, народу набилось столько, что молодой секретарь парткома Сафар едва пробился сквозь толпу к трибуне. Он говорил спокойно, без излишней приподнятости, свойственной иным ораторам, не махал руками, не выкрикивал лозунгов, — нет. Сафар рассказывал людям о том, что каждому должно было быть интересно, — об их жизни, о том, что для них сделано и что ожидает их впереди. И убеленные сединами аксакалы в президиуме слушали его так же внимательно, как весь зал. А ведь это надо уметь — находить такие слова, которые не проходят мимо сердец.

Магомет даже слегка позавидовал Сафару. Совсем еще молодой, всего лет на семь старше, а как умеет завладеть вниманием аудитории, подчинить ее ходу своих мыслей. О таких говорят: усы еще черные, а мудрость как у белобородого. И ведь никакого особого образования не получил — учился у самой жизни да у своего отца, простого пастуха, сумевшего оставить сыну в наследство всего лишь одно — благородство души и чистоту помыслов. Как это много, оказывается!

Всегда аккуратно одетый, подтянутый, чисто выбритый, Сафар был хорошим примером и для молодежи и даже для аксакалов. Он чтил старые обычаи и вообще с уважением относился к старикам, но умел подобрать ключи и к самым отчаянным парням, к таким, с которыми и родители-то не всегда могли поладить. Он говорил с ними мягко и дружески, не читал скучных нотаций, не повышал голоса, и это действовало лучше любых выговоров, взысканий и скандалов... Он многому умел научить человека, но и сам всегда учился у людей, прислушивался к ним, задумывался над их судьбами. И за это в селе Состар его искренне уважали и любили.

...А на улицах царит праздничное оживление. Горное село будто расцвело поздними цветами — так нарядно и ярко оделись женщины, чтобы себя показать и другихпосмотреть. Тихими голосами они обсуждают обновки соседок — у той слишком пестрое платье, а у этой могло бы быть и подлиннее, не девочка все же... А другие в это время перешептываются именно об этих, о тех, которые считают себя законодательницами состарских мод и неписанных правил поведения.

Женщины!..

Вволю наговорившись, они спешат по домам, чтобы к возвращению мужчин успеть приготовить праздничные обеды, вкусную бузу, румяные локумы. А вот шашлыки — это дело стариков. Многие уже разжигают во дворах огонь и нанизывают на деревянные шампуры розовые куски молодой баранины. Пахнет луком и пряностями.

Взяв Магомета под локоть, Аскер сказал:

— Сколько можно ждать, мой друг? Пора...

— Чего ждать? Куда пора? — не понял тот.

— Да я ж тебе говорил — пора пропустить по стаканчику ради светлого праздника. Не дети уж мы с тобой, слава аллаху!

— Погоди немного, — сказал Магомет, поглядывая на девушек, среди которых была и Нафисат.

Девушки о чем-то тихо говорили, и беседа их то и дело прерывалась звонким хохотом. А Магомет ждал, что они наконец разойдутся, и тогда он подзовет Нафисат и условится с ней о встрече — давно он не оставался с нею наедине.

— Что-то свежей бузой попахивает, — сказал Аскер и потянул носом. — Эх, и молодцы же наши женщины! Знают толк в этом деле! Ну, да буза от нас не убежит, а сейчас надо спешить в магазин, закроют — и останемся ни с чем.

— Нет, Аскер, — решительно возразил Магомет. — Ты сначала подойди к девушкам, тем более что они без тебя, кажется, уже скучать начали. Подойди, разведай, какие у них планы, куда собираются.

— О, милый мой! Да ты из меня белого раба решил сделать! Пойди туда, пойди сюда, узнай то да это... Знаешь, что я ни в чем не умею тебе отказать.

— Брось, Аскер, — смутился Магомет. — И не такой уж ты белый, как тебе кажется: за лето просто индусом стал. Ты подойди, — продолжал он с улыбкой, — и позови Жаннет, скажи, что есть, мол, важный разговор.

— Ну, это я могу, — согласился Аскер. — Но не проще ли было бы завернуть в бурку и бросить к твоим ногам нашу милую Нафисат?

— Нет, — возразил Магомет, — сейчас мне нужна именно Жаннет. Ну, будь другом...

Но Жаннет в это время и сама отделилась от девушек. Подойдя к Магомету, она весело сказала:

— Твоя судьба — вот в этих руках! — И протянула свои смуглые худенькие ладони. — Вечером у сторожки Тебо...

И, повернувшись, быстро зашагала обратно. Магомет даже поблагодарить не успел.

— Ну, Аскер, не обижайся, я пошел домой, — сказал он. — Сам понимаешь, надо подготовиться к вечеру.

— Ясно! — заключил Аскер. — Как поется в той русской песне — «нас на бабу променял»...

Он застал Нафисат на условленном месте. Девушка стояла, прислонившись к столбу от бывшего турника, и наматывала на палец кончик длинной смоляной косы.

Магомет словно застыл в двух шагах от нее. Потом спросил, лишь бы начать какой-то разговор:

— Ты едешь в Нальчик?

— Да, — сказала Нафисат, — мы с девочками хотим ехать завтра, прямо с утра. А ты что будешь делать в праздник?

— Не знаю... Давай посидим, — предложил он, опускаясь на шаткую лавочку, на которой обычно посиживал сторож Тебо, покуривая свои цигарки. — Ты не спешишь?

— Нет, я свободна, — ответила она. — Только хочу сегодня пораньше лечь. Поедем раньше, чтобы подольше погулять.

Она села около Магомета, тщательно расправила на коленях новую шелковую юбочку и искоса бросила на него вопросительный взгляд.

— Так что ты хотел мне сказать, Магомет?

— Веришь ли, сам не знаю, — признался он. — Просто очень хотел побыть с тобой хоть немного. Мы ведь давно не виделись вот так, вдвоем...

— Это верно, — тихонько обронила она, чтобы хоть как-то ответить на его добрые слова. — Тем более что скоро нам предстоит расстаться и со школой, и с друзьями, и вот с этой скамейкой, на которой мы с тобой сидим.

— Как? Почему? — спросил Магомет. — Ты разве уедешь после школы?

— Я-то как раз останусь, — ответила Нафисат. — Мне хочется учить состарских ребят грамоте. Но ведь ты уедешь?

Он не ответил, а заговорил о ней:

— Ты, Нафисат, будешь хорошей учительницей, я уверен!

— Почему?

— Ты добрая, — сам удивляясь своей смелости, сказал он. — И терпеливая, по-моему...

— Терпеливая? — удивилась она. — С чего ты взял?

— Ты умеешь ждать, Нафисат, — решившись, сказал он. — Ну, скажи, когда я ухожу в горы, ты ждешь меня?

— Конечно, — сказала она. — Но разве для этого нужно какое-то особое терпение?

— Не знаю... Только думаю, что не все, наверное, могут ждать. Разве я не прав?

— Может быть, — согласилась она.

— Вот видишь! Я по себе знаю, как важно иметь терпение. Не было бы его у меня, — разве я уходил бы от тебя в горы на два месяца?

— Значит, ты тоже терпеливый? — не без лукавства спросила Нафисат. — Но так ли уж это хорошо?

— Хорошо! — с уверенностью сказал он. — Думаю, что от этого люди только выигрывают. Взять хоть наши разлуки, Нафисат. Пускай они и нелегки, но согласись, что так мы проверяем себя и друг друга.

— И что же показала последняя проверка? — в упор спросила Нафисат.

— Я написал тебе об этом в письме, — ответил Магомет. — Я не думал, что наберусь храбрости сказать тебе это.

Нафисат рассмеялась.

— Чего ты? — едва не обиделся он. — Разве я сказал что-то смешное?

— Нет, нет! Просто я вспомнила, как читала и перечитывала твое письмо, а маме сказала, что заучиваю новую песенку.

— И она поверила?

— По-моему, нет, — сказала Нафисат. — По-моему, она уже все поняла. Но ты не ответил мне, Магомет, — вернулась она к прерванному разговору, — куда ты уедешь после школы? Ведь правда же, уедешь?

— Не знаю. Вот ты мечтаешь стать учительницей. Но и у меня есть мечта...

Нафисат опустила голову. Тоненьким прутиком она что-то чертила на песке возле лавочки и, казалось, полностью ушла в это занятие, но Магомет чувствовал, как ждет она от него самых главных, самых нужных слов.

— Что же ты молчишь? — тихо спросила она.

— Я люблю тебя, — хрипло сказал Магомет.

Она положила свое узкую белую руку на крепкое плечо Магомета и слегка погладила его.

— Магомет...

— Я не знаю, как быть. Мне будет очень трудно вдали от тебя, от родителей, от нашего Состара. Я знаю, что буду очень скучать. Но надо учиться! Я хочу стать горным инженером. Ты сможешь меня дождаться?

— Но ты же сам сказал, что я терпеливая, — с грустной улыбкой ответила Нафисат. — Конечно, Магомет, дождусь...

Послышался шорох. К ним приближалась Жаннет.

— Хватит вам секретничать! — весело крикнула она. — Марш по домам!

— Да мы и так уж собрались, — словно оправдываясь, сказала на прощание Нафисат и, кивнув Магомету, поспешила за подругой.

VI

Проходя мимо дома тетушки Абидат, девушки увидели, что навстречу им из калитки выбегают два неразлучных друга — Азрет и Кайсын.

— Эй, девчонки, Абдуллах приехал! — задыхаясь, крикнул Кайсын.

— Отец приехал! Ваш учитель! — уточнил Азрет, точно они и сами не поняли, о ком идет речь. — С орденом! — продолжал он. — И кубики у него на воротнике красные...

— Между прочим, вами интересовался, — вставил Кайсын. — Где, говорит, эти славные девочки — Нафисат и Жаннет?

— Ну уж, будто! — с сомнением сказала Жаннет. — Можно подумать, что только о нас он и думал все это время.

— Думал не думал, а придется вам зайти в дом, — решительно заявил Азрет. — Надо все-таки знать приличие!

Обе девушки рассмеялись, — вот это здорово! Азрет, которого они считали мальчишкой, учит их вежливости. Но в дом, конечно, зашли.

Народу была тьма-тьмущая. Абидат сидела за столом напротив мужа и не сводила с него помолодевших от радости глаз. Она не могла понять всего, что он рассказывал гостям о войне, о том, как трудно было на фронте, как долго потом его из-за ранения не демобилизовывали. Но все это и не было ей важно. Важнее всего было то, что он сидит перед нею, живой, здоровый, и как бы в подтверждение того, что все это — не ее счастливый сон, время от времени поглаживает загрубевшей ладонью безвольно лежащую на скатерти смуглую руку жены.

А Бисолтан и молодой черноусый джигит принялись в это время во дворе за круторогого громадного барана, которого Абидат давно откармливала в ожидании мужа, чтобы устроить ему достойный курманлык[16]. Вообще-то она считалась на селе довольно прижимистой, но сегодня ничего не жалела для своих дорогих гостей.

Абдуллах заметил девушек, едва они переступили порог, но особенно обрадовался Нафисат и даже не подумал этого скрывать:

— О, кого видят мои глаза! Неужели передо мною та самая маленькая Нафисат? Ну, подойди, сестричка, дай-ка я обниму тебя...

Нафисат смело подошла к Абдуллаху, обняла его и уселась с ним рядом.

— Как хорошо, Абдуллах Османович, что вы снова с нами! Значит — опять в школу?

— Куда ж мне от вас деться? — пошутил учитель. — Я и в Карелии, когда по ночам казалось, что кровь леденеет от мороза, вспоминал и школу, и наш класс. Но сейчас мне придется немного подлечиться, врачи не велят сразу идти на работу, а можно ли спорить с врачами? Строгий народ. Насмотрелся я их в госпитале, пять месяцев провалялся.

— А что с вами? — спросила Жаннет.

— Да вот умудрился под самый конец войны поймать вражескую пулю. Не повезло... Однако если я сижу здесь, с вами, значит, очень даже повезло, — верно?

— Еще бы! — откликнулась Абидат. — Аллах, видно, услышал мой молитвы.

— Возможно, что именно поэтому я и уцелел, — с улыбкой подтвердил Абдуллах, и вновь обратился к девочкам: — Ну, что там у вас, в школе? Кто преподает физику? Как ребята? Как наш славный скалолаз Магомет? Все такой же тихоня? Я читал в нашей газете о его последнем восхождении, просто душа радовалась!

Он задавал вопросы, но не успевал выслушивать ответы — так много хотелось сразу узнать. Он смотрел на повзрослевшую красивую Нафисат и вспомнил один далекий день, очень далекий...

В те времена не все матери решались отдавать своих девочек в школу. Упрямилась и Буслимат, сколько ее ни уговаривали. Однажды Нафисат сама убежала утром из дому. Он усадил ее за парту вместе с другими ребятами, но едва начался урок, как разгневанная Буслимат ворвалась в класс, рванула дочку за руку и вывела из школы. Дома она прошлась по маленькой Нафисат тоненьким, но жгучим кизиловым прутиком, а потом заперла в курятнике. В середине дня учитель появился у них во дворе, но Буслимат холодно пригласила незваного гостя в дом.

— Слушай, Буслимат, — пытался он смягчить женщину, — не думаешь ли ты, что если Нафисат не будет учиться, мы закроем школу? Нет, этого не произойдет.

— А я и не думаю. Не моя печаль — закроете или нет, а дочку вам не отдам.

— Как знаешь, — продолжал он. — Видно, очень тебе хочется, чтобы и Нафисат выросла такой, как ты, — ни читать, ни писать... Но ведь время-то теперь другое! Трудно придется невеждам.

Буслимат обиделась, но ответила довольно спокойно:

— Что хочешь говори, а дочку свою я сама выучу тому, что нужно знать женщине, — продолжала она уже немного спокойнее. — Без ваших богопротивных книжек выучу. Ясно тебе?

— Нет, Буслимат, ничего ясного в твоих словах нету.

— А раз так, тогда и до свидания! — сказала мать и, схватив ведра, направилась к ручью.

Но он преградил ей путь и спросил:

— Шами Гежеевой дочку знаешь?

— Да кто ж ее не знает? — ответила Буслимат. — Когда у них корова пала, я каждый день носила для девочки молоко. Слава аллаху, хорошая выросла девочка, здоровая, хоть и рано без отца осталась.

— Да, девчонка что надо! — согласился Абдуллах. — И, между прочим, аккуратно посещает школу, прекрасно читает и пишет, — способная девочка!

— Ну и что? — вскинулась Буслимат, поняв, к чему гнет учитель. — Каждая мать по-своему растит ребенка. Шами захотела — отвела ее в школу; я не хочу — значит, не отведу.

— Ну-ну, смотри, — сказал он, делая вид, что сдался. — Только не пожалей потом. Сегодня еще Нафисат могла бы нагнать своих сверстниц, а потом труднее будет. Не позавидовать бы тебе Гежеевой, что у нее дочка хоть и моложе твоей, а в отличницах ходит.

— Ты, Абдуллах, говори, да не заговаривайся. Не хотела я тебе грубить, но сам виноват. Интересно, с чего бы мне завидовать несчастной Шами, у которой и курицы-то во дворе не осталось?! Ох, не дожить бы мне до такой бедности! — И, гремя ведрами, Буслимат вышла за калитку.

Он не знал, что еще сказать, чтобы она его поняла. До чего же живуче в людях старое! Одна из лучших колхозниц не хочет отдавать дочку в школу. Выходит, с одной стороны, Буслимат — передовой человек, а с другой — самый что ни на есть отсталый. Отец Нафисат погиб от кулацкой пули за то, чтобы все дети могли получать образование и были настоящими, полноценными людьми, а мать говорит о каких-то богопротивных книгах... Конечно, был бы он жив, Таусолтан...

Буслимат вернулась с ведрами, в которых колыхалась свинцово-голубая прозрачная вода. Он хотел было помочь женщине, потянулся к ведрам, но она увернулась:

— Ничего, не беспокойся, я сама...

— Послушай, Буслимат, найдется у тебя кружечка айрана?

— А как же! — Она поставила ведра. — Только врагам пожелаю, чтобы в их домах не было айрана...

Жадно выпив холодный пенящийся напиток, он поблагодарил хозяйку и направился к калитке. Но на ходу сказал:

— Если когда-нибудь твою Нафисат не возьмут даже в помощницы к дочери Шами Гежеевой — вспомнишь наш сегодняшний разговор. Неграмотный и слепой — одно и то же. Как же можешь ты, еще молодая женщина, рассуждать как темная старуха? Не похвалил бы тебя за это бедный Таусолтан... Ну, не взыщи, что оторвал тебя от дел.

И быстро пошел по улице.

А Буслимат, подобрав подол длинной юбки, уселась на ступеньке крыльца, где только что сидел учитель, и погрузилась в тяжелые раздумья... Да, ее муж, ее Таусолтан, не раз говорил, что Советская власть — это власть образованных людей. Бывало, до рассвета сидел за русскими книжками, и никак его не оторвешь. «Надо, говорил, учиться, обязательно надо». Но она-то думала, что он имеет в виду только мужчин, а послушать Абдуллаха — выходит, что и женщины теперь должны быть грамотные. Так неужели она станет растить свою дочь не так, как об этом мечтал ее любимый муж? Ох, хитрый этот Абдуллах, на самую больную мозоль наступил, напомнив ей о Таусолтане. А с другой стороны, — продолжала она размышлять, — зачем женщине грамота? Корову доить? Обед варить? Полы скоблить? Для этого книжки не нужны. Потом замуж пойдет, детей растить станет, — опять-таки грамота ни к чему. Это начальникам надо уметь читать-писать, но не допустит же аллах, чтоб селом Состар, к примеру, правил не мужчина в папахе, а женщина в платке! Даже смешно о таком подумать...

Вспомнив свою жизнь, и мужа своего, и то, как осталась она вдовой с маленьким ребенком на руках. Буслимат подошла к курятнику, отворила дверь и, не говоря дочери ни слова, выпустила ее во двор. А утром разбудила чуть свет, одела получше, заплела косы и, наспех покормив, коротко бросила:

— Ступай в школу...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В раскаленной печи потрескивает сухой орешник, а из соседней комнаты до Зарият доносится мощный размеренный храп Бисолтана. Чем больше он устанет, тем громче храпит, — и что бы это могло означать?

Сидя у очага, Зарият сматывает пряжу и искоса поглядывает на сына. Ей интересно, о чем он так глубоко задумался. Но спросить женщина не решается, — мало ли какие мысли могут тревожить взрослого парня! Вот он снова склонился над тетрадкой, пишет, пишет... Может, все-таки спросить, о чем? Он ведь так интересно рассказывает!

Но нет, Магомет не стал бы ни с кем делиться теми странными мыслями, какие пришли ему в голову сейчас, когда он думал об очередном школьном сочинении. Мать ничего не поймет, а любой другой просто рассмеялся бы, проследив за ходом его мысли.

Надо было писать о Татьяне... О милой, скромной, красивой Татьяне Лариной, а на уме была Нафисат. Далекая пушкинская девушка, выросшая в России, и горянка Нафисат, сегодняшняя, близкая, незаметно для самого Магомета как бы сливались в его сознании в какой-то один образ, вобравший в себя и черты Татьяны, и черты Нафисат. Ну можно ли об этом кому-нибудь рассказать?

Магомет едва ли не наизусть знал роман, читал и перечитывал его без конца, и всякий раз спрашивал себя: как мог Онегин отвергнуть любовь такой девушки, как Татьяна? Как мог пройти мимо ее чистого, глубокого чувства? «Как я ошибся, как наказан...» — восклицает он в восьмой главе романа. Но Магомет ловит себя на том, что это горькое восклицание не вызывает в нем ни участия, ни сострадания к пушкинскому герою. Пускай и Татьяна не дождалась того счастья, о каком мечтала с юности, но Онегин купил свою «постылую свободу» слишком дорогой ценой. Он отвергнут, ему уже нечего ждать от жизни.

Нет, он, Магомет, не пройдет мимо своей судьбы, своей Нафисат. Если она действительно любит его, они будут вместе.

Возможно, вполне возможно, что в их жизнь вмешаются какие-то силы и им придется расстаться. Что ж! Настоящему чувству разлука не страшна.

«Но почему, почему я так много думаю о том, что нам придется расстаться?» — сам у себя спросил Магомет. Однако разумом ответить на это не мог. Это было, скорее, предчувствие, какая-то внутренняя, неосознанная тревога, которую он не умел прогнать, как ни старался.

— Шел бы спать, сынок, — тихо сказала Зарият и зачем-то зажгла свет. — Скоро двенадцать. Я тебе постелила.

— Иду, мама, — ответил Магомет и, наскоро скинув с себя одежду, нырнул под тяжелое стеганое одеяло...

Уже через несколько минут резкий зимний ветер обжигал его щеки и лоб, пальцы немели от мороза, глаза слезились и слипались, потому что слезы мгновенно становились льдом. Он шел, шел, а вершины все еще не было видно. Руки едва не прикипали к оледеневшим камням, под которыми зияла бездонная пропасть. И где-то рядом грохотал камнепад, — гулко, угрожающе, непрерывно. Но он поднимался все выше, и вот уже почти нечем стало дышать, и сердце готово было пробить грудь, чтобы вырваться на волю. Нет конца каменистой опасной тропе. Нет и не видно.

Но вот густой туман, скрывающий серые скалы и острые вершины, отрезавший от одинокого скалолаза весь мир и синеву неба, — этот сырой, липкий туман вдруг исчез, растворился в пространстве, и появился блекло-золотой глаз солнца. Сразу стало легче на душе, в руках и ногах появилась сила, крутой подъем уже казался не таким недоступным... Еще одно последнее усилие, и Магомет различил невдалеке на вершине маленькую полянку, усеянную белыми, нежными, чистыми, как воздух, цветами. Цветы на камне?.. Такого он еще никогда не встречал. И никто не поверит ему, если он не сорвет хоть один цветок.

Он протянул руку к гибкому стебельку, и в тот же миг цветок обернулся хрупкой чернокосой красавицей с огромными печальными глазами. «Нафисат?! — испуганно воскликнул Магомет. — Как ты оказалась здесь? Нет, этого не может быть, это не ты...»

«Нет, это я, — ответила девушка. — Неужели ты мог меня не узнать? Я давно жду тебя здесь, и вот наконец... А теперь мы вместе пойдем туда, на самую вершину Кинжал-горы...»

«Милая моя Нафисат! Как это прекрасно, что теперь мы пойдем рядом, и тебе не придется дожидаться меня внизу. Поспешим же, пока солнце не скрылось!»

Никогда еще скалистые тропки не казались Магомету такими легкими. Они шли быстро и вскоре достигли величественнейшей из вершин. Весь мир лежал перед ними!

«Впервые в жизни вижу, как прекрасны наши горы! — восхищенно воскликнула Нафисат и подняла голову. — Я не знала, что небо может быть таким синим, а снег — таким белым...»

Но Магомет вдруг помрачнел и заволновался: прямо на них с горизонта быстро двигалась черная туча. Вот она уже слегка затенила солнечный диск, вот накрыла вершины соседних гор... Магомет едва не закричал от страха, ему казалось, что эта туча сметет их обоих с вершины Кинжал-горы в какую-нибудь пропасть. Он обнял девушку за плечи, притянул к себе.

Она, оказывается, ничуть не испугалась, не высвобождаясь из его объятий, Нафисат спокойно сказала: «Не бойся, Магомет, ничего не случится. Туча проплывет мимо нас, и снова покажется солнце. Закрой глаза, а когда откроешь, вокруг уже будет совсем светло...»

Магомет открыл глаза. В окно бил яркий утренний свет. Пора была вставать.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

...И вот уже наступила другая весна — на редкость ранняя весна сорок первого года. От неожиданно теплого для марта солнца горные потоки, и без того угрожающе бурные по весне, окончательно вырвались из берегов и с гулом ринулись вниз.

Гонимые ветрами облака пугливо жались к скалам, пытались спрятаться в темных ущельях, но резкие холодные воздушные струи хватали их за края, рвали в клочья, и эти невесомые свинцово-голубые лоскуты постепенно исчезали в звонком весеннем воздухе.

Возвещая о новом пробуждении природы, под теплым дождем быстро набухли почки деревьев — вот-вот запылают зеленым пламенем. А в горах в эту пору — такая нежная красота, такая удивительная тишь! И голоса вешних вод кажутся прекрасной песней, не знающей ни конца, ни начала...

В какой-то миг вдруг вспыхнет над спящими своим холодно-серым сном горными вершинами яркое зарево. И весь горизонт пламенеет пожаром, и алые отсветы его пляшут по гребням гор. Щедрое золото раннего солнца переливается на пока еще обнаженных ветвях черных деревьев, и тысячи капель похожи на жемчужины. Чистое утреннее небо отражается в лужах от ливней, прошедших ночью, и земля от этого кажется украшенной огромными самоцветами.

...Еще вечером Магомет, Азрет и Кайсын условились с рассветом отправиться на рыбалку. Кайсын считал, что к завтраку каждый из них принесет домой по крайней мере по ведру рыбы, и тогда, осчастливленные своими сыновьями, родители Кайсына и Азрета отпустят их в город. Вот уж где они развлекутся! Сперва пойдут на скачки, потом вдоволь наедятся мороженого, запивая его розовой шипящей водой. Впрочем, день начнется с работы в колхозе: вся школа пойдет на воскресник, — значит, придется идти и им.

Примостившись на плоском камне в тени густого орешника, Магомет и Кайсын закинули свои удочки. Азрет же занимался червями, упорно не хотевшими покидать жестяную банку, в которой им, по-видимому, было тепло и уютно.

Не прошло и получаса, как яркая пятнистая форель забилась в ведре у Кайсына. Магомет с искренней завистью взглянул на упругую крупную рыбину, — везет же людям! А Кайсын не выразил по поводу своей удачи ни малейшей радости и с равнодушным выражением лица вновь забросил удочку в реку.

Снова форель! Будто она только и искала возможности присоединиться к первой...

Недолго ждал удачи и Азрет. И лишь ведро Магомета по-прежнему оставалось пустым, словно вся рыба сговорилась обходить его крючок.

— Может, поменяемся местами? — добродушно подшутил над старшим товарищем Кайсын.

— Нет, лучше удочками. Моя какая-то несчастливая, — серьезно ответил Магомет.

Но и другая удочка не принесла ему удачи — рыба не клевала!

— Просто колдовство какое-то, — с досадой сказал Магомет. — Или, может, у вас черви жирнее моих?

— Да, мы тебе самых тощих отобрали, — со смехом сказал Азрет, и все трое громко расхохотались. Именно в эту минуту поплавок дрогнул, Магомет дернул, но... поздно! Удочка выскользнула из рук и, покружившись в водовороте, пронеслась вниз по течению. Азрет было бросился за ней, но Магомет схватил его за рукав.

— Не стоит, — сказал он. — Видно, какой рыбак, такой и улов. Только вы хоть не рассказывайте никому, как рыба утащила мою удочку, — засмеют!

Азрету и Кайсыну стало как-то неловко оттого, что ведро Магомета было пустым, а в их ведрах, сверкая, билась рыба. Заметив это, Магомет сказал:

— Эх, ребята, в рыбе ли счастье? Ну, посидел я с вами на берегу, и мне было очень даже приятно. Теперь я пойду, а вы оставайтесь, раз уж вам так везет. — И он решительно встал с камня.

— Нет, подожди, — сказал Кайсын. — Сперва поделим рыбу. Таков закон всех охотников и рыбаков, и мы не станем его нарушать.

— Да-да! — подхватил и Азрет. — Чтобы всем было поровну!

— Молодцы! — похвалил Магомет. — Значит, и удачи и неудачи — все поровну? Хорошее правило! Я вижу, что вы растете настоящими джигитами, добрыми и благородными. Только учтите, если меня спросят, кто поймал, — я врать не стану.

Мальчики быстро бросили в ведро Магомета несколько крупных рыбин, но оставаться на берегу все равно не могли — надо было спешить в школу, чтобы вместе со всеми отправиться на поле.

II

— Слушай, Аскер, сходил бы ты к директору, попросил за нас...

— Но почему именно я?

— Потому что никто не умеет так убедительно доказывать, как ты.

— С каких это пор, Магомет, ты считаешь меня тонким дипломатом? Было сказано, что десятые классы от работы освобождаются, так чего набиваться? Ты бы лучше, как истинный алим[17], помог мне управиться с алгеброй.

— Да брось ты эту алгебру! — настаивал Магомет. — Пойдем поработаем час-другой, колхозу — помощь, а младшим — пример. Чего упрямиться?

— А-а-а, наконец-то я понял! — воскликнул Аскер. — Весь твой трудовой энтузиазм объясняется просто. Ты готов хоть с тяпкой ходить, хоть плуг за собой тащить, — что угодно, лишь бы быть поближе к Нафисат.

— Скажешь тоже! — отмахнулся Магомет. — Но, по правде говоря, я не понимаю, почему девушки должны работать, а мы отдыхать.

— Как директор велел, так и будет, — отрезал Аскер. — Придется тебе денек перемучиться, это даже полезно: зато какой трогательной будет ваша встреча после столь долгой разлуки!

— Ох и язык же у тебя! — рассердился Магомет. Он не любил шуток на эту тему.

— Молчу! — воскликнул Азрет. — Не кипятись — молчу! Я ведь тоже понимаю, что такое большое красивое чувство. Оно облагораживает человека. Ваша любовь, мой друг, достойна пера поэта. Существуют же «Лейла и Меджнун», «Тахир и Зухра»... Почему бы не появиться эпосу под названием «Магомет и Нафисат»? А? Как ты думаешь?

— Я думаю, что ты — трепач и говорить с тобой о серьезных вещах просто невозможно.

— Еще как возможно! — возразил Аскер. — И даже необходимо. Ты, Магомет, меня просто недооцениваешь, не понимаешь моей исторической роли в твоей судьбе. Мы же с тобою — это один человек. Красота этого человека, его кротость, скромность, застенчивость — это все ты. Но зато решительность, твердость и — прости меня! — мужество — это уже я.

— Ты забыл прибавить болтливость и хвастовство, — заметил Магомет.

— К кому прибавить? К тебе? — не растерялся Аскер. — Но, милый мой, это для тебя вовсе не так уж характерно...

— Говори — идешь к директору? — прервал друга Магомет.

— Нет, — наотрез отказался Аскер и добавил: — Сватом к родителям Нафисат — это, пожалуйста, хоть сейчас пойду, а к директору — нет. Я тебе, Магомет, даже больше скажу. Вот получим аттестат, и я сделаю тебе поистине царский подарок: похищу Нафисат из родного дома, заверну в черную бурку, — непременно в черную, потому что дело будет ночью, — и брошу к твоим ногам. Только прикажи.

— Думаешь, это смешно?

— Как можно смеяться над чужими святынями! — воскликнул Аскер и прижал палец к губам. — Тише! Директор! Итак, — продолжал он громче, чем это было нужно, — а плюс бе в квадрате минус корень кубический... Слава богу, пронесло, — тихо сказал он, когда директор, заглянув в класс, тут же закрыл дверь. — В общем, Магомет, слушай. Вечером девочки пойдут в кино, — так мне сказала Жаннет, явно рассчитывая на то, что я тебе это передам. Идем?

— Не знаю, — нерешительно ответил Магомет. — Может быть...

— Ишак! — разозлился Аскер. — Ты должен ловить каждый случай увидеться с нею! Ты должен привязать ее к себе, чтобы она писала тебе, когда уедешь учиться, нежные письма, чтобы ни на день не забывала, что ты существуешь. Завоевать любовь такой, как Нафисат, — то тебе не на Кинжал-гору подняться, это, брат, посложнее. И учти, что не один ты смотришь на нее, есть и другие. Пока ты будешь там грызть гранит науки, кто-нибудь порасторопней зашлет к ним в дом сватов — и «орайт-орайда»! Останешься с открытым ртом перед закрытой дверью...

Прозвенел звонок и, наспех затолкав в портфели свои тетради, ребята выскочили из класса. Сегодня никто из них не занимался, каждый делал, что вздумается, пользуясь тем, что преподаватель математики уехал с девятиклассниками в поле.

Магомет был рад, что беседа с Аскером прервалась. Чудак этот Аскер! Он, кажется, искренне считает, что должен подсказать своему другу слова, какими принято объясняться в любви.

И он уверен, что не любовью, а какими-то хитростями и уловками он, Магомет, сумеет удержать Нафисат около себя, никому ее не отдать.

Но в кино он все-таки пошел.

III

...А утро было таким безоблачным, таким ясным! Косые лучи солнца, пробившись сквозь густую листву вишни, разбудили Магомета, спавшего эту ночь в саду. Он открыл глаза. Обычное июньское утро, разве что солнце светит чуть ярче да небо немного синей, — ни единого облачка!

Почти все село вышло на сенокос, но Зарият — дома. Она готовит сына в дальний путь, пытается засунуть в переполненный чемодан еще какой-то сверток.

— Ну зачем мне, мама, столько вещей? — удивился Магомет. — Ты пойми, я ведь там долго не задержусь: сдам экзамены или завалюсь, — все равно скоро приеду.

— Пусть все остается, как я уложила, — попросила мать. — Не на себе потащишь. В дороге еда пригодится, попутчиков угостишь.

— Так не зарезать ли нам и того барана? — пошутил Магомет. — И не прихватить ли мне из погреба бочку сыра и мешок толокна. Для кругосветного путешествия как раз хватит.

— Не зубоскаль, несчастный! — оборвала сына Зарият. — Примерь лучше белую рубашку, может, надо что-нибудь подправить.

Зарият пытается скрыть от Магомета свое волнение. Не будет ей теперь ни дня покоя, пока не вернется сын. Что ждет его? Дальняя дорога, чужой город, незнакомые люди... Шуточное ли дело! Она вон дальше Нальчика и Пятигорска сроду не была, да и туда-то ездила без охоты, — до́ма куда спокойнее. А он, совсем еще мальчишка, — и вдруг отрывается от своих.

— Ты там смотри, не заблудись где-нибудь, — говорит она. — Город большой, автомобили так и шныряют, народ бежит невесть куда и зачем, — с ума сойдешь с непривычки!

— Не затеряюсь, мама. Если в горах ни разу не заблудился, то уж в городе-то тем более.

— Так ведь горы-то рядом! — возражает Зарият. — Горы тебе как дом родной...

— Привыкну, не волнуйся, — успокаивает мать Магомет.

Аккуратно уложив в чемодан новую рубашку, он снова вышел во двор, прилег на густой траве и уставился в бездонную голубизну неба, будто глядел на нее в первый или в последний раз.

Со стороны Кинжал-горы вдруг появился большой чернокрылый орел. Казалось, он был нарисован густой черной краской на безмятежно-голубом небе. Потом орел взмыл, превратился в темное пятно, устремился к лесу и исчез.

По селу побрели косари — переждать дома самое жаркое время, пообедать и снова выйти в поле.

— Эй, Магомет! — послышался из-за забора голос Кайсына. — Ты еще спишь, что, ли?

— Сплю! — ответил Магомет. — И вижу во сне, как ты стоишь за забором, боясь войти в наш двор.

— Слушай, Магомет, — как бы доверяя великую тайну, сказал Кайсын, вплотную подойдя к своему старшему товарищу. — Война началась... Немцы на нас войной пошли. Включи радио.

— Да ты что? Кто тебе сказал? — не поверил Магомет мальчишке, хотя весь его взволнованный вид говорил, что сомнений быть не может.

— Да по радио сообщали! — едва не обиделся Кайсын. — Мы с отцом слышали. Он еще сказал: я так и знал, что чуть раньше или чуть позже, но это произойдет.

— Ох, Кайсын! — только и мог сказать Магомет. — Ну, ладно, ты пока ступай, мне надо с матерью поговорить.

Медленно, задумчиво он пошел к дому, словно решая на ходу, как же теперь быть, как жить дальше...

Зарият все еще возилась у печи. Лица ее он не видел.

— Ну вот, — сказала она, не поворачиваясь, — теперь уже я все для тебя сделала, будешь в дороге сыт...

— Я никуда не еду, мама, — сказал Магомет. — Началась война.

Она резко выпрямилась, испуганными, расширенными глазами посмотрела на сына и, прежде чем что-нибудь сказать, несколько мгновений стояла с открытым ртом, словно задохнулась от услышанного.

— О аллах! — тихо, почти шепотом обронила Зарият. — Кто принес тебе эту злую весть?

— По радио уже говорили. Это немцы на нас пошли, мама...

Он включил радио.

«...в четыре часа утра германские войска...»

Да, сомнений не оставалось. Смертоносным камнепадом обрушилось горе на страну.

Люди столпились у динамика в центре площади, у сельсовета. Давно уже у каждого было свое радио, но все — от детей до древних стариков — собрались под репродуктором, словно злая весть вырвала их в этот час из домов и привела сюда, где все они будут видеть и чувствовать друг друга. Толпа росла и ширилась, тревожный гомон навис над нею.

Бисолтан поискал глазами Магомета, но не нашел, а рядом с собою увидел секретаря парткома Сафара.

— Что скажешь, сын Бекмурзы? — спросил он. — Как объяснишь нам, что после Договора, о котором так много говорили, началась война? Значит, нарушили немцы условие?

— Да, — горестно вздохнул Сафар. — Война...

— Боюсь, что это будет большая война, — задумчиво продолжал Бисолтан. — Фашист — он и есть фашист, и пока его не остановишь, он не остановится, его повадки известны.

— Да, — согласился Сафар. — Уж если проклятые гитлеровцы начали воевать, от них нечего ждать ни благоразумия, ни жалости. Их отрезвит огонь, и только огонь. Волк умнеет лишь тогда, когда по нему бьют из ружья.

Стихийно возник митинг — сам собой, без всякого президиума, без трибуны, без обычных формальностей. Говорили, в основном, старики, — рассудительные, трезво мыслящие, мудрые горские старики.

— Нет здесь нашей вины, нет, — начал старый сторож Тебо, кавалер медали с крестом, что еще при царе получил, — а если и есть, то, может, в том только, что слишком мы доверились, слишком успокоились, позабыли, что вокруг нашего коша голодные волки рыщут. Радовались мы миру, радовались нашей жизни, а ведь большой бой за мирную жизнь людей еще не был закончен.

— Верно, — подхватил другой старик, — и это будет самый священный, самый справедливый бой. Аллах да поможет нам собрать все силы и обрушить их на головы кровожадных фашистов.

Стоя в сторонке, Магомет слушал неторопливые слова старцев — тех, кто бил врагов в гражданскую войну, тех, кто организовывал первые колхозы. Но вот заговорил его отец — Бисолтан.

— Правду говорят наши аксакалы, — начал он. — Наш новый строй, вся наша жизнь давно лишила сна и покоя врагов Советской власти. Ненавидят они нас черной ненавистью, потому что боятся. Но не видать им наших земель. Русский солдат, и украинец, и грузин — все большие и малые народы пойдут защищать свою Родину, и горе тому, кто попытается нас сломить.

Магомет почувствовал на плече чью-то руку и оглянулся. Перед ним стоял Аскер. Как резко он изменился! Обычно веселое, беззаботное лицо его было сейчас бледным и озабоченным.

— Да, брат, — сказал он так, словно продолжал давно начатый разговор, — эта война будет позлее финской, погорячей. Так что у институтов наших теперь уже новый адрес: фронт! И письма любимым мы будем писать не на лекциях, а в землянках, в перерывах между боями.

— Ты все еще шутишь, Аскер? — грустно заметил Магомет.

— Нет, не до шуток мне. Однако и духом падать рано. Помнишь — «От тайги до британских морей Красная армия всех сильней!» Мы победим. Завтра с утра пойдем с тобой в военкомат, — согласен?

— Помолчи, послушаем учителя Абдуллаха, — отмахнулся Магомет.

На Абдуллахе была его повидавшая виды военная гимнастерка, в петлицах — кубики, на груди — боевой орден...

— Дорогие сельчане, — послышался его глухой, слегка дрожащий голос. — Фашистские бандиты, как стая голодных волков, коварно напали на нашу землю. Они не пощадят ни детей, ни стариков, ни женщин. Они привыкли смертоносным огнем прокладывать себе дороги в чужие страны, — вы знаете это из газет и из сообщений радио. Где бы ни прошли гитлеровцы, за ними остается глубокий кровавый след. Однако наших сил они не учли, они не знают духовных сил советского человека и мощи нашего оружия. Наша армия остановит врага, чего бы ей это ни стоило. Сегодня, — продолжал Абдуллах, — Ахмат, Асхат, Узеир и я едем в Нальчик, в военкомат. Я могу поклясться от себя и от своих друзей, что мы будем биться до тех пор, пока не утопим врага в его черной крови. Мы не посрамим вас, наши отцы и односельчане, вам за нас не придется краснеть.

IV

В тот же день они отправились в путь, конца которому никто бы не мог предсказать. Их провожали старые матери, сестры, дети, соседи. Все совали в дорогу какие-то узелки с едой, слышались тихие голоса: это матери спешили дать сыновьям последние наставления, сказать последние прощальные слова. Плакали тихо, беззвучно, боясь нарушить скорбную торжественность расставания.

Молодые женщины — жены отбывающих — с трудом сдерживают рыдания. Шныряют мальчишки, не умея скрыть своей бездумной зависти к тем, кому предстоят смертельные схватки с врагом.

...Утром в военкомате встретились со своими взрослыми односельчанами Магомет и Аскер.

И вот оба они переступили порог комнаты, в которой сидел молодой комиссар.

Выслушав сбивчивые слова ребят, он спросил неожиданно веселым голосом:

— Итак, вы решили сразу ехать на фронт?

— Да, именно сразу, — подтвердил Магомет. — Хоть сегодня.

— Что ж, это весьма похвально, — заключил комиссар и все с той же улыбкой, которая и Аскеру и Магомету казалась совершенно неуместной, спросил: — А где именно вы могли бы воевать с большей пользой? На суше, на море, в авиации? Что вы умеете, закончив свою десятилетку?

— Я, например, снайпер, — заявил Аскер и, поняв, что получилось не особенно скромно, уточнил: — Вернее сказать, я — ворошиловский стрелок. Ну, а он, — Аскер кивнул в сторону Магомета, — он у нас известный альпинист. Вам не попадалась газета с его фотографией? О, он, можно даже сказать, знаменитый скалолаз. Но и стрелять умеет. Может, не так, как я, но все же...

Магомет попытался тихонько прервать друга. Он заметил, что комиссар начал перебирать на столе какие-то бумаги. Видно, у него не было времени выслушивать Аскерово многословие. И действительно, комиссар встал со своего стула, давая этим понять, что беседа приближается к концу.

— Итак, товарищ снайпер и товарищ альпинист, — заговорил он тоном, каким подводят итог разговору, — слушайте меня внимательно. — Сейчас на лице его уже не было и следа улыбки, рот стал жестким, глаза слегка потемнели. — Война, дорогие друзья, не курман-байрам, и это надо твердо усвоить. Ты, — обратился он к Аскеру, — пройди в соседнюю комнату, там тобой займутся. Что касается альпиниста Магомета, о котором мы, кстати сказать, не раз слышали, то он пока что поедет домой. При первой необходимости мы тебя вызовем, — добавил он, глядя на Магомета. — Конечно, нехорошо разлучать друзей, но... война есть война, так что доброго вам пути, джигиты!

Только теперь, провожая Аскера на фронт, понял Магомет, как дорог ему этот веселый, добрый, верный друг, порой недостаточно скромный, порой излишне разговорчивый, но зато чистый во всех своих помыслах и в любой момент готовый чем угодно помочь товарищу. Ах, Аскер, Аскер! Когда-то судьба сведет нас вновь?!

Аскер не умел мудрствовать и не хотел этому учиться, и жизнь его напоминала прогулку по широкой чистой улице, постоянно освещенной щедрыми лучами никогда не меркнущего солнца. И так же вот легко, без размышлений, он уходил на войну. Да, там стреляют, там умирают, оттуда не все возвращаются, — он это отлично знал! И не честолюбие, не жажда славы сделала его добровольцем. Аскер ушел на войну, потому что это был долг его сердца. Именно такие либо гибнут в бою, либо становятся героями.

Расставаясь с Магометом, он на несколько мгновений помрачнел, но тут же словно спохватился и, метнув в друга озорной, веселый взгляд, сказал шутливо:

— Так и быть, я напишу тебе, когда прибуду на место. — И хитро подмигнул. — Только ты не придирайся к стилю, сам понимаешь, — обстановка будет не как на школьной контрольной. А когда первую медаль получу, пришлю тебе фотографию. Именно тебе! — Немного помолчав, он добавил — серьезно и даже печально: — А ты, Магомет, пока будешь дома, захаживай к моим старикам. Любят они тебя, всегда мне в пример ставили — будь, мол, как он. А я думал: зачем? Зачем мне быть таким, как ты? Быть не таким, как другой, не всегда же означает быть хуже, верно? Просто-напросто я совершенно другой! Но не в том сейчас дело. Стариков надо как-то поддержать, они ведь искренне уверены, что все орудия немцев будут бить только по их сыну Аскеру, то есть по мне. А я между тем и не думаю погибать! Надеюсь вернуться домой со всеми четырьмя конечностями и с этой же самой башкой, какой бы дурной она ни была. Но уж если погибать, — дорого запрошу за свою жизнь. Меньше трех немцев с собой в могилу не возьму.

Он снова сбился на свои шутки, но сейчас они звучали печально и чувствовалось, что давались ему не без труда.

— Знаю, знаю, Аскер, что ты будешь настоящим солдатом. Я ведь всегда в тебя верил и верю сейчас. И обещаю, что пока буду в селе, стариков твоих не оставлю...

— Девушкам от меня кланяйся, — наказывал Аскер, — особенно Жаннет. Так и не пойму, как же я к ней отношусь, честное слово. Я, брат, так озабочен был твоей любовью, что про свою позабыл подумать — есть она или нет? Даже смешно! — Он действительно от души расхохотался. — Это похоже на нартскую пословицу: «Один привез себе невесту, а другой загнал коня». Ну, да не важно. Даст бог, свидимся после войны и сыграем твою свадьбу, а потом уже выясним, что делать со мной. Если же расстанемся мы с земным существованием — опять не беда, потому что и на том свете, в раю, куда мы с тобой непременно угодим за свою праведную жизнь, нас уже сегодня с нетерпением дожидаются волоокие гурии с золотыми подносами. А на подносах тех — самые что ни на есть райские сорта фруктов. Тут тебе и мандарины, и яблоки, и гранаты...

— Нет уж, Аскер, не станем мечтать о райских гуриях, — в тон другу заговорил Магомет. — Я все-таки предпочту обыкновенную скромную свадьбу на нашей грешной земле. И тебе того желаю...

— Согласен! — воскликнул Аскер и обнял друга.

Тяжелые колеса медленно завращались, состав взял с места и стал набирать скорость, сопровождаемый прощальными криками, плачем, мельканием в воздухе белых и пестрых платков. Вот уже растаял на горизонте последний вагон, а люди все стояли и молча вглядывались в даль.

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

Из-за черного дыма не различишь, где земля, а где небо. Мрачными надгробьями возвышаются потрескавшиеся печные трубы там, где совсем еще недавно за свежей зеленью пряталась деревня, а вместо высоких хлебов — пепел, сажа, пепел...

По окровавленным землям враг дошел до Украины, подбирается к сердцу Советской страны. Несметные бронированные орды приближаются к предгорьям Кавказа. И к востоку и к западу тянутся щупальца гитлеровцев, и пораженья все больше озлобляют их, все больше ожесточают. Да, победной поступи по чужой земле не получилось. На пути тех, кто искал легких побед, встают нескончаемые армии борцов за свободу отечества, и гитлеровская машина скрежещет и пробуксовывает под натиском советских людей.

...В сумерки в кабинете фашистского генерала Конрада собрались приглашенные им офицеры. Все уже знали, что предстоит одна из решающих операций и генерал был намерен изложить ее тактические и стратегические детали.

Голос его был негромким и таким спокойным, будто это не его танки, вздыбленные и обгоревшие, чернеют в неоглядной степи, будто это не его мертвые солдаты ещее не убраны с поля боя и не его танковая часть понесла неслыханные потери. Генерал — спокоен. Он старается скрыть от офицеров истинное положение дел и тревогу, которая с момента последнего поражения не оставляет его ни на минуту. Но его бескровное лицо, и желчно искривленные губы, и нотки неуверенности в голосе, в интонациях, обычно безапелляционных и жестких, невольно выдают состояние генерала.

— Нашим частям, — глухо говорит он, — поручена одна из ответственнейших операций по занятию Центрального Кавказа. Подробности будут вам сообщены, а сегодня каждый из вас должен осознать: до тех пор, пока в наших руках не окажется кавказская нефть и все богатства края, — до тех самых пор мы не сумеем продвигаться вперед в том темпе, какого требует от нас наш фюрер. Выход к Ближнему Востоку — наша историческая миссия, а путь туда лежит только через Кавказ.

Офицеры слушали своего генерала рассеянно, — он говорил общие, давно известные истины, слишком издалека подводя их к главному. И они ждали этого главного.

Генерал подошел к стене и резко сдвинул темную штору с большой географической карты. Все взоры устремились к четко выведенным поверху словам: «ОПЕРАЦИЯ ЭДЕЛЬВЕЙС».

«Наконец-то», — с облегчением вздохнул командир горнострелкового корпуса и, ловко вкинув в правый глаз монокль, подошел к карте. Каждый хребет, каждая вершина имели свое название. Синие стрелы, обозначенные жирными штрихами, устремлены своими остриями к стратегически важнейшим перевалам. Одна из них, наиболее длинная, изломавшись молнией, упирается прямо в Баку, а в числе городов, заключенных в черные кольца, командир горнострелкового корпуса заметил название — Нальчик. О, Нальчик! Знакомый городок. Несколько лет назад, сопровождая в качестве инструктора группу молодых немецких альпинистов, наивно считавших себя всего-навсего спортсменами, он побывал в этом Нальчике и потому сегодня не без оснований мог гордиться, что в создании этой подробной карты есть доля и его усилий. Впрочем, не только его. Наивно было бы думать, что все молодые парни из его группы занимались в Советском Союзе спортом, и только спортом...

Да, знакомые горы окружают этот зеленый, весь в цветущих каштанах, Нальчик.

Пока командир корпуса вглядывался в карту, все взоры были устремлены только на него, потому что именно он должен был играть главную роль в операции с красивым названием «Эдельвейс», и все это отлично понимали. Но о чем он думает, этот покоритель Балкан? Почему по лицу его ничего невозможно понять? Конечно же, он верит в своих «эдельвейсов», он знает, что для них, для этих «дьяволов скал», не существует невозможного, — они доказали это, когда ездили «в гости» к русским, вернее, не к русским, а к этим диким горцам — аборигенам Кавказа. Да, он не сомневался, что под ногами немцев Кавказские горы содрогнутся, если не рухнут. И тут уже большевикам ничего не поможет, как бы отчаянно они ни защищали свой прославленный на весь мир Кавказ. «Перевал нужно одолеть до наступления холодов, — мысленно сказал себе командир корпуса, — а уж там-то все будет просто, покатится как по маслу...»

Тусклое пламя свечи подрагивает на листе белой бумаги. Батальонный врач горнострелковой дивизии «Эдельвейс» пишет письмо домой. Каждое слово дается с трудом, — о чем писать? Чем порадовать близких? Нет, порадовать их решительно нечем, а тогда, быть может, лучше вовсе не писать?

Петер Мюллер подавлен. Теперь уже ни для кого не секрет, что план молниеносного прорыва в Закавказье позорно рухнул. Хваленые егеря заметно приуныли. Молодые стрелки гибли на глазах у Петера Мюллера, и он ничем не мог им помочь. А сколько раненых! Куда их класть, где набрать медикаментов и всего, без чего им больше не встать на ноги? Никто ведь не предвидел такого провала, такого количества жертв!..

Кое-кто все еще пытается объяснить происшедшее несчастливым стечением обстоятельств, недоразумением или — как максимум — случайным тактическим промахом. Нет, Петер Мюллер не принадлежит к числу этих ослепших! Он думает, что вот это и есть начало конца.

Отцу и матери он сегодня писать не станет — жаль стариков, пусть немного подождут, пусть лучше не знают... И, склонившись над белым листом, Петер начинает:

«Милая моя Эрика! Вот уже около месяца я собираюсь написать тебе, да все никак не выберу времени. Ты только не волнуйся — я жив, здоров и даже не ранен, а для нынешней войны это уже редкое счастье, и надо его ценить. Сколько людей мы похоронили в течение этого злосчастного года! И скольких даже не успели захоронить! А войне не видно конца. Да, она оказалась еще более зловещей, чем все мы думали.

В последние дни, Эрика, мы не успеваем в своем госпитале перевязывать и оперировать раненых, и я не отличаю уже дня от ночи. Тысячи людей гибнут — и наших, и ихних, и за каждый шаг по направлению к горам мы платим непомерно дорогой ценой — молодыми жизнями тех, кто еще недавно победоносно чеканил шаг на улицах европейских городов. Там, дорогая, было гораздо проще. Я сужу об этом хотя бы по тому, что эти европейские «ветераны» сумели дойти до Кавказа. Но именно здесь, в предгорьях Кавказских гор, они и сложили свои восторженные головы. Боже мой, Эрика, когда же все это кончится?

Прости, я больше не могу писать — холодно, догорает свеча, да и устал я смертельно. Об одном прошу — не рассказывай об этом письме моим старикам. А я посылаю его тебе с оказией, так как по почте такое письмо могло бы и не дойти».

Укутавшись в шинель, он прилег на узкий жесткий топчан, но долго не мог уснуть. Вчерашнее сражение вновь и вновь возникало перед глазами во всей своей беспощадной реальности, и это походило на нескончаемый кошмар, от которого никак не удавалось избавиться.

Двое суток без перерыва дрался корпус у той высоты. Больше десяти танков взлетело на воздух, и больше двухсот человек осталось на земле. А когда наконец высота все же была взята, выяснилось, что против корпуса сражалось всего шестнадцать советских солдат. Всего шестнадцать! И все они погибли.

Кто-то говорил, что защитники высоты были курсантами пехотного училища — совсем молодые ребята. Они погибли в неравной схватке, однако и корпус достиг своей цели ценой большой крови.

Поняв, что ему не уснуть, Петер взял сигарету и вышел на воздух. До рассвета было еще далеко, но на востоке, на горизонте, небо багровело, будто солнце рвалось взойти прежде времени и с ожесточением прорывало тьму. Слышались глухие громовые раскаты — где-то шел бой.

Здесь же — ни звука, ни шороха. Поистине затишьем перед бурей казалась эта зыбкая тишина.

Петер вспомнил, как гостеприимно встречали его здесь, на Кавказе, в тот далекий август. А ведь уже и тогда отчетливо ощущался какой-то холодок в отношениях между Германией и Россией. Но никто и никогда не заговаривал с ним на эти темы. Он был гость, и его принимали как гостя — радушно, широко, добросердечно...

А теперь? Теперь, кажется, каждый камень под ногами Петера грозит принести ему гибель, потому что гость есть гость, но враг — это враг, и пощады ему не будет.

II

Выходя из сельсовета, Сафар лицом к лицу столкнулся с Магометом.

— Ты ко мне? — спросил Сафар и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Прости, джигит, никак не могу — срочно вызвали в обком.

— Да я на минутку, — сказал Магомет, — может, успеем?

— Нет. Если дело срочное, садись со мной в линейку, по дороге все успеем обговорить.

— Отлично, спасибо! — обрадовался Магомет и ловко вскочил на сиденье рядом с Сафаром.

...На первый взгляд могло показаться, что улицы Нальчика нисколько не изменились. Все так же посверкивали толстыми чистыми стеклами витрины магазинов, тротуары подметены, на углах — мороженщицы в белых халатах... Но это — только на первый взгляд. В действительности же город уже хранил на себе отчетливую печать войны, и все вокруг непривычно леденило душу. По улицам шли грузовики с молодыми бойцами в защитных гимнастерках, из уличных микрофонов неслись не привычные горожанам легкие мелодии, а величественная и мужественная песня, звучавшая как гимн: «Вставай, страна огромная...»

Это был конец лета сорок второго года. Маленький южный город словно ощетинился, готовясь к обороне. Ни днем, ни ночью в районе Прохладненского шоссе не прекращались земляные работы — люди рыли противотанковые рвы. Фабрики и заводы работали с удвоенной мощью. Все для фронта, все для победы: и снаряды, и хлеб, и обмундирование...

Всю дорогу Сафар говорил с Магометом и закончил словами:

— Вот так, мой друг... Такие, значит, дела...

— Что ж, в партизаны — так в партизаны, — решительно сказал Магомет. — Лишь бы только дело делать, а не сидеть сложа руки, когда все на войне.

— Ты не просто сидел, Магомет, — возразил Сафар. — Ты ждал момента, когда сможешь сделать для родины максимум того, на что способен. И сейчас этот момент настал. У нас таких альпинистов, как ты, — раз-два, и обчелся. Так что отвяжись наконец от военкоматцев, ты им изрядно надоел. Готовь себя к очень трудным и важным делам.

— А когда ехать?

— Завтра же надо быть в лагере. Работать придется с ребятами, которые и близко гор не видели. Ты должен обучить их своему искусству, потому что война приближается к горам. Возможно даже, что это будет совсем особая, горная война, упорная и изнурительная. Наши враги уже имеют опыт таких сражений. Но все-таки горы-то наши? Надеюсь, ты понял, как много может зависеть от тебя?

— Как не понять, — откликнулся Магомет.

— Вот и хорошо. А теперь возвращайся с этой же линейкой домой и жди меня. Вечером приеду — продолжим разговор.

...На специально созванном заседании Комитета Обороны секретарь обкома коротко информировал о положении на фронтах, после чего остановился на задачах партийных организаций области, призванных возглавить достойный отпор врагу и активные наступательные действия.

— Вы знаете, товарищи, — сказал он, — какие неслыханные потери несет наш враг. И тем не менее он двинул к предгорьям Кавказа большие танковые соединения, много авиации и другой техники. Немцы уже, можно сказать, у самых ворот нашей республики. Кубанские степи — под их сапогами, захвачено Ставрополье. Все решат перевалы. Именно на них фашисты должны сломать себе хребет так, как сломали его под Москвой. Пусть наши горы станут для них могилой...

Секретарь обкома расстелил на столе карту республики и обстоятельно, не спеша, стал разъяснять, какие именно задачи стоят перед каждой партийной и комсомольской организацией.

Он напомнил о специфике борьбы в предгорьях и о самой главной задаче момента — согласованности партизанской борьбы с действиями наших регулярных частей.

Разошлись поздним вечером, когда город был погружен во мрак и в какую-то странную, гулкую тишину. Такая тишина бывает лишь в преддверии грозы. И люди знали, чувствовали, что гроза не за горами — приближается день кровавых сражений.

III

В первые же дни войны простились со своими семьями Абдуллах и Асхат — отец Кайсына. Вопреки обычаям предков, в Нальчике, перед самой посадкой в поезд, Абдуллах на людях обнял своего Азрета и сказал:

— Ну, мой джигит, теперь ты остаешься единственным мужчиной в доме. Смотри, ничем не огорчай мать, помогай ей. Я буду ждать твоих писем, а ты жди меня: мы вернемся, как только раздавим ядовитую змею, ползущую по нашей земле...

— Мы вернемся, — словно эхо, повторил и Асхат.

Поезд тронулся...

И вот потекли тревожные, трудные дни. Из черных репродукторов поступали все более безрадостные новости, и в голосах дикторов слышалась горечь, когда они называли новые и новые города, захваченные фашистскими ордами.

Прослушав очередную сводку, люди молча расходились, брались за дела и избегали глядеть в глаза друг другу, словно это они, день и ночь работающие в тылу для победы, виноваты в том, о чем только что услышали по радио из Москвы.

В доме у Азрета — пусто и тягостно. Парень забыл о том, как весело он умел смеяться, как рассказывал таинственные и прекрасные истории о смелых охотниках, выдумывая их тут же, на ходу, и увлекая ими своих шумных друзей.

Мать почти не бывала дома — от зари до зари трудилась в поле, а вернувшись, даже есть не могла от усталости — тяжело валилась в постель. И всегда клала рядом с собою небольшой сверточек, чтобы утром не забыть захватить его в поле. В белой бумаге лежал нарядный шелковый платок, который мать Азрета приготовила для девушки-почтальона, если та принесет ей весточку от мужа.

Каждый день прибегала на колхозное поле эта быстрая, худенькая девчонка. Еще издали она махала женщинам треугольничками писем, и те настораживались, и на лицах их можно было прочитать и радость, и страх, и надежду... Дрожащими руками женщины развертывали треугольники с воинскими штампами. Одни узнавали руку мужа или сына, другие едва удерживались на ногах, прочтя написанное незнакомым почерком сообщение о том, что муж, или сын, или брат никогда уже не вернется.

Но некогда было плакать и заламывать руки от горя. Работать надо было и за тех, кто писал эти письма. И осунувшиеся, почерневшие женщины продолжали свое дело, подавляя рыдания, не разговаривая друг с другом, а лишь молча утирая ладонью тяжелые слезы.

Прибавилось дел и у сельских ребят — на них пали теперь все заботы по дому, уход за скотом. Но иной раз удавалось вырвать часок-другой для игр и дружеских бесед. И однажды, забравшись на чердак, где пряно и вкусно пахло прошлогодним сеном, Азрет и Кайсын услышали какой-то незнакомый гул. Этот густой гул нарастал и приближался с каждой минутой, предвещая что-то недоброе.

Мигом спустившись вниз, они бросились к клубу, — именно там обычно узнавали люди о последних новостях. Но не успели добежать до сельской площади, как заметили приближающиеся к селу грузовики и подводы с людьми.

Нет, это были не враги, это были свои! Отступающие части вошли в село, люди в шинелях устало выбрались из машин и подвод на травянистую поляну около клуба. Лишь раненые оставались лежать, и возле них суетились санитары.

В одном из прибывших Кайсыну еще издали померещился отец. Да, это он! Тот же высокий лоб, те же, только сильно запылившиеся каштановые волосы, тот же тонкий, с горбинкой, нос...

Кайсын бросился к нему, но шагах в двух словно споткнулся, — нет, это не он, это был совсем, совсем чужой человек, которого он и не видел-то никогда в жизни.

А к солдатам со всех концов села уже бежали женщины, держа на вытянутых руках белые узелки с угощением — куски сыра, гырджины... Раненых поили молоком, бережно приподнимая от носилок их отяжелевшие от страданий и боли головы...

Солдаты не понимали, о чем говорили им эти смуглые горянки, но ласково-певучая речь их словно смягчала боль, а заботливые женские руки, возможно, напоминали им руки их матерей, жен, сестер... И их запекшиеся, сухие губы благодарно и доверчиво улыбались.

Жена Абдуллаха Абидат приблизилась к молодому парню, по-видимому какому-то командиру, потому что в петлицах его были какие-то кубики.

— Скажи, сынок, не встречал ли ты где-нибудь моего мужа Абдуллаха? Сколько уж времени писем нет! Может, видел? Чернобровый такой, красивый, с орденом за финскую... Мне бы только знать, жив ли он, совсем ведь недавно вернулся в часть после госпиталя, года дома не прожил.

— Нет, мамаша, — виноватым голосом ответил молодой командир, — не видал я твоего Абдуллаха, верно, воюет где-то в других краях. — И добавил, заметив печаль на лице женщины: — Но ты не волнуйся. Почта сейчас медленно идет, такое уж время. Будем верить, что жив твой Абдуллах.

— Спасибо на добром слове, — тихо сказала Абидат, — желаю тебе вернуться домой победителем. — И она протянула молодому командиру гырджин и сыр, завернутые в белоснежный лоскут. — Пусть погибнет враг от ваших рук, пусть не видать ему больше родного порога, — причитала Абидат, глядя, с какой жадностью ест незнакомец ее угощение.

Кайсын и Азрет тем временем вступили в разговор с красноармейцем, правая рука которого неподвижно висела на повязке. Раненого звали Александром, но ни Азрет, ни Кайсын не могли гладко произнести это длинное русское имя, и, заметив это, красноармеец сказал:

— А вы зовите меня Сашей. Это все равно...

Однако едва они разговорились, как раздалась команда собираться в дорогу. Александр быстро поднялся на ноги, протянул мальчишкам левую руку и сказал:

— Ну, джигиты, не поминайте лихом. Даст бог, встретимся когда-нибудь, а пока не забывайте солдата Сашу, — договорились?

— Не забудем, вспомним... — за двоих ответил Азрет.

Затарахтели моторы грузовиков, заскрипели подводы. Глядя им вслед, женщины грустно помахивали руками и белыми холстинками, в которых час назад принесли еду для незнакомых им воинов. И лишь когда вдали осталось видным только жиденькое облачко дорожной пыли, все стали молча расходиться по домам. И молчание это было тяжелым, гнетущим, суровым.

Верили ли они в победу, эти опечаленные, одинокие горянки, не по-женски тяжело и много работающие с первых дней войны? Да, верили свято, и только это придавало им сил. Но измученные, исхудалые лица отступающих воинов, весь их вид, — какой-то виноватый, горестно-смущенный, — болью отзывался в сердцах. Неужели же нет силы, которая преградит путь врагам? Неужели всюду, на всех фронтах, вот так же отступают, отдавая наши земли фашистам? Или, может, это просто маневр? Военная хитрость, направленная на то, чтобы сберечь силы, а потом объединить их и ударить по гитлеровцам так, что они и костей своих не сосчитают? Может быть, все может быть. Откуда им, женщинам из балкарского села Состар, знать планы командования?..

...Под вечер в доме Буслимат появился Азрет. Увидев хозяйку, он было повернул обратно, но, оторвавшись от своего веретена, женщина сказала:

— Куда спешишь, поздний гость? Заходи... Письмо, наверно, принес? Я передам, не бойся.

Но Азрет не хотел отдавать письмо матери Нафисат — ведь оно было написано не ей, а ее дочери!

Буслимат заметила смущение парня и сжалилась над ним:

— Ступай, они в той комнате.

Он застал Нафисат и Жаннет у печки. Обе вязали носки из грубой шерсти, — большие носки, сразу видно, что не для себя.

— Вот, возьми, — протянул он от порога руку. — Это тебе.

Нафисат вскочила.

— О, милый мой почтальон, спасибо тебе! — обрадовалась она. — Входи, садись, Азретик, я напишу ответ. И почему это он сам ко мне не зашел? — вдруг взволновавшись, спросила она. — Не случилось ли чего?

— Э, ничего не случилось! — ответил Азрет. — Я и сам не знаю, чего это он все пишет да пишет, не проще ли поговорить?

— Не всегда это просто, — задумчиво возразила Нафисат. — Скоро ты и сам поймешь, что вовсе не всегда.

И она углубилась в письмо, позабыв, кажется, о присутствии подруги и Азрета.

«Дорогая моя! Нафисат! — писал Магомет. — Только сейчас, уезжая, я понял, до чего же мало мы с тобой виделись и как мало успели друг другу сказать. Все последние дни я рвался к тебе, но был страшно занят, а завтра на рассвете снова ухожу в горы. Со мною пойдут славные ребята, хотя и неопытные, но самое главное, что и ты будешь со мною каждую минуту, и ожидание нашей встречи поможет мне пережить нашу разлуку. Я люблю тебя, Нафисат, я хочу верить в то, что ты меня любишь, и потому мне ничто не страшно. Прощай, моя милая, я непременно вернусь. Все мы вернемся к своим матерям и любимым — запомни это.

Твой Магомет».

Наспех набросав коротенькую записочку, Нафисат отдала ее Азрету, и тот ушел.

В непроглядной тьме Магомет ждал свою Нафисат у назначенного ею места — под старым орехом.

Она подошла тихо, как тень, опустилась на сено, обняла руками колени...

— Милая моя, — шептал Магомет, гладя ее густые волосы, — храбрая моя... Как это ты отважилась среди ночи прийти сюда одна? — Он прижал голову девушки к своей груди, провел ладонью по ее лицу и, поняв, что Нафисат плачет, стал ее успокаивать: — Не надо, маленькая, ты не плачь. Да, я должен уйти в горы, но ведь я вернусь!

Он целовал ее влажные от слез щеки, с любовью заглядывал в большие глаза, отражавшие робкую голубизну луны.

— Там — война! — всхлипывая, говорила Нафисат. — Там тебя могут убить! Я не хочу, не хочу тебя терять, я не смогу без тебя! — сквозь слезы продолжала она.

— Да нет же, — успокаивал ее Магомет. — Я останусь жить. Со мною идут такие сильные, храбрые парни. Мы остановим врага у перевала, мы сбросим его в самые глубокие пропасти — и вернемся. Слышишь, Нафисат?

— Там война! Там война! — твердила она, судорожно обнимая Магомета, целуя его и ни на миг от себя не отпуская. — Слушай, Магомет, — вдруг сказала она уже без слез, с какой-то отчаянной решимостью. — Слушай меня. Останешься ли ты в живых или погибнешь, ты должен стать моим. Моим навсегда! Для этого я пришла. И если у нас будет сын, я не стану стесняться людей, наоборот, я буду гордиться тем, что стала твоей женой. Я буду счастливее, — слышишь? И я всем буду говорить — смотрите, это сын моего Магомета. А Магомет — в горах. Он скоро вернется... Ну, скажи, ты согласен? — требовательно спросила Нафисат, слегка отстраняясь от Магомета, чтобы хоть как-то разглядеть в темноте выражение его лица.

— Спасибо, что ты веришь мне, маленькая моя Нафисат, — только и смог ответить он на ее взволнованные слова...

...Рано утром партизанский отряд вышел в горы. Магомет замыкал группу, зорко следя за каждым из парней, несущих за своими спинами туго набитые большие рюкзаки. А Нафисат — тоненькая, хрупкая горянка с длинными черными косами — стояла у старой мельницы и полными слез глазами глядела вслед Магомету, начавшему далекий и опасный путь. Ветер с перевала развевал ее широкую длинную юбку, рвал с головы тонкую косынку, но она ничего не замечала.

Вскоре тяжелая пелена тумана, медленно сползая с вершин, словно занавесом отгородила от взора девушки поднимающуюся по козьей тропе группу. Но Нафисат все еще стояла у мельницы, вся устремленная вверх, туда, где теперь уже не было видно ни гор, ни неба, ни ее Магомета, — ничего.

IV

— Неужели Сафар?! — не веря себе, радостно воскликнул Магомет. — Вот уж кого никак не ожидал здесь встретить!

В басе Сафара отчетливо прозвучала шутливая нотка:

— Никакой не Сафар, а товарищ комиссар, — ясно? — сказал он и, улыбаясь, обнял Магомета. — А это, — указал он на стоящего рядом человека, — это ваш командир, товарищ Кауфов. Знакомься...

— Э, да я его знаю! — воскликнул Кауфов. — Как-то раз он повел меня в горы, и хоть изрядно поругивал по пути, но в конце концов остался мною доволен. А теперь, надеюсь, и я останусь доволен нашим знаменитым туром, а, Магомет? Что скажешь?

Он хлопнул Магомета по плечу своей широкой сильной ладонью, а тот смущенно сказал:

— Постараюсь, конечно, товарищ, командир.

Подошли еще какие-то люди, — видимо, члены отряда, расселись кто на чем, и Сафар, пристально оглядев собравшихся, заговорил уверенным и тихим голосом:

— Итак, товарищи, на наш перевал враг делает особую ставку: именно через этот перевал он намерен перебросить одну из своих наиболее крупных частей. Вы сами понимаете, что означал бы для нас успех этого коварного плана. Мы должны сорвать его любой ценой, и я верю, что наш отряд справится с этим сложнейшим заданием. Гитлеровцы стянули сюда, в предгорья, специально обученные в Альпах войска, имеющие богатый опыт сражений в горах. К тому же они прекрасно снаряжены и вооружены, у них есть даже своя артиллерия. Но горы-то наши! И мы должны их защитить от врага!

...Утром, когда выдавали оружие, возник неожиданный спор. Старик Тебо, тот самый, который еще недавно сторожил со своим смешным ружьишком школу, наотрез отказался получать автомат. Когда-то Тебо слыл одним из самых умелых и удачливых охотников, и именно поэтому в столь почтенном возрасте его приняли в партизанский отряд. Но при всем уважении к старику командир отряда Кауфов вынужден был довольно строго с ним побеседовать.

— Что за капризы, товарищ? — спросил он. — Если уж вступил в отряд — не забывай о воинской дисциплине, иначе...

— Мине ахтумат не надо, — перебил командира Тебо. — Мине...

— Мине... ахтумат... — раздраженно сказал командир. — Ты что же, своей бараньей шапкой немца бить станешь?

Видно было, что Кауфов не на шутку разозлился.

— Кричать не надо, командир, — стоял на своем старик, — ты лучше слушай старого Тебо: не надо ему ахтумат. От ахтумата «тыр-тыр» много, польза — мало. Ахтумат не хочу, пулимот не хочу, бинтовка мне давай. Простой русский бинтовка. Я бинтовка хорошо стреляю, вот, гляди... — Он распахнул полушубок и показал командиру свой Георгиевский крест. — Это у меня за то, что немца стрелял из русский бинтовка, еще в шестнадцатом году. Зачем мне ваш ахтумат, если я из него никогда не стрелял?

Поняв, что спорить бессмысленно, Кауфов улыбнулся и махнул рукой. А к Тебо подошел незнакомый ему молодой сван и, протягивая винтовку, сказал:

— Давай мне, старик, твой «тыр-тыр», забирай винтовку.

— Вот это другой дела, — обрадовался старик. — Это — настоящий вещь, оллахий.

Он ласково оглаживал рукой ствол и ложу винтовки, которая, по всему судя, успела повидать виды; потом достал из глубокого кармана галифе белый платок, протер и без того чистое ружье, сменил ремень, а затвор зачем-то снял и сунул в боковой карман.

— Настоящий вещь, хороший вещь, — приговаривал он, довольный исходом дела.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

Затяжные осенние дожди и густой серый туман, за которым подчас не видно было ни гор, ни лесов, — все это говорило о близости зимы. Немощные лучи солнца изредка пробивались сквозь унылую непогодь и успевали лишь растопить на ветках первый тонкий налет инея да слегка размягчить застывшую за ночь осеннюю грязь.

Тихо в селе, только потемневшая горная речка уныло тянет свою однообразную невеселую песню.

В один из таких тревожных, напряженных дней фашистские части вошли в почти обезлюдевшее село Состар.

Мощные серые грузовики уверенно подкатили к дому сельсовета и со зловещим скрежетом затормозили. Посреди дороги застыл залепленный грязью черный «оппель», из которого выскочил голенастый офицер. Солдаты застыли, слушая его отрывистые, как собачий лай, команды, потом развернулись и врассыпную побежали по селу. При этом многие из них воровато и трусливо оглядывались по сторонам, на каждом шагу ожидая возмездия и, кажется, уже понимая его неотвратимость.

Да, видно, нелегко им дался Нальчик! Сколько раненых, сколько убитых, сколько изверившихся в непобедимости немецкого оружия! Черной кровью врага напиталась земля на подступах к столице республики.

Все дома Состара, все сараи, коровники и даже курятники были мгновенно обшарены утратившими человеческий облик немецкими солдатами, звериное ликование читалось на их лицах, когда они тащили по селу украденных кур, индюков, круги сыра — все, что попалось под их загребущие руки. А еще через час незваные пришельцы заняли дома — те в которых жили люди, и те, которые пустовали, — и выставили охрану.

Четверо немцев ворвались в дом, где жил Азрет со своей матерью.

Расположившись в комнатах, они выгнали хозяев дома на кухню, а из окон побросали все то, что показалось им лишним в доме. Затаившись, мать и сын сидели в своем убежище, моля судьбу о том, чтобы не случилось еще чего-нибудь более страшного: достаточно наслышались они о немецких зверствах!

В сумерках Азрет вышел во двор, чтобы подобрать хоть какое-нибудь одеяло, под которым он с матерью мог бы спать.

— О, кавказ-джигит! — неожиданно услышал парень. — Ком, ком!

Азрет не двинулся с места. Тогда гитлеровец — рыжеволосый детина с закатанными по локоть рукавами и без ремня — протянул Азрету небольшую плитку шоколада в яркой глянцевой обложке.

Глядя в упор на рыжего солдата, Азрет молча покачал головой.

Солдат упорно совал свое угощение, совал чуть ли не в самое лицо, и, выведенный из терпения, Азрет сказал:

— Из дому гоните, а шоколадками угощаете? Нет уж, сами давитесь!

Солдат, видимо, не понял слов Азрета.

— Шоколад — карошо, дас ист конфет, — предпринял он последнюю попытку уговорить парня принять угощение, но Азрет резко повернулся к немцу спиной и сделал шаг вперед.

Жесткие пальцы вцепились в ухо Азрета и стали его выкручивать.

— Кляйн коммунист! Советише швайн! — приговаривал солдат, но Азрет даже звука не издал, хотя боль была поистине мучительной.

Увидев через окошко, что происходит во дворе, мать Азрета выскочила на крыльцо, готовая, казалось, глаза выцарапать рыжему немцу.

Он отпустил Азрета и, уперев руки в бедра, расхохотался.

— Найн, муттер, найн, я человека не кушайт, не бойсь...

— Ослепнуть бы тебе, — тихо сказала женщина и, схватив сына за руку, втащила его в дом.

«Даже этот паршивый немец сразу понял, что я — коммунист. Пока, может быть, еще не совсем, но не все ли равно?..» — с гордостью размышлял Азрет о происшедшем.

Незаметно выскользнув из дому, он побежал к Кайсыну и рассказал ему о том, что было у них во дворе.

— Но почему он понял, что я — коммунист? — спросил Азрет. — Как ты думаешь?

— Э, Азрет, глупый ты еще, вот что я скажу. Для них каждый советский человек — большевик, коммунист. И, пожалуй, это — единственное, в чем они не ошибаются.

...А через два дня встревоженный, запыхавшийся Кайсын влетел в кухню к Азрету и от порога крикнул:

— Слышал?..

Он долго не мог отдышаться.

— Что случилось? — спросил Азрет. — Что с тобой?

— А то, что они заняли школу! Больницу там сделали для своих раненых. Где теперь учиться будем?

— А ты еще надеялся учиться? — горько пошутил Азрет. — Ничего, мы и недоучившиеся вполне их устраиваем...

— У-у, твари! — со злостью выдавил из себя Кайсын. — Ну, подождите, вот вернутся наши... — Прервав себя, он приблизился к другу и чуть слышно спросил: — Слушай, а они вернутся? Ты в этом уверен?

— Дурак! — отрезал Азрет. — Неужели сомневаешься?

— Да нет, не то что сомневаюсь, но все-таки слишком уж далеко зашло дело.

— Тем дальше им придется драпать, — заключил Азрет. — И тем больше фашистских солдат останется на нашей земле. Мертвецами. А теперь хватит болтать, пойдем.

...В школьном дворе творилось такое, что Кайсын едва удержался от слез, а Азрет до боли закусил нижнюю губу: дюжий солдат деловито и спокойно разбивал топором школьные парты, и осколки от них, доски, щепки валялись вокруг.

— Глянь, — шепнул Кайсын Азрету, — они и столбы от турника срубили. Старался Магомет, вбивал их в землю, а эти гады...

— И скамейку нашего Тебо, — добавил Азрет. — Чем это все им мешало?

Потихоньку ребята приблизились ко входу в школу и здесь, на дверях, увидели большой портрет Гитлера: скривленный в исступленной речи рот, косой чуб над глазом...

Парни молча переглянулись и, заметив немецкого часового с автоматом, поспешили убраться. Они шли с низко опущенными головами, ссутулившиеся, словно все увиденное давило на их неокрепшие спины непосильной тяжестью.

II

На другое утро, когда Азрет еще спал, укрывшись старым отцовским полушубком, в кухню вбежала чем-то встревоженная мать Кайсына — Фатимат.

— Слышала, что случилось? — спросила она у матери Азрета, и парень мигом проснулся.

— Нет! А что? — откликнулся он вместо матери.

— Иду я, значит, вечером к роднику за водой, прохожу мимо школы — и что бы, вы думали, вижу? Вижу над дверью какой-то портрет. Чей, думаю, портрет? Оставила ведра, подошла поближе, смотрю — ихний царь Итлер, задери его голодные волки. А морда-то его вся навозом залеплена...

— О, аллах, да кто же это отважился? — испуганно воскликнула Абидат.

— Этого никто не знает, — ответила гостья и тихо добавила: — Только смельчак этот накликал на себя беду. Они ведь с учеными собаками могут найти. Есть у них, говорят, такие остроухие собаки, которые кого хочешь найдут.

Сердце Азрета гулко и быстро билось, но он старался не показать своего волнения. Конечно, это Кайсын, его рук дело. «Кроме нас с ним, кажется, никто так близко к школе не подходил и никто, значит, не видел портрета, тем более что и повесили-то его только вчера...»

И он представил себе, как гитлеровцы ведут на расстрел его друга, длинноногого, тощего Кайсына... Ведут на расстрел...

Вскочив с постели, Азрет без завтрака удрал из дому.

Кайсына он застал во дворе — тот готовил для печки щепу. Отозвав друга в сторонку, он тихо спросил:

— Это ты сделал?

— Что?

— Гитлера навозом заляпал ты?

— Нет, — коротко и жестко ответил Кайсын и отвернулся от товарища.

Но Азрет точно знал — чутье не обманывало его: это мог сделать только Кайсын! И дрожащим от обиды голосом он сказал:

— Ладно... Значит, ты считаешь, что я способен на предательство? — Он повернулся, чтобы уйти. — Если так, забудь о нашей дружбе...

— Подожди, подожди, — дернул товарища за рукав Кайсын. — Не кипятись понапрасну. Да, Азрет, это я. А зачем они, сволочи, вешают своего Гитлера на нашей школе? Что ж нам, делать вид, что так и надо?

— Слушай, Кайсын, а если тебя найдут? — вразумлял друга Азрет. — Пойми, у них есть какие-то особенные собаки-ищейки. Если с такой собакой пойдут по твоему следу...

— Да пусть хоть с ишаком идут! — махнул рукой Кайсын. — Не боюсь я ничего, ясно тебе?

— Ясно-то ясно, — замялся Азрет, не зная, что же еще сказать, как предостеречь друга от опасности.

— И вообще, — продолжал Кайсын, — мы с матерью уезжаем к родным в Верхний поселок, — какая здесь теперь жизнь, да еще и без коровы? А у тетки пока что есть корова, тетка, бедная, совсем одна осталась, очень нас зовет, немцев до смерти боится.

— Кого ж теперь бояться, если не их? — заметил Азрет и погрустнел. Он не представлял себе, что останется один, без Кайсына. Конечно, и Кайсынову мать можно понять: трудно им, она часто болеет, корову немцы убили, в доме совсем голодно — помирать впору, да и от Асхата вестей нет...

— Ну, ты не особенно-то раскисай, — попытался ободрить друга Кайсын. — Этим бандюгам скоро конец, вот увидишь. И мы сразу вернемся...

III

Партизанская разведка донесла, что по приказу генерала Конрада штурмовому отряду немецких альпинистов надлежит в двухдневный срок овладеть перевалом и этим открыть свободный путь основным силам, движущимся на Закавказье.

Командир Кауфов вызвал к себе Магомета и одного красноармейца из разведроты. На неструганых досках, служивших столом, лежало несколько развернутых карт.

— Если у немцев все пойдет по намеченному ими плану, — начал командир, — то в ущелье нашем будет очень жарко! Особенно — на подступах к перевалу. Поглядите сюда, — продолжал он, склонившись над картой, — видите? Кажется, что у немцев тактические условия крайне невыгодные, даже проигрышные, и все же они пойдут именно этим путем, потому что никак иначе они не сумели бы подтянуть к себе технику. Козьи тропы — дело рискованное, вряд ли они отважатся... Впрочем, — перебил он самого себя, — эти «эдельвейсовцы» имеют немалый опыт боев в горных условиях, может, они и попытаются. А? Как ты, Магомет, считаешь?

— Трудно сказать, — задумался Магомет.

— Конечно, трудно! — согласился Кауфов. — Но попытайся поставить себя на их место. Как бы поступил в этой ситуации ты сам?

— Нет, товарищ командир, пожалуй, в это время года я не стал бы идти этими тропами. К тому же, на карнизах скопилось много снегу, в любую минуту может сорваться лавина. Нет, — повторил он, — вряд ли они рискнут. Ведь достаточно одного выстрела, чтобы весь отряд оказался под снегом. Они не могут этого не понимать. Да и вы говорили нам, что немцы не любят риска...

— Ты утвердил меня в моем предположении, Магомет. Значит, они пойдут вот так... — Командир провел жирную синюю стрелку к самому подножию. — Вот здесь, в этой точке, — продолжал он, — мы и должны их встретить. Здесь, кстати сказать, удобно будет замаскироваться, да и дорога хорошо просматривается. Как думаете?

— Я хотел бы предложить, — робко начал Магомет, — У меня есть одно предложение...

— Ну, говори, говори, чего смущаешься? — подбодрил его Кауфов. Он передал Магомету свой толстый карандаш, придвинул к нему карту.

— Я предлагаю отойти вот сюда, — сказал Магомет и слегка наметил на карте синюю точку.

— Но почему? — не понял командир. — Здесь же голые скалы, все на виду, а дорога, наоборот, почти скрыта. Я знаю это место. Почему ты остановился на нем, Магомет?

— Я тоже хорошо знаю это место, — несколько осмелел Магомет. — Но, во-первых, здесь, можно сказать, горловина ущелья — самое узкое его место, это раз. А сами склоны — круче. С этой стороны, — он обозначил точкой еще одно место, — с этой вот стороны — утесы, на которых можно неплохо закрепиться, а вся противоположная сторона — крутой каменистый склон. От одного выстрела такой камнепад может получиться, что никому не удержаться. Правда, за поворотом есть мост, довольно прочный, но мы все же сумеем с ним справиться, взорвать. Заминируем, а понадобится, так и взорвем. У поворота, там, внизу, я бы оставил несколько человек с пулеметом, а остальных расположил бы вот здесь и здесь... — Он снова показал на две избранные им точки.

Командир долго думал, потом, слегка покачивая головой, сказал:

— Молодец, Магомет! Ты рассуждаешь, как опытный стратег. В общем, принимаем твой план...

— Да он вовсе и не мой, — смутившись, возразил Магомет. — Я предлагаю просто-напросто повторить то, что лет двадцать назад уже было испытано.

— То есть как? — спросил Кауфов.

— Ведь именно так в гражданскую войну здесь был разгромлен один белый полк. Вернее, почти целый полк белых конников. А красным помогло не только мужество, — сама местность тоже помогла. Это был довольно хитрый тактический ход, и можно его повторить. Если мы будем действовать слаженно — ни одна мышь не пролезет через горловину ущелья.

— Да, брат, кажется, ты прав, — напрягая память, задумчиво произнес командир. — Что-то в этом роде действительно было. Но мы сделаем еще одну вещь: построим над обрывом нечто вроде каменных пирамид. Это будет наша «декорация» на случай необходимости камнепада. Пирамиды эти должны выглядеть так, будто они образовались самой природой и слитны с нею. А расположим мы их так, чтобы при первом же залпе все они рухнули и увлекли за собою другие камни, — ясно?

...Работа закипела. Командир Кауфов тщательно следил за установкой каменных «декораций». Потом, когда все уже было готово, он переходил от одной огневой точки к другой, машинально расправляя под широким комсоставским ремнем свою шинель. Кадровый офицер, он давно привык к подлинно военной выправке, к аккуратности и точности. Но, главное, он умел по-настоящему сближаться с солдатами, быстро понимал, кого и где рациональнее использовать, где полезнее опыт ветерана, а где — быстрота и ловкость молодого солдата. Мигом схватывал он создавшуюся обстановку и находил решение, и его уверенность, внешнее спокойствие, каким умел он прикрывать волнение и страх за своих бойцов, — все это передавалось бойцам, располагало к нему, вызывало чувство доверия. Не спеша обойдя огневые точки, Кауфов уточнил задачу и затем передал по цепи:

— До моего приказа огня не открывать!

IV

Ближе других к Магомету расположился молодой разведчик. Его звали Александром, даже Александром Ивановичем, несмотря на то что выглядел он еще молодым парнем.

Для первого знакомства он, вытащив из кармана шитый шелком яркий кисет, протянут его Магомету:

— Кури, Магомет, это успокаивает нервы, я по себе знаю.

— Спасибо, не курю, — отказался Магомет. — Не привык пока. Вот кружку айрана выпил бы с удовольствием, что-то в глотке пересохло. Может, это от страха? Я ведь еще не воевал, стрелял только на охоте, а тут...

— Ничего, брат! — перебил его Александр Иванович. — Лиха беда — начало. Потом привыкнешь. А кончится война — мы с тобой вместе поохотимся, — согласен? Я слышал, что в ваших горах дикие кабаны прямо стадами разгуливают.

— Да уж чего-чего, а кабанов хватает, — подтвердил Магомет. — Вреда от них много, так что бить их — не грех. Бывает, нагрянут на поле, — словно танки пройдут! Слышь, Александр! — неожиданно перешел Магомет на шепот. — Посмотри... — Он указал рукой на излучину реки.

— Я что-то ничего не вижу, камни и камни, — вглядываясь, ответил Александр Иванович.

— Камни! — Магомет тихонько рассмеялся. — Ты туда смотри, в сторону слоистой скалы. Ну?

— О, вижу! Какие-то козлы воду пьют.

— Да не козлы это, а туры, — поправил Магомет. — Вот тот, что стоит на возвышении, — их вожак, ну, вроде командира, что ли. Видишь, как он головой поводит? Принюхивается к чему-то. Ну и рога! Я и сам такого красавца, кажется, впервые вижу. Вот уж действительно хозяин гор!

В самом деле, величественно-прекрасен был этот огромный стройный тур, озирающий окрестности. Подставив горным ветрам свою могучую грудь, он горделиво закинул голову, словно не чувствовал тяжести своих толстенных дугообразных рогов.

— Ну и хорош! — восхищенно заметил Александр и выронил из зубов умело скрученную козью ножку. — Интересно, чего это он так насторожился?

— Так ведь никому теперь не стало покоя, даже животным, — печально ответил Магомет. — Думаешь, не чуют они войны, огня, крови? Еще как!

Оба умолкли, не сводя глаз с пришедших на водопой туров. Вдруг Магомет приподнялся на локтях и настороженно прислушался.

— Кто-то спугнул их! Гляди, как отпрянули от воды! Обычно туры пьют долго, не торопясь, спокойно... Может, что-то заслышали?

— Кто знает, — не придал значения словам Магомета Александр. — Скорее всего, где-нибудь камни сорвались, вот они и испугались. Мне и самому какой-то гул слышится. Наверное, лавина...

— Нет, не похоже, — возразил Магомет и, помолчав, уверенно повторил: — Нет. Гул камнепада мне хорошо знаком, это — совсем не то.

Действительно, через несколько минут по всей цепи пронеслась весть о приближении колонны немецких мотоциклистов.

— Без команды не стрелять! — повторил свой приказ командир.

Стволы винтовок и автоматов выглядывали из-за утесов и больших валунов, готовые в любой момент обрушить на врага смертоносный огонь. Чуть не каждый метр дороги просматривался.

Александр Иванович аккуратно уложил рядом с собою на плоском камне две гранаты и словно застыл в ожидании команды.

Первые три мотоциклиста с грохотом влетели в зону обстрела. Вслед за ними показался закамуфлированный пятнистый грузовик...

— Ого-о-онь! — прогремел голос Кауфова.

Грянул залп, застрочили автоматы, из-за скалы затарахтел пулемет.

Первая граната Александра угодила прямо под колеса мотоцикла с коляской. Все остальные словно споткнулись. Выскочив из коляски, немец, судя по всему офицер, взмахнул парабеллумом и стал выкрикивать команды, но именно в этот момент его сразил выстрел из «русской бинтовки» кавалера Георгиевского креста старика Тебо. «Прости мне, аллах, все грехи, которые были и которые еще будут», — прошептал старик, перезаряжая свое ружье.

Очнувшись от замешательства, немцы разбежались по укрытиям, и вскоре из-за машины и из-за камней, за которыми они залегли, началась автоматная стрельба. Группа, в которой был Магомет, направила стволы своих автоматов чуть выше, в ту сторону, где на противоположной, почти отвесной стороне ущелья были установлены заградительные обломки скал, ожидавшие своего череда. Первый же залп словно оживил их, и, ринувшись вниз, они, как это и было задумано, сбивали с мест другие камни, и те, в свою очередь, пробуждали к движению веками дремавшую породу. Сокрушительный камнепад нарастал, и Магомет на мгновение замер, наблюдая это зрелище. Оно всегда было для него зловещим, и лишь сегодня впервые вызвало в душе какую-то неведомую прежде мстительную радость.

Страшный грохот заглушил треск автоматов.

Магомет представил себе, как тяжелые острые осколки скал обрушиваются на фашистов, неся с собой неотвратимую смерть... А камнепад все ширился, и похоже было, что невиданное землетрясение не оставит и следа от этих древних вершин.

Прячась за скалистыми выступами, немецкие автоматчики начали приближаться к укрытию, где с группой солдат засел командир Кауфов. Пыль от камнепада делала их фигуры едва различимыми, но Магомет пристально следил за их движениями. Он заметил и вторую группу гитлеровцев — те ловко взбирались по скале, явно взяв курс на Сафара и его снайперов. Магомет не мог не удивиться тому, как профессионально они подстраховывают друг друга, приближаясь к цели.

Взяв на прицел одного из тех, кто шел, как показалось Магомету, прямо на него, он все же медлил нажать курок. Он хотел еще хоть минуту глядеть, как уверенно цепляется тот шипами своих башмаков за любую трещину, за малейший выступ... «Пускай еще поскачет, — мысленно говорил себе Магомет, — пускай порезвится в наших горах этот чужеземный альпинист. Ведь это его последнее восхождение!.. А было время — мы таких, как он, словно братьев принимали, в одной связке с ними шли, от смерти оберегали... Хлебом кормили и айраном поили... Нет, не жди теперь от меня ни помощи, ни гостеприимства, — лихорадочно билось в мозгу Магомета. — Ты пришел к нам с оружием — от оружия и погибнешь: таков закон гор. Иначе быть не может...»

Гулким эхом прокатился по ущелью выстрел Магомета и затих где-то на противоположной стороне. Магомет отчетливо видел, как фашистский автоматчик уцепился за нависший над ним острый камень, но тут разжал руки и покатился вниз, в пропасть, которая навеки стала его могилой. Проводив его взглядом, Магомет не спеша перезарядил винтовку.

Вскоре стрельба утихла. Отряд медленно опустился вниз и стал подбирать оружие убитых фашистов.

Приблизившись к трупу одного из немецких солдат, Магомет замер. Остекленевшие светлые глаза словно бы с мольбой смотрели в чужое, холодное, серое небо. Причудливая суконная шапочка съехала набекрень, на белом жестяном цветке — эмблеме «эдельвейсов», укрепленном где-то над ухом, запеклась капля багрово-черной крови.

Отвернувшись от трупа, Магомет вдруг вспомнил Петера Мюллера. «Неужели и он мог бы оказаться на месте этого парня? — подумал он и сам испугался собственной мысли. — Нет, Петер не пришел бы сюда как наш враг, он ведь умел ценить и добро и дружбу, он, кажется, был вне политики, альпинист Петер Мюллер, будущий врач... Впрочем, как знать? — вновь возвратился Магомет к своему жестокому предположению. — Война есть война, и если Петера призвали, то вполне возможно, что и на нем сегодня надета шапочка с жестяным «эдельвейсом». Но не один Петер приезжал гостем в эти горы. И может быть, этому убитому он, Магомет, тоже когда-то дружески пожимал руку, а с кем-то из тех, кто сегодня стрелял в него, сидел у костра. Да, возможно и это. А значит, может случиться, что они и с Петером встретятся на какой-то горной тропе, и для одного из них эта встреча окажется роковой».

V

В конце ноября, в один из особенно холодных и ветреных дней, Магомета и Александра Ивановича вызвали в штаб отряда.

— Садитесь, друзья, — сказал командир Кауфов и улыбнулся. — К сожалению, я не могу угостить вас айраном, но интересное задание для вас у меня есть. Вот, смотрите...

Он развернул на дощатом столе карту, склонился над нею и продолжал:

— Видите этот поселок? Именно к нему немцы сейчас подтягивают новые силы. Уже доставлены пушки и минометы. Батальон пополнен опытными альпинистами. Судя по всему, они намерены отомстить нам за то поражение и любой ценой пробиться к перевалу. И это вполне понятно. Понятно и то, что наш отряд да соседняя воинская часть — для них как кость в горле, мы мешаем им осуществить самую решающую операцию, и, значит, они не успокоятся, пока не расправятся с нами. Или мы с ними... До этого поселка, если идти по ущелью, километров примерно пятнадцать, — верно я говорю? — обратился командир к Магомету.

— По ущелью — так, но есть путь и короче: километров шесть-семь... — Магомет показал пальцем дорогу вдоль южного склона горы.

— Отлично! — одобрил командир. — Это и будет ваш путь. Задача такова: собрать возможно подробные сведения о технике противника, о количестве автомашин и уточнить, где расположился немецкий штаб. Само собой разумеется, что особенно важно установить, где именно проходит линия связи этого батальона со штабом дивизии. Все это поможет нам прийти к немцам в гости с подарочками, каких они заслужили. Готовы вы на такое задание?

— Я готов, — первым отозвался Магомет. — Там, в поселке, у меня есть надежные люди, они помогут. И я знаю там каждый камень...

— Что. скажете, Саша... простите, Александр Иванович?

— Где Магомет, там и я, — твердо ответил разведчик.

— Решено! — сказал командир. — Мы будем ждать вашего возвращения, как пророка Магомета ждут правоверные мусульмане. — Он улыбнулся собственной шутке и добавил: — На подготовку даю три часа. Есть вопросы?

— Есть, — сказал Магомет, все еще внимательно всматриваясь в карту. — Почему здесь все обозначения сделаны по-немецки?

— Да потому что карта — трофейная, — объяснил командир, — мы ее у одного фрица «одолжили». Интересно, что отпечатана она в Берлине еще до войны! И исключительно точна — все как на ладони. Я и сам раздумывал над этим и пришел к выводу, что приезжавшие к нам в гости немецкие альпинисты не теряли времени и не только любовались нашими пейзажами. А ты как думаешь? — в упор спросил он Магомета.

— Потому и спросил, что сам об этом подумал, — сказал Магомет и с горечью добавил: — А я-то, дурак, принимал их за людей!..

Едва только тусклое ноябрьское солнце закатилось за дальнюю гряду и склоны гор окрасились в фиолетовые тона, оба разведчика достигли Волчьей поляны.

Белые маскхалаты, надетые на теплые полушубки, были стянуты широкими ремнями, на ремнях — по пистолету и по две гранаты. В руках — автоматы.

— Вот ведь до чего дожил, — с горечью сказал Магомет. — По родному ущелью должен ходить в халате, как какой-то белый джинн, да еще и оглядываться по сторонам, будто абрек-конокрад, опасающийся погони.

— Э, парень, в том ли дело! — откликнулся Александр Иванович. — Не дожить бы до худшего...

— Нет, ты меня не поймешь, — продолжал Магомет. — Ты не можешь понять, что мне стыдно украдкой пробираться по своим родным горным тропам, стыдно перед самими вершинами! Мой отец охотился здесь за турами, а я иду и тени своей боюсь. Тебе этого не понять!

— Ну, допустим, — согласился Александр. — Допустим, что твои переживания мне непонятны. А понятны ли тебе мои? Ведь мои родные вот уже второй год — под немцем, не знаю, живы ли они... Эй, Магомет! — Вдруг воскликнул Александр. — Быстро прыгай вправо, за камень! Быстро!..

Однако было уже поздно: фашистский патруль, выросший словно из-под земли, заметил советских разведчиков. Два гитлеровца издали открыли огонь, и спящие под серебристо-лиловым покрывалом холодные горы откликнулись на стрельбу раскатистым, долгим эхом. Пули с визгом отлетали от валуна, за которым спрятались Магомет и Александр.

— Сиди, Магомет, сиди, я сейчас наколю их на мушку...

Александр прижался к утесу, прицелился...

Вражеская пуля ударила его в левое плечо, он смертельно побледнел, выпустил из рук автомат.

— До орешника добежишь? — испуганно спросил Магомет. — Беги, Саша, это совсем рядом. А там — пещера с выходом. Ну, скорей же, слышишь?

Но Александр Иванович, собрав остатки сил, укрепил свой автомат в расщелине скалы и одной рукой возобновил огонь. Рядом с ним пристроился и Магомет.

Не прошло и десяти минут, как из-за поворота, скрытого скалой, выскочили немецкие мотоциклисты с пулеметами. Они открыли огонь, но били наугад, потеряв из виду противника. Ущелье загрохотало.

— Слушай, Александр, — строго и решительно заговорил Магомет, — я приказываю тебе отойти к пещере. Слышишь — приказываю!

Стиснув зубы, он продолжал стрельбу и из своего укрытия отчетливо видел, как, перебегая от камня к камню, к нему приближаются немцы — человек пять-шесть, не меньше. Патроны в автоматах иссякли, перезаряжать уже было некогда. Магомет сорвал с пояса гранаты и, одну за другой, швырнул их в сторону врага...

Магомет оглянулся. Он был сейчас совершенно один.

Александр уже почти достиг густого орешника, когда у самого входа в пещеру почувствовал боль в ноге. Сжав в ладони пистолет, он хотел было прицелиться, но в голове медленно завращались огромные цветные диски, перед глазами все поплыло, и, лишившись сил, он тяжело осел на землю. Последней его мыслью было: «Как же это так? Как же теперь Магомет?..»

И наступило безмолвие.

VI

Странно, но история с гитлеровским портретом, заляпанным навозом, не вызвала шума. Видимо, немцам было не до того, и они просто заменили этот портрет другим, точно таким же. Однако часовой полевого госпиталя теперь уже бессменно дежурил у входа в школу, прямо под фюрером, который с гримасой презрения глядел на своего солдата.

Приблизившись к школе, Азрет сразу заметил долговязого солдата с белыми бровями. Это он накануне избил старика Заурбека за то, что тот отказался принести немцам дрова. Мало того что избил, — он еще разрубил топором крыльцо заурбековского дома и, взвалив на себя доски, поволок их к школе. Несчастный Заурбек хотел было взяться за ремонт, но немец вскоре снова вернулся, с тачкой, и увез все, что осталось от разбитого крыльца.

Глядя сейчас на этого белобрысого негодяя, Азрет изнемогал от ненависти и жажды мщения. Он чувствовал, что должен немедленно что-то сделать. Но что?..

Вернувшись домой, он нашел длинный и плотный лист бумаги, крупными буквами вывел на нем: «Смерть немецким захватчикам!» — и скатал бумагу трубкой. Потом взял горстку муки, заварил ее крутым кипятком и стал дожидаться сумерек.

До комендантского часа оставалось всего минут двадцать, когда парень, выскользнув из дому, поспешил к школе. Под курткой у него за широкий ремень был заткнут тугой рулончик, в кармане лежала баночка с клеем. Только бы выбрать момент и незаметно налепить лозунг на дверь школы или хотя бы на забор, — пусть все прочтут!

Наблюдая издали за часовым, Азрет увидел, что тот завернул за угол школы. Не прошло и минуты, как парень оказался у самых дверей. И в это мгновение чья-то тяжелая и крепкая, как клещи, рука, схватила его за плечо.

От страха и неожиданности Азрет замер. «Ну, все, — решил он, — теперь уже мне не отвертеться... Или повесят, или расстреляют, — больше ждать нечего. Что станет с матерью? Что скажет отец, если вернется с войны живым?.. Неужели уже нет спасения?..»

— Ты что здесь делаешь, собачий сын? — прошипел над ухом чей-то сдавленный голос.

Человек говорил по-балкарски, и Азрет вдруг ощутил, что не все еще потеряно, возможно, он будет спасен.

Медленно повернув голову, он увидел Бисолтана, старого Бисолтана, отца Магомета! Не выпуская из жесткой руки плечо мальчишки, Бисолтан тащил Азрета прочь от школы, куда-то в темноту, в неизвестность, и приговаривал:

— Ну и будет тебе сейчас! Собачий ты сын! Ну и достанется же тебе...

— Да куда ты меня ведешь, Бисолтан? — пугливо прошептал Азрет. — Я домой хочу...

— Домой? — переспросил Бисолтан. — А к самому главному немцу ты не хочешь? Не хочешь рассказать ему, кто заляпал навозом портрет?

Еще не веря самому себе, Азрет понимал, что ни к какому главному немцу старик его не поведет, что он просто шутит и, быть может, немного стращает, чтобы в дальнейшем он, Азрет, был поосторожнее. Ведь Бисолтан такой человек! Такого второго во всем селе, пожалуй, не сыщешь! Но откуда он мог узнать о его, Азрета, намерении, о том, зачем он оказался у школы? Ведь никому, ни единой душе он этого не говорил! Вот был бы дома Кайсын — другое дело. Кайсыну бы он доверил тайну, но больше — никому!

Старик теперь держал парня за руку, держал крепко, ни на минуту не выпуская. Так он привел его к себе домой, взглядом попросил Зарият выйти в другую комнату и, скрутив себе цигарку, наконец заговорил:

— Ты, брат, как я посмотрю, не так смел, как глуп. Ты глуп, как овца безрогая, — уточнил он после первой затяжки. — Неужели думаешь, что если и этот портрет закидать навозом, немцы проиграют войну? А? Говори — думаешь так? — И, не дожидаясь ответа, вновь повторил: — Вот я и говорю, что ты глуп, как безрогий баран. Только глупцы сами ищут дороги к виселице!

Азрет подавленно молчал. Он понимал уже, что о жестком рулончике на его спине, под курткой, Бисолтан ничего не знает. Видно, старик решил, что он, Азрет, хотел испортить и второй портрет Гитлера. Но стоит ли сейчас выяснять это? Не лучше ли смолчать?

После длинной паузы, когда старик курил, а Азрет тупо всматривался в доски пола, Бисолтан снова заговорил.

— Слушай меня, — начал он почти ласковым тоном. — Если ты без моего ведома затеешь что-нибудь в этом же роде, — не жди добра. И не говори потом, что я тебя не предупреждал. Своими руками я отрежу у тебя ухо и брошу собакам...

В глазах старика Бисолтана был и страх за парня, и желание во что бы то ни стало уберечь его от бессмысленной гибели, и жалость к нему.

— Вот ведь ерундой всякой «героической» ты готов заниматься, хотя проку от этого — чуть, а поручи я тебе настоящее, нужное дело, испугаешься.

— Нет! — воскликнул Азрет. — Я согласен...

— Никогда не перебивай старших, — сказал Бисолтан и снова нахмурился, задумался, словно решал, с чего бы начать самый главный разговор. — Вот что, Азрет, — наконец продолжил он, — то, что ты сейчас услышишь, должно остаться между нами, только между мною и тобой. Ясно?

— Я понимаю, — прошептал Азрет.

— Ни твоя мать и никто другой не должен знать о нашем деле, потому что если только дойдет до немцев — обоим нам болтаться на виселице.

Азрет почти не дышал от волнения и не сводил глаз с Бисолтана, ожидая самого главного. Старик казался слишком уж таинственным, но задавать вопросы парень не решался.

— Недавно, Азрет, я ездил за дровами — туда, знаешь, к Волчьей поляне. И совсем рядом, за мельницей, у сквозной пещеры наткнулся на раненого. Этот красноармеец может выжить и вернуться в свою часть, если ему помочь, подлечить его, подкормить... Я перенес его в безопасное место...

— Хорошо! Я буду ему помогать! — не выдержал Азрет. — И кормить его буду, и раны перевязывать!

— Не так-то все просто, — возразил Бисолтан. — Я спрятал его в очень холодном месте, но зато надежном. Он может заболеть. Надо достать ему теплые вещи, надо его посытнее кормить... Он должен вернуться в армию!

— Но где же он? — нетерпеливо спросил Азрет.

— Ты мельницу знаешь? Старую мельницу Батырбия.

— Еще бы! Мы с Кайсыном часто туда ходили, рыбу ловили. Еще недавно, помню, Магомет нас там нашел, — как хорошо мы тогда поговорили!

При упоминании имени сына Бисолтан помрачнел. Несколько минут он молча глядел на дотлевающие в печке угли и часто затягивался своей самокруткой. Потом тяжело вздохнул и вновь посмотрел на Азрета.

— Ну, сынок, пора... Теперь тебе придется не на рыбалку ходить к старой мельнице, а, можно сказать, с боевым заданием. Ясно?

— Да, — сказал Азрет и выжидательно глянул на старика, надеясь, что именно сейчас и получит это «боевое задание». Однако Бисолтан несколько остудил его пыл:

— На сегодня достаточно того, о чем мы договорились, — подвел он итог встрече. — Ступай домой, мать, наверное, не знает, где тебя искать среди ночи. Что ни говори, но ты ведь теперь — единственный мужчина в доме.

Уснуть Азрет не мог. Ночь казалась бесконечной, так не терпелось ему приступить к первому в жизни действительно серьезному делу, к выполнению задания, имеющего самое прямое отношение к войне. Предстоящая встреча с раненым разведчиком волновала: как примет он незнакомого парня, отнесется ли к нему с доверием, захочет ли принимать помощь?.. Ох, поговорить бы хоть с кем-нибудь! Но... Приказ есть приказ, и он, Азрет, никогда не выдаст военной тайны даже самому близкому другу.

VII

Разведчика он узнал сразу, с первой секунды, — еще бы! Ведь не так еще давно он и Кайсын беседовали с Александром Ивановичем, когда его часть, отступая, остановилась на короткий отдых в Состаре.

— Ох, да это, оказывается, вы! — не сумел Азрет скрыть своего удивления и радости. — Мы с Кайсыном не раз вас вспоминали!

— Молодцы, джигиты! — протягивая Азрету руку, сказал Александр Иванович. — Молодцы, что не забыли. Вот и довелось снова встретиться — кто бы мог подумать?

Правая нога его была забинтована, левая рука висела на перевязи, губы на бледном осунувшемся лице запелись.

Заметив на себе печальный взгляд Азрета, солдат с преувеличенной бодростью заметил:

— Ничего, брат! Живы будем — не умрем!

Азрет улыбнулся непонятной ему шутке и стал развязывать узелок с едой, который ему удалось тайком вынести из дому.

Александр Иванович был рад и вареной картошке, и сыру. Молоко он пить не стал — спрятал в соломе, на вечер.

Старая мельница Батырбия... Только сейчас Азрет разглядел, до чего ж она обветшала. Жернова от безделья и старости почернели, чинаровый желоб прогнил и крошится. Единственное, что уцелело, не поддавшись времени, — это стены, толстые, каменные, добротной кладки. И все же мельница походила на жалкого, неумытого и неприбранного сироту, о котором некому позаботиться. Но в этом ли сейчас дело?! Ведь главное — то, что она имеет второй выход и что отсюда все вокруг — как на ладони. Мельница может служить надежным укрытием и прекрасным наблюдательным пунктом, с которого можно вести огонь, оставаясь почти невидимым.

...Александр Иванович поправлялся медленно, и Азрет ходил к нему каждый день. Бисолтан снабжал его продуктами для разведчика, а иной раз удавалось и из дома кое-что прихватить.

Так прошло две недели.

Однажды, когда он шел по заснеженной улице с узелком за пазухой, прямо перед ним внезапно выросли двое немецких солдат. Солдаты, видимо, несли патрульную службу и здорово замерзли: ладони они упрятали в рукава шинелей, головы втянули в поднятые воротники, а ногами словно какой-то глупый танец плясали.

— Эй, парень, куда собрался в такую погоду? — по-русски и довольно доброжелательно спросил один патрульный.

— К дедушке иду, — уверенно ответил Азрет и неопределенно махнул рукой.

— К дедушке? А что это ты ему несешь? — поинтересовался патрульный, ткнув пальцем в оттопыривающуюся грудь Азрета.

— Поесть несу, — сказал Азрет, понимая, что добром это дело не кончится — отберут все, вместе с тряпкой.

Второй патрульный, почуяв добычу, тоже вплотную подошел к Азрету, а первый, развязав узелок, извлек из него, против ожидания, всего лишь яйца, остальное же вернул со словами:

— Дедушке яйца кушать вредно, живот заболит. — И, видимо, перевел напарнику собственную шутку, потому что оба они весело заржали и двинулись дальше.

С остатками еды Азрет пошел к мельнице, рассказал Александру Ивановичу о случившемся.

— Ну и молодец, что не перечил им, — похвалил разведчик. — Не то они могли бы от одной только злости выследить тебя, а тогда уж нам бы обоим каюк. Садись, — добавил он, — тут и на двоих еды хватит. — Он протянул Азрету картофелину и кусок сыру.

— Завтра я вам горячих хычинов принесу и айрану. Бисолтан обещал...

— Спасибо ему. И тебе, конечно, спасибо, Азрет, — грустно сказал разведчик. — Я ведь понимаю, что вам в деревне и самим есть нечего, а тут еще навалился иждивенец. — Он попробовал шевельнуть раненым плечом, но сморщился от боли.

— Что вы! — махнул рукой Азрет. — Нам пока всего хватает...

Но Александр видел, что парень врет.

Примерно еще через неделю Александр Иванович почувствовал себя гораздо лучше и стал ходить, уже не опираясь на палку. Да и плечо не так остро болело. Однако бледность лица не проходила, — видимо, раны все еще не заживали, хотя Бисолтан лечил их всякими мазями и травяными настоями и даже чистые бинты где-то доставал.

— Шевели рукой, — говорил он Александру Ивановичу. — Двигайся, так быстрее все заживет.

Однажды Бисолтан и Александр Иванович долго о чем-то говорили, а Азрет вышел наружу, чтобы собрать хворосту для печки. И вдруг он увидел, что внизу, по дороге, в сторону мельницы идут двое автоматчиков.

Он кинулся внутрь мельницы, задыхаясь, прошептал:

— Сюда идут немцы! С автоматами! Двое! Что делать?

Выглянув в щель, Александр убедился, что немцы приближаются, но особого волнения не проявил.

— Ты, Бисолтан, возьми поскорее вон там — видишь? — лом и приступай к ремонту жерновов. Ты у нас будешь новым хозяином мельницы, — сказал он и обратился к Азрету: — А ты помогай, бери метелку, сметай в сторонку осколки и мусор. Если что спросят, — скажите, что мельница, мол, вполне еще может послужить людям и вы взялись привести ее в порядок.

— Но ты-то как? — встревожился Бисолтан. — Ты куда денешься?

— Будем надеяться, что меня они не обнаружат, — хитро подмигнул Александр. — Если же и заметят, то сами об этом пожалеют.

Он сунул за пояс пистолет и поднялся наверх, ко второму выходу из мельницы.

Бисолтан сразу взялся за работу. Он был серьезен и деловит, будто и в самом деле собирался взяться за ремонт этой никому не нужной мельницы, да никак руки не доходили. Лом высекал из жерновов искры, летела пыль и каменная крошка, которую тут же старательно отметал в сторонку Азрет.

Вскоре один немец переступил порог мельницы. Второй остался снаружи.

— Что вы здесь делаете? — на ломаном русском языке спросил первый фашист, окидывая беглым взглядом жернова и прогнивший желоб.

— Хозяин мельницы умер, — заговорил Бисолтан, — я решил отремонтировать ее, еще пригодится... — Он поудобнее перехватил лом и замахнулся. — Жернова вполне хорошие, будут молоть...

Немец прошелся по помещению, пнул сапогом сначала в кучу соломы, потом в какой-то пустой ящик, потом в ведро. Ведро звякнуло, Азрет невольно вздрогнул, чем немало развеселил фашиста.

— Чего стра́шится мальчик? — спросил он, резво сорвал с Азрета шапку и тут же нахлобучил ее обратно. Потом все так же, сапогом, толкнул дверь и вышел. Насвистывая какую-то веселенькую мелодию, оба немца стали спускаться вниз, к дороге, по которой только что сюда пришли.

Вскоре появился Александр. Азрет глянул на него исподлобья.

— Неужели же мы не могли бы уложить обоих? Бах-бах — и готово! Ищи потом ветра в поле.

— Э, нет, парень, — возразил Александр Иванович. — Ты, кажется, слишком храбрый...

— Храбрости мало, — вмешался Бисолтан. — К ней еще и ум нужен. — Он был явно рассержен наивностью Азрета, непонимавшего, что стрельба выдала бы другим немцам это надежное укрытие, а исчезновение двух фашистских солдат не могло остаться безнаказанным для сельского населения.

Но Азрет продолжал настаивать на своем:

— Никто бы ничего и не узнал.

— Всему свое время, — положив руку на его плечо, спокойно сказал Александр Иванович. — Ну, допустим, мы бы их, как ты говоришь, «бах-бах». Ладно. Но ведь за это могли бы поплатиться жизнью твои же односельчане! А разве сто́ят того два паршивых фрица? Да и что бы это нам дало? Нет, действовать надо иначе, Азрет, дальновиднее.

Он говорил спокойно, убеждал, и Азрет действительно почувствовал, что Александр Иванович не обидеть его хочет, а именно вразумить.

— Но что это значит — дальновиднее? — спросил он.

— Надеюсь, скоро ты и это поймешь, — ответил разведчик. — Нужно выяснить, какой техникой и в каком количестве располагают немцы и где проходит линия связи со штабом их дивизии.

Ничего не отвечая, Бисолтан отвернул шым[18], вытащил из-под него какую-то смятую бумажку и, протягивая Александру, сказал:

— Вот... Может, пригодится? К этому надо еще прибавить роту «эдельвейсов». Все — молодежь, но дело свое знают. На них форма горных стрелков. А насчет остального — к утру постараемся уточнить.

— Спасибо, дорогой, — растроганно сказал разведчик. — Большое вам спасибо, это все очень важно!

Еще и еще раз перечитав написанное в бумажке, он бросил ее в дотлевающие угли.

VIII

Проснувшись, Азрет глянул в окно, но ничего, кроме густой сизо-серой пелены тумана, не увидел. Впервые в жизни он обрадовался такому непроницаемому туману, — сама природа, казалось, позаботилась о том, чтобы в это утро они с Бисолтаном спокойно проводили Александра Ивановича.

Еще с вечера договорились, что до Желтого камня с разведчиком пойдет Азрет, а там уже до своих останется всего несколько часов пути, правда, по козьей тропе, но и это неплохо: так будет безопаснее и ближе.

Быстро одевшись, он побежал к Бисолтану. Мать в последнее время даже не спрашивала, где это он пропадает, знала, что со старым Бисолтаном, и потому была спокойна: плохому старик не научит.

— Ну, что скажешь? — вместо приветствия спросил Бисолтан.

— Разноцветные провода тянутся через мост, потом по плетню база, а там уже идут по деревьям, я проследил, — доложил Азрет.

— Молодец, все правильно, — похвалил парня Бисолтан. — Ты подтвердил мои данные. В общем, из тебя, я вижу, получится неплохой разведчик.

— А не пора нам идти? — смущенный похвалой, спросил Азрет. — Сейчас удобно — туман...

— Тоже верно! Идем. Не забыть бы только чего... — Он немного подумал, потом сказал: — Нет, вроде все в порядке. Пойдем, сынок, попрощаемся с гостеприимной мельницей покойного Батырбия, — да будет рай пристанищем его души.

Александра Ивановича вырядили в толстый рваный ватник и старые брюки, и он сразу стал каким-то смешным, неуклюжим. Они с Азретом немного посмеялись, и лишь Бисолтан оставался серьезным и задумчивым. Еще раз оглядев «дровосека», он сунул ему в руку топор, через плечо перекинул плетенную из конского волоса веревку и сказал:

— Все бы ничего, но жидковат ты все-таки для горского дровосека. Лицо бледное, руки тонкие, — в общем, больше смахиваешь на сельского писаря, дорогой Александр Иванович. Так что лучше бы тебе избежать опасных встреч и расспросов.

Втроем они тронулись в путь: Александр с Азретом впереди, Бисолтан — на приличном от них расстоянии, чтобы наблюдать, не увяжется ли кто следом, из любопытства ли или со злым умыслом.

Часа через три достигли Желтого камня, покрытого пушистой шапкой снега. Здесь Александр Иванович молча потрепал по плечу своего юного провожатого, потом обнял его, поцеловал в лоб.

— Что ж, Азрет, до новой встречи? Помнишь, мы прощались однажды насовсем, а ведь вот довелось увидеться. Может, и это не в последний раз? И скажу тебе еще на прощание, — молодец ты, смелый парень. Потерпи — освободим твое село, вот увидишь...

— Прощай, друг. Спасибо тебе за все...

Долго стоял Азрет на Желтом камне, взглядом провожая разведчика, и лишь когда тот вовсе исчез из виду, медленно спустился вниз.

Не говоря друг другу ни слова, Бисолтан и Азрет двинулись в обратный путь. Оба думали об одном и том же — только бы ничего не случилось со славным разведчиком Александром, только бы добрался он живым и здоровым до своих!

Уже при входе в село Бисолтан сказал:

— Ну вот, — выходит, что и мы с тобой пригодились нашей армии. Однако есть и другие дела, тыловые, но не менее важные. В селе много стариков, больных людей. Надо им помогать. Вот мы с тобой сядем и обсудим, с чего бы начать, как подступиться к этому серьезному вопросу. Согласен?

— Конечно, — сказал Азрет. — Я сумею договориться с ребятами. Эх, жаль, Кайсына нет!

IX

Однажды, сидя с веретеном, Абидат услышала в сенях незнакомый стук кованых сапог. Бросив работу, она поспешила навстречу нежданному гостю.

Небритый и немытый фриц в высокой кавказской папахе и длиннополой шинели сунул в руки женщине свой помятый и неопрятный, как его владелец, солдатский котелок и отрывисто бросил:

— Млеко! Шнель, матка, быстро!

— Нету у нас молока, — сказала Абидат. — Не доится корова...

— Наливай! — прикрикнул немец и повторил: — Быстро!

— Да нету молока! — повысила голос и Абидат. — Глухой ты, что ли?

— Где корова? — зловещим шепотом спросил немец и в нехорошей улыбке обнажил наполовину съеденные желтые зубы.

— Вон там, — указала женщина.

Немец направился к хлеву, прихватил с собою и второго, дожидавшегося его во дворе. Поспешила за ними и Абидат, но, когда подошла, они уже вывели отощавшую скотину во двор и, глядя на нее, в сомнении покачивали головами.

— Ну что? Видите теперь, что от этой коровы молока — как от козла? — звенящим от гнева и обиды голосом сказала Абидат. — Видите или вы ослепли? Сами нас довели!..

— Молока нет, мясо есть, — прервал хозяйку второй фашист и подмигнул первому, тому, что входил в дом.

Острый длинный штык мягко вошел в тело коровы — прямо под лопатку. Несчастное животное захрипело и рухнуло на снег.

У Абидат потемнело в глазах.

— Изверги! Нашли на вас аллах самую злую смерть, — только и успела она сказать и упала без чувств рядом со своей мертвой коровой.

Во дворе, у коровьей туши, теперь уже толпились четверо: два немецких офицера посмеивались над солдатами, неловко орудующими своими кинжалами. Шинели солдат были заляпаны кровью, но они, словно ничего не замечая, поспешно терзали тушу и более всего напоминали волков, которые торопятся сожрать свою добычу, чтобы даже часть ее не досталась другому.

Откуда ни возьмись появилась Буслимат. Она влетела во двор в одном платье, подол которого развевался от быстрого бега и ветра. Остановившись около живописной группы мародеров, Буслимат сказала по-балкарски и по-русски, на тот случай, если балкарского языка эти головорезы не понимают:

— Ах мерзавцы вы, мерзавцы! Ах вы сволочи!.. — И добавила тихо, но так, что не расслышать ее не могли: — Скоро вот так же растечется по земле черная кровь вашего царя Итлера. Понятно?

— Яволь, матка! — расхохотался один из немецких офицеров, то ли понявший слова Буслимат, то ли ничего не понявший.

Во дворе собрались соседи. Ни живы ни мертвы, застыли они с побледневшими лицами, боясь проронить слово. Но Буслимат, кажется, ничего не боялась.

— Пусть кровь брызнет и из ваших глаз, — продолжала она свои проклятья, — и пусть матери ваши воют над письмами в черных рамках, и пусть навсегда захлопнутся двери ваших жилищ, и род ваш иссякнет, собачьи отродья...

— Гут, гут, матка, карашо, — сказал второй немецкий офицер, желая, видимо, унять расходившуюся Буслимат. Но унять ее было уже невозможно:

— Пусть каменной лавиной обрушится на ваши головы месть, — добавила она и завершила свою речь столь изощренной русской бранью, что сама себе поразилась и густо покраснела, — таких слов она никогда еще не говорила.

Под вечер к Буслимат заглянула мать Магомета — Зарият.

— Ох, не накликала бы ты своим языком беду на все село! — сразу заговорила она о главном, ради чего пришла. — И надо же было тебе раскудахтаться, как квочка! Неужели не видишь, какие это звери?

— Давно все вижу, — запальчиво возразила Буслимат, — а молчать не стану! Нету у меня сил молчать! Ты видела, как упала на землю несчастная Абидат? Не видела? Вот то-то же! О аллах, — взмолилась она, — когда ты обрушишь свой гнев на эту волчью стаю?! — И она обратила к небу свои повлажневшие глаза. Потом, помолчав немного, села, успокоилась и налила гостье чаю.

— Вчера опять полную машину раненых в школу привезли, — заговорила Зарият. — Говорят, немцы рвутся в Грузию, да их не больно-то пускают — каждый камень в горах стреляет по ним, проклятым. По радио только и слышишь: «Сталинград», «Сталинград»... Видно, досталось им там, кажется, даже остановили их наконец, дальше не пойдут. Ясно тебе это? — И, не дожидаясь ответа, добавила: — Я ведь с самого начала знала, что так будет и что победы ихние временные, все равно наша армия их разобьет. Вот клянусь тебе своим Магометом, его возвращением домой!..

— Разобьют-то их разобьют, но пока что такое творится, — горестно проговорила Буслимат. — В Нальчике, говорят, стольких людей поубивали со зла, что хоронить не поспевают.

— Вот я и боюсь, что скоро они и у нас зверствовать начнут. Так, может, лучше не нарываться?

— Ну-ну, — неопределенно заметила Буслимат, — может быть, ты и права.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

I

Второе поражение на подступах к перевалу окончательно вывело из терпения генерала Конрада. Несколько раз он вызывал к себе командиров частей, кричал, грозил, доказывал, послал в Состар роту отборных егерей, обещал прислать еще, но в это время пришел приказ о наступлении по всем направлениям.

В приказе четко обозначались и сроки всех операций, с точностью до одного часа! Дивизии «Эдельвейс» предстояло еще раз — и, надо полагать, последний! — штурмовать неприступные, холодные горы, за каждым выступом которых таилась смерть.

Начальник гарнизона, майор Фриц Попп, был чрезвычайно возбужден и озабочен. «Солдаты слишком устали, — думал он, — они устали не столько физически, сколько морально, они давно поняли, что время легких побед осталось позади. Солдат должен привыкать к новым условиям боя, а как его взбодришь? Чем обнадежишь? Где найти слова, которые оказались бы сильнее и убедительнее, чем наши поражения, чем зловещее слово «Сталинград»? Нет этих слов, не осталось! Россия собирает силы для решающего броска, и она найдет эти cилы... Проклятые азиаты! Кто мог предположить, что они так обнаглеют, что они научатся воевать так, как воют только цивилизованные нации? Ведь сейчас они стали какими-то фанатиками, умереть готовы за свой Кавказ. Вот до чего довела большевистская пропаганда!..»

Майор нервно выдернул из портсигара сигарету, зажег спичку и, задумавшись, глядел на трепетный огонек до тех пор, пока он не коснулся кончиков пальцев. А прикурить так и забыл.

— Франц! — крикнул он, и из-за двери мгновенно появился молоденький солдат — совсем еще мальчишка. — Вызови ко мне доктора.

Вскоре высокий офицер с остроскулым от худобы лицом вошел к майору.

— Что случилось, Фриц? — тревожно спросил он еще от порога.

— Да нет, со мной ничего не случилось, — ответил майор Попп. — Я хотел спросить, что там с этим горцем? Он будет жить?

— О, конечно! — с уверенностью воскликнул врач. — Думаю, что скоро станет на ноги. Рана не опасная, но пленный потерял много крови. Впрочем, эти горцы — крепкий народ, я их знаю. А уж этот... — Доктор умолк, словно не решаясь договорить.

— Что «этот»? — строго спросил майор и, заглядывая прямо в глаза офицера, сказал: — Давай-ка сядем сюда, ты, кажется, о чем-то умалчиваешь?

— Видишь ли... Понимаешь, Фриц, этот раненый горец, если можно так сказать, — мой знакомый, даже бывший друг. Однажды он спас меня от смерти...

В его голосе слышалась взволнованность, он не мог сидеть — нервно ходил по комнате из угла в угол.

— Интересно! — воскликнул майор Попп. — Наш враг — твой друг! Оригинально получается. Может, ты все-таки объяснишь, Петер, в чем дело?

— Слушай, Фриц, ты помнишь, как осенью сорокового года вместе с Эрикой встречал меня на дрезденском вокзале?

— Помню. Ну и что?

— Я ведь, как ты знаешь, провел тогда лето в этих горах, в этом ущелье, а потом — и в селе Состар, где мать нашего проводника выхаживала меня после травмы. С этим проводником мы поднимались на вершину, он — известный в своих краях альпинист. Вот, посмотри... — Он достал бумажник, вынул из него небольшую фотографию, протянул майору. — Это я сижу на камне, рядом со мною — тоже наши, вот эти двое. Они потом погибли в горах Югославии от партизанских пуль. А тот, что стоит, опершись на ледоруб, — это и есть наш сегодняшний пленный. Я сразу его узнал.

— И ты уверен, что не ошибся?

— Нет. Это он. Его зовут Магомет. Это имя у мусульман наиболее распространенное.

— Магомет! — повторил майор. — Вот уж подлинный сюрприз: в наши сети попался сам мусульманский пророк! — Майор глубоко затянулся сигаретой, подошел к окну и, стоя спиной к врачу, продолжал: — А знаешь ли ты, что этот твой «друг» уложил двух наших самых лучших егерей? Впрочем, сейчас не в этом дело. Твой Магомет может нам пригодиться. Кажется, мы извлечем немалую пользу из вашей дружбы!

— Не думаю, — робко возразил Мюллер.

— Но почему? — вскинулся Фриц Попп. — Ты же сам сказал, что рана скоро заживет!

— Это верно, — подтвердил врач, — но, насколько я его знаю, он вряд ли согласится сослужить нам какую-нибудь, даже самую ничтожную, службу. Магомет хоть и молод, но он настоящий, убежденный коммунист!

— Э, ерунда! — махнул рукой майор. — Не таких видели!

— Но этого, пожалуй, не уломаете, — тихо, но жестко сказал Петер Мюллер. — Он — из другой породы. Вспомни, Фриц, Краснодар. Чего уж, кажется не делали с тем юнцом, а ведь так и не сломили! По правде сказать, я боялся его — избитого, почти безжизненного, залитого кровью... Боялся силы его духа, если можно так сказать. Нет, Фриц, не будем обольщаться: этот народ не так-то просто сломить...

— Не понимаю, Петер, — с укором сказал майор Попп, — просто не понимаю тебя! Неужели эти темные горцы нагнали на тебя такого страха? Да ведь перед мощью наших средств они мигом превратятся в беспомощных ягнят! И это их ты, немецкий офицер, испугался? Ну и ну!..

— Нет, я не трус, — пытаясь подавить в голосе обиду и гнев, тихо заговорил Петер. — Я не трус, — повторил он. — Вместе с этим вот нашим пленным я попал под ужасный камнепад — и не струсил; однажды длинную холодную ночь провел, повиснув, как летучая мышь, над пропастью, — и тоже не струсил. Так что, ты ошибаешься, ты меня плохо знаешь!

— Не горячись, дружище, — миролюбиво сказал майор и обнял врача за плечи. — Я отлично тебя знаю! Просто ты не совсем правильно меня понял. А впрочем, бог с ним, с этом мусульманским пророком: не справимся сами — отдадим гестапо, они сумеют найти с ним общий язык. Нам же с тобой ссориться — просто грех! Давай-ка лучше я угощу тебя русской водкой. Что-что, а водку они делают здорово!

II

После долгого тяжелого забытья Магомет наконец пришел в себя. Он открыл глаза, огляделся, но так и не сумел понять, где находится. Боли не было, только в голове стоял какой-то странный непрекращающийся гул да тело было непривычно легким, невесомым.

Низкие алюминиевые койки вокруг белели свежими простынями, на койках лежали люди — чужие, незнакомые, молчаливые. Холодной была эта палатная тишина, отчужденной и страшной. Магомет посмотрел на окно, надеясь увидеть что-нибудь за стеклами, понять, по крайней мере, день сейчас или ночь. Но стекла были затянуты толстым слоем причудливого морозного узора, не сказавшего Магомету ни о чем, кроме того, что сейчас — зима.

С соседней койки на него глядели чьи-то водянистые немигающие глаза. Костлявые руки в редкой рыжей щетине лежали поверх одеяла. Человек не шевелился...

«Где же это я?» — с тревогой подумал Магомет.

Он с трудом повернулся на другой бок и увидел на плоской подушке забинтованную голову. Только глаза были свободны от бинтов да рот, из которого вырывались сдавленные негромкие стоны.

Магомет снова повернулся. Человек с застывшими бесцветными глазами и руками, как плети вытянутыми вдоль тела, не шевелился. «Жив ли он? — с ужасом подумал Магомет и тут же ответил самому себе: — Кажется, еще жив...» И словно в доказательство того, что действительно еще не умер, человек несколько раз сжал и разжал кулаки, поросшие рыжей щетиной.

«А я? Что же со мной? — мелькнула мысль, и Магомет стал ощупывать под одеялом свои руки, грудь, живот. — Вроде все цело, — решил он, — но что же тогда со мной?..»

Он пытался восстановить в памяти то, что осталось позади, но не мог воскресить ничего, кроме немцев, неожиданно выскочивших из-за поворота, да его собственного автомата с пустым диском. А потом все провалилось в бездонную черную пропасть, из которой он попал в эту белую чужую палату с затянутыми инеем окнами. Как же он оказался здесь?

Дверь тихонько приоткрылась, на пороге показался худой высокий человек в белом халате, с аккуратно расчесанными на пробор светлыми волосами. Беззвучно, на цыпочках, озираясь по сторонам, он приблизился к Магомету, присел на край низенькой койки. Верхняя пуговица крахмального свежего халата расстегнулась, и Магомет увидел на груди вошедшего зловещее распятие орла со свастикой в когтистых лапах.

Перед глазами поплыли оранжевые круги, Магомет едва вновь не впал в беспамятство, но усилием воли справился с собою и лишь закрыл глаза, чтобы не видеть ни этой свастики, ни аккуратного пробора, ни участливого взгляда немца... «Значит, я — в их руках, — весь покрываясь холодной испариной, подумал он. — Значит, конец... Но зачем тогда они положили меня сюда, зачем выхаживают вместе со своими? Кровожадные волки не знают чувства пощады, они в клочья разрывают свою жертву. Так почему же меня оставили жить?..»

Словно разгадав мысли Магомета, человек в белом халате взял в свою руку его ладонь, профессиональным жестом нащупал пульс, прислушался и потом сказал:

— Мы делаем все возможное, чтобы вы скорее поправились. Вы попали в немецкий полевой госпиталь...

Он говорил по-русски с сильным акцентом, однако понять его было легко. Но Магомет не слышал слов. Больше всего поразил его голос этого человека, такой знакомый голос! Магомет силился что-то вспомнить, лицо его приняло напряженное выражение, и немец снова поспешил ему на помощь:

— Неужели ты не узнаешь меня, Магомет? Я не верю... Прошло не так уж много времени, хотя слишком многое изменилось.

Он снова взял в свою руку пальцы Магомета, долго и пристально смотрел в его глаза, словно поторапливая: «Ну, ну, вспоминай же скорее!..»

И Магомет вспомнил.

Резко выдернув руку, он посмотрел на Петера Мюллера с ненавистью и в то же время с сожалением и прошептал:

— Значит, и ты стал фашистом?.. Не думал, никак но думал. Скорее я допустил бы, что ты сидишь в концлагере...

— Почему «фашистом»? — вяло возразил Петер. — Я — солдат. — Он воровато огляделся по сторонам и добавил еще тише: — Да, Магомет, судьбе угодно было, чтобы я стал солдатом. Но ведь и ты — солдат!..

— Солдат — это тот, кто защищает свою землю, а тот, кто нападает на чужую, — бандит, убийца. И зачем вы привезли меня сюда? Неужели такими «благодеяниями» надеетесь смыть кровь со своих рук?..

Магомет стал задыхаться, скинул с груди одеяло, с трудом отвернулся от Петера, который, казалось, не обращал внимания на резкие слова, сказанные в его адрес, и закрыл глаза. Веки были тяжелыми, вся кровь прихлынула к голове и гулко стучала в висках.

— Тебе нельзя волноваться, — уговаривал Мюллер, — ты еще очень слаб. Сейчас тебе нужен покой, а потом... — Он долго молчал, прежде чем продолжить: — Потом, Магомет, пройдет время, и мы с тобой не раз еще поднимемся на хребты белых великанов...

Он говорил, не веря ни единому своему слову, и сам не узнавал собственного голоса. Да, эта встреча оказалась еще более трудной, чем можно было ожидать. Но сердиться на Магомета за резкость не сто́ит. Да, конечно, сейчас они — враги, враги непримиримые, жестокие, и никакие воспоминания не смягчат эту вражду, потому что оба они — солдаты, оба верны присяге. Он, Петер Мюллер, во всяком случае, верен. Но и Магомет, скорее всего, честный воин, такие, как он, не отступают. Что ж, тем хуже для него. «Мы ведь сильнее, — не вставая с койки, думал врач «эдельвейсов», — мы сильнее, и он — в наших руках. Сотни тысяч людей гибнут на этой войне, миллионы гибнут. Значит, погибнет еще один человек — вот этот. Для него война уже кончилась...»

Он поднялся на ноги, бесшумно проскользнул к двери и скрылся.

— Ну, как же чувствует себя твой бывший друг? — не без иронии поинтересовался майор Фриц Попп.

— Неплохо... Он чувствует себя совсем неплохо, — рассеянно отозвался Петер.

— Отлично! — обрадовался Попп. — Постарайся быть к нему внимательнее, сделай все, чтобы он поскорее окреп. Ты же врач!

— Да-да, — сказал Петер, — я сделаю все возможное.

— Получен новый приказ, — сообщил майор. — Эти горы скоро рухнут под огнем, какого еще не знала история войн. Растопятся ледники, и скалы будут стерты с лица земли вместе с их отважными защитниками. Запомни, Петер: «Эдельвейс» либо победит, либо погибнет. Третьего не дано.

И он молитвенно закатил глаза под потолок и долго оставался в этой странной неподвижной позе.

Петер не впервые наблюдал такое. Он силился понять, какую цель преследует Фриц Попп подобными проявлениями экстаза? Сначала он патетическим тоном воспевал честь и мощь германского оружия, занесенного над миром подобно дамоклову мечу, потом постепенно снижал тон и заканчивал едва не шепотом, обращенным уже не к аудитории, а словно бы к самому господу богу. Это иногда раздражало, а иногда смешило, но ясно было одно: майор дважды разбитой части «эдельвейсов» всеми средствами старался внушить идею непобедимости немецкого оружия прежде всего самому себе. Он занимался самогипнозом, попутно гипнотизируя и остальных, до которых ему в глубине души было мало дела. Он должен был убедить себя в том, что выживет, во что бы то ни стало останется жить, а то, что сотни молодых людей, служащих бесноватому полубогу, гибли в расщелинах чужих гор, — это не волновало майора Поппа, не до чужих сыновей ему было сейчас, не до чужих матерей. Он думал только о себе! Он всегда был желчным и всегда был угодливым. И за собачью свою преданность начальству получил звание майора и, получив его, готов был на что угодно, лишь бы угодить своему суровому, никогда не улыбающемуся генералу — генералу Конраду. Он понимал, что если перевал не будет взят, — конец всему, и ему, майору Поппу, тоже конец. Значит, перевал должен быть взят! Любой ценой, но только не ценой его собственной жизни. Да, они выйдут к перевалу, выйдут, если даже огнем врага будут уничтожены все эти «эдельвейсики», эти приунывшие от неудач «рыцари скал».

После длительной и тягостной паузы майор Попп, словно испугавшись того, что Петер мог подслушать его мысли, встрепенулся и вновь заговорил в привычной для него манере завзятого политического проповедника:

— Для достижения поставленной перед нами цели мы обязаны сделать все... — И он заглянул в то ли утомленные, то ли просто отсутствующие глаза Петера Мюллера.

Тот усмехнулся. «Можно подумать, что до сих пор мы были щепетильны в выборе средств», — сказала эта усмешка. Но Фриц не пожелал вникать в ее смысл и продолжал:

— В числе прочего, мы вынуждены будем прибегнуть к помощи этого твоего азиата по имени Магомет, этого мусульманского бога или пророка, — попробовал он пошутить, но Петер не принял шутки.

— Но ему нужен айран, — загадочно сказал он.

— Айран? Что это такое? — поинтересовался Фриц. — Я готов достать любое лекарство, лишь бы он окреп.

— Нет, айран — это не лекарство, — продолжал Петер. — Это, видишь ли, такой напиток. Его делают из молока, и он вселяет в человека необычайную бодрость, придает силы...

Майор Попп громко расхохотался, убежденный в том, что его друг умеет весело шутить, оставаясь при этом совершенно серьезным.

— Айран, говоришь? Так не напоить ли нам этим самым айраном всех «эдельвейсов», чтобы и они не были похожи на осенних мух? Ведь это просто уму непостижимо — что стало с солдатами, которые прежде чувствовали себя в горах как рыба в воде!

— Нет, Фриц, — серьезно возразил Петер. — Горцы говорят, что на врага их целебный напиток действует подобно яду. Так что придется тебе изыскивать другие средства...

Не попрощавшись, он вышел от майора, оставив его в состоянии растерянности.

III

Пронзительный ветер волком рыщет по ущелью, и зловещая песнь его заглушает шум горного потока, скованного у берегов зеленоватыми пластами льда. Трудно пробиваться сквозь эти глыбы водам потока, но они все же несутся вниз, вбирая в себя попутно струи быстрых родников и родничков.

Холодно... Коченеющими пальцами доктор, пристроившись поближе к печке, начинает свое письмо:

«Дорогая Эрика! Ты глубоко опечалила меня сообщением о смерти отца. И без того невеселая жизнь моя представляется мне теперь и вовсе беспросветной, мучительной. Не знаю, как переживет эту утрату мать. Кстати, я совсем не имею от нее писем.

У нас сейчас затишье, но это, судя по всему, очень ненадолго. В горах — небывало суровая зима, мы топчемся на одном месте, и кажется, что войне этой конца не будет. Вражеские солдаты вместе с партизанами-горцами наносят нам удары с самых неожиданных сторон, и мы фактически только обороняемся. Госпиталь забит ранеными, на них смотришь с болью и в то же время с какой-то завистью: отвоевались! Серые скалы обагрены кровью наших «эдельвейсов», большинство убитых так и лежат, незахороненные, в расщелинах, под снегом.

Особенно подорвали моральное состояние солдат вести из Сталинграда. Дорога к Закавказью теперь, кажется, окончательно перекрыта, и один только бог знает, чем все это кончится. Вот тебе, Эрика, и легкие победы, о которых нам столь красноречиво вещал Фриц! Не только легкие, но и трудные победы уже, по-видимому, позади. Похоже на то, что русские полны решимости громить нас по всему фронту.

Ты будешь удивлена, моя милая, еще одной новостью. Помнишь, я рассказывал тебе об альпинисте из села Состар — о том горце по имени Магомет, который однажды спас меня от неминуемой гибели? Так вот, он волею судьбы оказался у нас в плену! Мало того — он лежит в моем госпитале... Прости, больше сейчас писать не могу — прибыла новая партия раненых. Постараюсь возможно скорее отправить тебе это незаконченное письмо.

Твой Петер».

Опустилась ночь — густая, непроглядная, похожая на черную вечность, похожая на глубокую пропасть, из которой никому не дано выйти.

Петер встал, попытался стряхнуть с себя усталость и поспешил к госпиталю. Клаксон грузовика, на котором привезли новых раненых, ревел в ночи тревожно и в то же время жалобно.

— Ты слышишь меня, Магомет? — коснувшись холодной ладонью потного лба раненого, спросил Петер. — Вставай, тебя вызывает майор.

Пленный молча поднялся с койки, молча оделся. Отведя в сторону руку санитара, протянувшего ему для бодрости склянку рома, он посмотрел на Петера и сказал:

— Я готов, господин доктор. Готов ко всему, даже к расстрелу. Но спешите. У вас осталось слишком мало времени...

— Ну вот, опять ты за свое, — огорченно и беспомощно улыбнулся Петер. — Уверяю тебя, что ты и слова грубого не услышишь. Мы теперь стали расчетливее, ведь война идет на убыль, — а что же будет? Отвечать никому неохота...

— Ошибаетесь, доктор, — холодно ответил Магомет. — Война — в самом разгаре. И закончится она не здесь, не на нашей земле...

— Нет! — резко воскликнул Петер, но тут же пожалел, что сорвался, и вернулся к мягкому, увещевательному тону: — Впрочем, какая разница, Магомет? Мы с тобой — не солдаты, мы — альпинисты, и должны стоять выше войн и распрей. Наша цель — новые вершины. Едва умолкнут залпы в горах, едва наступит мир, мы вновь устремимся в горы. Они ждут нас...

— Мои горы проклинают вас, а не ждут, — дрожащим от ненависти голосом выдавил из себя Магомет. — И наши женщины-горянки, некогда встречавшие немецких альпинистов хлебом-солью, тоже проклинают вас. Их проклятия страшны, учти это, мой бывший гость.

В серых глазах доктора промелькнул испуг — вот так же глядел он тогда на внезапно хлынувший камнепад. Не отвечая, он направился к двери.

Втроем — Петер, Магомет и сопровождавший его автоматчик — они вошли к майору Фрицу Поппу.

Начальник гарнизона предупредительно встал навстречу пленному, предложил ему стул и сам расположился напротив. Петер облокотился на подоконник и глядел в окно на падающий снег, словно именно ради этого зрелища и явился.

Впервые майор лично беседовал с одним из многих миллионов воинов этой странной, непостижимой страны. Страны, которая, сама истекая кровью, как жерновами перемалывает непобедимую немецкую армию. Для таких бесед в штабе были специальные люди — опытные офицеры.

Он не спешил начинать разговор. Он изучал этого пленного, человека, который ни на что не может надеяться и судьба которого целиком в его власти, во власти Фрица Поппа — доблестного офицера доблестной армии. Одним едва заметным жестом руки, одним взглядом в сторону автоматчика он может лишить этого парня завтрашнего дня, потому что сегодня хозяин положения он, майор армии, потрясшей всю Европу и дошедшей до этих гор.

Несчастный горец! Как слепо уверовал он, наивный гордый щенок, в непобедимость своей страны! Нет, этот стройный малый с независимым взглядом черных глаз, чем-то даже нравится ему, майору Поппу! Не может же он не понимать, где находится и что его ожидает. «Не так-то просто будет сломить его волю, — мысленно прикидывает майор. — Впрочем, попробуем. Как у них говорят, чем черт не шутит, когда бог спит. А сейчас, кажется, бог действительно спит слишком безмятежным сном...»

— Итак, — начал майор, словно продолжая случайно прерванную беседу, — итак, наши доблестные войска полностью готовы к штурму перевала. Мы только ждем приказа... — Он щелкнул плоским серебряным портсигаром и протянул его Магомету. — Прошу вас...

Он говорил четко, дикция была завидной, и еще до того, как Петер перевел его слова, Магомет почти все понял сам, — это было ясно по его лицу.

— Не стану скрывать, — продолжал Попп, — этот перевал — помеха на нашем пути, и я жду не дождусь, когда наконец он рухнет. Вам понятно?

— Да, — сказал Магомет. — Мне все понятно. И то, что вы явились сюда не ради охоты на кабанов, — тоже.

Петер довольно бойко перевел майору сказанное Магометом.

— Вот именно! — подтвердил Попп. — Война идет к своему логическому завершению... — Он придвинул свой стул к стулу Магомета. — Решающая битва предстоит у подножья горы Кинжал. Хотелось бы выиграть ее малой кровью.

Он выжидающе посмотрел на Магомета, но тот молчал.

— Если вы поможете нам, то тем самым спасете от гибели и многих своих, — вкрадчивым голосом сказал майор Попп.

— Не понимаю, — отозвался Магомет, отчетливо чувствуя, что за словами майора таится какое-то коварство, какая-то ловушка.

Петер перевел слова Фрица, хотя и сам не вполне отдавал себе отчет в его плане.

— Слушайте, вы же не ребенок, — слегка повысил голос Фриц Попп. — Мы с вами должны быть в равной мере рассудительны и трезво смотреть на вещи. Судьба войны решена. Хотелось бы хоть сколько-то обескровить се финал. Это ведь и в ваших интересах. Я знаю, что до вершины горы Кинжал дошли однажды только вы...

— И не однажды, — поправил Магомет, а Петер перевел, хотя Фриц понял его и без перевода. Немного помолчав, он встал, принял эффектную позу и заявил:

— Перед началом решающего сражения на вершине горы Кинжал должен развеваться наш флаг — флаг непобедимой Германии. — Голос его звучал торжественно, он явно любовался собою. — Это воодушевит немецких солдат, это придаст им силы и стремления победить во что бы то ни стало!

«Так вот вы о чем! — мелькнуло в сознании Магомета, едва он дослушал Петера. — Так вот почему вы так заботливо лечили и выхаживали меня! Плохи же ваши дела, если вся надежда ваша на раненого альпиниста... Это даже интересно...»

И гнев, возмущение, обида, поиски выхода — все это смешалось в сознании и в сердце Магомета, и показалось, что в комнате вдруг стало совершенно нечем дышать. Вот так, наверное, погибают наши люди в душегубках...

Гитлеровское знамя на горе Кинжал! Смотрите, немцы, гордитесь! Это советский альпинист водрузил его в честь нашей победы, Магомет, сын Бисолтана, — глядите!

Он расстегнул пуговицу больничной куртки, вытер ладонью вспотевшую шею, глубоко вздохнул и перевел взгляд на Петера, который с нескрываемым волнением следил за поединком.

— Поймите меня правильно, — продолжал майор спокойно, пытаясь вернуть разговору миролюбивый тон. — На вершину Кинжала могли бы подняться и многие наши альпинисты, мы ведь в этом деле тоже не новички. Однако правильнее и гораздо действеннее будет, если флаг рейха водрузит кавказец, истинный хозяин этих гор.

— У истинных хозяев этих гор есть свой флаг, — возразил Магомет. — Флаг с серпом и молотом.

Петер перевел и эти слова, но майор сделал вид, что не слышал их.

— Это было бы символично, — продолжал он говорить о своем. — Это был бы жест, выражающий дружбу между народами Кавказа и Германии.

— Господин майор, — снова заговорил Магомет. — У нас предателей принято расстреливать, как бешеных собак. А у вас как? — И он выразительно посмотрел на Петера, подыскивавшего слова, которые наиболее точно выразят мысль Магомета.

— Ну, видите ли, — как ни в чем не бывало продолжал Попп, — мы, немцы, — гибкий народ. Мы умеем карать противников, но умеем и по достоинству вознаграждать друзей. Так что перед вами, товарищ альпинист, — он выделил слово «товарищ», — перед вами — выбор. Решайте!

— А какое «вознаграждение» ждет меня в случае отказа? — спросил Магомет.

Майор начинал терять терпение. Нет, каков! Стоя под виселицей, он, кажется все еще верит в свою победу!

Фриц Попп нервно зашагал по комнате, закурил, вернулся на свое место и вновь заговорил, тщетно пытаясь скрыть ненависть к этому тупоголовому горному козлу.

— Праздный вопрос! — решительно заключил он. — Вы отлично знаете, что́ ожидает вас в этом случае. Да, товарищ альпинист, мы умеем и расстреливать, и вешать, — война есть война! Но я напоминаю вам: вы — пленный, ваша судьба в этих руках! — Он растопырил перед самым носом Магомета свои худые бескровные пальцы. — Пока еще — в этих руках, — уточнил он, — а не в руках гестапо. Смерть смерти — рознь, — напомнил он. — Но ведь никто из ваших людей не знает о том, что вы в плену. И о смерти вашей тоже никто не узнает. Думаю, вам не безразлично, что ваш подвиг останется безвестным? Так во имя чего же вам жертвовать жизнью? Нет-нет, это было бы действительно ужасно, — продолжал майор, пытаясь выразить голосом искреннее участие к неизбежной гибели молодого горца. — Все так же будут выситься эти прекрасные — будь они прокляты! — горы, все также будут сбегать с них пенные бурные воды, а вы...

Но Магомет не слышал всей этой мелодекламации. В зыбком тумане колыхались перед ним черные, длинные, смоляные косы Нафисат, с трудом просматривались тонкие, детские черты ее лица... Потом оно уплывало, сменяясь смуглым, мрачным лицом отца, потом он видел полные любви и горя глаза матери... Бедняги, как они там?! Зима такая холодная, топлива, наверное, давно нет...

— Мы не торопим вас. — Магомет очнулся от голоса майора. — У вас есть время спокойно все взвесить. Но помните: немецкий флаг будет развеваться над горой Кинжал, кто бы его туда ни поднял. Хорошо, если это сделаете вы.

И он кивнул Петеру, давая понять, что больше говорить не о чем.

IV

С перевала дул пронизывающий, резкий ветер. Было еще почти темно, и от этого свист его казался особенно зловещим, будто выла где-то поблизости стая голодных шакалов.

Завернувшись в большую серую шаль, Буслимат вышла из дому и по запорошенной тропе направилась к роднику за водой. Бледный отсвет восхода разливался по снежному безмолвию. Ни шороха вокруг, ни голоса, ни лая собак. Из труб еще не струятся дымки: хозяйки спят тревожным, зыбким военным сном, от которого — ни отдыха, ни забвения.

Буслимат тяжело вздохнула и, почувствовав холод ведерной цинковой дужки, надела толстые самодельные рукавицы.

Проходя мимо школы, она заметила, как из дверей вышли трое: двое в немецких шинелях, а между ними кто-то в короткой, не по погоде куртке. У того, кто шел последним, на шее висел автомат.

Пройдя немного по двору, все трое свернули к маленькому домику, где раньше жил сторож Тебо, а сейчас, по слухам, — костлявый офицер, самый главный из здешних немцев.

Буслимат застыла. Кто же он, тот, в короткой куртке? Черноголовый, слегка сутулый, без шапки... Как он похож на... Нет, этого не может быть, — конечно, она в сумерках обозналась. И все же он — не немец, она могла бы поклясться памятью всех умерших, что он — не немец. А если так, если здешний, — значит, предатель! Но тогда зачем же за ним идет тот, с автоматом наперевес?

С пустым ведром в руке она бросилась к Абидат.

Абидат слушала соседку, не перебивая, и все только охала да охала, молитвенно возводила взор к закопченному низкому потолку кухни, давно служившей ей единственным прибежищем.

— Может, кто из недобитых? — робко предположила она после долгого раздумья. — Говорят, в Турции еще немало таких.

— Как знать, — ответила Буслимат. — Может, так, а может, и в самом деле какой-то предатель. Или просто пленный. Только одно скажу точно — горец он. Я это сразу поняла, как только они вышли из солдатской больницы, но боялась подойти поближе, а издали разве разглядишь лицо?

— Пленный, говоришь? — сразу опечалилась Абидат, которой это и в голову не приходило. — Несчастный! Они ж его убьют, и мы так и не узнаем, чей он сын.

— Может, несчастный, — согласилась Буслимат. — А что, если в самом деле проклятый изменник?

Азрет слушал так напряженно, с таким волнением, что очнулся лишь тогда, когда почувствовал, как необычно быстро и шумно бьется его сердце. Он и слушал женщин, и сам размышлял, строил догадки, отметал их одну за другой, снова к ним возвращался...

«Может, это просто наш разведчик, засланный к фашистам? — предположил он то, о чем женщины даже не догадывались. — Надо немедленно попытаться все проверить...»

И он побежал к Бисолтану.

Старик сидел у только что затопленной печи и, задумчиво глядя на щелкающие от пламени дрова, курил свою самокрутку.

Азрета он выслушал внимательно, ни разу не перебив вопросом, и все только выпускал изо рта густые клубы синего дыма. Глаза его были задумчивы, но о чем он думал в эти минуты, Азрет мог только догадываться. Изредка старик кивал головой, подтверждая этим, что слушает, не упуская ни единого слова.

Наступила долгая пауза, после которой Бисолтан, устремив на Азрета добрый и неожиданно спокойный взгляд, сказал:

— И что ж ты решил, джигит? Что намерен делать?

Азрет удивился. Он думал, что, узнав о происшедшем, Бисолтан немедленно даст ему какое-то важное поручение, а вместо этого услышал: «Что ты намерен делать?» С другой стороны, ему польстил и этот вопрос, заданный, как равному, и это обращение — «джигит».

— Пока не знаю, — признался он. — Но надо же выяснить, кто этот человек — разведчик или... В общем, главное, по-моему, узнать, кто он.

— Верно, верно, — кивнув головой, отозвался Бисолтан и пригнулся к угольку, чтобы прикурить. — Но ведь они и близко к школе никого не подпускают, в каждом человеке видят либо партизана, либо разведчика. От собственной тени шарахаются.

Сощурив глаза, он задал Азрету вопрос, которого тот уж вовсе не ждал:

— Не знаешь, они все парты успели порубить на дрова?

— Да, парт не осталось, — подтвердил Азрет. — Скоро и забор прикончат.

— Тем лучше, — неожиданно заключил Бисолтан и с хитрой улыбкой взглянул на Азрета.

«Чего уж тут хорошего? — подумал Азрет. — Так они, пожалуй, все село сожгут...»

— А теперь послушай, что я скажу.

И Бисолтан изложил Азрету свой план того, как втереться в доверие к немцам. Выслушав, Азрет не мог скрыть своего нетерпения. Он готов был сию минуту приступить к делу.

Солнце ослепительно искрилось, пронзая своими лучами снежное безмолвие долины, но теплее от этого не было, и снег скрипел под ногами. Морда и уши длинноухого отощавшего ишака затянулись серебристой изморозью, которая свисала с большой головы пушистой бахромой.

Ишак едва передвигал свои коротенькие тонкие ноги. Заиндевевший хвост его жалко болтался и, казалось, был тяжел для бедного животного. Но в действительности тяжелой была ноша, взгроможденная на его спину. От таких тяжестей ишак, признаться, давно отвык, да и не по возрасту они ему и не по скудному питанию, какое он давно уже получал.

Да, на этот раз старик Бисолтан и Азрет постарались нагрузить несчастного ишака сверх всякой меры, не пощадили.

Парень вел его от старой мельницы и, тихо мурлыча какую-то песенку, все время озирался по сторонам. Мохнатая баранья шапка его была надвинута чуть не на самые глаза. Шли они не торопясь, а при входе в село и вовсе замедлили шаг.

Группа немецких солдат громко расхохоталась, глядя на покорного ишака, явно изнывающего под своим непосильным грузом. Но Азрет будто не заметил их, продолжал свой путь. У самой школы он остановил ишака и одной рукой стал резко тянуть уздечку назад, а другой махать в воздухе, словно возмущаясь тем, что животное заупрямилось и не трогается с места.

— Заснул, что ли, длинноухий черт?! — громко закричал он. — Чего стал? — А сам все тянул и тянул уздечку, не давая недоумевающему ишаку сделать ни шагу. — Ох, проклятый, задрали бы тебя волки! Лодырь! Болван!.. — кричал Азрет, стараясь привлечь к себе внимание.

И, кажется, это удалось. Часовой, который стоял у самого входа в школу, вдруг обернулся и что-то крикнул Азрету, судя по интонации, далеко не ласковое. Обрадовавшись, парень заорал еще громче и грубее, хотя в душе искренне жалел уставшего и ничего не понимающего ишака.

Из школы вышел долговязый солдат — тот самый, который с ожесточением рубил школьные парты в первые же дни появления в селе.

— Дрова? — улыбаясь, спросил немец. — Дрова есть карашо... — И, отняв у Азрета уздечку, немец повел ишака в школьный двор.

Азрет изобразил на лице с трудом сдерживаемое возмущение и как бы нехотя, через силу, поплелся следом.

— Дрова — карашо, отшен карашо, — бубнил себе под нос долговязый фриц, освобождая ишака от груза. Когда горка дров оказалась на снегу, он хлестнул животное по крупу отнятым у Азрета толстым прутом и сказал: — Спасибо...

Азрет переминался с ноги на ногу, не зная, что же делать дальше.

Немец стал вносить топливо в дом. Он явно торопился и потому призвал на помощь Азрета:

— Шнель, шнель, помогат...

Азрет, покорно склонив голову, взял охапку дров и впервые за долгое время переступил порог своей школы.

Обе школьные печи топились из коридора, и потому не было никакой надежды оказаться в классах.

— Работат, арбайтен! — скомандовал немец, указывая Азрету на одну топку, — давай, мол, растапливай, нечего стоять.

Кажется, хитрый план Бисолтана начал осуществляться!

Азрет обрадовался возможности задержаться в школе. Несколько медленнее, чем мог бы, он занялся печью, а сам все время поглядывал на двери классов, — не появится ли кто. В самом деле, это было бы слишком уж глупо — просто так, ни за что ни про что, доставить немцам топливо да еще и топить им печку! Азрет и подумать такое боялся. Но он все же старался, старался во что бы то ни стало понравиться этому солдату и, кажется, действительно понравился. Когда печи загудели, тот сунул парню несколько светлых легких монеток и, провожая его, сказал:

— Еще дрова надо... Много надо дрова... Кавказ ист кальт. Холод, — перевел он в меру своих возможностей.

Азрет не знал, радоваться ему или печалиться. Он поспешил к Бисолтану, рассказал ему о том, как сегодня все получилось. Тот даже расплылся в улыбке.

— Молодец, сынок! Это как раз то, что нам надо, — пусть привыкают к тебе. Завтра повторим опыт утром и под вечер, может, что и получится. А главное уже сделано — ты имеешь доступ в школу.

V

От майора Поппа Магомет и Петер вышли молча и весь путь от флигеля до палаты не сказали друг другу ни слова. Палата оказалась уже другой, в ней стояла всего лишь одна койка, и Магомет так тяжело рухнул на нее, что застонала металлическая сетка.

Петер коснулся рукой его плеча и тихонько сказал:

— Ничего не поделаешь, это для тебя единственный способ остаться в живых.

— Но я просто не сумею, — спокойно сказал Магомет. — Я ведь очень ослаб, у меня все время голова кружится. Легко сказать — подняться на Кинжал в таком состоянии.

— У тебя есть немного времени, — перейдя на шепот, сказал Петер. — За четыре дня ты сумеешь окрепнуть. Я распоряжусь о хорошем питании, — бросил он уже на ходу и быстро покинул палату.

Магомет растерялся. Мысли путались в голове, бились в виски, словно не находя выхода. Что делать? Что же теперь делать?..

Вошел санитар, поставил перед Магометом тарелку со свежим хлебом и консервированной колбасой и тут же удалился.

Магомет начал машинально жевать.

«Четыре дня... Значит, штурм — через четыре дня, — мысленно повторял он. — О, дьявол! Четыре дня... А не солгал ли он мне? Нет, зачем бы? Он, кажется, и сам не понял, что проговорился...»

Он не заметил, как задремал, измученный этим тяжелым, страшным днем. Впрочем, этот день был далеко еще не самым страшным из тех, что ему остались.

«Скоро его не станет, — думал Петер, — он будет убит... Убит точно так же, как тысячи других в этом всепожирающем пламени войны...»

Он сидел у давно остывшей печки, терзаясь бесплодным спором между совестью и чувством долга и не умея понять, на чьей же стороне в этом споре — правда.

«Как ни тяжело сейчас Магомету, но, кажется, не тяжелее, чем мне, — думал доктор. — Совесть и долг для него — одно и то же, для него нет двух решений. А определенность, пускай даже грозящая смерть, вероятно, лучше этих мучительных сомнений.

Они будут биться за свою свободу и за жизнь, не жалея этой самой жизни. Он не пощадил бы меня, попадись я на мушку его автомата, — только так и поступают с врагом. Но ведь я — совсем в другом положении! Я не могу не помнить, что однажды он спас мне жизнь, принял меня как гостя в своем доме, возился со мной, отпаивал своим жизнетворным айраном. Но не могу не помнить и о данной мною присяге. Он, Магомет, погибнет, как погибают в бою, и если бы приказали, я сам должен был бы его убить вместо того, чтобы спасти. А ведь я могу его спасти: ночной побег — что может быть проще в условиях его родной деревни?! О, боже! Ты будешь прав, если покараешь меня, человека, променявшего совесть на присягу, и ты не захочешь понять, что это была война, и что мы оказались по разные стороны баррикад, и что я обязан был видеть в друге — врага. Нет, этого ты не поймешь и не простишь. Говорят, что победителей не судят. Но даже если свершится чудо и мы действительно победим, ты скажешь мне: но есть же еще и суд совести — самый беспристрастный и суровый. И от него тебе, Петер Мюллер, не уйти...»

«Вас проклинают эти горы... И старые горянки проклинают... И проклятия их страшны...» — вспомнил Петер слова Магомета и, обхватив голову руками, облокотился на холодное железо печки. В мозгу что-то горело, пульсировало, мысли были одна другой безнадежнее и тягостнее. «Я мог бы его спасти, он лежит один в комнате, окно которой смотрит в горы. Ни часовой и никто другой до утра не мог бы его хватиться — сбежал, с кого тут спросишь?! А я избавился бы этим от самого мучительного суда — суда собственной совести, но... Долг! Присяга! Не ради них ли лежат в этих чужих горах залитые кровью немецкие солдаты, окаменевшие тела которых постепенно заносит снегом? Они погибли от руки врага, однако и врагу тоже каждый клочок его собственной земли дается ценою крови и смерти. Он защищает свое, а мы покушаемся на чужое; он защищает свой очаг, наши же дома далеко отсюда, и они вне опасности».

За окном засинел рассвет. Истерзанная земля пробуждалась, чтобы, вновь воспламенившись, пожирать все новые и новые жертвы.

«Эх ты, — горестно подумал о себе Петер Мюллер. — Сентиментальный интеллигентик! Да, пожалуй, прав был Фриц, сказав эти слова. Беседы с собственной совестью придется отложить до лучших времен, потому что, как говорят французы, на войне — как на войне».

VI

Азрету повезло — он явно пришелся по нраву долговязому немцу. Еще бы! И дрова привозит по два раза в день, и растопить поможет, и, главное, так чисто, так аккуратно все у парня получается, прямо как у настоящего немца.

На второй день немец угостил Азрета — подарил ему баночку кофе. «Будь ты проклят», — подумал Азрет, но кофе взял, а наутро принес немцу кусок соленого сыра.

Дрова были заготовлены — в углу Азрет аккуратно сложил поленья. Немец похвалил его за усердие и безо всяких опасений оставил у печки одного, а сам куда-то удалился, довольный возможностью отдохнуть.

Азрет топил, не торопясь, подкладывая дрова потихоньку, лишь бы пламя не гасло, а сам внимательно всматривался в людей, время от времени выходящих из палат в коридор. Нет, это были немцы, одни только немцы! Уж не ошиблась ли тогда Буслимат?

Под вечер, когда долговязый складывал в углу только что привезенные дрова, а Азрет возился с печью, на лестнице раздался стук кованых сапог. Дверь широко раскрылась, и вместе с клубами морозного воздуха в коридор вошли трое: два автоматчика, а между ними...

От неожиданности Азрет едва не закричал, едва не выронил из рук полено. Во рту стало сухо, сердце колотилось так, что он боялся, как бы немцы этого не расслышали.

Магомет... Как ужасно он выглядит, какие загнанные, грустные, горестные у него глаза! Нет, не по доброй воле оказался он среди этих шакалов. Он ранен и попал в плен.

Короткая легкая куртка, какие-то странные большие башмаки, шапка-ушанка... Из-под куртки, правда, выглядывает свитер, который когда-то связала сыну старая Зарият, но все равно ему, кажется, очень холодно, прямо посинел весь, и вид такой измученный.

Магомет сразу узнал Азрета и мысленно похвалил парня за выдержку — другой бы, пожалуй, выдал себя, а у этого ни один мускул на лице не дрогнул.

Проходя мимо, он, глядя на Азрета и не замедляя шага, по-балкарски сказал: «Послезавтра наступление». И, все трое, они вошли в ближайшую комнату, в маленькую комнату, где прежде была учительская.

«Послезавтра», — про себя повторил Азрет и заторопился. Дрова в печке запылали, он убрал мусор и вышел из школы.

В тот вечер никто не мог бы сказать, куда исчез Бисолтан со своим юным другом Азретом. А они пробирались крутыми и извилистыми тропами туда, куда должны были поспеть не позднее завтрашнего полудня. Падая от усталости и вновь поднимаясь, они шли на некотором расстоянии друг от друга, по направлению к перевалу, туда, где наши части вместе с партизанами уже дважды насмерть схватывались с врагом.

У подножья этих седых, обагренных кровью гор послезавтра начнется новый решительный бои. Пока что об этом знали лишь Бисолтан и Азрет.

Ночь была морозной, а небо казалось легким, и яркие звезды на нем будто застыли в ожидании жестоких событий, подстерегающих и эти горы, и этих людей, и эту землю, готовую разверзнуться под ногами фашистов.

Старый горец и юный разведчик, падая и поднимаясь, шли вперед, к перевалу, где их никто не ждал и где никто не знал, что именно послезавтра враг обрушит на них еще один удар — удар неслыханной силы.

VII

Морозы упрямо не отступали, хотя небо уже бывало почти по-весеннему голубым и чистым, а солнце, казалось, начинало набирать силу. А какая тишина вокруг! Будто весь мир замер в ожидании какого-то чуда, чего-то особенного, небывалого. Спят под высокими снеговыми папахами заледеневшие скалы, спят под огромными полами белой пушистой бурки окрестные холмы, а ветры, обычно дующие в эту пору с Кинжала в сторону села, словно сбились с пути и ушли в другое ущелье.

Со дня на день могут начаться снежные обвалы, со дня на день могут ринуться с вершин неудержимые потоки, и вслед за ними косые ливни оповестят о первом приближении весны. Скалы освободятся от ледяных оков, проснется и зашумит скованный морозами лес. Как молчалив и неподвижен он сейчас! Каким мрачным и тягостным кажется его молчание!..

Село еще спит, лишь редкие дымки над домами говорят о том, что кое-кто уже принялся за свои будничные дела. Поднимаясь ввысь, голубой дым растворяется в чистой синеве неба.

В сопровождении двух немецких автоматчиков в суконных шапках с белыми жестяными цветочками на висках Магомет подошел к автомашине, пригнувшись, влез на заднее сиденье. Один автоматчик тяжело плюхнулся с ним рядом, второй сел с шофером.

Магомет пристально вглядывался в стекло, он искал доктора, но его не было видно. Из маленького флигеля быстро вышел майор Попп, приблизился к машине, что-то сказал сидящему рядом с шофером солдату, и тот, обернувшись к Магомету, перевел:

— Я верю вам. Я верю, что к шестнадцати ноль-ноль наш флаг будет реять на вершине Кинжал-горы.

Майор ободряюще кивнул Магомету, рванул на себя дверцу машины, похлопал его по плечу и сказал:

— Да поможет вам бог!

Взревел мотор. Магомет натянул на себя куртку, его сосед-немец услужливо затянул на куртке молнию и откинулся на спинку сиденья.

В зеркальце над ветровым стеклом Магомет видел отражение этого немца — молодого, румяного, одетого в новенький суконный мундир. На ногах солдата были добротные башмаки с шипами.

Второй немец, тот, что сидел к ним спиной, был старше. Он о чем-то быстро говорил с шофером, и при каждом слове острый кадык на его гладко выбритой шее вздергивался и опускался, вздергивался и опускался.

Достав из нагрудного кармана сигареты, он обернулся к Магомету и протянул ему пачку:

— Курите, пожалуйста...

Он удивительно чисто говорил по-русски, Магомет заметил это еще тогда, когда майор Попп передавал через него свое «напутственное слово».

— Я не курю.

— О, конечно! — словно обрадовался немолодой солдат, — Альпинист не должен курить, а ведь вы, как я слышал, хоть и молоды, но достигли в альпинизме удивительных успехов?

Ему явно хотелось поболтать о том, о сем, чтобы как-то скоротать время, и, не дожидаясь от Магомета реакции на свои слова, он продолжал:

— Мы уважаем опытных скалолазов. У «Эдельвейса» есть настоящие альпинисты — это нечто вроде сверхчеловеков! — И он немного посмеялся, развеселившись от собственного красноречия.

— Человеками бы вам остаться, а вы еще и о сверхчеловеках думаете, — словно обращаясь к самому себе, процедил Магомет.

— Простите, не понял, — переспросил немолодой немец.

Но Магомет не стал повторять. Он понял, что должен молчать, только молчать, как бы ни вызывал его на разговор этот болтливый немец.

«Скоро от вашей дивизии «Эдельвейс» ножки да рожки останутся, — мысленно отвечал он своему попутчику. — Вы будете разбиты!..»

А тот, будто расслышав то, что не было сказано, продолжал:

— «Эдельвейс» не знает поражений! У «Эдельвейса» бывают победы потруднее и полегче, но это всегда победы! Только победы!

Магомет молчал. Умолкли и его попутчики, только тот, что сидел впереди, что-то тихо лепетал по поводу красоты природы, величия гор и сказочной белизны снега. При этом он почему-то горестно покачивал головой, будто прощался со всем этим чужим, не принадлежащим ему великолепием.

...Два вражеских альпиниста поднимаются вслед за Магометом. Вот они уже достигли Орлиного гнезда, полчаса отдохнули, после чего старший эдельвейсовец вручил Магомету завернутый в плотную бумагу немецкий флаг. Складной металлический флагшток он заткнул за пояс куртки Магомета и сказал — просто, будто речь шла о чем-то вполне привычном:

— Ну, ни пуха ни пера...

Отсюда Магомет уже должен был подниматься один.

Едва расставшись со своими спутниками, он вдруг ощутил необычайное облегчение. Словно двумя тяжелыми камнями они тянули его вниз, в пропасть, а теперь вот он остался со свой горой с глазу на глаз.

Он верил, что Кинжал не подведет его, не подставит ему под ноги «ложный» камень, который тут же обвалится. Нет, на него можно положиться. Только бы хватило сил, только бы не рухнуть по дороге. Такой усталости Магомет не испытывал еще ни разу в жизни. Но если перед человеком — всего один путь, значит, надо его пройти.

С жадностью вдыхал Магомет знакомый запах вершин, стараясь не замечать ни того, что пальцы рук стали почти бесчувственными, а ноги словно налиты расплавленным свинцом. Нет-нет, это только так кажется, он должен совладать с собой, у него хватит сил, потому что от этого зависит его победа. Та единственная победа, которую ему дано одержать.

Вершина приближалась медленно, слишком медленно, это только кажется, что она — рядом. Сколько уж раз так казалось! Но прошло еще полчаса, еще час, и вот уже она открылась, вся залитая лучами близкого солнца. Теперь можно перевести дух, можно немного задержаться и отбить этот выступ, мешающий подъему.

Магомет остановился и впервые за все время огляделся по сторонам.

В немом восхищении пристально смотрели на него высокие горы. И ветер словно притих, удивленный появлением человека, и черная лента реки на миг приостановила свой извечный бег... Нет, все это только кажется! Ничему и никому нет до него дела, и сто́ит сделать всего лишь один неверный шаг, как он полетит вниз, разбиваясь по пути о бесконечные каменные ребра. Но уж зато там, внизу, он ничего не будет чувствовать. Ни-че-го!.. Как это просто! Впрочем, смерть, вероятно, всегда проста. Прекрасна в своей сложности только одна жизнь. Почему лишь сейчас, оставшись наедине с этим белым миром безмолвия, он так ясно почувствовал, до чего же она нужна ему, жизнь, с ее любовью и ненавистью, с поражениями и победами, со слезами матери и робкими улыбками Нафисат?..

Густой туман плыл над ущельем, похожий на многоводную холодную реку в разливе. Замечал ли он это раньше? Нет, никогда! Все, что он видит сейчас, — все впервые: и синева неба, и серебряная гряда хребта, и свинцовая змея горного потока, прорезающего белый саван ущелья, где-то там, внизу.

От плотной, слитной толщи тумана вдруг оторвался острый клин и, затягивая ближние утесы, поплыл кверху, к небу. Магомет проводил его долгим взглядом.

«Сжалься надо мной, Кинжал, — сам того не замечая, мысленно говорил Магомет, — я — не враг, я — друг твой, горец, так помоги мне сберечь остаток сил, чтобы достичь твоей вершины. Один только я знаю, как крут твой нрав, но я никогда не боялся тебя, я тебя приручил, Кинжал, помоги мне дойти до цели...»

Онемевшие губы его слегка шевелились в этой беззвучной мольбе.

Услышал ли ее камень?

...Еще совсем немного — и Магомет ступит на вершину Кинжала. Еще совсем, совсем немного...

Удивительная радость высоты охватила его. Что может сравниться с этой радостью приближения к вершине, какое другое чувство? Сколько уж раз испытал он его, и каждый раз по-новому, как что-то еще не изведанное. И там, на самом верху, силы возвращались к нему, — какие-то неизбывные новые силы, и с жадностью от вдыхал сладкий воздух высот.

И вот они снова встретились — он и вершина горы Кинжал. Немая, гордая вершина. Встретились в третий раз в жизни.

Магомет отер со лба пот, огляделся вокруг. Под ним дыбились и сияли нетронутыми снегами давно знакомые, с детства знакомые горы. Казалось, они подпирают собою синий купол неба, и нет им конца, и весь мир состоит из этих красивых белых великанов, и никогда уже он, Магомет, не покинет их, потому что некуда ему теперь податься: внизу враг!

А с Орлиного гнезда, где он оставил своих провожатых, в упор на него глядели дула автомата и винтовки, как два глаза, в которых нельзя прочитать ничего, кроме смерти. Он видел эти две зловещие точки, они словно гипнотизировали его, притягивали холодом своего металла и напоминали: выбирай, смерть или жизнь? Ну, выбирай!

Но он давно уже выбрал.

«Нет, — думал он, и ощущение победы кружило ему голову. — Нет, напрасно вы задираете свои головы в шапочках с эдельвейсами — вам сюда не подняться! И если вы все еще надеетесь увидеть над Кинжал-горой свой флаг с паучьей свастикой, — этому не бывать!»

Он сам испугался своего громкого смеха, неожиданного, радостного смеха, звонко раскатившегося в горах. Чему он радовался?

Победе!

— Я победил вас! — крикнул он, сам не узнавая своего голоса. — Я обманул вас! Вот он, ваш флаг, смотрите, ловите его, — ну! Ловите же эти грязные тряпки!..

В исступлении он с треском рвал фашистский флаг и швырял вниз лоскуты, которые, как подбитые птицы, цеплялись за острые выступы скал и там замирали, поверженные. И, швырнув последний клочок, Магомет бросил ему вдогонку металлический флагшток, застучавший по камням.

Выстрелы эхом отозвались в горах.

Пуля вонзилась в грудь, и горячая кровь тяжело поползла по заснеженным камням вершины.

— Ах, проклятье, как рано! — прошептал Магомет. — Я сделал все, что мог, но так хотелось бы пожить еще хоть самую малость, хоть одним-бы глазом увидеть победу...

Собрав остаток сил, Магомет прополз несколько шагов до самой высокой точки Кинжала, и тут заметил в узкой расщелине, на расстоянии всего лишь вытянутой руки, белый цветок. Он цвел вопреки высоте, вопреки ветрам и морозам, он пробился сквозь этот черный ледяной покров и бархатными своими лепестками тянулся к солнцу.

Магомет коснулся цветка пальцами. Да, это был живой цветок. Значит, легенда о нем — не выдумка, и, значит, существует на свете и великая любовь, и великая верность...

Дальние раскаты грома приближались откуда-то со стороны перевала и набирали силу. В этом грохоте Магомету слышался голос неотвратимо надвигающегося возмездия. И, лежа на спине, уже не в силах ни встать, ни пошевельнуться, захлебываясь собственной кровью, он до последнего мгновения вслушивался в этот грозный победный грохот.

ЭПИЛОГ

Со всех сторон окружено горами древнее село Состар. Ему, быть может, столько же лет, сколько и этим вершинам, среди которых самая неприступная и величественная — вершина горы Кинжал. В гордом одиночестве сияет она где-то над облаками, и даже когда пушистое снежное покрывало затягивает окрестные хребты, Кинжал-гора не затуманивается, не блекнет. Жестокие зимние вьюги беспомощны перед нею, беспомощен и сжигающий сочную зелень летний зной. Мрачным краскам ее склонов и лунной белизне купола, кажется, всё нипочем. И ни один старожил не помнит, что хоть однажды на крутых ржавых боках Кинжала задержался снег. Облака — и те, словно боясь ободрать о каменную громаду свои нежные края, стараются проплыть мимо. И стоит эта черно-багровая гора, как сказочный пастух-великан, охраняющий в своей мрачной бурке белогривый табун окрестных гор. Даже ураган не в силах распахнуть полы этой тяжелой бурки. А недоступная вершина Кинжала теряется где-то в глубокой синеве неба.

Неподалеку проходит широкая дорога. Она ведет к перевалу, ответвляясь узенькой тропой, бегущей к самому подножью горы. И там путник увидит отгороженный чугунной решеткой треугольный обелиск с красной звездой наверху, — обелиск молодому балкарцу, героически погибшему на вершине Кинжала в одну из грозных зим Великой Отечественной войны. Ребята из близлежащих сел часто приходят сюда, проводят здесь пионерские сборы, приносят цветы, следят за тем, чтобы ограда всегда была свежевыкрашенной, а звезда над обелиском сверкала. Здесь же обычно останавливаются и альпинисты перед тем, как начать восхождение на гору. Они раскладывают костры и поют песни о мужестве, о стойкости тех, кто вступил в неравный бой за высоту с самим небом, кто сумел приблизиться к нему ближе, чем все другие, и ближе, чем все другие, видел сияние слепящего горного солнца.

Примечания

1

Бийче — жена.

2

Тюрк — Турция.

3

Жырна — блюдо из вареной кукурузы, которое готовили в честь появления у ребенка первых зубов.

4

Тулпар — здесь: здоровяк, крепыш.

5

Той — свадьба.

6

Сыбызгы́ — свисток.

7

Вроде «о, боже».

8

Хурджун — переметная сума.

9

Айран — молочный напиток специального приготовления.

10

Хычины — пшеничные лепешки с мясом или сыром.

11

Ныгыш — место, где мужчины собираются и беседуют в свободные часы.

12

Кош — легкая постройка на пастбище.

13

Бий — князь.

14

Поговорка, означающая поражение, постигшее человека в самый последний момент какого-то удачного дела.

15

Гырджин — кукурузная лепешка, испеченная в горячей золе.

16

Курманлык — праздничное угощение в честь радостного события.

17

Алим — ученый.

18

Шым — толстый высокий носок ручной вязки из овечьей шерсти.

Content

Эльдар Гуртуев
ПОХВАЛА ДОБРОДЕТЕЛИ

РАССКАЗЫ

День рождения Перевод М. Эльберда

Первая роль Перевод Л. Лиходеева

Застенчивая Аслижан Перевод автора

Мост Герюгова Перевод Л. Лиходеева

Гармонистка Марзият Перевод Л. Лиходеева

Рассказ про старого осла Перевод В. Кузьмина

Огни долины ветров Перевод Л. Лиходеева

ЮМОРИСТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ

Собака для Заурбека Перевод М. Эльберда

Письмо Зекерьи сыну-солдату Перевод М. Эльберда

Тот роковой вопрос Перевод М. Эльберда

Злой попутчик Перевод М. Эльберда

Год медовый Перевод М. Эльберда

Цена топора Перевод Ю. Егина

Без позвоночника Перевод Л. Лиходеева

В гостях у ангелов Перевод Ю. Егина

«Как сердце подскажет...» Перевод М. Эльберда

Проводы Перевод М. Эльберда

Хабиль и доктор Перевод Л. Лиходеева

Похвала добродетели. Юмористический рассказ в десяти частях Перевод М. Эльберда

Приключения Хаджи-Абрека Перевод М. Эльберда

Брак по-герпегежски Перевод В. Кузьмина

Поединок Перевод М. Эльберда

Не бойтесь роботов! Перевод Ю. Егина

Вирус инкогнитус Перевод М. Эльберда

Сладкие дни Доммая Перевод М. Эльберда

Дар бесценный Татуки Перевод М. Эльберда

ПОВЕСТИ

За порогом — утро раннее Перевод М. Эльберда

И ВНОВЬ — НАД ОБЛАКАМИ

ПЕРВЫЙ И ТАКОЙ ДОЛГИЙ ДЕНЬ

ПРО АНАБИОЗ. И ПРО СОВЕСТЬ ТОЖЕ

ВСТРЕЧА С «УСТАЛЫМ» ИНОСТРАНЦЕМ

ЗНАКОМСТВО С ПРОДАВЩИЦЕЙ ЧЕРНЫХ СЛИВ

ПРО СТАРОГО УЗЕИРА

«Я ПОМНЮ ЧУДНОЕ МГНОВЕНЬЕ»

НУ И ДЕНЕК!

СЛУЧАЙ НА КАРЬЕРЕ

«И ЗВЕЗДА С ЗВЕЗДОЮ ГОВОРИТ»

КАК ВАЖНО «ВОВРЕМЯ УЙТИ»

«МОЕ ГНЕЗДО, ВНОВЬ ПРЕД ТОБОЙ СТОЮ»

ЗНАКОМСТВО С БУДУЩИМ РОДСТВЕННИКОМ

«В КАЖДОМ ДЖИГИТЕ ВОИН СИДИТ»

«БЫТЬ ТАНКИСТОМ, БРАТ, НЕПРОСТО»

«ЛИШЬ ТОЛЬКО ПО ВАС СКУЧАЮ...»

МОЛОДЕЦ, СЕРЖАНТ ДАДАШЕВ!

«О ЧЕМ ГРУСТИШЬ, ДЕВЧОНКА?»

ТРУДНЫЙ, ОЧЕНЬ ТРУДНЫЙ РАЗГОВОР

ЗА ПОРОГОМ — УТРО РАННЕЕ

«И ВОТ ОПЯТЬ ЯВИЛАСЬ ТЫ...»

Альпийская повесть Перевод М. Тучиной

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ЭПИЛОГ

Примечания