И. А КРЫВЕЛЕВ

ГАБРИЭЛЬ-САТАНОБОРЕЦ

Хроника времен папы Льва XIII

© Издательство «Советская Россия» 1978 г.

1

В начале 1879 года молодой марсельский журналист Габриэль Антуан Жоган-Пажес приехал в Париж, где и поселился. О первых двадцати пяти годах его жизни известно не очень много. Родился в семье небогатого служащего, учился у иезуитов. Вырос атеистом, во всяком случае антиклерикалом, притом непримиримым и воинствующим. Рано начал писать и скоро почувствовал, что это его призвание. Работал легко и быстро, был необычайно плодовит. Колебался первые годы между разными жанрами: репортерствовал в газетах, писал одноактные комедии-бурлески; выпустил и повесть под заглавием «В летнюю жару». Избрал себе псевдоним — Лео Таксиль, которым пользовался и в дальнейшем. Похоже на то, что еще в Марселе его волновали антиклерикальные и антирелигиозные проблемы: в первые же годы жизни в Париже он так много напечатал на эти темы, что, вероятно, немало было ранее написано им еще на родине.

В Париже Таксиль застал благоприятную атмосферу для развития своей антиклерикальной литературной деятельности. Существовала специальная организация, ставившая своей задачей борьбу против засилия церкви в политической и культурной жизни, — Парижская ассоциация свободомыслящих. Издавались газеты, журналы и книги соответствующего направления. Шла живая, реальная борьба между католической церковью, ее многочисленными и мощными кадрами духовенства, теологической профессурой, клерикально-политическими объединениями и органами прессы, с одной стороны, и передовыми кругами антиклерикальной интеллигенции, рабочими организациями, либерально-буржуазными политическими партиями — с другой. Таксиль попал в обстановку, где его ненависть к церкви и религии могла найти свой выход и выражение в книгах, которые было значительно легче публиковать, чем в Марселе, и которые быстро находили не только издателей, но и покупателей. Не удивительно, что в первые же годы жизни в Париже Таксиль выпустил ряд объемистых трудов.

Все они были обращены против религии и церкви. Уже в 1879 году вышел трехтомник «Священный вертеп». В первой части подвергалась беспощадному разгрому догматическая система христианства (особенно в его католическом варианте). В лучших традициях Вольтера и энциклопедистов раскрывалась бессмысленность основ христианского учения — первородный грех и его искупление, рай и ад, бесы и ангелы, римский папа как наместник бога на земле. Затем автор развертывал широкую панораму истории католической церкви. Из иезуитской коллегии Таксиль вынес отличную теологическую и историческую подготовку, дававшую ему возможность свободно ориентироваться в тех вопросах, которые церковники считали своей монополией. Грубовато и местами фривольно автор воспроизводил жизнеописания пап с древности до его времени. Возникала потрясающая галерея «преемников апостола Петра», «заместителей Христа» — убийц и развратников, стяжателей, грабителей, кровосмесителей, гомосексуалистов, носителей всех мыслимых и известных людям пороков.

Вслед за этим первым выстрелом последовала целая очередь столь же беспощадных ударов. Одни заглавия таксилевских книг периода с 1879 по 1885 год достаточно красноречиво говорят об их направленности и накале: «Долой скуфью!», «Священные глупости, или Критическое обозрение суеверий», «Охота на ворон» (под воронами, конечно, подразумевается духовенство), «Мы бьем (fuettons — хлещем. — И. К.) этих старых проходимцев» (опять-таки имеются в виду попы), «Тайные любовные приключения Пия IX», «Исповедь и исповедники», «Преступления современного высшего духовенства. Развратитель Лев XIII и пять миллионов каноников», «Религиозное жульничество», «Забавная Библия для больших и маленьких детей», «У позорного столба истории. Борджиа, история семьи чудовищ», «Жизнь непогрешимого старца», «Жизнь Иисуса» (фактически продолжение «Забавной Библии») и т. д.

Далеко не все в перечисленных нами работах Таксиля представляет собой большую научную и литературную ценность. Есть там и некоторая коробящая читателя развязность, есть элементы чрезмерного эротизма. Притом центр тяжести критики Таксиля лежал больше в плоскости антицерковной, в собственном смысле этого слова антиклерикальной, чем антирелигиозной. И все же его деятельность причиняла церкви большие неприятности. Выход каждой новой книги Таксиля заставлял церковников конфузливо поеживаться. Дело осложнялось тем, что противник был блестяще одарен в литературном отношении и, в частности, великолепно владел оружием иронии и сарказма. Отражать таксилевские атаки церковникам фактически было нечем, оставалось лишь отмалчиваться и прибегать к средствам косвенного давления на самого Таксиля. Им удалось добиться, например, что за книгу о любовных похождениях папы Пия IX автору пришлось уплатить солидный штраф в 65 000 франков.

Пытались выискивать темные пятна на личности и поведении Таксиля с тем, чтобы скомпрометировать его в печати. Но это было не так легко. Габриэль Пажес не был ни кутилой, ни развратником. Вскоре по приезде в Париж он женился на скромной учительнице и жил с ней в полном согласии; детей у них не было. Когда у Жаннеты оставалось свободное время от школьных дел и домашних хозяйственных забот, она помогала мужу: следила за прессой и коллекционировала нужные газетные вырезки, вычитывала готовые рукописи.

Жизнь Таксиля шла в неуемной целеустремленной работе. Казалось, что он взял именно на себя решение задачи, поставленной в свое время Вольтером: раздавить гадину-церковь!

И вдруг…

2

Была ранняя парижская весна 1885 года. По аллеям бульвара гуляли и дружески беседовали Габриэль Жоган-Пажес и патер Анри Бергонье. Первый был сравнительно молод, силен, хотя и склонен к полноте, горяч и шумлив, второй — сухощавый и немощный старик, хладнокровный и иронично сдержанный. О взглядах и убеждениях первого мы уже кое-что знаем. Что же касается второго… Трудно сказать, каковы были его действительные взгляды, но по роду своих занятий он по меньшей мере официально был достаточно благочестив. Все остальные различия определялись в значительной степени разницей в возрасте.

В начале беседа шла как обычно, по общепринятому ритуалу: взаимное ознакомление с состоянием здоровья и самочувствием, обмен мнениями о погоде и о том, что весна — лучшее время года, последние политические новости. Затем неизбежно дело подошло к теме, больше всего занимавшей собеседников и обычно вызывавшей у них резкие разногласия, — христианство, церковь, папа Лев XIII, священное писание. Но Таксиль, всегда такой бескомпромиссный и яростный, сегодня вел себя как-то странно тихо.

Кюре сказал:

— Как вы знаете, мосье Габриэль, я отдаю должное остроумию и темпераментности ваших сочинений, хотя они и направлены против той религии, служителем которой я имею честь состоять. Но скажите мне, пожалуйста, как вы могли пойти на то, чтобы объединить в одном лице такие безусловно различные евангельские персонажи, как Мария Магдалина и Мария, сестра Лазаря?! Я не могу допустить, что вы это сделали по незнанию, ибо ни один гимназист третьего класса не совершит такой ошибки, а ваше великолепное знание священного писания всем известно. Неужели вы это сделали для того, чтобы иметь возможность заставить Иисуса игриво называть сестру Лазаря Магдалинкой?

Для патера было в высшей степени неожиданно услышать от неистового памфлетиста ответ, произнесенный тихо и сокрушенно:

— Отец мой, я признаю, что не должен был так писать.

Патер долго и с интересом разглядывал собеседника; тот молчал, углубленный в собственные мысли. Наконец, последовала реплика, явно рассчитанная на поощрение к более откровенным высказываниям:

— Дорогой мой, если вы считаете отождествление двух Марий единственным вашим деянием, заслуживающим раскаяния и покаяния, то боюсь, что вам все-таки не избежать геенны…

Пажес не поддержал шутливого тона кюре и задумчиво сказал:

— Дело, отец мой, серьезней, чем вам представляется…

После длительной паузы Пажес продолжал:

— Мы не виделись с вами около полугода, и это время оказалось для меня очень важным.

— У вас были важные события? Неприятные переживания? Или, может быть, наоборот, особо приятные?

— Событий сколько-нибудь важных не было. Если не считать внутренних событий… Вы сказали — переживания… Да, они были. Я просто много размышлял. И многое в моих взглядах не выдержало этих размышлений. Смею сказать, что сыграли известную роль и наши беседы…

— Наши?

— Да, разговоры, которые мы вели с вами неоднократно. Ваша аргументация все же в какой-то мере разъедала мой скепсис…

Патер был ошеломлен. Обычная сдержанность покинула его, и он чуть ли не во весь голос закричал:

— Вы хотите сказать, Пажес, что вы перестали быть атеистом и врагом церкви?!

Тот оглянулся по сторонам. На них уже стали обращать внимание. И ответил:

— Я не могу еще этого утверждать с полной определенностью… Но, пожалуй, я к этому близок. Позвольте мне прийти к вам для обстоятельной беседы.

Условились о дне и часе.

3

Патер Бергонье не был фанатиком. Он исправно и с удовольствием нес службу вот уже больше сорока лет. У него был приятный голос, и прихожане посещали его мессы не только по привычке, но и для того, чтобы послушать своего кюре. Иногда он произносил проповеди, умеренно благочестивые и учтивые в отношении к богу и деве Марии, причем отнюдь не злоупотреблял угрозами адских мук и не запугивал кознями Сатаны и его земных служителей. Таким же терпимым он был и на исповеди, не копался особенно в прегрешениях людей и быстро давал отпущение.

Что касается веры в высочайшие истины христианства, то он считал это своим личным делом. Папские энциклики и аллокуции читал с интересом, как и распоряжения по епархии. Занимался этим вечерами, после ужина, уютно устроившись в кресле у лампы с зеленым абажуром, когда экономка Тереза уходила на покой после дневных трудов. Нередко при чтении тонкие губы кюре подергивала усмешка, а иногда он давал даже волю более явному выражению своих эмоций и разражался дребезжащим старческим хохотком. Потом наступала очередь литературы иного порядка. Вольтер и Толанд, Болингброк и Дидро занимали постоянное место на рабочем столе патера. Он изучал их с несколько большим интересом, чем распоряжения по епархии, что можно объяснить лишь понятным стремлением служителя церкви наилучшим образом вникнуть в намерения и аргументацию ее лютых противников, чтобы во всеоружии, если это понадобится, ополчиться против них. И иногда чтение этих писаний сопровождалось весьма громким смехом кюре, причем не всегда в этом смехе можно было уловить явно выраженное осуждение.

…К четвертому часу утра они еще не успели уладить свои разногласия по таким вопросам, как непорочное зачатие Марии и ее телесное вознесение, непогрешимость папы, и ряду других. Споры шли жаркие, чему в немалой степени способствовали две с половиной выпитых бутылки мадеры (кюре не любил французских вин). Наблюдатель со стороны мог бы удивиться тому, что служитель церкви высказывает совершенно вольнодумные взгляды, опираясь на Вольтера и прочих отъявленных безбожников, а известный враг религии и церкви опровергает их, пользуясь арсеналом писаний отцов церкви и определений вселенских соборов, а также документами святого престола. Это было бы, впрочем, нетрудно истолковать так, что кюре испытывает прочность убеждений своего собеседника, ставшего наконец на единственно спасительный путь христианства, притом в единственно истинной его римско-католической разновидности. А он действительно встал на этот путь.

Когда в восьмом часу утра экономка Тереза вошла в комнату, кюре безмятежно спал в своем глубоком вольтеровском кресле, Пажес громоподобно храпел, развалившись на диване, а в воздухе буквально висел дым от выкуренных сигар и пахло отнюдь не богословско-философскими запахами. Она принялась убирать со стола, демонстративно гремя посудой и передвигаемыми стульями, но мужчины никак не просыпались. Наконец, ей удалось их разбудить, и историческая ночь кончилась.

Через день патера вызвали к епископу Граши.

Сравнительно молодой, болезненного вида прелат встретил его сурово. Наскоро свершив обряд благословения, он тут же приступил к делу:

— Отец Бергонье, чем вы можете объяснить слухи о вашей до неприличия странной близости с известным врагом церкви и христианства, скрывающимся под псевдонимом Лео Таксиля?

Последовал кроткий, тихим голосом произнесенный ответ:

— Только тем, монсеньор, что я действительно дружески встречаюсь с этим человеком.

Епископ превратился в соляной столп. Священник терпеливо дождался, когда тот будет в состоянии обрушить на него всю бурю своей ярости. Наконец, она разразилась. Не все слова, вылетавшие из уст высокопреосвященного, можно было разобрать, ибо многие из них проскакивали с невероятной скоростью, но общий смысл поддавался уразумению примерно в таком виде:

— Вы осмеливаетесь говорить это без малейших признаков раскаяния? Очевидно, вы вместе с этим сатанинским отродьем разрабатываете планы его гнусных нападок на святую церковь, может быть, вы даже участвуете в сочинении его мерзких пасквилей! Я должен буду устранить вас от церковнослужения, я должен буду возбудить ходатайство о лишении вас сана… Я… я… Вы… вы…

Когда монсеньор в какой-то мере иссяк, патер смиренно произнес:

— Если мне будет позволено вашим высокопреосвященством объяснить свои действия…

— Я приму от вас, — кричал епископ, — не объяснение, а категорическое и торжественное обещание порвать всякие отношения с богоотступником и агентом Сатаны!

— Если мне будет позволено… — робко вставлял патер.

Его высокопреосвященство устал. Епископ махнул рукой и, закрыв глаза, приказал:

— Говорите. Оправдывайтесь.

Патер заговорил:

— Моя первая встреча с господином Пажесом была случайной. Лишь через час беседы я узнал, с кем имею дело. Но за этот час я сделал некоторые интересные психологические наблюдения, которые побудили меня по-особому посмотреть на положение. Ваше высокопреосвященство, я подумал, что, может быть, мне, недостойному, с моими слабыми силами, доверено господом нашим совершить деяние, которое будет на пользу церкви.

— И вы льстили себя надеждой, что ваших миссионерских качеств хватит для обращения такого закоренелого богохульника… Жаль, дорогой патер, что вы родились немного поздно, иначе вы взялись бы обратить Вольтера и Марешаля. Поразительное самомнение!

Наступило долгое молчание. Епископ уже готовился завершить беседу категорическим приказанием прекратить всякие отношения с Пажесом. Но патер явно не собирался уходить. К своему удивлению, епископ вдруг увидел в его глазах затаенную ехидную радость. Вызванный для разноса и, может быть, для изгнания из церкви, рядовой священник осмеливается держаться независимо и даже, пожалуй, нагло… И вот он подозрительно смиренно заговорил:

— Ваше высокопреосвященство, я черпал свои надежды на успех в психологическом расчете. Таксиль, то бишь Пажес, представился мне субъектом ярко выраженного сангвинического темперамента, страстным и легко увлекающимся. Такие люди без оглядки бросаются из крайности в крайность и, совершив полный поворот вокруг самих себя, начинают с пылким энтузиазмом сжигать то, чему поклонялись, и поклоняться тому, что совсем недавно сжигали. Мои многочасовые споры с Пажесом показали мне, что он начинает колебаться в своих прежних антихристианских убеждениях.

— И далеко он зашел в этих колебаниях? — с иронией спросил епископ.

— Да, да, далеко, монсеньор!

Теперь уже голос кюре звучал твердо и торжествующе. Епископ стал с интересом приглядываться к своему собеседнику. А тот произнес медленно и торжественно:

— …Несколько дней тому назад мы провели за беседой и в спорах целую ночь. Оказалось, что господин Пажес окончательно разуверился в истинности материализма и атеизма, что он полностью признает великие истины христианства.

— Признает? Про себя и в беседе за бутылкой бургундского?

— Нет, монсеньор…

Мелькнула озорная мысль поправить — не бургундского, а мадеры, — но кюре сдержался:

— …Не про себя, а публично, в печати. Вот текст заявления, которое он передал мне с правом обнародовать его где угодно и любое количество раз.

Епископ пробежал глазами заявление и спросил:

— Подпись его? Не откажется он потом, не скажет, что подпись подделана?

Кюре опешил и озадаченно молчал. Епископ властно приказывал:

— Не вздумайте сами передавать это письмо куда бы то ни было. Пусть этот проходимец разносит или рассылает по редакциям газет свое отречение от дьявола. Пусть выступает с публичными речами, пусть пишет книги столь же бойким, надо отдать ему должное, пером, каким он писал свои пасквили против бога! Передайте ему это. А вы, Бергонье, не упускаете из виду возможность того, что он просто водит вас за нос? Вспомните наставление: будьте просты, как голуби, но и мудры, как змеи! И не забывайте: вас ждут награды от пресвятой церкви, вас ждет ее милость и благодарность, если дело развернется к вящей славе божией, но плохо будет, если вы окажетесь в руках этого человека орудием, с помощью которого он замышляет какие-нибудь козни против церкви…

Через несколько дней газетчики оглашали улицы Парижа интригующими выкриками: «Атеист Таксиль раскаялся и обратился к христианству», «Безбожник на коленях перед церковью», «Декларация бывшего атеиста». Газеты расхватывались; их выпускали дополнительными тиражами. Таксиль стал еще более известен, чем был тогда, когда публиковал свои антицерковные памфлеты.

Теперь Пажес пользовался мудрым и благочестивым руководством церкви в лице человека, уполномоченного на то самим епископом. Правда, иногда патер Бергонье вел себя немного странно: как-то иронически покашливал и неопределенно улыбался. Однажды Пажес не выдержал и прямо спросил:

— Отец мой, вы, кажется, иронизируете над объектами веры? А в самом деле, так ли уж твердо вы веруете?

И получил ответ:

— Сын мой, не так важно, во что веровать, как то, что делать.

— А говорить, а писать?

— Все это относится к делам…

Кюре, однако, не особенно заботился о руководстве делами своего подопечного, он больше посмеивался и с интересом выжидал, что тот будет предпринимать.

А темным зимним утром экономка Тереза, войдя в спальню своего повелителя с обычной чашкой кофе, увидела, что тот сидит в своем любимом вольтеровском кресле в какой-то неестественной позе. Оказалось, что он мертв. На иссохших от старости губах застыла грустно-ироническая усмешка. Том Вольтера, лежавший на столе, был раскрыт, как установили пришедшие клирики, на чрезвычайно богохульном месте. Это, конечно, не помешало тому, что церковь с большим почетом хоронила своего верного сына и деятеля.

Вскоре Пажес обрел несравненно более авторитетное и высокопоставленное духовное руководство. Его пригласил к себе сам папский нунций в Париже ди Ренци. Принял он его в присутствии епископа Граши.

4

…Нунций был в высочайшей степени обходителен и любезен. Рядом с сурово насупившимся епископом он выглядел воплощением доброты и благожелательности. Пажес долго и подробно рассказывал о тернистом пути своих заблуждений и духовных поисков, о своем окончательном прозрении, о готовности всеми слабыми силами своими служить Христу и его церкви. Потом заговорил монсеньор нунций, и голос его постепенно наливался металлом, а маленькие черные глазки становились пронизывающими и даже угрожающими.

— Сын мой, — сказал нунций, — господь наш всемилосерд и прощает не до семи, а до семижды семидесяти раз. Ваши грехи — очень тяжелые, вы это сами хорошо понимаете, — вам может отпустить после таинства исповеди любой приходский кюре. Но ведь это не все, что занимает нас, — я имею в виду и церковь, и вас персонально. Если ваше раскаяние действительно так глубоко, как можно понять из вашего великолепного пылкого монолога, то вы, вероятно, хотели бы приложить все усилия к тому, чтобы не только возместить ущерб, причиненный вами церкви и делу божиему, но и сделать все возможное, чтобы приумножить ее духовное богатство, привести к ней не только отпавших, но и новых овец божиих, чтобы нанести разящие удары ее противникам. Вы уже, надеюсь, задумывались над тем, как вы будете работать на этом поприще?

— Да, монсеньор, конечно. Я счастлив констатировать, что мои размышления идут в том самом направлении, которое вы сейчас так отчетливо и проникновенно охарактеризовали. Из программы, вами начертанной, мне посильна только одна ее сторона: битва с врагами церкви. Ибо после того, что вложили в духовную сокровищницу церкви такие гиганты учености и святости, как отцы первых веков христианства, как великие схоласты средневековья, как занимавшие в разное время апостольский престол первосвященники церкви и занимающий его сейчас святейший Лев XIII, я не могу надеяться своими слабыми силами внести в эту сокровищницу что-нибудь, заслуживающее внимания. Но отстаивать ее тем, чтобы наносить удары врагам церкви, чтобы биться с ними без страха и устали, — об этом я думаю и мечтаю.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду масонов, синагогу Сатаны, как метко названо это скопище служителей нечестия в одной из энциклик святейшего папы Пия IX. Я состоял в масонской ложе и осведомлен, так сказать, изнутри о механизме их злодеяний.

— Насколько мне известно, вы были в масонах три месяца? — это подал голос епископ Граши.

— Да, монсеньор, три месяца, и этого времени оказалось достаточно, чтобы понять всю гибельность для души человеческой пребывания в этой организации, созданной и руководимой силами ада.

Вмешался нунций:

— Если я вас правильно понял, сын мой, вы хотели бы приступить к разработке темы, преподанной нам в прошлогодней энциклике святейшего отца нашего…

— Вы меня совершенно правильно поняли, ваше высокопреосвященство. Я уже начал писать книгу из серии «Разоблачение масонства». Первая книга будет называться «Братья трех точек».

Аудиенция закончилась в высшей степени сердечно. Нунций отечески облобызал Пажеса в обе щеки и благословил предстоящие ему великие труды на пользу церкви и христианства.

Когда новообращенный христианин вышел из кабинета, прелаты долго молча смотрели друг на друга: епископ — хмуро и насупившись, нунций — добродушно и ласково улыбаясь. Заговорил второй.

— Вы чем-то недовольны, монсеньор? — спросил он и еще удобней расположился в своем глубочайшем кресле.

— Я был бы более чем доволен, ваше высокопреосвященство, — ответил епископ, — если бы был уверен в том, что здесь не кроется какая-нибудь очень коварная в отношении церкви затея…

— Друг мой, — сказал нунций ди Ренци, и его маленькие веселые глазки, тонувшие в багрово-румяных щеках, глянули напряженно и пронизывающе, — ваши опасения, может быть, имеют под собой известные основания. Но сделаем поправку на некоторые особенности вашей блестящей личности, которую, как вы знаете, я очень высоко ставлю…

…И нунций опять засиял всеми своими улыбками, давая понять, что все дальнейшее надо понимать как шутку.

— Я имею в виду состояние вашего пищеварения, дорогой мой друг, и особенно работу желчного пузыря. Мы не материалисты, но знаем, какое влияние на наше настроение и на восприятие происходящего господь в неизреченной мудрости своей предоставил сим презренным и низменным факторам. Но посмотрим на положение вашими глазами, дорогой монсеньор, а еще лучше — посторонним взглядом. Закоренелый враг бога и его церкви, масон и атеист раскаялся в своих заблуждениях и прегрешениях и принялся искупать свои тяжелые — очень тяжелые — грехи. В своих новых трудах, которые не замедлят появиться в печати, он обличает синагогу Сатаны в ее гнусной и отвратительной сущности, убедительно и остроумно (умеет он так — воздадим ему должное) опровергает атеизм и всяческое вольнодумство, славит нашу единоспасающую церковь. Сенсация! Сотни тысяч, миллионы читателей поражены и даже потрясены. Не кто-нибудь еще, а Лео Таксиль признал истинность и святость христианства и католицизма! Плохо для церкви?

— Но, ваше высокопреосвященство… — попытался вставить епископ.

— Понимаю ваши опасения, — властно прервал его нунций. — И даже частично разделяю их. Что же, послушаем другую сторону: вдруг через некоторое время — неделю, месяц, год, годы — Габриэль Антуан Жоган-Пажес объявляет в печати и в устных выступлениях, что он опять раскаялся, что он окончательно убедился в сложности религии и в истинности атеизма. Полагаю, что его позиция в такой ситуации будет выглядеть несравненно менее предпочтительной, чем позиция церкви. Вы, Пажес, скажет ему любой читатель его писаний, уподобляетесь флюгеру и способны поворачиваться куда ветер дует, у вас нет принципов и убеждений, может быть, завтра вы опять повернетесь вокруг собственной оси и перейдете в ислам или, например, в африканский фетишизм? Дорогой друг, станьте в положение Пажеса и попробуйте ответить на такую тираду.

Епископ улыбался, что не очень гармонировало с его изможденным (не постом, а язвой желудка) лицом. И ответил:

— Господа, вы напрасно упрекаете меня в неустойчивости взглядов и смене верований. Я был и остался свободомыслящим, атеистом, врагом всяческой, в том числе поповской, фантастики. Когда я столько-то недель, месяцев, лет тому назад выступил в роли кающегося блудного сына, признавшего, наконец, истинность христианства и католицизма, я намеренно и обдуманно обманывал церковь, я… простите меня, ваше высокопреосвященство, но роль надо играть до конца… я дурачил этих болванов в сутанах, и не помешала мне в этом непогрешимость церкви, не помешало Провидение. Весь вздор, который я говорил, эти ослы принимали всерьез и радовались, как дети. А теперь я вам сообщу, господа верующие и неверующие, некоторые новые подробности о поповских махинациях, которые мне удалось разведать в тех кругах, где меня с момента моего обращения принимали за своего…

Роли и позиции собеседников переменились: епископ ехидно посмеивался, сидя в кресле, а нунций озабоченно ходил по комнате, и живот его колыхался в такт неритмичной походке: прелат прихрамывал от стариковских болей в суставах ног. Потом он сел, долго в молчании думал с почти закрытыми глазами и ответил:

— Может быть, вы и правы, монсеньор. Но бог хранит свою церковь. Мы попытаемся извлечь из ситуации все, что можно. Полагаю, что его святейшество одобрит наши действия. Начнем с того, что заставим Пажеса наиболее ярко показать миру свою новую позицию. Вы пригласите его к себе и посоветуете отправиться в какой-нибудь монастырь, где в течение недели или десяти дней он проведет время в молитвенно-покаянных размышлениях и упражнениях и где он заодно будет самым подробным образом исповедоваться в грехах своих перед каким-нибудь умным, — понимаете, очень умным, — кюре; подберите такого, который по возможности вошел бы в его душу и разгадал бы в ней все сокрытое. Главное же — надо, чтобы все это громко и ярко освещала пресса, сообщения в наших церковных газетах будут перепечатываться и в других. А потом пусть бывшее чудовище атеизма начнет свои подвиги на поприще сокрушения своих прежних кумиров, и прежде всего масонства. Его святейшество одобрит и благословит все, что будет проповедовать великие идеи энциклики «Humanum».

— Мне остается, — сказал епископ, — только преклониться перед мудростью вашего высокопреосвященства, которая всегда приводила меня в благоговейное восхищение. Завтра же я начну действовать по вашим советам.

5

Целый месяц провел Таксиль в монастыре под Парижем, ведя абсолютно благочестивый образ жизни и предаваясь покаянным размышлениям. Три дня подряд почти непрерывно исповедовал его хитрейший иезуит Перноль, пытаясь установить степень серьезности намерений кающегося. Интересовало исповедника не то, искренне ли покаяние исповедуемого, действительно ли он сокрушается по поводу своих прегрешений, а совсем другое: тверд ли он в намерении связать свою судьбу с церковью и в дальнейшем последовательно служить ее интересам. Таксиль обнаруживал симптомы, полностью обнадеживавшие в этом отношении его духовника. Он «выкладывался» весь и каялся не только в невесомых движениях души, которые можно толковать и так, и этак, он признавался в реальных грехах — поступках, проступках и даже преступлениях. На исповедника все это особо сильного впечатления не производило. Он безоговорочно давал отпущение любого греха и все старался свести разговор с прошлого на будущее. Наконец, Таксиль покаялся в совершенном им убийстве, которое было, правда, лишь наполовину преднамеренным. В почти издевательском тоне он рассказывал исповеднику, что очень уж надоел ему собеседник своими благочестивыми увещеваниями, и, пока тот елейным голосом убеждал его прекратить свои богохульные выступления, ему, Таксилю, несколько раз приходило в голову ударить его по голове лежащим перед ним металлическим пресс-папье. И он, наконец, это сделал. Результат был непоправимым, ибо череп пострадавшего оказался размозженным, а убийце стоило потом больших трудов, дождавшись ночи, опустить зашитый в мешок труп с подвязанным тяжелым камнем на дно Сены. С любопытством и даже некоторым страхом взирал Таксиль на своего исповедника после того, как выложил перед ним свой выдуманный грех. Но тот скучающе посмотрел на кающегося и лишь спросил его:

— Надеюсь, сын мой, вы догадались обеспечить вдову убитого пожизненной рентой?

— Нет, святой отец, — вызывающе ответил Таксиль, — я не догадался.

— Это вам придется сделать, — наставительно сказал кюре, — если вы хотите избежать адских мук. Ну, а самый грех я уж, так и быть, отпущу вам…

Лео Таксиль

За три дня почти беспрерывной исповеди, предписанной епархиальным начальством, исповедник и кающийся смертельно надоели друг другу. Они уже сошли со стандартно исповедального тона, и самое было время кончать процедуру. Через несколько дней кюре на аудиенции у епископа говорил:

— Монсеньор, я не могу поручиться за абсолютную искренность как исповеди, так и христианского благочестия господина Жоган-Пажеса. В чем, мне кажется, можно не сомневаться, так это в том, что сей деятель поставит свое бойкое перо и свое известное имя на службу церкви.

— Не без выгоды для себя? — в раздумье как бы рассуждая сам с собой, произнес епископ.

— Полагаю, монсеньор, что вы совершенно правы и что для вящей славы божией церковь не должна отталкивать неожиданно вернувшегося к ней блудного сына…

Настроению и взглядам епископа высказанное иезуитом мнение соответствовало.

Домой Пажес вернулся через неделю. К этому времени в парижских, а затем и в провинциальных газетах промелькнули сообщения о том, что Лео Таксиль, автор многочисленных антирелигиозных и антиклерикальных книг и статей, испортивший столько крови духовенству, не щадивший в своих хлестких, местами даже хулиганских писаниях не только бога и Христа с богоматерью, но и самого римского папу, вернулся в лоно церкви. Рассказывали, что кающийся грешник пребывает в одном из отдаленных и пустынных монастырей с самым строгим режимом, круглые сутки распростертый ниц перед распятием, в слезах и молитвах. И строжайший пост! Друзья и знакомые Пажеса, знавшие, как он любит хорошо поесть и выпить, какой он мастер составлять и потреблять изысканнейшие меню, только покачивали головами с сокрушением и соболезнованием. Кое-кто, правда, вспоминал при этом о характере раскаявшегося грешника и робко высказывал предположение: нет ли, мол, здесь какого-нибудь bouffonerie, а то и просто mauvais ton. Оставалось ждать, что будет дальше. Товарищи же и союзники Таксиля по Ассоциации свободомыслящих были ошеломлены и обескуражены. Измена? Во имя чего?

Что касается образа жизни Пажеса в монастыре, то он освещался в печати и в курсировавших по городу слухах не совсем точно. Пост был вполне терпимый: вместе с аббатом и исповедником-иезуитом кающийся не без удовольствия пользовался плодами кухни, в которой подвизался брат-повар, в своем домонашеском бытии овладевший тайнами кулинарного мастерства в одном из лучших ресторанов Бордо. Вина монастырского погреба тоже были сносны, хотя гость и ожидал лучшего, а хозяин явно плохо разбирался в винах и самодовольно похваливал как раз наиболее посредственные сорта. В общем, однако, жить было бы можно, но ведь надо работать, и Жаннета там одна соскучилась!

В перерывах между трапезами с аббатом и приятными беседами с ним и исповедником, — теперь уж не исповедальными, а просто дружескими, — Пажес прогуливался по монастырскому саду, отдыхал на берегу пруда и обдумывал планы своих литературных атак. Против кого? Разумеется, против масонства. В беседе с нунцием ди Ренци Пажес выдал именно этот вексель. Надо же его оплачивать!

6

Скоро Пажес сидел уже в своей парижской квартире и с усердием, которого вполне заслуживало значение предпринятого им великого дела, с утра до вечера трудился. Его преданная и любящая, тихая и заботливая Жаннета была счастлива тем, что он дома и что она может периодически приносить ему чашку кофе, который он прихлебывает, быстро исписывая своим мелким и уверенным почерком лежащие перед ним стопки бумаги. Габриэль составлял для Жаннеты центр мироздания. И спокойней всего бывала она тогда, когда этот центр находился рядом и упорно, спешно работал; меньше гулял он с приятелями по бульварам и набережным, меньше навещал кафе и бистро.

В той войне, которую непрестанно вел Пажес — Таксиль, его наблюдательным пунктом был обычно ресторанчик на углу улицы Вожирар и бульвара Сен-Мишель. После трудового дня он отправлялся туда и занимал свой обычный столик, где проводил время за кофе, ужином и газетами, заодно утренними и вечерними. Это у него были и приемные часы: приходили друзья, просто приятели, единомышленники и соратники, противники и любопытствующие. Из-за этого столика раздавались возбужденные голоса собеседников и диспутантов, пламенных ораторов и скрипучих скептиков, слышались изъявления восторгов и проклятия, угрозы и патетическая декламация. Во всем хоре доминировал звонкий тенор Таксиля, проповедующего и хохочущего, сентиментального и издевающегося.

После приезда из монастыря Таксиль изменил свой распорядок. Как и раньше во времена, когда можно было ждать наплыва собеседников, он уходил фланировать по Елисейским полями Большим бульварам. Здесь найти его было, конечно, трудней. Но все же бывшие соратники по Ассоциации свободомыслящих врач Бержье и сотрудник «Le Frondeur» Карборан нашли его. Вот они идут вместе по широкому тротуару, оба выше его ростом, один — толстый, другой — худой, и, бурно жестикулируя, перебивая друг друга, убеждают его, опровергают, укоряют.

— Будем же хоть немного последовательны, — увещевает Пажеса Бержье. — Из газет мы знаем, что вы собираетесь разоблачать масонство как церковь дьяволопоклонничества в духе энциклики, — разумеется, безошибочной, как непогрешим ее автор, «Humanum genus». Но картина в этой и других энцикликах, посвященных масонству, получается странная. Как вы можете не видеть…

— Мало того, мало того, — перебил собеседника Карборан. — Картина, полностью опровергающая религию!

— Такие утверждения, — с бурным негодованием возразил Пажес, — надо суметь доказать. Вы, господа, декларируете, а не аргументируете. Вы в плену предубеждений…

Это подлило масла в огонь. Оба «свободомыслящих» заговорили сразу, намереваясь выложить свою аргументацию и повергнуть ниц отказавшегося здраво мыслить оппонента. Но он остановил их:

— Стоп-стоп, друзья. На той стороне улицы хорошо знакомый нам «Боевой петух». Не зайти ли нам туда и не продолжить ли разговор за легким ужином?

Компания заняла столик в уютной полутемной глубине кабачка. Спор продолжался, причем графин хереса, постепенно опорожняемый, не способствовал снижению эмоционального накала полемики.

— …С вашей точки зрения, — говорил Бержье, — человечество, а с ним и весь мир разделены на две половины: одна подчинена богу, другая — Сатане. Где же единобожие? Где единый и единственный бог, создавший мир по наилучшим мыслимым рецептам и управляющий им совершеннейшим образом, ибо сам он до крайней, абсолютной степени совершенен и благ?! Он не властен, оказывается, над целой половиной человечества!

— Нет, извините, — вмешался Карборан, — приходится вести речь не о половине человечества, а о значительно большей его части. Не подвержены власти Сатаны, как учит Ватикан, только католики, а все остальные люди — протестанты, православные, всякие прочие схизматики, иудеи, магометане, буддисты, индуисты, шаманисты и идолопоклонники африканские и другие, а уж тем более те из всей этой массы, которые привержены к масонству, все — под Сатаной. Католиков — двести миллионов, а остальные — миллиард с лишним. Люцифер, оказывается, имеет куда больше подданных, чем господь наш во всей его троичности…

— Ну, — проворчал Пажес, — это вы поднатянули. Непосредственно подданными Люцифера считаются лишь масоны, а всякие там схизматики и язычники не очень ясно, чьи…

— Не говорите так, не говорите, — ответил Карборан, — я вас могу побить цитатами из самых достоверных источников.

— Попробуйте, попробуйте!

Карборан стал торопливо рыться в своем портфеле, полном всяких материалов для очередного номера газеты. Что-то нашел.

— Вот, пожалуйста: «Никто не может спастись вне католической церкви». И дальше: «Те, кто упрямо пребывает в отчуждении от римского папы, лишены вечного „блаженства“». Это из энциклики Пия IX «Quanta Conficiarum» от августа 1863 года. Стало быть, пять шестых человечества обречены на вечную гибель. Это и есть не боговы люди, а дьяволовы.

Пажес не сдается:

— Не упускайте из виду, друг мой, что ко времени Страшного суда, когда окончательно будет определено, кто спасется от адских неприятностей и кто навеки обречен подвергаться им, может многое измениться. Вдруг окажется, что католиков на свете миллиард и сто миллионов, а всяких неверных, вроде вас, какая-нибудь стомиллионная кучка. Это особенно возможно в том случае, если мы, верные католики, будем изо всех сил проповедовать нашу единоспасающую веру, а вы, нечестивцы, по божьему изволению, будете каким-либо способом лишены этих возможностей…

Посмеялись, выпили. Бержье все же возобновил спор:

— Ну, хорошо, не будем подсчитывать соотношение сил бога и Сатаны. Остается все-таки фактом глубочайшее и нелепейшее противоречие в том церковном учении, которое вы, дорогой Габриэль, теперь разделяете и проповедуете. Один бог или два — добрый и злой?

— Дети мои, — ответил Пажес, — оба вы старше меня, но сохранили юношескую наивность. Советую: будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби. Последнее, впрочем, необязательно.

Бержье взорвался от этих иронических наставлений:

— Габриэль, вы, конечно, мудры и просты, поэтому вы не можете не признать, что святому делу свободомыслия вы изменили, притом не из высоких побуждений!

Пажес сохранил полное спокойствие:

— Анри, это не то слово. Не изменил этому святому делу — я отделился от него. Пройдет некоторое время, и все мы кое-что поймем…

— Вздор, — сердито сказал Бержье, — вы пытаетесь отыграться на словах. Попам служите.

— Ладно, не будем ссориться. Вы хороший человек, Бержье, я тоже, а в остальном разберемся…

Наутро Таксиль продолжал с упоением строчить свою благочестиво-антимасонскую книгу. Жаннета вошла в кабинет и, глядя на хохочущего мужа, тоже засмеялась.

— Ты послушай только, послушай! — говорит он ей и читает большой кусок, в заключение опять взрываясь смехом.

Но она не смеется, — наоборот, пугается:

— Никто тебе не поверит, это так нелепо! И не знаю, почему ты смеешься, ведь совсем не смешно… Неужели это у них так и бывает?

— Поверят, поверят. А кто не поверит — тоже хорошо.

Размашистым жестом опускает Пажес перо в чернильницу и продолжает свободно, без помарок, исписывать бумагу. Жена стоит некоторое время, молча глядя на него. Потом не выдерживает:

— Дорогой, может быть, ты бы врал немножко правдоподобней?

Он отмахивается от нее и продолжает работу.

Истекает месяц, другой, третий. Через день приходит мадемуазель Леже, она приносит перепечатанные ею на машинке листки рукописи. Это очень некрасивая старая дева лет пятидесяти, болтливая и жизнерадостная. Почему-то ее именуют мадемуазель Фифи, хотя настоящее ее имя Катрин. Она обожает Пажеса и очень дружит с Жаннетой. Обменяв перепечатанные части рукописи на вновь написанные, она усаживается с Жаннетой в гостиной, и они ведут долгие задушевные женские разговоры. По вероисповеданию Фифи — протестантка, а к делам веры относится с полным равнодушием. Жаннета же — католичка, и богохульная деятельность мужа первые годы их совместной жизни ее пугала, но потом она втянулась в круг его мнений и интересов. Последний поворот в работах мужа ее тревожил.

Наступил момент, когда манускрипт ушел в печать, а через месяц он уже поступил в продажу, произведя впечатление взрыва бомбы. «Полное разоблачение франкмасонства» — широковещательно и грозно гласило заглавие всего пухлого многосотстраничного труда. Для начала читателю предлагались две первые части под общим, несколько загадочным и тем более интригующим названием — «Братья трех точек». Это было, однако, только началом могучего шквала атак против масонства, предпринятых бывшим масоном и бывшим безбожником. Став неутомимым разоблачителем и неукротимым истребителем масонства, Таксиль возглавил католическую церковь на этом театре ее идеологических и политических военных действий.

7

Здесь нам придется сделать довольно пространное отступление в сторону историко-информационную и прервать этим на время ход повествования о делах и днях нашего героя. Надо дать читателю представление о том, что же такое то самое масонство, на борьбу с которым Таксиль отважно ринулся под знаменем церкви.

В средневековых городах ремесленники были организованы в корпорации — цехи. Были и цехи строителей — каменщиков, а по-английски и по-французски каменщик — mason и maçon. Трудно с уверенностью сказать, почему соответствующие цехи именовались не просто масонскими, а свободно-масонскими, вольно-масонскими — free mason по-английски или franc maçon — по-французски. Есть такая гипотеза, по которой «свободность» относилась не к людям, а к тому материалу, который они обрабатывали: был камень более твердый и грубый, в отличие от него камень, употреблявшийся для тонкой резной работы (известняк, мрамор), именовался «свободным» — free stone. Мастера, работавшие с ним, назывались free stones masons, а короче — free masons, свободные каменщики. А может быть, дело обстоит проще: «вольными» считались те каменщики, которые в поисках заработка кочевали по стране и не были, таким образом, связаны с тем или иным стационарным городским цехом. С течением времени происхождение термина забылось, но осталось представление о большей почетности, своеобразной «аристократичности» свободных каменщиков по сравнению с мастеровыми других специальностей.

В начале XVIII века в Англии возникли новые формы общественной жизни — союзы, объединения, что-то вроде клубов, — взявшие себе наименование масонских лож. Очень скоро они вошли в моду и стали популярными, движение перебросилось во Францию, Германию и другие страны Европы, проникло и в Америку. Оно дожило до нашего времени, масонские ложи и теперь существуют в разных странах.

Прочной централизованной организации масонство никогда не имело. И что особенно существенно, масонство с момента своего возникновения не было не только единым, но даже единообразным явлением. Оно настолько пестро, что трудно даже сформулировать какие-нибудь существенные общие черты, присущие пусть даже не всем, а большинству масонских лож и в международном масштабе, и в пределах той или иной страны.

Общими были: название — масоны[1]; наименование первичной ячейки — ложа; внешние атрибуты — всяческие символы вроде печатей, гербов, знамен, дипломов, медалей, замысловатых рисунков. Много общего было в сложном до смешного церемониале проводившихся ложами собраний и банкетов, в костюмах, которые надевали на себя масоны во время этих собраний (фартуки каменщиков), в символических атрибутах, фигурировавших на этих собраниях, причем большую роль среди них играли инструменты ремесла каменщика — молотки, мастерки и т. д. Сходным было в масонском движении разных стран сложное иерархическое построение самой организации: разные степени посвященности членов ложи в ее «тайны», разные в связи с этим наименования званий и должностей. Утвердилось представление о 33 степенях масонской иерархии. Были и наименования, заимствованные из быта и обихода средневековых цехов: ученик, подмастерье, мастер, гроссмейстер и т. д. Все это, как видим, касается внешней формы, а не сути дела. В более существенных аспектах то, что именуется вообще масонством, представляет собой чрезвычайно пеструю картину.

Впечатление пестроты возникает уже при попытке охарактеризовать социальный состав масонства. Первые английские ложи были довольно демократическими по своему составу, в них были и буржуа разных степеней зажиточности, и аристократы. С начала XIX века мы видим уже в качестве участников движения даже представителей царствующего дома: членами масонских лож были короли Георг IV (ум. 1830), Вильгельм IV (1837), Эдуард VII (1910). Во Франции масонство распространилось среди интеллигенции и ремесленников. В Германии ряд прусских королей, в том числе Фридрих II (Великий) и даже император Вильгельм I, считали себя масонами. К масонам присоединялись крупнейшие писатели и музыканты, в том числе Гете, Виланд, Клопшток, Моцарт, Гайдн. В Соединенных Штатах, как пишут исследователи вопроса, среди президентов от Д. Вашингтона до Трумэна около половины принадлежали к масонству. Отметим, наконец, что масоном был и писатель Марк Твен. В России начала XIX века масонов поддерживал, с одной стороны, царь Александр I, с другой — к ним примыкали некоторые деятели декабризма. Социальная направленность движения тоже никак не может быть однозначно определена. В некоторых странах те или иные моменты истории окрашивали масонство своей «злобой дня» — в составе и деятельности лож находили свое выражение то революционно-демократические, то реакционно-аристократические элементы и настроения. Во всяком случае нельзя рассматривать масонство, наподобие буржуазных и вообще реакционных историков, как революционное движение, направленное против существовавшего общественного устройства. При всем общественно-политическом многообразии масонских организаций в разных странах в разное время общее их направление скорее характеризуется охранительно-реакционными чертами. Очень редко масонство служило прибежищем и выражением прогрессивно-революционных идей, значительно чаще оно играло реакционную роль в общественной борьбе. О современном этапе говорить не будем, он не входит в пределы нашего рассмотрения; ограничимся общим указанием на то, что в наше время масонство служит исключительно реакционным силам.

При всей пестроте и разнохарактерности масонского движения оно все же должно было иметь некое общее идеологическое облачение. В многочисленных программных документах масонства и в произведениях его идеологов многословно излагаются моральные принципы, лежащие в основе масонства, а также обязанности человека, вытекающие из этих принципов. Конкретным содержанием эта общая морально-этическая фразеология не отличается: водянистые абстрактные разговоры о доброте и любви к людям, о всеобщем братстве и равенстве, о чести и совести, о верности долгу. В некоторых документах говорится о «трех колоннах», на которых покоится масонское мировоззрение: мудрость, красота и сила. Конечно, в эту абстрактную словесность можно вложить любой смысл. И разумеется, ни к каким серьезным переменам в общественных отношениях и в существующей социальной обстановке она не приводила и не могла привести.

В плоскости нашей темы имеет особое и специальное значение вопрос об отношении масонства к религии и, в частности, к католицизму. Было ли оно атеистическим или хотя бы антиклерикальным по своей основной направленности? Конечно, нет, хотя некоторые ложи в отдельных странах, некоторые отдельные мыслители и писатели, входившие в масонские ложи, и обнаруживали тенденции свободомыслия и антиклерикализма. В целом же масонство стояло на религиозных позициях. Один из самых первых его программных документов «Руководство для лондонских лож и братьев, живущих в Лондоне и его окрестностях» (1723 г.) провозглашал: «Масон не может стать ни тупым атеистом, ни безрелигиозным вольнодумцем». Декларировалась верность некой «всеобщей, объединяющей всех людей религии, которая состоит в обязанности каждого из нас быть добрым и верным долгу, быть человеком чести и совести…» и т. д. Здесь-то, правда, и находился источник выявившегося в дальнейшем острого противоречия между масонством и католицизмом: провозглашалась верность не единоспасающей католической разновидности христианства, а религии вообще, «как бы ни именовалось наше вероисповедание и какие бы религиозные догматы ни отличали нас от других людей».

По вопросу об отношении к господствующим религиозным взглядам среди масонов иногда возникали острые разногласия. Так, в 70-х годах наиболее влиятельная из французских лож «Великий Восток» приняла решение, отменявшее прежнее положение о том, что вера в бога и в бессмертие души является условием доступа в орден. Тогда глава американских масонов А. Пайк и гроссмейстер британских масонов принц Уэльский порвали с французскими масонами. Но для католической церкви были неприемлемы и те проявления веротерпимости или нейтральности, в которых она обвиняла масонство в целом. Правда, были и такие ложи и группировки в масонстве, которые афишировали свою приверженность специально к католицизму, но они ни по своей численности, ни по влиятельности не могли приниматься в расчет. Масонство было и оставалось в идеологическом и организационном планах независимым от папства.

Этого папы не могли допустить. Они все еще жили представлениями средневековья и продолжали претендовать на мировое господство, притом не только духовно-идеологическое, но и политическое. В XVIII и даже XIX веках Ватикан не мог избавиться от иллюзии, что ему должно подчиняться и служить все человечество. После поражений, понесенных папством в эти два столетия — напомним хотя бы о том, как обходился с ним Наполеон I, и об обстоятельствах, связанных с превращением папы в «ватиканского узника» в 1870 году, — в катехизисе, изданном в 1895 году, мы читаем такие вопросы и ответы:

«— Должны ли все христиане повиноваться папе?

— Да, как члены церкви они обязаны папе, наместнику Петра и их верховному духовному главе, беспрекословным детским повиновением.

— Почему еще они обязаны повиноваться папе?

— Потому, что он непогрешим.

— В чем выражается истинное повиновение святому отцу папе?

— В смирении и любви, с которыми прислушиваются к его словам, выполняют его приказы и подчиняются его решениям».

В том же катехизисе сказано: «Чтобы решить, должен ли он опровергать те или иные заблуждения, истинному христианину нужно не много времени; он просто принимает суждение церкви и им руководствуется».

В общем, подлинный христианин должен во всех случаях оставаться безропотным и безгласным орудием Ватикана. Это касается, кстати, не только католиков, но и протестантов и православных: если они хотят спастись, упорно твердит Ватикан на протяжении столетий, они должны принести повинную и воссоединиться с единоспасающей католической церковью, а уж о разных свободомыслящих, деистах, материалистах, атеистах не приходится говорить, — само собой разумеется, что они должны принести полное покаяние святому престолу и стать послушными овцами в пасомом им стаде. На это претендует и надеется церковь в век Просвещения и в последовавший за ним XIX век.

В такой обстановке церкви нужна была мишень, по которой было бы удобно сосредоточить огонь. Много было выступлений против протестантов, против «восточных схизматиков», против деизма и материализма, против идеологии и практики Французской буржуазной революции. А история шла своим чередом. И нужно было продолжать воевать. С кем? Масонство в глазах церковников воплотило в себе чуть ли не всех идеологических противников папства. В силу своей законспирированности, неопределенности масштабов распространения и действительного влияния, абстрактности и туманности своего учения масонство больше всего годилось для роли всеобъемлющей мишени. Можно было зачислить в масоны всех врагов папства, будь то протестанты или атеисты, французские антиклерикалы или немецкие последователи Бисмарка с его культуркампфом. А масонство в качестве объединяющего центра и символа всего антикатолического можно было изобразить в самом страшном и чудовищном свете: как воплощение дьявольского начала во Вселенной, как культ самого Сатаны. Одним махом наносился, таким образом, удар по всем силам, противостоявшим папству.

Почти с самого момента возникновения масонства Ватикан не перестает обрушивать на него свои громы. С буллами и энцикликами, обращенными против него, выступали папы в 1738, 1751, 1821, 1829, 1832, 1846, 1849, 1854, 1863, 1864 годах. После первой папской антимасонской энциклики 1738 года был издан специальный эдикт, которым осуждались на смерть все виновные в следующих деяниях: 1) состоящие в масонских ложах; 2) побуждающие кого-нибудь вступать в ложу; 3) сдающие в наем масонам помещения для их собраний. Когда в 1789 году знаменитый авантюрист Калиостро основал масонскую ложу в Риме, он предстал перед судом инквизиции и был бы неминуемо сожжен на костре, если бы не принес полного покаяния и не отрекся бы навсегда от масонства. За это милосердная Христова церковь заменила ему смертную казнь пожизненным заключением, которое окончилось через шесть лет в связи со смертью виновного.

Папа Пий IX, предшествовавший на престоле «партнеру» Таксиля Льву XIII, был очень активен в борьбе против масонства. В публичной речи, произнесенной им в 1865 году, он заявил, что все войны и восстания, все «смуты», потрясавшие в последние столетия Европу и причинявшие вред церкви, — дело рук масонов. В «апостольском послании» 1873 года он писал: «Всякий, кто знаком с духом этой секты (масонской. — И. К.), под каким бы наименованием она ни скрывалась, не должен сомневаться в том, что нынешние тяжелые для церкви времена обусловлены злостной деятельностью этой секты. Это не что иное, как синагога Сатаны». Во Франции в ответ на это папское заявление было организовано специальное антимасонское братство. Тот же папа не замедлил издать еще один документ (бреве[2] 1875 г.), заполненный самыми чудовищными обвинениями в адрес масонства. И наконец, следующий папа, Лев XIII, в апреле 1884 года выступил со знаменитой энцикликой «Humanum genus», побудившей Таксиля к «своеобразным» действиям.

«Все человечество, — провозгласил папа, — делится на два противостоящих один другому воинствующих лагеря. Один представляет собой царство божие на земле, это подлинная церковь Христова. Второй — царство Сатаны». Воплощением и средоточием этого царства Сатаны является «широко распространенное и крепко организованное общество людей, именуемых свободными каменщиками». Нравы здесь такие, что, если один из его членов выдаст какую-нибудь тайну, хранимую обществом, или откажется выполнить какое-нибудь приказание, он подлежит смертной казни. Основная задача, которую ставят перед собой масоны, заключается в искоренении всякой религии, особенно католической. Дальше туманно, но очень страшно говорится о сумасбродных и ужасных поступках масонов, о позоре и преступлениях, с которыми связана вся их деятельность, о духе ненависти и мести богу, которым пропитан Сатана и который находит свое воплощение в деяниях масонов. Что же предпринять порядочным католикам?

Во-первых, сорвать маску, которая скрывает истинное сатанинское лицо масонства, и показать это лицо миру. А во-вторых, молиться «заступнице нашей, победительнице дьявола с момента своего зачатия деве Марии», а также «князю духов небесных, победителю адского могущества архангелу Михаилу». Молитв по таким авторитетным адресам, вероятно, было бы достаточно, если бы они возносились даже только от лица одного лишь непогрешимого папы. А «сорвать маску» — значит сделать все для того, чтобы скомпрометировать масонство в глазах как можно более широких масс и, если удастся, навлечь на него государственные репрессии, В отношении молитв помощь Таксиля католической церкви была не так уж нужна. Что же касается срывания маски, то, когда он предложил ей свои услуги в этом отношении, его встретили объятиями и благословениями. Он имел возможность туманные обвинения по адресу масонов, фигурировавшие в папской энциклике и подобных ей документах, облечь в плоть и кровь реальных фактов. Правда, эти факты надо было выискивать в литературе, выдавая за наблюдавшиеся им самим, а главное, высасывать из собственных пальцев, но и то и другое Таксиля особенно не затрудняло.

8

В то утро, когда поступили в продажу «Братья трех точек», нунций пребывал в своей загородной резиденции и находился в приподнятом, даже торжественном настроении. Он прогуливался по саду с бревиарием в руках и с наслаждением вдыхал запах увядающей листвы. Несколько дней назад он отправил в Рим пять экземпляров книги Таксиля, из них один — прямо папе. Теперь оставалось ждать отклика от его святейшества. У нунция были основания полагать, что этот отклик будет одобрительным и благосклонным. Но… не слишком ли круто замешено тесто?

Именно так считал епископ Граши. Вечером того же дня он сидел в кабинете нунция и молча, опустив глаза, перебирал четки.

— Вы обеспокоены чем-то, дорогой монсеньор? — ласково спросил нунций.

— Признаться, да, ваше высокопреосвященство. — Епископ не сразу поднял взор на своего высокопоставленного собеседника. — Дело в том, — продолжал он, осторожно подбирая слова, — что, может быть, господин Пажес слишком низко оценил состояние умственных способностей своих читателей…

— Что вы имеете в виду, монсеньор?

— Некоторую преувеличенность, может быть, кажущуюся, я бы сказал, подчеркнутость его описаний и сообщений. Мы, конечно, знаем, как мерзостно франкмасонство. Но, выходя за некоторые пределы, даже истинное изображение может терять черты правдоподобия…

— Вы находите в книге Таксиля что-нибудь неправдоподобное? Или, может быть, неистинное?

Ждать ответа нунцию пришлось долго, ибо епископ молчал. Потом он тонко улыбнулся:

— Вашему высокопреосвященству хорошо известно, что, когда Пилат спросил у господа нашего Иисуса, что есть истина, он не получил ответа… Что же касается правдоподобия, то не скрою от вас, отец мой, что многие детали описаний и сообщений господина Таксиля могут вызвать у читателя сомнения и даже неприязнь.

— К кому?

— К автору. А значит, и к церкви, если мы, ее деятели и иерархи, громогласно выразим свою солидарность с ним…

— Вы полагаете, монсеньор, что нам следует оставаться в стороне?

— Не беру на себя смелость высказывать какие-либо категорические суждения на этот счет. Мудрость вашего преосвященства в них не нуждается…

Нунций начал сердиться. Скептик епископ портил ему настроение и вселял сомнения относительно благополучного исхода предпринятой операции. Не хватил ли, в самом деле, через край этот проходимец Пажес? Но ведь епископ не говорит ничего членораздельного!

— Может быть, брат мой, вы укажете мне те места книги, которые вызывают у вас наибольшее беспокойство?

— Боюсь, что читатели не поверят истинности эпизодов с убийством обритой овцы, с обрядами мопсов, не поверят формулам заклинаний…

Нунций стал перелистывать лежавшую перед ним книгу. Епископ показал ему места, о которых упоминал.

— Хорошо, дорогой мой друг, — сказал он, — перечитаю это явно благочестивое и, главное, благонамеренное произведение. Самое же важное — я сразу послал его в Рим. Надеюсь, что через одну-две недели мы узнаем о том, как оценил труд Таксиля его святейшество.

Когда епископ ушел, нунций углубился в книгу. Он читал ее всю ночь с большим интересом, временами смеялся и испытывал явное удовольствие, временами хмурился и начинал озабоченно ходить по комнате. Сомнительные места, указанные епископом, оказались довольно курьезными.

Внушительно и страшно выглядел описанный Таксилем обряд с овцой. Принимаемого в ложу по рангу «Кадош» вводят в темную комнату, где из угла слышатся стоны человека. Он должен подойти к этому углу, нащупать связанную фигуру живого существа, якобы издающего эти стоны, и заколоть его кинжалом. Делает он это в уверенности, что по приказу руководителей ложи приводит в исполнение смертный приговор над изменником, выдавшим ее тайны. На самом же деле он закалывает обритую и связанную овцу.

Менее зловещим, но достаточно несуразным и противным был обряд принятия женщины в масонскую ложу «мопсов». Когда соискательница входит в комнату, где должна состояться церемония, она видит там мужчин и женщин — членов ложи, — бегающими на четвереньках и изображающими мопсов. Она провозглашает свое намерение также вступить в эту собачью корпорацию. Происходит проверка того, в какой мере она обладает нужными для этого данными, в частности, она высовывает язык, который ощупывается экспертами. Завершается церемония довольно неэстетично — обрядом целования новым членом ложи зада одного из мопсов. В другом месте нунций прочел в книге Таксиля об обряде целования зада козла. Это, впрочем, его не удивило, описаниями подобных церемоний, без которых не обходятся якобы шабаши ведьм, заполнены многие средневековые труды по сатанологии. «Неплохо, — подумал ди Ренци, — это связывает масонский культ с поклонением Сатане непосредственно и наглядно».

Обнаруживались в живописуемых Таксилем обрядах и несколько бессмысленные, с точки зрения нунция, элементы. Вновь принимаемому предлагается вопрос: «Каков цвет треугольника?» Ответить на него он, конечно, не может. Тогда ему разъясняют, что это просто «самый красивый цвет — цвет равенства». Нунций счел этот пассаж несколько глуповатым и в таком своем качестве не совсем правдоподобным: «Не такие уж они в самом деле дураки! Вероятно, все же придумал Пажес…» Много размышлений вызвал у его высокопреосвященства приведенный Таксилем текст заклинания, которым масоны призывают духа преисподней: «Гемен-Этан! Гемен-Этан! Гемен-Этан! Эль-Ати!.. Титеип… Азиа!.. Гин!.. Теу!.. Минозель!.. Ахадон!.. Ваи!.. Ваа!.. Эйе!.. Ааа!.. Эйе!.. Эксе!.. А!.. Эль!.. Эль!.. Эль!.. А!.. Гы!.. Гау!.. Гау!.. Гау!.. Гау!..» «Очень уж бессмысленно, — рассуждал сам с собой нунций ди Ренци, — но что-то в этом есть такое… Пожалуй, пригодное и впечатляющее: в царстве Сатаны могут говорить и так, проверить это нелегко, а страх нагнать можно… Кое-кто не поверит, а другие не усомнятся. И может быть, вторых будет больше, чем первых».

Когда книга была целиком прочитана, нунций уже почти не сомневался в том, что Таксиль отлично справился со своей задачей и что брюзжание епископа Граши необоснованно. Впрочем, надо дождаться мнения святого престола. А к тому времени будет уже известна и реакция разных направлений прессы. Не шутка ведь — шестая держава!

Реагировала эта держава именно так, как рассчитывал Таксиль. Католические газеты и журналы Франции, Швейцарии, Италии и Германии выражали приятное удивление по поводу того, что в борьбе против сатаномасонства церковь получила такое мощное подкрепление. Одна за другой появлялись ликующие и восторженные рецензии. Особенно активны оказались в этом отношении немецкие церковники. Теолог иезуит Гильдебранд Гербер (псевдоним Грубер) немедленно принялся за перевод книги на немецкий язык. В солидном и многоученом теологическом журнале «Голоса из Мариа-Лаах» он пространно мотивировал важность этого издания огромной ценностью таксилевских разоблачений и тем, что «сочинение, которое мы намерены преподнести немецким католикам, с полным основанием принято весьма благосклонно всей католической прессой». Единственное, что немного озадачивало благочестивых поклонников, молниеносно завоеванных Таксилем, заключалось в том, что за такой короткий срок пребывания в масонах — всего три месяца, причем за это время Таксиль не успел даже перейти из «учеников» в «подмастерья», а тем более достичь высоких степеней, — он сумел так много узнать о тайнах масонства. Здесь можно было, однако, сослаться на необычайные способности автора, на его великую ученость и на непосредственную помощь господню в осуществлении того великого дела, которому посвятил себя Таксиль.

Что до общей прессы, то она кратко информировала читателя о содержании вышедших книг и не высказывалась по существу этого содержания. Ее положение было довольно трудным. Опровергать явно неправдоподобные «разоблачения» Таксиля было рискованно и просто нечем. Писать, что мы, мол, знаем такие-то масонские ложи и там нет ничего, описываемого Таксилем? Что же, ответят тебе, в этих ложах нет, в других есть. Да и откуда тебе знать масонские тайны, если сами масоны посвящены в них лишь начиная с высоких степеней? К тому же никто и не был особенно заинтересован в опровержениях; наоборот, интересно, сенсационно. Кроме, может быть, самих масонов?

Они, в общем, тоже помалкивали. Атмосферу тайны, окружавшую масонство, им не к чему было рассеивать. «Жуткое» любопытство, вызывавшееся в обществе писаниями Таксиля, было не так уж неприятно масонским руководителям, — оно, наоборот, делало им своего рода рекламу. Никаких же реальных неприятностей это им доставить не могло, — во Франции церковь не имела достаточно силы, чтобы воспользоваться какими-нибудь юридическими средствами, в Германии и Англии — тем более, ибо там в масонские ложи входили влиятельнейшие персоны, в частности из династических и придворных кругов. В общем, принадлежащая масонам пресса отпускала лишь легкие иронические замечания по поводу таксилевских разоблачений и не занималась их опровержением.

9

В ближайшие полтора года Таксиль написал и выпустил в свет еще два толстых тома. Они назывались: «Культ Великого Архитектора» и «Сестры-масонки». Первые два тома трилогии были посвящены общим вопросам, третий — более частной проблеме: доказывалось существование специально женского масонства и развенчивалась его сатанинская сущность. Для обозначения культа в целом Таксиль вводит придуманный им термин «палладизм» от латинского палладиум — святилище.

Идея первых двух томов видна уже из их заглавий. Три точки — это три вершины треугольника, который в масонской религии заменяет крест. Почему именно треугольник, а не другое геометрическое тело должно символизировать культ Сатаны, вразумительно не объясняется. Впрочем, из двух или нескольких треугольников можно сложить много других фигур и умствовать относительно их смысла. Можно, например, образовать шестиугольную звезду. Лучше потому, что таковая звезда связывает культ Сатаны с иудаизмом и еврейством, а в идеологической и политической атмосфере Франции того времени антисемитизм был выигрышным мотивом для реакционных элементов. К тому же треугольник использовался и для откровенной порнографии, которая была призвана приманивать соответствующие круги читателей и покупателей книги и вообще разжигать интерес к теме у широкого читателя, да и у духовенства. Но как можно обыграть символ треугольника в сексуальном смысле?

Это раскрывается в главе, которая носит название «Ключ тайного символа». Таким ключом тайного из тайных масонского символа является не что иное, как мужской половой орган. Треугольник без основания, поставленный вершиной кверху, изображает мужское начало, такой же треугольник с вершиной внизу — женское, и, сами понимаете, когда верхний накладывается на нижний, получается не что иное, как coitus. Все это говорится не прямо, а намеками, с ужимками и многозначительными умолчаниями «для скромности». И оговаривается, что посвящены в тайну ключа не все масоны, а лишь находящиеся на высших степенях, начиная с восемнадцатой. Впрочем, уже со второй степени неофита постепенно допускают к «познанию тайн человеческого тела»: ему показывают «пылающую звезду»; что это такое — неясно, но похоже на то, что имеется в виду изображение женского полового органа. С другой стороны, и женщина, принимаемая в масонскую ложу, посвящается в такую же фривольную «тайну». Ее ведут в какой-то чуланчик, дают в руки молоток и предлагают разбить пятью ударами некую пятиугольную коробку. После последнего удара, который наносится по центру коробки, она открывается и в ней обнаруживается то, что у палладистов считается символом масонской морали. Для внешнего, мол, мира это — сердце. А на самом деле — совсем другой предмет, который лишь для приличия называется сердцем. Дальше следуют ханжеские недомолвки насчет того, что скромность-де не позволяет более ясно выразиться и что в ящике лежит не что иное, как модель фаллоса. Порнографические мотивы были неизбежной приправой к религиозному ханжеству антимасонских разоблачений.

Общая идея всех трех томов, выражаемая при помощи не только осмысленных, но и полуосмысленных и даже просто бессмысленных формул и утверждений, заключается в том, что масоны, или, как они по Таксилю себя именуют, «рыцари Кадоша», почитают Сатану как «Великого Архитектора» Вселенной и отказывают в таковом качестве богу, который рассматривается ими как кровный враг не только Сатаны, их покровителя и начальника, но и всего, что считается ими хорошим и благодетельным. Бог и Сатана в их построениях просто меняются местами, и они безоговорочно признают себя приверженцами второго. Богу же каждый масон должен мстить, — неизвестно, правда, каким способом — разве только службой Сатане, и непонятно за что, — очевидно, за то, что он является врагом Сатаны. Девиз масонов заключается в древнееврейских словах «Некам Адонай!» — что значит: «Месть богу!» В начале каждого собрания ложи его участники обнажают мечи и наносят вверх удары воображаемому на небе противнику-богу, сопровождая их выкриками «Некам Адонай!». Затем председательствующий возглашает: «Фараш хол!» — «Все свершилось!»

Из разоблачений, содержащихся во всех трех томах, вырисовывалась страшная картина колоссальной силы, которою располагает Сатана на земле во всех ее странах, на всех материках, в лице многомиллионных масонских армий, стройно организованных и дисциплинированных, находящихся под верховным главнокомандованием Сатаны, который осуществляет его через легионы чертей — командиров подразделений и соединений. Каждый из солдат и командиров этой великой армии находится на одной из 33 ступеней разветвленной иерархии и, переходя из одной степени в другую, он посвящается в новые тайны, получает новые права и соответственно новые обязанности. На 32-й ступени он познает одну из главных тайн масонства — то, что одним из основателей его культа был не кто иной, как Мартин Лютер.

Раскрытие этого «факта» имело для католической церкви особую ценность. Ее кровный враг Лютер приобретал репутацию врага бога, и хотя в таком качестве его постоянно честили и чернили все идеологи католицизма, все его теологи, публицисты и проповедники, разоблачение основателя протестантизма как непосредственного агента Сатаны выглядело особенно хлестко. Таксиль тонко знал, чем он может угодить церкви. И прежде всего надо было угодить папе. Это, впрочем, достигалось не только всем содержанием трехтомника, но и многократным повторением изысканных комплиментов и низкопоклонных изъявлений преданности папе. Каждая из книг, в частности, начиналась ссылкой на знаменитую энциклику «Humanum genus», требовавшую «сорвать маску с масонства».

Это обстоятельство подчеркивалось в той массе восторженных рецензий, которые появились на страницах клерикальных газет и журналов. Панегирики Таксилю обязательно увенчивались напоминанием о том, что деятельность его впрямую согласуется с призывом папской энциклики: сорвать маску со служителей Сатаны — масонов.

10

На этот раз Пажес подымался по садовой лестнице, ведущей в загородную резиденцию нунция, с особым чувством: он ожидал чего-то необычного. Уже сам тон, в котором было написано приглашение, врученное ему специально приехавшим для этого монахом-послушником, был особо многозначителен. Нунций встретил посетителя у дверей своего кабинета и, благословив, заключил в объятия. Он излучал благоволение и христианскую любовь.

— Дорогой сын мой, — сказал ди Ренци, — вы оказали и продолжаете оказывать нашей матери-церкви неоценимые услуги.

Пажес умиленно смотрел на абсолютно лысый, шаровидный череп нунция и думал, что таким черепом удобно колоть орехи. И растроганно сказал:

— Отец мой, я не смею считать, что такая высокая оценка моих скромных усилий заслуженна. Ущерб, который я ранее причинил нашей вере и церкви своими, я это ясно вижу, нечестивыми писаниями, слишком велик, чтобы я мог считать его искупленным несколькими, изданными мной в последние два года, книгами.

— Но, друг мой, — возразил нунций, — вы имеете еще неограниченные возможности продолжать свои труды по разоблачению синагоги Сатаны и тем приумножать ту сокровищницу добрых дел, которая обеспечит спасение и вашей души, и многих христианских душ, коих наша церковь признает заслуживающими этого.

Пока князь церкви продолжал изливаться в признаниях, пожеланиях и обещаниях, Пажес сосредоточенно размышлял: «Для чего, собственно, ты позвал меня? И к чему это обильное словоизлияние?» И терпеливо ждал. Скоро суть дела прояснилась.

— Дорогой мой сын, — перешел нунций на торжественный тон, — мне приятно сообщить вам, что ваша деятельность высоко оценена не только мной, но и несравненно более высокими церковными инстанциями. Его святейшество! — и нунций выдержал многозначительную паузу. — Его святейшество благожелательно следит за вашими трудами! И кардиналом Рамполлой мне поручено передать вам, что если вы сочтете возможным в ближайшее или последующее время посетить Рим, то наместник апостола Петра, вероятно, благосклонно отнесется к вашей просьбе быть принятым в Ватикане и получить его святейшее благословение.

Это было прямое приглашение.

Дома Пажес долго ходил из комнаты в комнату и похохатывал, а Жаннета молча с улыбкой следила за ним.

— Ты понимаешь теперь, — в бурном риторико-декламационном тоне вопрошал глава семейства, — кто твой муж?! Просто мой милый Габриэль? И еще что — журналистик и публицистик? Пока что да. А скоро — собеседник наместника Христа на земле, преемника апостола Петра, непогрешимого источника истины, знаменитого ватиканского узника!

Жаннета произнесла с той же тонкой улыбкой:

— Не забудь, мой милый, что тебе придется целовать ногу источника истины…

Это немножко испортило настроение мужа. Потом он хмуро произнес:

— Надеюсь, его туфля не воняет…

На вокзале в Риме Таксиля встречал монсеньор П. Фуэ. Высокий сухощавый прелат средних лет с тонким породистым лицом и орлиным носом был сплошным воплощением любезности и предупредительности. Он вывел Таксиля на вокзальную площадь, где их ждал сверкающий лаковым блеском кабриолет, запряженный великолепным рысаком. Как уже знал Таксиль — у него были сведения о личности и склонностях всех крупных деятелей курии, — монсеньор больше всего на свете любил лошадей и был крупным знатоком рысистого коневодства. По дороге в отель он вел с Таксилем светские разговоры о жаркой погоде, о римских древностях и музеях. Поднявшись вместе с ним в приготовленный заранее номер, он сразу преобразился в делового человека, организующего ситуацию и не тратящего слов на ветер.

— Сын мой, — сказал он Таксилю, — не удивляйтесь, если вы не сразу будете приняты святым отцом. Соображения такта в отношении общественного мнения диктуют желательность некоей разумной неторопливости в данном случае, ибо всем известно, что приехавшие даже по официальному вызову папы крупные сановники церкви иногда месяцами дожидаются приема. К тому же святой отец стар и болен. Не исключено, что он вообще окажется не в состоянии лично принять вас и удовольствуется тем, что с вами побеседуют статс-секретарь кардинал Рамполла и кардинал города Рима Пароччи.

Таксиль понял, что его аудиенция у папы стоит еще под сомнением и положительное решение этого вопроса находится в зависимости от того, какое впечатление он произведет на кардиналов. «Ну что ж, — подумал он про себя, — поиграем. К тому же интересно и кардиналов посмотреть». А вслух спросил:

— Могу ли я хоть приблизительно знать возможные сроки?

— Полагаю, — ответил Фуэ, — что встречи с кардиналами произойдут в течение ближайшей недели.

О возможном сроке аудиенции у папы он ничего не сказал, и Таксиль понял, что об этом не нужно спрашивать. Фуэ добавил:

— Во всяком случае, я прошу вас ежедневно между шестью и семью вечера быть в отеле на случай, если я дам знать через посыльного или, может быть, даже по телефону через хозяина отеля, что на следующее утро вы должны быть готовы к тому, чтобы нанести очередной визит.

Таксиль стал прикидывать, куда ему деваться в свободное время. Уехал бы к морю — нельзя, каждый вечер надо быть дома. Древности и музеи он хорошо знает. Стоп — идея! Можно позаниматься в библиотеке Ватикана. Трудно заранее даже предвидеть, какие сокровища там можно найти и для сатаномасонских разоблачений (хотя здесь лучше, вероятно, ориентироваться на собственные выдумки) и для будущих, — после окончания мистификационной операции, — антиклерикальных работ.

— Отец мой, — сказал Таксиль, — я хотел бы эту неделю поработать в ватиканской библиотеке.

Монсеньор поднял свои густые брови:

— И что вам препятствует в этом?

— Мне нужен пропуск.

— Отдохните, погуляйте, пообедайте, опять отдохните, не позже шести часов вечера этот документ будет у администратора отеля.

Несколько дней Таксиль, мужественно борясь с римской жарой, которая даже для него, марсельца, была удушающей, работал в ватиканской библиотеке над материалами по масонству. Их было не очень много, но они были вразумительны и трезвы. Ничего похожего на ту фантастику, которою угощал своих читателей сам Таксиль, там не было. «Удивительно, — думал он, — как, располагая такими материалами, курия могла поверить истинности того, что я наплел в своих книгах. И уж если дело касается папы Льва, то это, ведь кажется, при всем прочем умный и хитрый человек. Неужели и он поверил? А может быть, ни во что он не верит, а только вид делает? Тогда он такой же жулик, как и я. Так кто же он все-таки, ослепленный фанатик или жулик?»

Напрашивалось и более сложное решение: он верит в истинность основного, главного в догматике христианства — в Христа, в искупление, воскресение Христово, в Страшный суд и всеобщее воскресение, в рай и ад, в существование Сатаны и в его злокозненные действия; что же касается деталей, то в интересах поддержания веры в «главные ценности» он считает возможным не быть особенно щепетильным в обращении с истиной. Массам-де нужно то, что поражает их сознание, что повергает их в восторг или ужас, что указует им перстом церкви на действительного или вымышленного виновника их страданий. И тут уж любая выдумка может пойти в ход, это уже не обман, а политика, тактика. Масоны — враги. Выглядит, однако, этот тезис куда менее абстрактно, куда более ощутимо и прямо-таки зримо, когда церковь говорит, что это не просто враги, а служители Сатаны, дьяволы во плоти, омерзительное исчадие ада! А сие надо показать массам, и если это возможно только при помощи вымыслов, то будь благословенны вымыслы. К вящей славе божией!

Так рассуждал Таксиль, возвращаясь в отель после длинного библиотечного дня, помахивая тростью и, к удивлению встречных прохожих, разговаривая с самим собой. Вроде бы получалось убедительно. И все-таки в конце концов — свинство! Многим ли отличаются мои фантастичные вымыслы от «основного и главного» — от догмата Троицы, от учения о Страшном суде и Сатане? А если уж начать поддерживать одну ложь, почему не поддерживать другую и как вообще находить тогда разницу между ложью и истиной? Ладно, может быть, что-нибудь пойму после аудиенции у папы. Подождем и посмотрим…

Визиты к кардиналам Рамполле и Пароччи прошли гладко и, как оценил обстановку Таксиль, благополучно. Он держался умеренно благочестивой позиции, не демонстрировал ни особенной экзальтации в выражении ненависти к масонству, ни фанатизма в преданности христианству: пусть они поймут, что имеют дело не с полусумасшедшим фанатиком, а с рассудительным человеком, сознательно поставившим себя на службу церкви. Со своей стороны он внимательно и с огромным интересом присматривался к своим высокопоставленным собеседникам.

Через несколько дней, придя в отель из библиотеки, Таксиль получил от администратора пакет, в котором находился роскошно напечатанный на меловой бумаге пропуск в Ватиканский дворец вместе с небольшим письмом от монсеньора Фуэ. Тот извещал его, что аудиенция состоится завтра в одиннадцать часов утра и что он, Фуэ, приедет за ним на полтора часа раньше, с тем чтобы предварительно успеть кое о чем поговорить.

Приглашение последовало тремя днями раньше, чем истек тот двухнедельный срок, на который Фуэ ориентировал Таксиля.

11

Смыв с себя в холодной ванне дневную жару и пыль римских улиц, смешавшуюся на его теле с книжно-бумажной пылью библиотеки, Таксиль вызвал коридорного и наскоро проглотил принесенный им ужин. Некогда было: надо решать, как вести себя завтра перед лицом Непогрешимого?

Возможны два варианта. Один: спокойный, рассудительный человек размышляет, взвешивает, его утверждения основаны на знании христианского учения и богословской литературы, а также всей колоссальной церковной документации, он уверен в полезности для церкви своих разоблачений масонства, он убежден в том, что позиция церкви не может быть иной, как признание масонства синагогой Сатаны. Другой вариант: экзальтированный сангвиник, взвинченный своей верой почти до истерии, ненавидящий всех врагов церкви до умопомрачения, способный в момент особо острых религиозных переживаний испытать нервный приступ, в ходе которого появляются иллюзии и даже галлюцинации. Предпочтительней второй вариант, хотя во встречах с кардиналами неплохо прошел первый, — с папой надо, пожалуй, по-иному. Пусть папа не думает, что передним человек, считающий себя его сообщником, готовый вместе с ним участвовать в хладнокровно планируемом и осуществляемом обмане, — ведь это и самого папу зачисляет в обманщики! Нет, перед ним искреннейший фанатик, идущий на самопожертвование во имя того, что ему кажется истинным и полезным для интересов церкви. И придется ведь слезу пустить! Это не так легко, но достижимо, при удаче можно даже разрыдаться. Физиономия у меня не очень подходящая для таких упражнений. Таксиль придвинул к себе стоявшее на комоде овальное зеркало. Да, неистребимая плутоватость, ярко сангвиническая личность, но никак не экзальтированная и не проникновенная. Марселец! Удастся ли сыграть?

Ночь была бессонная. Возникали новые планы на случай, если все обойдется, и на другой случай — если папа в той или иной форме выгонит. И когда явился в назначенное время монсеньор Фуэ, Таксиль был усталым, напряженным, взволнованным. Тот посмотрел на него с интересом и некоторым удивлением. Впрочем, тут же объяснил себе: понятно, что волнуется… Стал успокаивать:

— Не беспокойтесь, сын мой, святой отец расположен к вам. Все будет хорошо.

Но Таксиль не собирался успокаиваться, наоборот, он поддерживал в себе состояние взбудораженности и с удовольствием рассматривал в зеркале свои красные от бессонницы глаза. Так легче будет и расплакаться, и вообще изобразить нужную степень чувствительности и одержимости фанатизмом. Потом он обратился к монсеньору:

— Я жду ваших указаний, дорогой отец.

— Они очень просты, — ответил Фуэ. — Вы войдете в кабинет святейшего вместе со мной и вслед за мной станете на колени, приложитесь к его туфле и будете ждать, что скажет папа. На всем протяжении беседы вы только отвечаете на вопросы, по возможности немногословно, сами никаких вопросов не задаете. Вы — ведомый и пасомый. Говорю это вам как мирянину, который может не знать наших обычаев и этикета. А самое главное — вы можете не знать некоторых особенностей характера нашего мудрейшего и великого отца…

При этом Фуэ молитвенно вознес очи горе, но когда он опять обратил свое лицо к Таксилю, тому показалось, что в его выразительных красивых глазах поблескивает огонек иронии.

— Скажите, пожалуйста, отец мой, — спросил Таксиль, — не будет ли выглядеть неуместным, если я преподнесу святому отцу сувенир — маленький золотой чернильный прибор?

Фуэ оживился:

— Нет, нет, никак не неуместно. Это будет очень хорошо. И если не считать просьбы о благословении, которая сама собой разумеется, единственное, с чем вы обратитесь к папе, — попросите о принятии этого подарка.

Таксиль вспомнил установившуюся за Львом XIII репутацию скряги. Когда он покупал в Париже золотой приборчик, у него было сильное искушение обмануть папу и на этот раз — купить латунный и позолотить его. Но побоялся: ведь этот скупердяй может обратиться к ювелиру за проверкой и оценкой подарка. Сердить святого отца на этом этапе их взаимоотношений никак не следовало.

Сели в тот же кабриолет с тем же роскошным рысаком и покатили по ослепительно солнечному утреннему Риму.

Опереточно-величественные швейцарские гвардейцы у бронзовых ворот Ватикана, просторные зеленые внутренние дворы, наконец, нарочито скромный вход во дворец, где содержался несчастный «ватиканский узник», анфилада почти пустых залов, через которые надо было пройти до того, как вступить в святая святых — кабинет Непогрешимого, все это создавало у Таксиля смешанное ощущение торжественного и смешного, высоко серьезного и театрального. При всем при том, подходя вслед за монсеньором к последней двери, за которой он должен был, наконец, увидеть преемника апостола Петра, Таксиль подумал, что это, пожалуй, один из самых знаменательных моментов его причудливой жизни.

И вот Фуэ вступил в кабинет. Стоявший у входа служитель сначала преградил дорогу Таксилю, но скоро по какому-то знаку раскрыл дверь, и наш герой сделал последний шаг на пути к заместителю бога на земле.

Еще ничего не разглядев, он распростерся ниц на полу и молча стал потихоньку оглядываться. Скорей угадал, чем увидел, утонувшую в кресле щуплую фигуру папы. Раздался неожиданно звучный низкий голос:

— Подойди, сын мой!

Таксиль пополз в направлении голоса и, только приблизившись, позволил себе поднять голову. Благоговейно приложился к атласной туфле и изобразил нечто подобное всхлипу или взрыду.

— Встань, — сказал папа.

Встал и увидел всего Непогрешимого. Папа уже не тонул в громадном кресле, площадь которого он занимал едва ли в пятой ее части, а, наоборот, увенчивал его собой. Иссохший семидесятисемилетний старец имел даже, пожалуй, величественный вид, а черные глаза его смотрели из-под густых бровей пронзительно и умно. Он указал Таксилю на небольшое кресло справа от себя, а Фуэ — слева. Оба сели. Таксиль вынул из кармана платок и стал вытирать им глаза, которые слезились не так обильно, как следовало бы.

— Чего бы ты хотел от нашей церкви, новообращенный сын ее?

Таксиля как будто вырвало из кресла и бросило опять на колени. Он успел подумать, что со стороны это должно выглядеть смешно. Боковое зрение показало ему монсеньора Фуэ, который, кажется, внутренне посмеивался над его поведением. Но нужна последовательность.

— Единственное, чего я хотел бы в этот момент, — почти прорыдал Таксиль, — это умереть у ваших ног, дорогой отец мой!

Папа добро и благосклонно усмехнулся:

— Нет, сын мой, ты нужен церкви, ты еще многое сделаешь для ее возвеличения и прославления, для низвержения ее врагов. Садись, прошу тебя.

Таксиль сел и стал опять вытирать глаза.

— Должен сказать тебе, — продолжал папа, — что твои книги имею в своей библиотеке, конечно, те, которые изданы в последние два года…

Шпилька! Непогрешимый не забывает о богохульных антирелигиозных памфлетах, принадлежавших прежнему Таксилю. А автор их в приступе бурного раскаяния закрыл глаза рукой и приготовился безудержно зарыдать… Но папа говорит:

— Искреннее покаяние омывает и спасает грешную душу. Ты же, дорогой мой Пажес, доказал искренность своего раскаяния делами и продолжишь эти дела свои с еще большей силой и рвением…

Таксиль хотел что-то вставить, заверить в том, что да, он до конца дней своих будет продолжать громить синагогу Сатаны, разоблачать какие бы то ни было происки врагов и т. д. Но папа не дал ему говорить, он сам разговорился и не любил, когда его в этих случаях останавливали. Вернулся к прежней нити:

— Твои книги имеются в моей личной библиотеке, и я прочитал их. Больше того, и теперь иногда обращаюсь к ним, когда в этом возникает необходимость или потребность. Это хорошее начало твоей деятельности, которая будет на пользу церкви и веры Христовой и которая безмерно прославит твое имя в сердцах католиков и в анналах церкви. Но скажу тебе прямо, сын мой, это только начало. Сатана…

В голосе святейшего зазвучал метал ненависти:

— Сат-та-ана! Он силен и коварен, его служители — масоны продолжают творить свои козни. Сат-та-ана! Сын мой, ты должен помочь церкви сокрушить его могущество…

В течение получаса продолжался громовой монолог наместника Христа на земле, гневный и патетический, умиленный и наставительный. Сыпались факты и цитаты, мелькали имена отцов церкви, названия папских булл и энциклик. Это был блестящий фейерверк эрудиции и темперамента, в свете которого Сатана и его масонская агентура оказывались полностью разоблаченными, бесповоротно осужденными и просто уничтоженными. Эрудиции и запала оратору хватило бы еще надолго, но старик устал. Он стал покашливать и тяжело дышать. Это положило конец его речи.

Таксиль не спускал глаз с папы, но поглядывал и на монсеньора; тот откровенно скучал. Оратор его не видел, он вообще ничего не видел, он только слышал, и то лишь самого себя. Умолкнув, папа изнеможенно закрыл глаза, и две-три минуты в комнате царило молчание. Таксиль и Фуэ ждали. Старик открыл глаза и вдруг улыбнулся. Оба слушателя выразили на своих лицах высшую степень восторга и увлеченности.

Аудиенция кончилась к полному удовлетворению Таксиля. Папа с большим удовольствием принял подарок, он рассматривал его с видом знатока и даже пытался царапать поверхность чернильницы ногтем мизинца. На прощанье он благословил Таксиля, и тот в сопровождении монсеньора отбыл в отель.

Весь обратный полуторасуточный путь поездом в Париж Таксиль был под впечатлением приема у папы. Он пытался дать трезвую оценку папской речи и всей его личности. Видимо, он не фанатик и не обманщик, а и то и другое. Вера и интересы поддержания веры в других людях побуждают его терпимо относиться к приемам обмана и поощрять эти приемы. А обманывая других, он невольно и незаметно сам поддается своему же собственному обману и начинает терять представление о границах между истиной и ложью. Сложный психологический переплет!

Самое же важное — практика. Какие практические выгоды, спрашивал себя Таксиль, я могу извлечь из всего этого? Что мне, собственно, дальше делать?

Ясно одно: раскрывать всю историю пока рано. Все, что было сказано в вышедших трех книгах, слишком просто, недостаточно демонстративно, не в состоянии особенно сильно поразить воображение. В конце концов разоблачения масонских «злодеяний», принадлежащие Таксилю, не так уж многим дополняют то, что в церковной литературе и раньше писалось. Почему церковники так уцепились за него, чем он их облагодетельствовал? Только подтвердил «фактами», «наблюдениями очевидца» то, что они утверждали до сих пор. Мало, мало…

Вернулся домой Таксиль в ореоле всеобщей известности и даже знаменитости. Теперь надо было оправдывать приобретенную репутацию.

Выходили в свет новые разоблачительные книги: «Тайны франкмасонства», «Масонские убийства» и т. д. Плодовитость Таксиля казалась неисчерпаемой. Между делом он опубликовал автобиографическое мемуарное произведение «Исповедь бывшего свободомыслящего». Здесь, как и в ряде других случаев, он позволил себе ряд озорных выходок, настолько смелых, что, казалось бы, его церковные покровители должны были насторожиться. Он не только признавал свое участие в действительных, имевших место мистификациях, но и возводил на себя несуразные обвинения в почти невозможных жульнических и безнравственных поступках. Таксиль просто дразнил церковников, намекая им на то, что они могут опасаться таких подвохов с его стороны, которых и предвидеть нельзя. Но ничего — все сходило. Благоволение церкви к Таксилю оставалось нерушимым.

12

Прошло три года, и Таксиль почувствовал, что он начинает выдыхаться. Его книги, изданные в этот период, изобиловали повторениями из первых и больше всего из «Братьев трех точек». В самом деле: откуда еще было брать разоблачения? Известно было, что пробыл Таксиль масоном три месяца. Можно было представить себе, что все, испытанное и узнанное им за этот срок, он выложил в нескольких толстых первых книгах. Может быть, этим и ограничиться, завершив мистификацию громовым самораскрытием? Нет, на этой стадии громового не получится — маловато материала. Чтобы получился полноценный выстрел, надо еще пороховым газам поднакопиться в канале ствола. А на приеме у папы Таксиль чувствовал, что тот ждет от него еще новых разоблачений масонства, да пострашней, пофантастичней. И ведь не боится святейший, что не поверят, поощряет: еще, еще! Ну, что же, дадим тебе еще.

Надо расширить круг источников. Выдумать можно что угодно, но публике надо сказать, откуда это тебе известно. Единственный выход — привлечь новых людей и их именами прикрыть твои фантазии. Где их взять? Это оказалось нетрудной проблемой. Да и случай помог.

Летом 1892 года в Париже появился архиепископ из Порт-Луи иезуит Морэн. Этот почтенный и очень ученый старичок приехал специально для того, чтобы повергнуть на суд Таксиля свой богословский труд, носивший воинственное название «Масонство — синагога Сатаны». Архиепископ нанес визит нунцию ди Ренци и попросил этого высокого сановника оказать ему громадную услугу: повлиять на знаменитого господина Таксиля, чтобы он согласился прочитать рукопись скромного провинциального епископа, не блещущего талантами и, конечно, не могущего идти по своей эрудиции, способностям и известности ни в какое сравнение с такой великой личностью, на внимание которой он претендует. Ди Ренци с любопытством присматривался к старомодному провинциальному прелату, плохо разбирающемуся в соотношении сил различных столичных деятелей, но возгоревшемуся желанием самому всплыть на поверхность церковно-общественного мнения и прославиться за счет ультрамодного в католической церкви масоноедства. Перелистав его тысячестраничную рукопись, нунций подивился изобилию представленной в ней учености и дал архиепископу рекомендательное письмо к Таксилю. Больше того, он сообщил ему, в какое время легче всего застать дома борца против сатаномасонства. И здесь настала очередь удивиться Морэну: как точно знает монсеньор ди Ренци распорядок жизни Таксиля!

В один из ближайших дней, когда Таксиль после утреннего кофе, лежа на диване, просматривал газеты, жена принесла ему визитную карточку архиепископа Морэна и сказала, что сам он в сопровождении какого-то аббата дожидается в гостиной. Когда Таксиль вышел ему навстречу, он увидел старого, несуразно длинного и тощего прелата, который немедленно вскочил с кресла и перегнулся почти пополам, изобразив позу самого нижайшего почтения. Таксиль все же подошел к нему под благословение и пригласил его вместе с аббатом в кабинет. Но епископ пренебрежительно махнул на своего спутника рукой и проследовал вслед за хозяином один. В руках у него был саквояж, а из глубочайших карманов сутаны он вынул рекомендательное письмо нунция. Таксиль взял письмо и до того, как прочитать его, внимательно оглядел своего посетителя. Тот ему живо напомнил дона Базилио из «Свадьбы Фигаро», каким было принято изображать его в Парижской опере. Усадив его, прочитал письмо и заговорил:

— Отец мой, мне все понятно. Я заранее уверен, что ваше сочинение представляет собой вклад в дело борьбы с врагом человечества и его присными. Чтобы я мог окончательно убедиться в этом, мне придется оставить его у себя на неделю. Я отложу все свои дела и буду читать ваше творение. Уверен, что удовольствие, которое я получу от этого чтения, вознаградит меня полностью.

Архиепископ был растроган. После бесчисленных поклонов и благодарностей он ушел, оставив в руках Таксиля свою рукопись. Тот сразу углубился в нее и потратил целых полчаса на перелистывание ее тысячи страниц. Очень довольный, положил рукопись в ящик письменного стола. Вошла Жаннета:

— Ну, что же, теперь ты ни есть, ни спать не будешь, пока не изучишь плод творчества его высокопреосвященства?

— Да, да, конечно, необходимо его изучить. Впрочем, я это уже сделал.

— Все прочитал?

— Ну, зачем я эту галиматью буду читать?! Придет Шарль и прочитает. Ему это пригодится.

Скоро Шарль пришел. Это был Карл Хакс, который с недавнего времени стал играть важную роль в сатаноборческой деятельности Таксиля.

По профессии медик, Хакс служил врачом на торговых кораблях, совершавших дальние океанские плавания. Немец по происхождению, он вырос в Марселе, где поселились незадолго до его появления на свет его родители. С Габриэлем Пажесом Шарль учился в одной школе и в одном классе, так что разошлись они лишь в юности, когда первый поступил в иезуитскую коллегию, а второй занялся медициной. За несколько месяцев до событий, о которых идет здесь речь, Таксиль и Хакс случайно встретились на одной из улиц Парижа. Старая дружба возобновилась. Хакс много интересного рассказывал о своих путешествиях. Дальний Восток, Латинская Америка, Индийский океан с его бесчисленными островами и архипелагами — всюду он плавал, экзотические географические названия были в его воображении не абстрактными понятиями, а реальными картинами, насыщенными многоцветной объемной живой плотью. Таксиль смотрел на своего давнего друга и думал, что было бы весьма занятно расширить географические границы антимасонских антисатанинских разоблачений до мирового масштаба. И пришла ему в голову идея: не привлечь ли Шарля к делу?

Таксиль приступил к этому исподволь. Хакс стоял слишком далеко от парижской злободневности и не имел ясного представления ни о характере деятельности Таксиля, ни о сущности той борьбы, которая бушевала между клерикалами и их противниками. Антимасонских книг Таксиля он даже не видел. Таксиль предложил ему почитать их. Дал для начала «Братьев трех точек». Тот буквально проглотил написанное и пришел потрясенный:

— Слушай, Габриэль, ведь это ужасно! Никогда не подозревал ничего подобного. Как же могут все это терпеть власти? Не только духовные, но и гражданские…

— Подожди еще, — ответил Таксиль и снабдил его другими своими изданиями.

Результат был ошеломляющий. За обедом у Таксиля Хакс мог говорить только о сатанистах-масонах. Жаннета со своей сдержанной улыбкой поглядывала на него и уговаривала не волноваться так сильно, ибо это вредит пищеварению. Фрау Хакс разделяла переживания своего мужа и вторила его возмущенным высказываниям. Но после обеда мужчины уединились в кабинете Габриэля, и там произошел разговор начистоту. Хакс был второй раз ошеломлен. По мере того как Таксиль раскрывал перед ним подлинное положение вещей, он не переставал изумленно восклицать:

— Слушай, и это тоже враки?

Вспоминал все новые сюжеты из таксилевских книг и спрашивал:

— А это? Это?

Потом резюмировал:

— Ну, и гусь же ты, дружок. Архангел Михаил был сатаноборец, теперь ты архангел Гавриил-сатаноборец. Много мы с тобой в свое время в Марселе куролесили, а до такого не доходили.

— Это, друг мой, — ответил ему Таксиль, — были детские шуточки. А я делаю серьезное дело.

— Ну да, деньги лопатой загребаешь… Конечно, серьезное дело. Можно и иным жульничеством зарабатывать.

— Видишь ли, друг Шарль, — сказал Таксиль, — я могу всяким литературным трудом не меньше зарабатывать. Ты знаешь мои способности. Для театра мог бы писать, уголовные романы сочинять. Здесь другое. Я хочу показать всему миру, что непогрешимый старец — болван и в то же время жулик, что католики — стадо легковерных баранов, которых можно повести в любую сторону, что христианское учение о Сатане — дурацкие бредни. А от Сатаны недалеко и до бога.

— Ты в бога совсем не веришь? — спросил Хакс.

— Совсем. Ни в отца, ни в сына и так далее.

Здесь женщины позвали их пить чай, и разговор на этом закончился. Через неделю должны были, как условились, обедать у Хаксов.

Таксиль намеренно не завершил свой разговор с Шарлем. Он решил дать ему передохнуть от сильных переживаний и освоиться с тем, что он узнал, прежде чем можно будет сделать ему те предложения, которые он имел в виду. А предложил он Хаксу совместно написать книгу. В ней хорошо бы привести тьму всяческих сведений о масонстве и сатанопоклонстве во всех концах света, сообщить о наблюдениях, сделанных Хаксом на территории от Шанхая до Рио-де-Жанейро и от Копенгагена до Кейптауна, рассказать о личных впечатлениях, полученных во время плаваний.

— А где же я наберу материал для этого вранья? — спросил озадаченный Хакс.

— Фантазия, — ответил Таксиль, — фантазия и еще раз фантазия, друг Шарль. Будем выдумывать вместе и будем списывать, откуда только возможно. И — не стесняться. Мы еще не отдаем себе полного отчета в легковерии католиков. А с помощью клириков, с помощью церковной печати и с благословения святейшего непогрешимого старца нам сойдут с рук самые дурацкие выдумки. Давай начнем.

Соблазнить Хакса оказалось, как и ожидал Таксиль, не очень трудно, ибо у того тоже был авантюрный склад характера.

Долго думали над псевдонимом для будущего автора, нашли — Батайль. Что же касается литературной формы задуманного произведения, то скорее всего оно будет представлять собой нечто вроде путевого дневника.

13

Когда в руках Таксиля оказалась рукопись архиепископа Морэна, Батайль только начинал свою работу. Таксиль решил, что для просвещения и вдохновения Хакса будет полезно, если он досконально изучит рукоделие архиепископа. Тот изучил. Оно произвело на него еще более сильное впечатление, чем антимасонские произведения Таксиля.

В своих основных установках Морэн опирался на опубликованные книги Таксиля, он многократно ссылался на них, в самых лестных выражениях отзываясь об их авторе как непререкаемом авторитете в трактуемом вопросе. Во многом он просто комментировал писания Таксиля, усматривая в них особый смысл, достойный разъяснения и углубления. Так, например, знаменитую тарабарскую формулу из «Трех точек» — «Гемен-Этан», «Эль-Ати», «Титеип…» и т. д. архиепископ комментировал следующим образом: «Тексты этих заклинаний в основном связаны с именем божиим в разных его формах, например, Эль-Ати означает „Бог идет“, Эйе — „аз есмь“». И от себя прибавил архиепископ: «Йе, Йе, Йе, Гау, Гау, Гау, Вах, Вах, Вах — трехкратно произнесенное по слогам имя Иеговы». В том же духе разъясняются и другие тексты, и Таксилю оставалось лишь удивляться тому, какой благородно-таинственный смысл ему удалось выразить в своих лишенных всякого смысла наборах звуков.

Во многом то, что у Таксиля было лишь намечено, архиепископ Морэн развил до последовательного абсурда, снабдив при этом антисатаномасонские утверждения огромным «научным» аппаратом цитат из творений отцов церкви, теологов-схоластов и мистиков, из булл, энциклик, бреве и аллокуций римских пап. Он усилил эту тяжелую артиллерию цитат массой ссылок на исторические факты, неопровержимо доказывающие прямое происхождение масонства от того змея, который соблазнил в раю праматерь нашу Еву, от Люцифера со всем сонмом его падших ангелов. Масонами оказывались все еретики древнего мира и средневековья, все когда бы то ни было сжигавшиеся церковью ведьмы и колдуны, масонами были тамплиеры, сожженные на кострах в начале XIV века, и так далее до нашего времени, вплоть до прудонистов и социалистов. А в центре всего масонского культа лежит обоготворение Сатаны и фаллоса (!). Столицей современного масонства, утверждал Морэн, является американский город Чарльстон, в котором занимает свой престол сатаномасонский папа Альберт Пайк. Он преследует цель в дальнейшем воцариться на папском престоле в Риме. По средам в 3 часа пополудни его навещает сам Сатана и подробно инструктирует, как ему продолжать пакостить христианскому миру.

В остальном рукопись Морэна заключала в себе описание деталей масонского культа. Трезубцы, передники, ленты, семисвечники, медали, гербы, всевозможные символические изображения описывались с такой точностью, как будто автор хотел, чтобы по его указаниям было развернуто массовое производство этих предметов. Рассказывалось и об отдельных, совершенно достоверных эпизодах практики и быта масонства, сведения о которых стали известны архиепископу. Так, например, на одном собрании некоей масонской ложи появился дьявол в своем настоящем виде; исчез он только тогда, когда почему-то присутствовавший на собрании доминиканский монах вынул из-за пазухи распятие.

Само собой разумеется, что рукопись была преисполнена самых выспренних и низкопоклонных восхвалений в адрес папы Льва XIII. «История, — писал архиепископ, — будет всегда провозглашать: „Синагога Сатаны разрушена знаменитым подвижником, сидящим на престоле апостола Петра, папой Львом XIII“».

По поводу последнего утверждения архиепископа у Хакса возникли некоторые недоумения, которыми он поделился со своим другом.

— Понимаешь, — сказал он, — все-таки получается какая-то бессмыслица. Известно, что Сатана был сокрушен архангелом Михаилом. Богородица тоже считается победителем этого врага рода человеческого. Георгий Победоносец пронзил его копьем и вдобавок к этому растоптал копытами своего коня. Теперь, как уверяет этот болван архиепископ, папа Лев XIII окончательно сокрушил его вместе со всей его синагогой. Но он не только жив, а еще находится в полном могуществе и непрестанно строит свои козни и против людей, и против церкви, и даже против самого бога. А что, собственно, нам еще делать? Зачем нам писать, срывать маску с масонства, как требует папа? Да и почему в конце концов бог сам не может справиться с этим подлым Сатаной и так уж нуждается в нашей помощи?

Таксиль долго смеялся над наивностью своего собеседника:

— Ты хочешь найти в религии логически выдержанный смысл?

Тот недоумевал:

— Ну, люди как-то размышляют над тем, что они считают истиной…

— Нет, это ты оставь, — ответил ему Таксиль. — Когда имеешь дело с религией, забудь о логике. Вот будем с тобой писать и выдумывать самые нелепые небылицы, и увидишь — католики поверят…

Скоро вышел из печати очередной труд неустанных разоблачителей сатаномасонства. Он именовался «Дьявол в XIX веке» и автором его значился корабельный врач Батайль.

Пока шла работа над рукописью, Хакс показывал отдельные ее места некоторым верующим и полуверующим людям. Они приходили в изумление и пожимали плечами, не зная, что сказать. Каноник Мустель из Кутанса, старый знакомый Хакса, прочитав выдержки из подготавливаемой книги, выразил сомнение:

— Вряд ли вам поверят…

А Хакс, уже настроенный и проинструктированный Таксилем, самоуверенно ответил:

— Поверят. На то они и верующие, чтобы всему верить.

Увидев, однако, что для Мустеля этого недостаточно, добавил:

— Важно, что выразят свое полное доверие Рим и всякие прочие церковные инстанции. Больше того, будут говорить, что, в общем, они все это знали, и в моих писаниях находят только подтверждение этому и некоторые новые детали.

Мустель настороженно и подозрительно смотрел на него:

— И в самом деле знали?

— А уж это вы, дорогой мой, у них спросите. — На этом откровенность Хакса кончилась.

…Многое, оказывается, извлек доктор Батайль из своих путешествий. Неоткуда это все было узнать ученику масонской ложи, не дошедшему даже до степени подмастерья, Габриэлю Пажесу, за три месяца своего пребывания в масонах. Каким-то образом Батайль ухитрялся, высаживаясь на берег в наиболее интересных пунктах своих маршрутов, проникать в самые глубины сатаномасонских тайн. Он был, конечно, и у чертячьего папы Пайка в его чарльстонской резиденции. Там он видел, в частности, ящик письменного стола, в котором хранятся 20 000 перьев, из них особую ценность (500 долларов!) имеет одно: им сатанинский папа написал опровержение энциклики действительного папы Льва XIII — «Humanum genus». Помимо Чарльстона, директории сатанинской церкви имеются еще в 6 местах: Берлине, Риме, Вашингтоне, Монтевидео, Неаполе и Калькутте. Со всеми ними Пайк постоянно связан чем-то вроде беспроволочного телефона, именуемого avcula mistica — таинственная шкатулка. Это ящичек с семью статуэтками дьявола, каждая из которых «настроена» на одну из директорий. Стоит Пайку нажать на одну из статуэток, и в соответствующем городе в резиденции у сатанинского архиепископа такая же статуэтка издаст свист, и тогда можно вести двусторонний разговор с отличной слышимостью, будь это даже с Калькуттой или Монтевидео. У Пайка есть и другие средства связи с его периферией: посыльные чертенята, которые могут молниеносно оказаться в любом пункте земного шара. Сам Пайк в своих передвижениях тоже не очень лимитирован расстояниями: так, путешествуя вместе с Сатаной он взлетает на Сириус за несколько секунд.

Хакс собственными глазами видел Люцифера, присутствующего на заседании масонской ложи. «Магистр произносит свои заклинания. Все участники стоят с вытянутыми вперед руками. Внезапно врывается вихрь, раздается треск и гром, земля дрожит, как во время землетрясения, делается необычно светло. Свет исходит от самого Люцифера, который в этот момент появляется в помещении и продвигается к своему гроссмейстерскому месту». Масонское собрание начинается.

Чего только не довелось видеть д-ру Батайлю! На собрании одной из лож в Лондоне, происходившем в квартире некоей знатной дамы, стоявший посреди комнаты стол вдруг стал подыматься кверху. Достигнув потолка, он преобразился в крокодила. Тот повел себя довольно своеобразно: сел за рояль и стал играть импровизированные, но весьма приятные мелодии. При этом он бросал страстные взгляды на хозяйку дома, отчего эта благовоспитанная и благочестивая леди явно конфузилась…

А в Гибралтаре Хакс проник в глубочайшие подземные сферы под самой скалой, где был радушно принят хозяевами. Там находится завод, занимающийся изготовлением весьма разнообразной по своему назначению и характеру продукции. К ней относится всякая утварь для масонских церемоний — семисвечники, мечи, транспаранты с символическими сатаномасонскими изображениями и т. д. Особое внимание уделил Хакс подробному описанию производимых в соответствующем цехе машинок для осквернения гостий, то есть католических пресных просфор для причащения. Эта машинка похожа на часовой механизм с пружинками, болтиками, гаечками, колесиками, шурупчиками: с ее помощью можно легким нажатием двух пальцев раздавить гостию, проколоть ее, порвать. Когда Хакс под диктовку Таксиля писал эти строки, он стал было протестовать:

— Слушай, как-то глуповато получается: ведь с этой гостией можно что угодно просто руками сделать — и измять, и изорвать, и изрезать; для чего еще нужны какие-то дурацкие машинки?!

— Ничего, ничего, — отвечал Таксиль, — чем глупей и замысловатей, тем лучше. Надо, чтобы работала фантазия читателя. Машинка — это что-то осязаемое, зримое, оно питает воображение…

Важнейший вид продукции сатанинского завода под Гибралтаром — болезнетворные бациллы, призванные насылать на человечество всяческие эпидемии. Директор завода дьявол Тубалкаин, изъяснявшийся с Батайлем на отличном французском языке, преподнес ему бутылочку с порцией бацилл, достаточной для того, чтобы распространить по всему Парижу эпидемию холеры. Разумеется, Батайль этой соблазнительной возможностью не воспользовался.

В завершение описания сатанинского завода автор сообщил, что рабочие кадры предприятия состоят из чертей и людей, причем последние навербованы, конечно, из масонов. А отапливается завод не чем иным, как адским пламенем, проходящим в подземелья через специальные огнепроводы прямо из преисподней.

Для оживления своего изложения Батайль позволял себе не идущие к делу, но занятные и даже сенсационные пассажи. Почему-то, например, ему понадобилось дать уничтожающую характеристику всем англичанкам, проживающим в Сингапуре. Там вообще-де вся жизнь «носит на себе определенный отпечаток преисподней». Этот отпечаток особенно виден на женщинах. «Английская женщина (неясно только, сингапурская или всякая? — И. К.), не исключая девушек, представляет собой соединение пороков и безбожия. Она ставит на службу Сатане, апостолом и представителем которого является, свои прелести, молодость и разум. Она проклята богом и пользуется любовью князя тьмы. Женщина только по названию, она по существу дьяволица». Трудно представить себе большую глупость и, прямо скажем, подлость, если учесть, что гнусная клевета возводится огулом на женскую половину, кажется, целой нации. Но для католической церкви это было приемлемо хотя бы потому, что речь шла о нации в основном протестантской. Заодно католическую церковь устраивало и то, что Батайль — Хакс обнаружил гнездо слушателей Сатаны в пресвитерианской церкви того же злосчастного Сингапура. Пастор этой церкви не только признался ему в своей приверженности к палладизму, но и показал вещественные признаки этого почитания: полный набор палладистских инструментов, в том числе масонский кубок, оскверненную гостию, ритуальный кинжал, идола по имени Бафомет (это имя вообще часто фигурирует в антимасонских публикациях).

Книга Батайля призвана была выполнить и важную стратегическую задачу — ввести в обиход некоторые новые личности, которые в дальнейшем должны играть немалую роль в ходе всей кампании. Это были две измышленные Таксилем женщины — Софья Вальдер и Диана Воган. О первой кое-что писал еще сам Таксиль, вторая явилась продуктом творчества самого Батайля.

Обе мифические женщины фигурируют в качестве полулюдей-полудьяволиц, проживают и действуют они в мире бесов. Для удовлетворения специфического любопытства той читательской массы, на которую рассчитывали Таксиль и Хакс, они рассказывают об активной сексуальной деятельности с чертями разных родов, видов и рангов, которой занимаются обе получертовки. Подробно описываются нежные отношения Софьи Вальдер со змеей, воплощающей самого Люцифера. Сожителем или мужем Дианы Воган является небезызвестный дьявол Асмодей, командующий четырнадцатью легионами бесов. Он очень рьяно оберегает интересы и честное имя Дианы. Так, когда гарибальдийский генерал Бордоне, пребывающий, конечно, в стане масонов-дьяволопоклонников, позволил себе однажды непочтительно отозваться о Диане Воган, Асмодей перевернул ему голову так, что нечестивый генерал должен был жить и ходить затылком вперед. Лишь через двадцать один день сама милосердная Диана исправила положение этой злосчастной головы.

Две дьявольские женщины нужны были мистификаторам для того, чтобы в дальнейшем одну из них или обеих заставить раскаяться и обратиться к истинной вере. Забегая вперед, скажем, что эта благочестивая миссия выпала на долю Дианы Воган.

Как и ранее в книгах Таксиля, так и здесь выражалась полная преданность римскому папе и готовность служить ему всеми мыслимыми средствами. Книга Батайля заканчивалась следующей, несколько двусмысленной, формулой: «Кладу свое перо с преклонением к ногам его святейшества. Оно всегда готово опровергнуть то, что папа признает изложенным недостаточно достоверно». По существу, это означало признание: автор согласен и впредь написать все, что папа признает нужным, а это значит, что написанное ранее надо считать не истинным, а лишь продиктованным интересами церкви. Такие прозрачные намеки содержатся и в опусах Таксиля.

Отклики на книгу Батайля, притом самые восторженные, не замедлили появиться в католической печати. Официальный орган ордена бенедиктинцев «Revue Bénédictine», изложив содержание книги, заключил свою рецензию пожеланием, чтобы «произведение Батайля находилось в руках всех католических священников и вообще всех католиков» и предложением издать его возможно большим тиражом по дешевой цене. Уже знакомый нам каноник Мустель опубликовал рецензию в редактируемом им журнале. Он писал: «В ряде ярких картин д-р Батайль показывает нам выразительно и образно то, что, в общем, давно уже известно и подтверждается достоверными документами. Разъяснение этого мы получили от многих авторитетных лиц — монахов, священников и епископов». Хакс сказал по этому поводу Таксилю:

— Хорошо усвоил этот дурак мои уроки. Я ведь ему говорил, что церковь давно знает все, что мы пишем, мы же только подтверждаем…

— Так-так, — ответил Таксиль, — она и впредь будет знать все, что мы высосем из пальца.

Вскоре ряды самоотверженных воителей против палладизма пополнились еще одним храбрым бойцом.

14

Итальянец Доменико Марджиотта именовал себя профессором литературы и философии, а также кавалером ордена Гроба Господня. К сему еще прибавлялась целая дюжина специально масонских званий, каждому из которых предшествовала приставка экс — бывший: глава ложи такой-то и такой-то, и третьей, и десятой, и наконец — «бывший суверенный великий генеральный инспектор 33…» Инспектор чего — неясно, важно, что — великий и генеральный и что носитель 33-й степени посвящения… Где профессорствует синьор Марджиотта — тоже неизвестно. Но ученость его несомненна. Во всяком случае, она ярко проявилась в первом же антимасонском произведении профессора «Адриано Лемми, верховный глава франкмасонства», изданном в Париже в 1894 году.

Мы не располагаем сведениями о том, где и как Марджиотта вступил в контакт с Таксилем и Хаксом. Но книга его снабжена предисловием, подписанным Батайлем, — стало быть, такой контакт был уже налажен в период, предшествовавший выходу первой книги Марджиотты. Помимо предисловия Батайля, изложение в книге предварялось еще одним, рекомендовавшим ее, документом, причем трудно сказать, какой из этих документов выглядел в данной ситуации более авторитетным: мы имеем в виду личное письмо Марджиотте от гренобльского архиепископа Фава, датированное 4 августа 1894 года.

Его высокопреосвященство сообщает Марджиотте, что оно получило огромное удовольствие от визита, недавно последним ему нанесенного. Заодно он обещает, что, если Диана Воган («о которой вы мне говорили») последует его примеру и, отойдя от палладизма, приедет к нему, архиепископу, она будет встречена с полным радушием. В остальном содержание письма сводится к пышным комплиментам по адресу Марджиотты за то, что он храбро сражается с врагом бога, и к призыву «не вкладывать меч в ножны» до тех пор, пока сатаномасонство не будет окончательно уничтожено. Архиепископ опасается, что читатели Марджиотты «с трудом поверят его разоблачениям», но тут же высказывает надежду, что «откровенность, которой дышат его письма, и подтверждающие документы не преминут произвести должное впечатление». Такое впечатление было книгой Марджиотты произведено.

Автор выражает полное и слезное раскаяние по поводу своей многолетней деятельности в палладистской сатанопоклонской организации, где он достиг высочайшей 33-й степени, получив каковую он мог уже претендовать на пост сатанинского папы. Батайль в предисловии расписывает тот ужас, который овладел раскаявшимся масоном, когда у него «раскрылись глаза». А раскаяние тридцатитрехстепенного имело особо серьезное значение: одно дело — Таксиль, другое — Марджиотта. Что мог знать первый, когда он был лишь учеником в масонстве? А Марджиотта знал все или почти все. И вот этот всезнающий тридцатитрехстепенный подтверждает все, что сказано в многочисленных к этому времени книгах Таксиля!

Больше того, не только подтверждает, но и сообщает массу новых «сведений» о масонстве как сатанопоклонничестве, притом таких сведений, которые возводят его в ранг первостепенной политической и исторической силы. Для этого используется фигура мало кому известного итальянского масона Адриано Лемми. Он оказывается движущим фактором чуть ли не всей европейской политики на протяжении полустолетия — во всяком случае, тех ее направлений, которые чем-либо вредили или препятствовали Ватикану. Нагромождается куча имен: Мадзини и Кошут, Орсини, Криспи, Гарибальди, лорд Пальмерстон, Кавур, Наполеон III, Ледрю-Роллен, итальянский король Виктор-Эммануил и многие другие — в общем, все, кто имел какое-либо фактическое или мнимое отношение к антиклериальной борьбе XIX века и к ликвидации папского государства в 1870 году. И все они лишь масонские марионетки, которых приводит в движение всемогущий Адриано Лемми, многократный убийца, вор, вымогатель, подделыватель документов и т. д., он же глава масонского лагеря.

Потом появляется новая фигура: за океаном, в Чарльстоне (США) выдвигается на масонском горизонте Альберт Пайк, гроссмейстер «шотландского обряда». От имени итальянских масонов к нему обращается Мадзини с предложением стать во главе мирового масонства. Пайк принимает предложение. Это происходит 20 сентября 1870 года. Дата подчеркивается Марджиоттой, ибо в этот день совершается еще одно событие, не менее важное: войска генерала Кадорны вступают в Рим, и вечный город становится столицей светского итальянского государства, чем наносится страшный удар апостолическому престолу. Сама собой возникает мысль о том, что оба события были звеном единой масонской операции. Несуразность такого вывода не должна особенно бросаться в глаза, ибо содержание книги в целом ничуть не более правдоподобно и обоснованно.

Глава мирового масонства Альберт Пайк приводит в систему свое вероучение. В мире существуют-де два бога: добрый Люцифер, воплощение света и добра, друг человечества, и злой Адонай (иудейский и христианский бог), враг людей. И поклоняться надо, конечно, Люциферу, а не иудео-христианскому Иегове, или Адонаю. А когда Пайк умер (как это Люцифер не помог ему продержаться на свете?!), в масонстве произошел переворот.

Пресловутый Адриано Лемми созвал в Риме всемирный масонский конгресс, который избрал его, Лемми, всемирным вождем масонства, что вызвало смену не только руководителей, но и программы, учения, системы догматов. Лемми дал масонству вместо культа Люцифера культ Сатаны, то есть дьявола, злого бога. По этому учению, христианский и иудейский бог Иегова, или Адонай, является добрым богом, а Сатана в принципе зол, но поклоняться почему-то нужно именно ему. Уже после выхода книги Марджиотты Жаннета сказала Таксилю:

— Слушай, врал бы он хоть поумней! Кого можно убедить в том, что поклоняться надо именно злому богу, а не доброму? Я могу понять этого Пайка — не тот бог добр, а этот, вот ему и нужно поклоняться… А так ведь получается бессмыслица…

— Не бойся, — получила она ответ. — Чем глупей, тем лучше. Видишь ведь, читают и верят!

Поверили и в ту кутерьму, которая якобы возникла в масонском лагере после избрания Лемми и обнародования его программы: одни, дескать, протестовали, другие соглашались, присоединялись, отделялись, дискутировали. О себе Марджиотта рассказывает, что он отверг и кандидатуру Лемми во всемирные руководители, и его учение. Отвергли-де и многие другие, главное же, что таким образом поступила Диана Воган. Опять перед читателем выдвигается эта таинственная фигура, и здесь ей уделяется большое внимание.

Она именуется не иначе как гранд-метресса, гроссмейстерина Нью-Йорка, ближайшая сотрудница и помощница покойного Пайка. Батайль в предисловии сообщает, что «независимые» итальянские масоны предложили воздавать ей неслыханные почести: ее имя должно быть, в частности, начертано в начале «Золотой книги» каждой ложи, каждого капитула и ареопага, входящих в итальянскую масонскую федерацию. Гранд-метресса отвергла эти почести и заявила, что она решила полностью и бесповоротно отойти от руководящей деятельности в масонстве, «сохраняя свои убеждения непоколебимыми». А в последних словах и заключалась серьезная загвоздка.

Марджиотта оказался решительней и последовательней Дианы: он не только не согласился с сатанизмом, он вскоре отошел и от люциферианства, то есть от масонства в целом. Он попросту «обратился», вернулся к католицизму. А Диана Воган вначале остановилась на полпути. И в своих книгах Марджиотта применяет довольно обычный драматургический прием — он «нагнетает напряжение», не позволяя обстановке быстро и без особого эффекта разрядиться.

По литературной плодовитости Марджиотта мало чем уступал самому Таксилю. Уже через год появилась изданная в Гренобле его следующая книга «Палладизм, культ Сатаны в масонских треугольниках». Характер ее содержания можно понять уже из самой обложки. На ней три портрета: Адриано Лемми, Джозуэ Кардуччи и Этторе Феррари. Подпись под первым гласит: «мошенник, верховный жрец Сатаны», под вторым: «автор гимна Сатане», под третьим: «автор памятника Джордано Бруно». Стоит обратить внимание на значение последнего портрета: конечно, человек, который чтит Бруно, не может не быть масоном, притом в 33-й степени, ибо кто за Джордано Бруно, тот против церкви, а всякий, кто против церкви, разумеется, масон.

Самому изложению предшествует внушительная артиллерийская подготовка в виде публикации авторитетных писем, авторы которых одобряют деятельность Марджиотты. На первом плане помещено такое письмо за подписью архиепископа Никомедийского: «Наш святейший отец папа Лев XIII шлет апостолическое благословение господину командору (кавалеру ордена. — И. К.) Доменико Марджиотте. Ватиканский дворец, 22 апреля 1895 г.». К благословению папы присоединяются князья церкви помельче, идут более или менее пространные письма от того же архиепископа Фава, иерусалимского католического патриарха Людовико Пиави, от епископа Монтобанского, архиепископа Арльского и еще семерых высокопоставленных сановников. Все приветствуют, благодарят и восторгаются. А потом идут 300 страниц текста, завершаемого «дополнительными документами». Письма, надо полагать, подлинные, ибо Марджиотта должен был считаться с тем, что живые деятели церкви могли бы выступить с протестами, если бы их именами злоупотребили. А большинство «документов» безусловно фальшивые.

Чего только нет в этих, с позволения сказать, документах! Показания очевидцев о случаях явления Сатаны (так-таки приходил, показывался людям, действовал среди них и исчезал!). Переписка мифических Софьи Вальдер и Дианы Воган. Тексты гимнов, поэм, стихотворений, прозаических произведений, посвященных прославлению дьявола под тем или иным его именем — Сатана, Люцифер, Бафомет и т. д. Тексты богослужений, а точнее — чертослужений с самыми немыслимыми сочетаниями невозможных слов, звуков, мыслей, если это можно назвать мыслями.

Невозможные слова… Это, значит, слова, которых нет ни в одном языке, которые выдуманы Марджиоттой так же, как Таксилем выдуманы приведенные выше «Гемен-Этан» и другие; архиепископ Морэн, правда, нашел в них смысл, и даже глубокий, но этим он только показал свое легковерие или свою готовность участвовать в мистификации. Сочиняется дьявольский алфавит из 22 букв, имеющих такие названия: Атеин, Беинтин, Гомор… Саита, Люцарн, Квитолат и т. д. При помощи таких букв образуются слова, долженствующие производить «адское» впечатление: Геннет-Меннгог, Годдаэль-Мирар, Ападно, Валериам-Ольберрак. Из подобных слов создаются тексты гимнов и поэм, примерно такие: «Менн-Гог, ком Флегс Эль арам унир… Наилоус Эмен, Иль Фо Бэйре; Генн аит. Сут пернель мун флат…» и т. д. Какого же мнения должен был быть автор об умственном уровне читателей, чтобы считать их способными поверить в эту абракадабру! Но находились же люди, которые верили! А церковь демонстрировала свое полное доверие и требовала того же от всех католиков…

«Собственноручная» подпись дьявола Петру, воспроизводимая в антимасонских книгах группы Таксиля.

Впрочем, вероисповедные «документы» палладизма, приводимые Марджиоттой, не полностью состояли из чертовой абракадабры, подобной названным образцам. Ряд «документов», опубликованных в книге Марджиотты, написаны на обычном французском языке и имеют, стало быть, для читателя определенный смысл. Но давайте посмотрим, что это за смысл.

Вот текст «люциферианской литании», чертовой мессы. Ведет мессу гроссмейстер или гроссмейстерина, он или она подают возгласы, которые поддерживаются присутствующими. Начинается с обращений к Люциферу, аттестуемому как бог высших небес, царь Вселенной, Высочайший из высших, светоч божественный и т. д. Обращаются к нему с молением «оказать помощь против Адоная» и, мало того, воздействовать на своих подчиненных демонов (77 классов «чиновников» высшей иерархии), чтоб они работали в том же направлении. По этому поводу хор участников литании возглашает славу «демонам, добрым гениям, составляющим иерархию Царства Огня». Многократно повторяется: «Слава семидесяти семи! Аллилуйя!» Потом начинаются уже персональные обращения к отдельным демонам. «Баал-Зебуб, вице-король неба, — возглашает гроссмейстер, — генералиссимус армий Доброго Бога, верховный первокнязь, ты, страх архангела Михаила и всех ангелов!» Хор подхватывает: «Баал-Зебуб, воюй за нас!» Такие же обращения следуют к Астароту, Астарте, Молоху, Гермесу, Ариелю, Левиафану, Бегемоту и десяткам других демонов, носящих самые причудливые имена, вроде Оробаса, Гамигина, Каакринолааса, Фурфура… И каждый титулуется в соответствии с его значением в дьявольской иерархии, преимущественно военной: один — «командующий армиями центра», другой — «…правого крыла», достоинство третьего определяется по числу легионов, которыми он командует, — в подчинении, например, у Хаагенти состоит 33 легиона, у Загама только 30, а Бахус-Леонард повелевает 300 легионами. В отношении отдельных из дьявольских военачальников указывается, против каких ангелов истинного бога они сражаются: Астарот — страх Гавриила и Марии Магдалины (видимо, она сделала в царствии небесном неплохую карьеру — стала ангелом), Молох — против Рафаила, апостолов Петра и Павла и еще против Доминика, основателя ордена доминиканцев. В общем, ко всем несется моление: борись за нас против Адоная и ангелов его. В заключение — ряд возгласов, которыми собравшиеся под командой гроссмейстера изъявляют свою веру в то, что «Люцифер среди нас», все легионы демонов за нас, ангелы (они именуются древнееврейским словом «малеахим») будут побеждены и уничтожены, царство Адоная придет к концу, сам он будет навсегда скован Люцифером и, в общем, — «Слава Люциферу, доброму богу!», «Слава семидесяти семи!», «Свят, свят, свят, высочайший из высочайших» и «Люциферу наша вечная любовь!».

Рассказав обо всем этом, выдуманном им самим, ритуале богохульства, Марджиотта для перестраховки тут же выставляет напоказ свое вновь обретенное христианское благочестие:

— Мы, христиане, можем в ответ на это только возгласить: «Слава Отцу, Слава Сыну, Слава Духу Святому!»

Комментарий Жаннеты к «документам» Марджиотты гласил:

— Ну что ж, Габриэль, получается, что истинная вера — дело вкуса. Одному нравится бог по имени Адонай, он же Иегова, другому Люцифер, третьему Сатана. А о вкусах зачем спорить?! Называй как угодно!

— По-своему ты, конечно, права, — ответил Таксиль. — Но о многом забываешь.

— Ну, напомни.

— Поклоняться пресвятой троице и, в частности, господу нашему Иисусу Христу значит повиноваться единоспасающей католической церкви и ее непогрешимому плаве папе Льву XIII, посещать мессу, причащаться и исповедоваться у католического священника, а не у кого-нибудь еще, платить деньги именно католической церкви, и не какой-либо другой. И если этот самый Непогрешимый скажет, что надо голосовать на выборах за ту партию, а не за другую, значит, так тому и быть. Ну, а если назвать своего бога Сатаной, то ты уж из числа подданных папы выпадаешь.

— Так разве же в названии дело?

— Вот именно. Это одна из бессмыслиц религии. Назови, пожалуйста, бога Адонаем, Аллахом, Вицлипуцли, Люцифером, Иеговой, Христом — что от этого изменится? Но в каждом названии символизируется лагерь людей, у которых свои интересы — власть, деньги, почетное или, наоборот, незначительное место под солнцем. Так что, когда мы с Марджиоттой говорим церкви о тех, которые поклоняются не Христу, а Люциферу, мы втыкаем ей шпильку в самое чувствительное место.

— А неужели попы верят во все то вранье, что вы им преподносите?

— Ну, — засмеялся Таксиль, — это сложный вопрос. Важно, — уклонился он от темы, — что мы с Марджиоттой и Хаксом уверовали в то, во что полагается веровать порядочному католику…

15

Марджиотта уверовал. А как же Диана Воган? Она все еще колеблется. Хотя общественное мнение уже подготовлено к тому, что вот-вот Диана должна обратиться к истинной вере и оставить свои масонские убеждения и связи, но надо еще потянуть, еще усилить напряжение, подогреть интерес публики. И Диана оказывается в одном лагере с Марджиоттой в их оппозиции к Лемми и представляемому им Сатане, но она остается в лагере поклонников Люцифера, следовательно, не порывает связь с масонами чарльстонской иерархии. Однако уже в заключительной части второй книги Марджиотты есть сведения о том, что Диана успешно движется по пути благочестивого прозрения.

Она деятельно участвует в кампании против Лемми и других сатанистов. Марджиотта изображает шумную историю склоки между разными лагерями масонства — против сатанизма выступают с позиций люциферианства оставшиеся «независимыми» итальянские масоны и некий лондонский Федеральный независимый палладистский комитет; перечисляются люди, причастные к полностью вымышленной Марджиоттой антисатанинской борьбе под знаменем люциферианства, причем одни из имен — подлинные, другие — вымышленные. Происходят якобы дискуссии, многолюдные и оживленные, на доктринальные и тактические темы, — в Лондоне и Александрии, в Милане и Марселе, — словом, идет мышиная возня мирового масштаба. Наконец, антилеммисты организуют в Лондоне в 1895 году конвент «Возрожденного и освобожденного палладизма» и начинают издавать свой печатный орган «Возрожденный и освобожденный палладиум». Душой издания и его «директором» является Диана Воган, а так как ее не существует, то все за нее делает Таксиль с его помощниками Марджиоттой и Хаксом.

Все, что предшествует сему, — мыльные пузыри, а журнал — реальное дело, факт, он печатается и выходит в свет. Первый номер датирован 21 марта 1895 года, второй — 20 апреля того же года. Они заполнены все той же глубокомысленной палладистской белибердой, изготовленной в мастерской Таксиля. Первый номер подписан именами семи демонов, «духов огня»: Баэль, Баал-Зебуб (Вельзевул), Волак, Андроалфус, Асмодей (любовник Дианы), Бюн и Левиафан. Во втором номере фигурируют другие деятели адского царства под такими же причудливыми именами. Первый номер дает программную статью, в которой излагаются основные вероисповедные установки «возрожденного палладизма»: Адонай-Иегова — это злой бог, Люцифер — добрый бог, все зло во Вселенной от первого, все добро — от второго. Между ними идет непрестанная борьба. Воинство Адоная — двуполые ангелы, среди которых выделяется своей силой и зловредностью дева Мария, на стороне Люцифера — однополые бесы. Иисус стоял одно время на правильном пути и был в стане Люцифера, но потом предал его и на горе Фавор подписал договор о верности Адонаю.

Люцифер постепенно, но неуклонно одолевает Адоная. Уже теперь на стороне последнего только население Земли и планеты Оолис, вся остальная Вселенная находится под властью Люцифера. В 1995 году римский папа отречется от христианства и перейдет к Люциферу. После этого год будет продолжаться война между демонами и малеахами (ангелами Адоная), все католики в ней погибнут, малеахи — тоже, Адонай будет низвержен и сослан на Сатурн. Чтобы не прогадать людям, они должны по возможности скорей начать поклоняться Люциферу, а не тому богу, которого признают иудаизм и христианство.

И вдруг в третьем номере журнала (май, 1895 г.) намечается поворот. Диана рассказывает о необычайных событиях, которые с ней происходили в последнее время. Явилась ей собственной персоной Жанна д’Арк. Потрясенная Диана воззвала к своему возлюбленному демону Асмодею, чтобы он разъяснил ей значение сего знамения. Асмодей пришел и сделал ей строгое внушение насчет того, что Жанна для нее компания неподходящая, она, Диана, должна думать только о Люцифере и о нем, Асмодее. Произошла ссора, и Асмодей ушел рассерженный.

Диана, почувствовавшая полную преданность Жанне д’Арк, стала ей молиться. И в некоторый момент такого коленопреклоненного моления перед ее статуей (указывается точная дата — 6 мая 1895 г.) она подверглась жестокому нападению. Четыре демона, притом таких знатных, как Баал-Зебуб, Астарот, Молох и Асмодей, повалили ее на землю и стали избивать. Они выглядели как красивые и изящно одетые молодые люди, но от этого Диане было не легче. Она воззвала к орлеанской девственнице: «Жанна, заступись за меня!» Нападавшие не стали дожидаться, когда знаменитая воительница собственноручно продемонстрирует на них свои военные способности. Они приняли свой настоящий дьявольский облик с хвостами и рогами и спаслись бегством, причем чудовищным образом выли. Диане ничего другого не осталось, как стать верной католичкой.

Возникла новая проблема: как обеспечить свою безопасность в дальнейшем? Ведь если уж только за проявление интереса к особе Жанны д’Арк демоны хотели с ней расправиться, то теперь, после обращения к церкви, можно было ждать самого худшего. Правда, демоны оказались довольно трусливыми, их обратила в бегство одна только перспектива встречи с Жанной д’Арк, а у Дианы ведь была возможность в случае надобности обратиться к куда более мощным заступникам, например к самой богородице! Уж тут бы адским силам и вовсе деваться некуда… Но Диана проявила особую осторожность: она скрылась в некоем монастыре, куда демоны, конечно, проникнуть не могут. А где находится этот монастырь, обнародовать нельзя, ибо — чем черт не шутит — как бы он все-таки не пролез туда.

В монастыре Диана немедленно занялась литературным творчеством. Теперь ее задачи были сложней: надо было обличать не Лемми с его узким сатанизмом, а палладизм в целом, масонство во всех его видах. И с непостижимой быстротой начала сочиняться и печататься «Исповедь экс-палладистки». Уже через три месяца вышел в свет ее первый выпуск, не менее поразительный по своему содержанию, чем труды Таксиля и других, а кое в чем по сенсационности своего содержания даже превосходивший их!

Прежде всего, выяснилось, что Диана происходит не от своих родителей, а от дьявола высокого ранга по имени Битру, так что ее родственные связи с адом не ограничиваются сожительством с Асмодеем — она представляет собой в буквальном смысле этого слова плоть от плоти дьявольского мира. Дальше Диана подтверждает все, что было написано в других разоблачительных книгах по масонству относительно нее и относительно палладизма в целом. Она вносит, однако, существенные уточнения и дополнения в эти вымыслы.

Баал-Зебуб, оказывается, является у Люцифера вице-королем и главнокомандующим его вооруженными силами. Каждый легион дьявольских войск состоит из 6666 воинов-чертей, а всего эти войска насчитывают 22 миллиона человек. Подробно рассказывает Диана о структуре адских армий. Почему-то основной их костяк сосредоточен на левом крыле — это 1122 легиона, которыми командует Астарот. Правое крыло и центр подчинены соответственно Астарте (женщина?) и Молоху, причем численность их в сумме равняется численности левого крыла. С арифметикой, в общем, здесь как-то не все благополучно, но это и не очень важно. Серьезно страдает смысл в другом.

Когда Хакс под диктовку Таксиля писал эту ахинею, он спросил:

— А как твоя Дианка объяснит, для чего Сатане или, скажем, Люциферу эти войска? С кем он собирается воевать?

— А кто ее об этом спросит? — сердито парировал Таксиль.

— Ну, — сказал Хакс, — не ее, так нас спросят… И что мы ответим?

— Понятно что: с католическим миром, с богом, наконец, воевать будет.

— Уж очень все-таки глупо. Чтобы победить папскую гвардию, никак не нужно двадцати миллионов воинов, хватит, вероятно, одной тысячи. А чтобы с богом воевать, никакие миллионы не помогут. Не знает, что ли, Сатана, что бог всемогущ и что ему достаточно только мигнуть, как от всего дьявольского ополчения мокрое место останется?

— Такие вопросы ты, дружок, не мне задавай, а богословам. Почему, в самом деле, бог терпит, чтобы Сатана ему противился и издевался над ним? Что ему стоит мокрое место от него оставить и ликвидировать одним махом источник зла во всей Вселенной?

— Действительно, бессмысленно, — сказал в задумчивости Хакс.

— То-то вот! В корне бессмыслица, а что мы отросток бессмысленный от такого корня выращиваем — нормально и правильно. И увидишь — поверят! Главное — церковь примет.

Поразительные откровения Дианы Воган относились и ко многому другому. Ее коллеге Софье Вальдер выпала ответственная роль: после совокупления с некиим демоном она зачала девочку, которой предстоит стать бабушкой Антихриста. Указанная бабушка должна родиться в Иерусалиме 29 сентября 1896 года, мамаша Антихриста родится 29 сентября 1929 года, а сам он — того же числа 1962 года. Роль Софьи Вальдер выглядит и сама по себе эпохальной, но с предсказанием о ее потомстве связано и еще одно важное обстоятельство. Это предсказание подтверждено специальным оповещением, адресованным всем палладистам, — последнее имеет три подписи, одна из которых принадлежит не кому иному, как отцу Дианы Воган, высокопоставленному дьяволу Битру. В книге Дианы эта собственноручная подпись воспроизводится, и она стала, таким образом, достоянием истории.

Интересными оказались и некоторые сообщенные Дианой детали внутренней организации палладизма. Так, например, оказывается, что каждый палладист имеет на своем теле специально оттиснутый печатью Люцифера знак, по которому масоны отличают своих от чужих. Этот незаурядный факт мог бы, конечно, сильно облегчить раскаявшимся палладистам, в том числе Марджиотте, самому Таксилю и Диане Воган, доказательство истинности их разоблачений — стоило лишь продемонстрировать указанный знак на собственном теле. Но с этим, по причинам, лишь им ведомым, они не спешили. А сама Диана считала ненужным даже явить свою персону человечеству, чтобы оно могло окончательно убедиться в ее реальности…

Между делом Диана сочинила и выпустила в свет книжку под заглавием «Евхаристическая новена» (второе слово этого названия означает «девятидневье» — девять дней покаяния). Покаянные формулы, долженствовавшие показать всю полноту обращения автора к богу, перемежаются в ней очередными, достаточно смехотворными, «разоблачениями». В заключение автор изъявила желание представить свою книжку на суд цензуры Ватикана и давала торжественное обещание: «Все, что в какой-либо степени будет признано противоречащим учению и поучениям пресвятой матери-церкви, отвергнуть и опровергнуть». Опять прозрачный намек: в книжке сказано не то, что есть в действительности, а то, что угодно видеть церкви. И именно это произведение экс-палладистки вызвало особое одобрение папы, возможно имевшее своим источником не только само содержание, но и то обстоятельство, что к экземпляру книжки, присланной Таксилем папе, было приложено 500 франков, полученных, как сообщается в сопроводительном письме, Дианой непосредственно от ее любовника Асмодея; дьявольские деньги для божьего дела были признаны особенно подходящими, хотя папа Лев XIII, как всем было известно, не отказывался ни от каких.

И опять-таки между делом обращенная экс-палладистка организовала в Париже всемирную антимасонскую ассоциацию «Лабарум» (так назывался тот крест с надписью «сим победиши», который якобы видел на небе римский император Константин перед битвой с Максенцием). Каких-либо следов этой организации никто никогда не видел, но возвещение о том, что она создана, притом именно Дианой Воган, должно было произвести впечатление.

Деятельность мнимой Дианы Воган дала чрезвычайно существенные результаты. Когда в ее писаниях оказались не только подтвержденными, но и расцвеченными новыми красками удивительные россказни о Чарльстоне как всемирном центре масонства и об отапливаемых адским огнем сатанинских предприятиях на большой глубине под английской крепостью на Гибралтаре, католические церковники соответствующих географических пунктов пришли в смятение. Собственно говоря, еще Батайль с Марджиоттой писали об этом, но их измышления тогда как-то прошли мимо внимания заинтересованных иерархов.

Теперь архиепископ чарльстонский Нортроп так взволновался, что решил предпринять путешествие через океан, дабы в Риме самому папе внушить отказ от поддержки разоблачительных фантасмагорий в отношении тихого и мирного американского городка Чарльстона. По дороге в Рим епископ щедро давал интервью, в которых разъяснял истинное положение дела. Неизвестно, удалось ли ему попасть на прием к папе, но уж обратно в Америку епископ вернулся втихомолку и больше вообще о нем нигде никогда не было слышно. Может быть, он даже и поста своего не сохранил.

Викарный епископ Гибралтара (имя его нам не оставила история) был слишком стар, чтобы самому пуститься в поиски дьявольских подземных заводов. Он приказал это сделать нескольким десяткам молодых монахов и послушников, которые, приобретя некоторые альпинистские навыки, облазили всю гибралтарскую скалу, проникли во все дыры, которые им удалось обнаружить. Ничего похожего на то, что содержалось в разоблачениях воителей против сатанизма, не нашли. Епископу ничего не оставалось, как написать соответствующую реляцию на имя папы, — сам он из-за своей немощности поехать в Рим с устным донесением не мог. Известно, что реляция была отправлена. И все! Ни света в печати она не увидела, ни упоминания в каком-либо официальном документе о ней не было.

Хакс, уже прошедший к этому времени хорошую выучку у Таксиля, разглагольствовал по этому поводу на очередном семейном обеде с четой Таксилей:

— Не стоит внимания эта возня гибралтарских монахов. Тоже еще шерлокхолмсы! Трудно, что ли, было Сатане скрыть от их глаз не только свои подземелья, но и весь Пиренейский полуостров с половиной Европы?! А мне Тубалкаин все показал. Хорошо воспитанный, корректный дьявол и по-французски отлично говорит…

На такой же, видимо, позиции стояли и те, кто заваливал Диану письмами. Сотни таких писем шли к ней из разных стран от читателей ее опусов. В большинстве случаев это были послания благодарственные, благоговейные, благословляющие, иногда — фривольно-заигрывающие, а иногда — скептические и даже язвительные. Все они ее (а верней, Таксиля) мало трогали. Другое дело — письма из Ватикана. И не одни письма. Какова была вообще позиция папской курии и самого Непогрешимого в ходе того, как разыгрывалась дальше вся эпопея антисатанинских разоблачений?

16

Когда стали выходить в свет выпуски «Исповеди экс-палладистки» и обнаружилось, что Диана Воган обратилась к католицизму, в римской иезуитской церкви Аль-Джезу было проведено трехдневное благодарственное моление по поводу разоблачений сатаномасонства, содержащихся в писаниях Дианы. Есть сведения и о том, что в парижском фешенебельном соборе Сакре-Кер по инициативе высокопоставленного папского сановника епископа Лацареччи состоялось такое же моление неизвестной нам длительности. Что касается реакции Ватикана на все в целом действия доблестного отряда антипалладистских борцов, то о ней красноречиво свидетельствуют многочисленные документы. О некоторых из них уже говорилось, кое-что мы здесь добавим.

Через несколько месяцев после знаменитого приема Таксиля папой Ватикан направил (18 декабря 1887 г.) послание баварским епископам. В мае 1890 года он публикует обращенную «ко всем епископам и священникам» формулу изгнания «дьявола и падших духов», каковая сопровождается комментарием насчет того, что нынче «Люцифер, превращенный в ангела света, носится со своим сонмом злых духов над землей и вступает на нее» и что «трон его ужасающего безбожия воздвигается там, где находится престол святейшего Петра и кафедра истины, возвещаемой народам». Вскоре (15 октября 1890 г.) следует послание специально итальянцам, содержащее предупреждение против людей, опутанных Сатаной, и против «опасных тайн масонства». Аналогичный документ публикуется через два года (8 декабря 1892 г.), после чего в 1894 году следует новая энциклика «Praeclare», в которой на масонский сатанизм опять обрушиваются папские грозы. Так параллельно и согласованно действуют престол святого Петра и группа мистификаторов, возглавляемая Таксилем.

Особенно наглядно прослеживается это сотрудничество по материалам, которые регулярно печатал в эти годы журнал иезуитского ордена «Чивильта католика», находившийся всегда под непосредственным наблюдением папы.

С 1894 по 1896 год на страницах журнала было помещено двенадцать статей, связанных с антимасонской тематикой, причем все таксилевские измышления преподносятся читателю с полной серьезностью, как заслуживающие безусловного доверия. В ежегоднике журнала за 1894 год обнародована статья «Масонский бог», основная идея которой выражена заключением: «Масонство есть антихристианство, воодушевляемое и руководимое Сатаной». Статья полна ссылками на Таксиля, Марджиотту, Батайля и мисс Воган. Следует, правда, признать, что в некоторых случаях авторитетный католический журнал вносит коррективы в разоблачения, сделанные таксилевской группой.

— Ты скажи, пожалуйста, — говорил Таксиль Хаксу, просматривая очередной номер «Чивильта», — они смеют с нами полемизировать. Мы с тобой писали, что Сатана является на заседания Верховного Совета каждую пятницу, а они, видишь ли, поправляют: «Мы не расположены верить в столь частые личные явления Сатаны, мы склонны думать, что адские духи, вызываемые заклинаниями, присутствуют на заседаниях под разными видами…» Ну, это другой вопрос. А вот: они считают, что «его адское величество появляется в Чарльстоне только раз в три недели, если не реже». Какая наглость! Я им этого не прощу.

Истинное наслаждение доставила Таксилю и его друзьям статья в третьем номере «Чивильта» за 1895 год под заглавием «Мисс Диана Воган и масоны-люциферианисты». Это был период, когда дьявольская мисс в инсценировке Таксиля находилась еще на пол-пути от палладизма к католическому благочестию. Иезуитский журнал рассказывает о перипетиях ее единоборства с Асмодеем, призывает читателя не удивляться таким кажущимся удивительными событиям, ибо вся эта история вполне достоверна, и в заключение выражает надежду, что в скором времени мисс Воган полностью обратится в единоспасающую католическую веру.

— Тоже пророки! — ворчал по поводу такого предвидения Таксиль. — Как же иначе может быть? Жаль только, что мисс Диана — миф, а то она получила бы удовольствие от чтения такой статьи.

А когда обращение Дианы Воган стало свершившимся фактом, «Чивильта» в специальной статье о «мопсах безусловного молчания» перечисляет имена людей, вступивших в бесстрашную борьбу с сатаномасонством, и среди них выделяет как «заслуживающую наибольшего признания» мисс Воган.

Конечно, масоны поражены и, защищаясь от тяжелых ударов, наносимых им героической женщиной, распространяют слухи, что ее вообще не существует. «Это детский прием, но масонство не находит лучшего». Кстати сказать, в ряду фамилий тех самоотверженных антисатанистов, руки которых автор благословляет (так!), мы находим не только Таксиля, Батайля и Диану, но и неизвестных нам А. Рику, А. де ля Рива и Д. Костку.

Папа, конечно, читал откровения иезуитского официоза, и притом, как это было заведено, до их публикации. Ясно, что он был согласен с ними, иначе не допустил бы к печати. Но есть более ярко выраженные показатели его весьма благосклонного отношения к фигуре Дианы Воган и к ее успехам.

В декабре 1895 года папа послал дьявольской мисс через кардинала Пароччи благодарность за то, что она уже сделала, и «особое благословение» на новые подвиги благочестия. А статс-секретарь Ватикана кардинал Верциччи писал ей 27 мая 1896 года: «Монсеньор Сарди, один из тайных секретарей святого отца, поручил мне, по повелению его святейшества, написать Вам, что его святейшество с большим удовольствием читал Вашу „Евхаристическую новену“».

Отношение его святейшества к деятельности разоблачителей масонства находило свой резонанс в многочисленных заявлениях виднейших деятелей курии, особенно в их посланиях Диане Воган. Помимо выполнения поручения папы, кардинал Пароччи, считавшийся в церковных кругах наиболее вероятным преемником Льва XIII на папском троне, адресовал Диане личное послание, в котором говорил о «живом и сладком чувстве», с которым он читал ее «Новену», и о том, что ее «обращение представляет собой самое прекрасное торжество благодати из всех», о которых ему когда-либо приходилось слышать. Письмо кончалось на высокой патетической ноте: «Примите мое благословение и считайте меня полностью Вашим в сердце Иисуса». Статс-секретарь кардинал Верциччи писал Диане, что он «совершенно ей предан». Секретарь кардинала Пароччи монсеньор А. Виллард в письме к ней выражал сочувствие по поводу «нравственных страданий, испытываемых ее благородным сердцем» из-за того, что масоны «объявили жестокую войну» героической женщине. «Подвергают сомнению, — возмущался монсеньор, — не только истинность Ваших разоблачений, но даже Ваше существование!» Он призвал Диану Воган и впредь «продолжать своим пером и благочестием давать церкви оружие для окончательного сокрушения врага рода человеческого». Затем следует прозаический намек и даже своего рода посул: «Все святые подвергались нападкам; не удивительно, что и Вас не минует эта участь». Все святые, и вы в том числе, — это значит, что если вы сейчас еще не входите в сонм святых, то в дальнейшем сподобитесь сей блаженной участи… У кого не закружится голова от перспективы такой блестящей карьеры! Правда, головы в данном случае не было, как и ее носителя…

17

Дело подвигалось к концу. Все было, в общем, сказано. Таксиль по инерции выпускал книгу за книгой, но в них содержались перепевы уже ранее спетого. Таксилю хотелось вызвать папу Льва на новые высказывания, которые лишний раз показали бы Непогрешимого в его истинном виде — в роли одураченного старика, претендующего, по существу, на всеведение, но на самом деле легко обманывающегося такими пустяками, которые распознал бы любой нормальный человек, не сбитый с толку дремучим фанатизмом и не движимый стремлением всемерно использовать в своих целях явно неправдоподобные сведения. Свою очередную книгу «Дьявол и революция», в которой «доказывалось» участие сатанинского лагеря в революционном движении (апрель, 1895 г.), Таксиль посвятил лично папе, причем текст посвящения гласил: «Сегодня — десятая годовщина поразительного божественного волеизъявления, которое меня просветило, акта божественного милосердия, который спас меня от преисподней. Святейший отец, если я с того дня совершил какую-нибудь ошибку в выполнении советов Вашего святейшества как высочайшего верховного главы церкви, умоляю Ваше святейшество еще раз простить меня. Если Ваша отеческая доброта позволит считать, что эти десять лет были годами творения добра и искупления, то я буду просить Вас, святейший отец, припадая к Вашим стопам, сказать мне слово утешения». На этот раз, однако, папа воздержался от новой демонстрации своего единства с Таксилем и его лагерем. Верней сказать, он избрал косвенные средства такой демонстрации, а не прямое публичное обращение к Таксилю: вместо папы выступали его доверенные лица, кардиналы и другие деятели курии.

А Таксиль уже стал подумывать о завершении операции. Но еще не все было к этому готово.

— Не думаешь ли ты, дорогой Габриэль, — спросил у него однажды Хакс, — что нарыв достаточно созрел и что пора уже вскрывать его?

Таксиль лежал на диване и сосредоточенно разглядывал потолок. Хакс сидел в глубоком кресле у письменного стола, вытянув свои длинные ноги. Оба немилосердно дымили сигарами.

Ответа на заданный вопрос пришлось ждать долго. Уж не заснул ли Габриэль? Нет, вот он повернул голову к Хаксу, и сквозь пенсне тот разглядел его смеющиеся глаза. Сказал:

— Почти созрел, но вскрывать его еще рано.

— Чего ты хочешь дождаться?

— Хотелось бы, — медленно и раздумчиво стал говорить Таксиль, — провести два рода операций, сталкивающихся, действующих в разных направлениях. С одной стороны, нужно еще больше шума, нужен максимум грохота вокруг наших разоблачений, надо еще и еще привлечь внимание публики ко всей нашей чертовщине — Сатана, масоны, черти, палладизм и прочее. С другой стороны, надо зародить в публике сомнение, дать материал для наших противников, для скептиков, пусть начнут уличать нас…

— В чем?

— Понятно в чем. В жульничестве, в обмане, в безнравственности.

— Все ведь это будет правильно!

— Да, конечно. Впрочем, не все. Мы — обманщики, но не в безнравственных, а в нравственных целях.

— Подожди-ка, разъясни мне, пожалуйста, почему мы должны давать другим людям возможность разоблачить тот обман, который мы сами хотели раскрыть? Мы будем выглядеть не очень красиво…

— Видишь ли, Карл, — прервал его Таксиль, — ты меня не очень ясно понимаешь. Раскрыть весь обман они не смогут, они заденут нас с одного боку, с другого боку и разожгут общественный интерес ко всему делу. Мы должны вскрыть нарыв в атмосфере наибольшего возбуждения общественного мнения, чтобы получить наибольший резонанс.

— И что же ты хочешь сделать? Как ты этого добьешься?

— Вот слушай! Завтра я пойду к нунцию и предложу ему…

На следующий день Таксиль сидел у ди Ренци и объяснял суть своего нового начинания:

— Антимасонский конгресс, который я предлагаю созвать, должен быть всемирным. Если нам удастся добиться благословения святейшего отца, то мы сможем привлечь к делу сотни виднейших деятелей церкви, много влиятельных католиков-мирян. А если мы сумеем это сделать, нам обеспечено внимание прессы, десятки журналистов из разных стран будут присутствовать на конгрессе и освещать его ход во всех крупных газетах и журналах мира.

Нунций с нескрываемым восхищением смотрел на своего собеседника. Какая идея! Какой замысел! И…

— Вы имеете в виду, сын мой, что задуманный вами конгресс будет не просто антимасонский, но и антисатанинский…

— Разумеется! Для всех участников и для мирового общественного мнения это одно и то же, — такова будет основная идея конгресса. Все силы на земле и на небе, противостоящие святому престолу, суть воинство Сатаны, имеющее лишь внешнюю форму масонства и масонских лож. Если это поймут все люди, то любой политический деятель, ученый, писатель, сотрудник прессы, выступающий против нашей единоспасающей католической церкви, должен рассматриваться ими как тайный или явный масон, следовательно, агент и помощник антихриста. Такова идея!

Нунций не в состоянии сдержать волнения. Он встает и начинает быстро семенить короткими ножками по кабинету, описывая круги вокруг Таксиля. Тот тоже встает и становится в молитвенную позу.

— Великолепно, дорогой сын мой Габриэль. Я сегодня же отправлю в Рим депешу. Буду испрашивать у его святейшества благословения на предлагаемый нами конгресс и советов относительно места и времени.

Ответ на депешу пришел необычно скоро, что свидетельствовало о весьма благоприятной реакции папы на предложение Таксиля и нунция. Благословение было дано безоговорочно, но особое значение имело указание папы на то место, где следует провести конгресс: Тренто в Северной Италии.

— Вы понимаете, дорогой Габриэль, — говорил Таксилю нунций, — как это многозначительно. Это Тридент, мы проведем новый Тридентский собор!

Таксиль отлично понимал всю многозначительность ситуации. В XVI веке то же Тренто, — в латинской форме Тридентум, — явилось ареной знаменитого Тридентского собора (заседал с перерывами восемнадцать лет!), которым католическая церковь дала решительный бой протестантизму. Новый Тридентский собор должен был дать бой очередному противнику церкви — масонству, вернее, всем современным противникам ее, воплощенным в этом символе.

Началась подготовка. В Риме собрался назначенный папой организационный комитет в составе 18 человек во главе с монсеньором Лацареччи, архиепископом Нео-Кесарийским и светским чиновником коммендатором Алиаттой. Был объявлен сбор денег на расходы по конгрессу. Организационный комитет опубликовал несколько воззваний к широким кругам католической паствы, которые призывались к самому деятельному участию в конгрессе. Воззвания неизменно начинались широковещательным обращением «Католики!». За этим следовали исторические параллели — напоминания о крестовых походах, сравнение масонства с исконным врагом христианства — исламом и т. д. «Ныне, — говорилось в одном из воззваний, — новый враг наступает против нас, против нашей веры, стараясь стереть ее с лица земли и опрокинуть все сооружение христианства… Этим врагом является масонство, которое находится в непрерывной борьбе ада с церковью и заключает в себе все древние ереси в соединении с турецкой свирепостью». Комитет выступал от имени папы: «Бессмертный Лев XIII призывает католиков восстать против масонской секты». Он звал всех «в Тридент, в город, где заседал святой собор, проклявший протестантизм». «Поспешим в Тридент, — бил в набат организационный комитет конгресса, — чтобы ответить на нестерпимые провокации секты, начнем новый крестовый поход, антимасонский крестовый поход, к которому призывает нас бессмертный Лев XIII».

За несколько недель до конгресса «бессмертный Лев XIII» дал аудиенцию руководству организационного комитета в лице Лацареччи и Алиатты и снабдил их последними наставлениями, после чего опубликовал специальное бреве, посвященное конгрессу. «От всего сердца» он посылал ему свое апостольское благословение и выражал надежду, что в нем примет участие большое количество важных и знатных людей, которые обеспечат ему блестящие результаты.

18

В двадцатых числах сентября в Тренто стали съезжаться делегаты. Судя по тому, что утром в день открытия конгресса железнодорожные власти зафиксировали прибытие в город 18 000 человек, собрались не только участники конгресса, но и те, кого мы теперь называем болельщиками, сочувствующие, любопытствующие, ротозеи. Делегатов же было около 1500. Среди них: 7 кардиналов, 36 архиепископов и епископов разных рангов и должностей, прелаты и аббаты, просто монахи, профессора теологии, благочестивые знатные миряне, например немецкий князь Левенштейн, и десятки других итальянских, немецких, австрийских и испанских графов и баронов. 50 епископов из разных стран, не имея почему-либо возможности приехать самолично, прислали на конгресс своих представителей. Ход конгресса должен был освещаться в печати 61 корреспондентом газет и журналов. Прислали свои приветственные письма конгрессу: папа Лев XIII, 22 кардинала, 23 архиепископа, 1116 епископов, претендент на испанский престол дон Карлос. Все отели и монастыри в городе и его окрестностях были переполнены. Приехавшие за два-три дня до открытия знатные персоны отсиживались в своих временных резиденциях, а на улице появлялись либо в роскошных экипажах, либо если пешком, то в сопровождении викариев, послушников-монахов, секретарей, слуг в ливреях. Всюду шныряли и брали интервью корреспонденты-газетчики из разных стран.

Лишь вечером накануне открытия в сопровождении Марджиотты приехал Таксиль. Комнаты в лучшем отеле города были им приготовлены заранее, и всему городу было известно, где остановится Таксиль, когда прибудет.

Конгресс начался 26 сентября мессой в кафедральном соборе, которую служил архиепископ трентский Валюсси вместе с целым синклитом прелатов и аббатов. Потом делегаты прошли торжественной процессией по улицам города. В центре процессии, полный достоинства и серьезности, с большим бантом и лентой через плечо, шествовал Таксиль. Общая картина, расцвеченная фиолетовыми, красными и черными сутанами духовных лиц и по-летнему светлыми штатскими костюмами мирских участников конгресса, была живописна и внушительна.

Собравшиеся с обеих сторон улицы на тротуарах зрители больше всего интересовались Таксилем; на него указывали пальцами и сообщали друг другу:

— Да, да, это Таксиль, тот самый, да, это он, главный разоблачитель масонов и Сатаны, да, да, вот этот полный человек в пенсне…

Процессия вернулась в собор, из которого вышла; делегаты постепенно разместились в этом импровизированном зале заседаний. Таксиль оказался одним из последних, проходивших в собор. Площадь была заполнена людьми. Когда знаменитый сатаноборец проходил, они почтительно расступились и приветствовали его аплодисментами и возгласами: «Эвива Таксиль!» Он остановился, снял шляпу, низко поклонился толпе и смиренно, но громко произнес:

— Возносите хвалу не мне, но богу, который меня обратил!

Разразилась буря аплодисментов. Слышались возгласы:

— Он святой, святой!

Таксиль проследовал в церковь. Он прошел на тот клирос, где были оборудованы ложи для представителей прессы, и сел на свободное место. Вскоре к нему подбежал монашек, посланный архиепископом Валюсси из президиума, с приглашением занять место за столом руководства. Таксиль встал, поклонился посланцу и сказал:

— Прошу выразить отцу архиепископу мою искреннюю благодарность, но я хотел бы остаться, мое скромное место здесь…

Монашек удалился, а разыгранная Таксилем сцена не осталась незамеченной всем залом: посланец указал выразительным жестом в сторону стола президиума, куда просили пересесть Таксиля, и следившие за этой пантомимой делегаты поняли суть дела — они должны были оценить скромность Таксиля.

Конгресс открылся. В своей вступительной речи радушный хозяин, трентский архиепископ Луиджи Валюсси, не преминул напомнить о славной традиции города, обессмертившего себя наименованием знаменитого исторического вселенского собора; он призвал, конечно, делегатов конгресса столь же воинственно сокрушать сатаномасонство, как сокрушал Тридентский собор протестантизм. С большим чувством под ликующие возгласы делегатов огласил председательствующий благословляющее послание папы, потом занялся организационными вопросами работы конгресса; сообщил, в частности, о том, что, помимо пленарных заседаний, будут работать четыре секции: «масонское учение», «масонская деятельность», «масонская молитвенная практика», «антимасонская борьба». Отметим, что первой секцией был назначен руководить знакомый нам каноник Мустель, а второй — один теолог из Канады.

Первым выступил с речью, встреченный громовой овацией и воплями «Эвива!», не кто иной, как инициатор и духовный отец конгресса Таксиль. Речь его была довольно заурядна по содержанию, ибо что он мог сказать нового по сравнению с тем, что многократно писал в своих книгах? Но она была достаточно патетична по своему тону, чтобы вызвать новый взрыв аплодисментов и выкриков.

Потом рекой полились еще речи. Миссионер из Западной Африки рассказал о кознях масонов в африканских джунглях и о сатанинских мастерских, в тех джунглях функционирующих. В выступлениях последующих ораторов излагался материал исторический, догматический, библейский, патристический и всевозможный иной — все в доказательство того, что масонство есть церковь и синагога Сатаны, каковой когда-то, правда, был побежден архангелом Михаилом по поручению господа, но по соображениям, только ему, богу, известным, оставлен в живых и при исполнении своих тлетворных и пагубных обязанностей. Обильно цитировались писания Таксиля, Батайля, Марджиотты, Морэна и больше всего — Дианы Воган. О ее разоблачениях говорил почти каждый выступавший, причем неоднократно делались ссылки на письма, в которых самые высокопоставленные деятели курии передавали ей благословение папы и свое собственное и выражали всяческое одобрение ее деятельности. Особую роль играли актуальные сообщения делегатов с разных концов земного шара о том, как орудуют палладисты на их территории. Оказывалось, что сатанинские промышленные предприятия и мастерские, отапливаемые адским пламенем, существуют и работают не только под гибралтарской скалой, но и во многих других пунктах земного шара. Все это должно было вызвать у делегатов конгресса, у церкви, да и у всего благонамеренного человечества страшную тревогу за судьбу последнего и за судьбу всего мироздания, сотворенного Всемогущим, ибо создавало убедительное впечатление того, что антибог мобилизовал в своей борьбе против бога колоссальные силы, и если оставшиеся верными Всемогущему не придут ему на помощь, то неизвестно, чем дело кончится.

На третий день конгресса в его плавном течении начались осложнения.

Открыл заседание и председательствовал на нем кардинал из Зальцбурга Халлер. Таксилю было известно, что этот церковный сановник пользуется особым расположением папы Льва и что святейший обязал его пребывать на конгрессе от начала до конца и уехать только после полного его окончания. Кардинал начал заседание с того, что, сославшись на приветственную телеграмму, которую папа прислал конгрессу, еще раз призвал его делегатов вооружиться духовным оружием для искоренения масонской чумы. После этого французский аббат Брюжион долго рассказывал о том, как в римском палаццо Боргезе масоны занимаются осквернением освященных гостий. За ним немецкий священник Шварц, депутат Вюртембергского ландтага, во всеоружии логической и богословской аргументации неопровержимо доказал, что атеизм неминуемо ведет к сатанизму, и наоборот. Потом на трибуну поднялся представитель кельнского архиепископа монсеньор Грацфельдт. В корректной и сдержанной манере на хорошем итальянском языке этот больше похожий на профессора, чем на прелата, человек произносит речь, вызывающую почти всеобщее возбуждение и даже возмущение.

— Многоуважаемые и досточтимые отцы и господа! — начинает многоученый доктор канонического права. — Не может быть никаких сомнений в том, что девять десятых всего того, что здесь говорилось о доктринальной и культовой стороне масонства, соответствует истинному положению вещей. Отсюда вытекает наше безоговорочное отрицательное отношение к этому движению, являющемуся врагом католицизма и христианства в целом.

Зал насторожился: во-первых, в самом тоне речи и в выражениях, употребляемых оратором, нет той остервенелости, к которой за два дня конгресса привыкли делегаты. Во-вторых, «девять десятых», почему же не все десять? Какие резервы для возражений и оговорок оставляет себе архиепископ?

Воздав публикуемой антимасонской литературе несколько комплиментов, правда довольно сдержанных, оратор продолжает:

— Мы не можем, однако, забывать, дорогие отцы и господа, слов нашего спасителя о пшенице и плевелах. И если даже только одна десятая всего урожая может состоять из плевел, хороший хозяин будет их отсеивать. Я имею в виду писания, появляющиеся в печати под именем Дианы Воган. Удивительно, что по поводу разоблачений, которые делает автор, до сих пор не раздалось ни одного призыва к их проверке. Между тем недоверие к ним вполне обосновывается тем, что личность Дианы Воган покрыта некоей мистической тайной: никто не знает, кто она, где и при каких обстоятельствах она пришла в лоно церкви, кто крестил ее и кто приобщал в первый раз святых тайн, да и где она вообще пребывает.

В зале поднялся шум. Было ясно, что подавляющее большинство делегатов с возмущением отвергает позицию оратора. Взоры многих устремились на ложу прессы, но Таксиля там не было — в этот день он с утра почему-то не пришел на конгресс. Оратор, однако, оставался невозмутимым. Он выждал, когда зал затих, и спокойно заговорил снова:

— Что касается меня, то я убежден, что Диана Воган — личность мифическая, ее не существует.

Тысяча пятьсот делегатов затаили дыхание. Как, неужели это происходит наяву?

— Диана Воган и все ее писания вымышлены некиим мужчиной или группой мужчин. Для чего? — спросите вы. Для того чтобы потом выпустить новую книгу, в которой заявить, что все разоблачения выдуманы авторами, как и сама мисс Воган, что даст возможность злоумышленникам высмеивать католиков и антимасонов как легковерных и неумных людей.

Раздался громкий возглас одного из делегатов конгресса:

— Чего вы хотите, монсеньор Грацфельдт?

На это последовал ответ:

— Не только от моего имени, но и от имени его высокопреосвященства архиепископа Кельнского я предлагаю проверить личность мисс Дианы Воган и аутентичность ее писаний.

Оратор сошел с трибуны при всеобщем смятении. В явном затруднении был и председательствующий кардинал Халлер. На помощь пришел один из руководителей конгресса немецкий князь Левенштейн. Он поднялся на трибуну и внес расплывчатое обтекаемое предложение об избрании комитета, который должен будет выслушивать показания тех масонов, которые обратятся к церкви с покаянными заявлениями, и будет сообщаемые ими факты проверять. Это, правда, касалось будущего, а не прошлого и настоящего, оставляло в стороне вопрос о Диане Воган, но какая-то видимость решения и формула перехода к очередным делам все-таки получались.

В тот момент, когда председатель предоставил слово французскому аббату Бессонье, в ложе прессы появился Таксиль. Аббат увидел это и потом уж на протяжении всей своей речи не спускал с него глаз. Создавалось впечатление, что он обращает свою речь именно к Таксилю.

Оратор обладал темпераментом Савонароллы. Коренастый, с толстой короткой шеей, апоплексически багровевшей в особо экстатических местах речи, аббат Бессонье не столько говорил, сколько рычал, бурно притом жестикулируя:

— И я и мои коллеги в парижском духовенстве свято верим в существование Дианы Воган и в истинность ее сообщений. Кто отрицает это, тот выступает против непогрешимого отца нашего, посылавшего мисс Воган свои благословения, тот обвиняет кардиналов Пароччи и Верциччи в легковерии и в потворстве обману. Как можно с высокой трибуны всемирного антимасонского конгресса выступать с такой крамолой?! Мы должны ясно сказать, что всякое сомнение в существовании мисс Воган и в истинности фактов, о которых она рассказывала, споспешествует Сатане в исполнении его коварных замыслов и есть великий грех против нашего славного антимасонского антисатанинского движения…

В таком духе аббат продолжал еще довольно долго и ушел с трибуны, провожаемый овацией всего зала. Неожиданно встал со своего места и вскинул руку монсеньор Грацфельдт. Председательствующий кивнул ему, и он поднялся на трибуну. Зал враждебно-выжидающе молчал. Оратор сказал спокойно и внятно:

— Я хочу сообщить высокому собранию, что после моей речи с этой трибуны ко мне подошли два господина — итальянский священник и парижский мирянин и заявили мне, что они имеют не одно, а сто доказательств существования мисс Воган и что они даже состоят с ней в знакомстве и дружбе. Свое мнение о ее религиозно-нравственном облике они выразили словами — она святая! Не имею оснований не верить этим почтенным господам. Больше того, полагаю, что если они знают мисс Воган лично, то остальных 99 доказательств ее существования им не требуется. При всем этом представилось бы еще более убедительным, если бы мисс Воган почтила своим присутствием наш конгресс или, по меньшей мере, удостоила бы своим милостивым приемом небольшую группу его делегатов.

Сошел с трибуны в атмосфере враждебного молчания зала. Таксиль из своей ложи весело поблескивал стеклами пенсне. В дальнем углу зала поднялась фигура очередного делегата, просившего слова. Это был прелат из Рима, носивший немецкую фамилию Баумгартен. Рослый и представительный, он сказал с трибуны хорошо поставленным внушительным баритоном:

— К заявлению двух делегатов конгресса, сообщенному здесь монсеньором Грацфельдтом, я могу еще прибавить, что каноник Мустель, директор журнала «Ревю Католик де Кутанс», руководящий первой секцией нашего конгресса, показал мне визитную карточку мисс Дианы Воган. Мне представляется, однако, и это доказательство столь же недостаточным, как и свидетельство, о котором говорил здесь монсеньор Грацфельдт. Я хочу обратиться к досточтимому господину Таксилю, великие заслуги которого несомненны и абсолютно общепризнанны, с тремя вопросами, касающимися его прославленной сотрудницы, госпожи Дианы Воган. Первый: у какого священника мисс Воган впервые исповедовалась после своего обращения?

Не успел еще прелат сформулировать свой первый вопрос, как в зале прозвучал резкий до пронзительности, почти визгливый выкрик:

— Да нет никакой Дианы Воган! Ее не существует! Вам просто голову морочат…

Мгновенно все повернулись в тот угол, из которого раздался выкрик. Там сидел тщедушный монашек лет тридцати, кажется сам испугавшийся своей дерзости. Поднялся невообразимый шум. Часть делегатов вскочила со своих мест, неслись крики:

— Как он смеет?! Вон его отсюда! Это масон! Атеист! Кто он такой? Вон!

Кое-кто даже двинулся к тому углу, где находился возмутитель спокойствия. Тот, благо был близко к выходу, вскочил с места и нырнул в открытую дверь. В зале еще некоторое время бушевали. Потом все перекрыл возглас:

— Да здравствует Диана Воган!

Он потонул в аплодисментах и в новых выкриках такого же рода.

Баумгартен благодушно улыбался и, когда буря поутихла, продолжал:

— Я понимаю ваши чувства, отцы и господа, но в интересах выяснения истины прошу вас обратить внимание на два вопроса, которые я не успел еще огласить. Второй вопрос: какого числа, месяца и года состоялось обращение достопочтенной мисс Воган? И наконец, третий: кто родители уважаемой мисс?

Здесь попросил слова сам Таксиль. Пауза, которую он выдержал, заняв место на трибуне, была заполнена мощной овацией зала. Аплодировали и за столом президиума. Вид у Таксиля был очень довольный, даже радостный. Вот он поднял правую руку в знак того, что начинает свою речь. И при всеобщем благоговейном внимании спокойно и внушительно заговорил:

— Я не существую! Вы не существуете! Мисс Воган не существует! Не первый раз в истории человеческого рода и нашей пресвятой церкви появляются такого рода мотивы и настроения. Нечестивый и дерзновенный разум может сомневаться во всем, страшно даже сказать в чем!

Выдержав многозначительную паузу, Таксиль перешел потом на почти доверительный тон:

— Монастырь, в котором укрывается мисс Диана Воган, я указать не могу, ибо кинжал масонов угрожает ей ежеминутно. О самой личности Дианы Воган и о ее месте в системе наших современных религиозно-католических ценностей я мог бы вам рассказать очень много. Ограничусь одним примером. Когда Диана в день тела божия присутствовала впервые на литургии, об этом по телеграфу было сообщено ее парижским друзьям, причем было еще сказано, что она останется в монастыре до вечера субботы. Среди людей, посвященных в содержание депеши, находился парижский аббат Деляпорт; он был растроган и воодушевлен полученным сообщением и громко заявил, что за обращение мисс Воган он, если бы это понадобилось, охотно пожертвовал жизнью. И как раз в субботу, в тот момент, когда мисс Воган выезжала из ворот монастыря, — точное совпадение во времени этих моментов было документально зафиксировано, — патер Деляпорт скончался!

Зал охнул. Таксиль затянул паузу, явно сам подавленный значительностью этого факта.

— Если говорить о документах, связанных с мисс Дианой Воган, то могу сообщить, что у меня имеется целый портфель совершенно неопровержимых материалов, официально засвидетельствованных.

И, обратившись лицом к тому месту, где сидел Баумгартен, прямо указывая на него пальцем, Таксиль своим звонким голосом закончил:

— Но вам, милостивый государь, я их не покажу, ибо вы чересчур любопытны. Вы не сознаете, сударь, какой вред вы причиняете, ставя публично свои вопросы. Мы не должны проявлять излишнюю нескромность, иначе мы подвергаем святую опасности. Комиссии из достойных доверия лиц я представлю все нужные доказательства, но не вам!!!

Эффектная концовка была увенчана неистовыми рукоплесканиями. Таксиль вернулся в ложу прессы, аплодисменты продолжались. Он встал со своего места, вытер платком пот со лба и многократно раскланялся во все стороны. Потом заседание было закрыто и вопрос о реальности мисс Дианы Воган, по видимости, был благополучно и положительно решен.

Общая и главная идея конгресса была сформулирована в конце его австрийским делегатом, тессинским регирунгспрезидентом советником А. Респини. Он заявил в своей речи:

— Как бы здесь ни говорили о масонах и что бы плохого ни говорили, всего этого мало, чтобы выразить наше действительное отношение к ним, чтобы правильно оценить всю мерзость их сущности и деяний…

Овация, которая последовала за этим, была почти такой же, как те, которые раздавались по адресу Таксиля. Долго гремели возгласы: «Эвива иль Тичино каттолико, эвива Респини!»

И все же по поводу сомнений, связанных с Дианой Воган, руководству конгресса пришлось сманеврировать. Было принято решение передать их рассмотрение специальной комиссии римского организационного комитета по подготовке конгресса.

19

После закрытия конгресса трентский архиепископ Валюсси устроил в своем дворце вечерний прием для немногих избранных. Конечно, на первом плане среди них был Таксиль; Марджиотта не удостоился этой чести.

В богатом номере фешенебельной гостиницы Таксиль дожидался, когда горничная принесет ему выглаженный фрак. Он ходил из угла в угол и с довольным видом потирал руки. На диване сидел Марджиотта и меланхолично сосал трубку.

— Понимаете ли вы, синьор Доменико, — говорил Таксиль, — как все сошло великолепно? Что вы скажете? Порка мадонна!

— А известен ли вам, Габриэль, смысл этого употребленного вами выражения?

— Еще бы! Свинья Мадонна. Распространенное итальянское ругательство.

— И вы можете так богохульствовать, отправляясь к благочестивому архиепископу в гости?

— Могу. Тем более что мы с вами вместе с благочестивым архиепископом целую неделю занимались богохульством. А на мой-то вопрос вы все-таки ответьте: здорово получилось?

— Да, — ответил Марджиотта. — Но еще лучше было бы, если б не было речи Грацфельдта, вопросов Баумгартена и той комиссии, которой предстоит сказать свое слово. И еще лучше, если бы меня тоже пригласили на ужин к архиепископу. Все-таки это свинство, не пригласить командора ордена Святого Гроба!

Таксиль расхохотался:

— Последнее, может быть, и правильно. Но я вам все расскажу, что там будет.

— Говорят, архиепископ — большой гурман. И вина у него хорошие.

— И съем за вас, и выпью все, что надо.

— Это утешительно. А что вы скажете относительно Грацфельдта и других?

— Великолепно, Доменико, — кричал радостно Таксиль и почти бегал по комнате. — Если бы не было шума, привкуса скандала, борьбы и драки, пусть словесной, у широкой публики скоро остыл бы интерес ко всем этим делам. А надо, чтобы она поволновалась, чтобы не утихали споры, чтобы будоражилось любопытство. Видно, что вы, синьор, не журналист, не понимаете вкуса сенсаций…

Принесли фрак, и Таксиль торжественно облачился в него. Он подошел к занимавшему полстены зеркалу и стал любоваться собой, не спеша поправляя галстук-бабочку, поворачиваясь к зеркалу то одним, то другим боком.

— Хорош бы святой из меня получился! Нимб мне был бы к лицу. Жаль, испорчу я им всю музыку…

Марджиотта напомнил:

— Не мешало бы поторопиться. Архиепископский фиакр давно уже ждет у подъезда.

— Подождет, — беспечно и весело ответил Таксиль. — Не каждый день архиепископу удается принимать короля мистификации и кандидата в святые!

Все, что было ранее известно Таксилю о кухне и хлебосольстве архиепископа Валюсси, померкло перед лицом того, что оказалось в действительности. Таксиль мог бы поклясться, что он никогда так вкусно и, следовательно, много не ел, чем в этот вечер, никогда не пил столько таких изысканных вин. За столом, кроме хозяина и Таксиля, сидели пять кардиналов, князь Левенштейн, некий испанский герцог. Шла непринужденная беседа, в ходе которой архиепископ, между прочими сюжетами, иногда нейтральными, иногда несколько рискованными и игривыми, затронул тему, которая должна была вернуть разговор в русло благолепия и чинности.

— Вот вы, — сказал он, обращаясь к Таксилю, — дорогой мой сын Габриэль, рассказали историю того, как некий благочестивый патер отдал свою жизнь за жизнь мисс Воган. Одна не менее поразительная история такого же рода связана с нашим святым отцом Львом XIII. Совсем недавно, несколько месяцев назад, группа монахинь-кармелиток была на аудиенции у папы. Одна из них, молодая сильная женщина, заявила папе, что она с радостью отдаст за него жизнь. Папа был растроган и от всего сердца благодарил ее за проявленные чувства. Через несколько дней святой отец заболел. Он очень страдал, но вдруг ему стало значительно легче и он буквально за полчаса выздоровел. Скоро стало известно, что в тот час, когда в состоянии папы произошел благотворный поворот, монашенка, предложившая свою жизнь, внезапно умерла.

Раздались восклицания удивления и благочестивого восторга. Один из кардиналов тонко улыбнулся:

— А нельзя ли представить себе, что господь наш независимо от жертвы монашенки счел нужным сохранить жизнь папы для новых, предстоящих ему славных дел?

— Да, — поспешил согласиться Валюсси, — пути его нам неведомы и намерения неисповедимы.

После того как программа была исчерпана и хлебосольный хозяин увидел, что его гости больше не в состоянии проглотить ни куска и ни капли, он встал из-за стола, что послужило сигналом и для них. Парами и поодиночке они стали прогуливаться по дворцовым апартаментам, присаживаться в креслах. Беседы приняли более интимный характер. Испанский герцог, разделивший компанию с Таксилем и, видимо, изрядно хлебнувший, обратил его внимание на двух молоденьких горничных, хлопотавших вокруг стола и отдельных, стоявших по углам комнат столиков, уставленных бутылками и тонкими, необременительными для желудка закусками.

— Вы не находите, — спросил герцог, — что у монсеньора неплохой вкус?

Таксиль указал ему глазами на молча руководившую горничными дородную экономку.

— Полагаю, ваше сиятельство, — сказал он, — что архиепископу в его годы следовало бы ограничиваться молитвенными заботами о самочувствии и хорошем настроении его экономки.

— Хо-хо, — вполпьяна рассмеялся герцог. — Бог поможет своему верному служителю и укрепит его здоровье для ревностных трудов и на этом поприще.

— Ну, конечно, — ответил Таксиль, — с божьей помощью мы с вами даже сатаномасонство одолеем. А ведь это сложней!

Герцог согласился. Но его уже клонило ко сну, как, впрочем, и остальных участников вечера. Экипажи архиепископской конюшни развезли всех гостей по домам, и на этом первый Всемирный антимасонский конгресс закончился.

20

Как ни странно, но именно после конгресса, прошедшего триумфально для Таксиля, в католическом лагере начались довольно острые разногласия по поводу того, как относиться к антипалладистским разоблачениям, сделанным им и его группой, а больше всего — по вопросу о загадочной фигуре Дианы Воган. Казалось бы, чего больше надо: наивысшие авторитеты церкви неоднократно высказывались вполне определенно, в том числе и прежде всего сам папа. В какой-то мере утверждения Непогрешимого связывали всех церковных деятелей и всех верующих или притворявшихся верующими католиков, но кто был поумней и ближе других принимал всерьез интересы церкви, вероятно, рассуждал таким образом: да, этот, может быть, выживающий из ума старец действительно связал себя и церковь безропотным движением в том русле, которое указал ему Таксиль, но чтобы не оказаться совершенно скомпрометированными и вместе с тем не скомпрометировать всю церковь, надо постараться как-нибудь выбраться из этой грязной канавы. Не сразу, конечно, не с шумом, а помаленьку.

Первые симптомы такого поворота обнаружились в немецкой католической печати. Началось, правда, с выступления некоего масона Финделя, выпустившего в августе 1896 года брошюру «Католическое жульничество. Против Марджиотты». Книга Марджиотты об Адриано Лемми подвергалась в ней мотивированному и вполне убедительному разгрому, а вместе с ней разоблачались, как лживые от начала до конца, все произведения антимасонской серии, созданные компанией Таксиля. Такие опровержения, исходившие от масонов, были и раньше, но брошюра Финделя вышла в подходящий для нее момент и вызвала значительно больше откликов, притом сочувственных, чем прежние аналогичные издания. Помимо указанных выше причин, в Германии сыграло еще роль вмешательство чрезвычайно влиятельных придворных сил во главе с императором Вильгельмом II.

Принц Фридрих-Леопольд был куратором трех прусских масонских лож и магистром большой имперской ложи, ряд других представителей царствующего дома были масонами и занимали определенные должности в масонской иерархии. В дворянских кругах принадлежность к «вольным каменщикам» издавна считалась признаком респектабельности и хорошего тона. Было известно, что сам император относится к масонским ложам благожелательно, продолжая традиции Вильгельма I, Фридриха III и Бисмарка. Не исключено, что антимасонская кампания, бушевавшая во Франции и в Италии, до этого времени особенно не занимала придворные круги, интересовавшиеся больше охотой, парадами императорской гвардии и светскими приемами. Брошюра Финделя, получившая громкий резонанс в протестантской и даже в католической печати, привлекла внимание высокопоставленных лиц, и упомянутый Фридрих-Леопольд обратился к императору Вильгельму с письмом, в котором жаловался на клеветническую кампанию против масонских лож, являющихся, по его мнению, «оплотом религиозности и патриотизма»; принц просил императора защитить эти оплоты от происков безответственных сил и элементов. Император выразил свое согласие с мнением принца, и все это дело получило освещение в газетах. Немецкие католики почувствовали, что необходимо начать готовить почву для смены вех.

Вымышленная «разоблачительница масонства» Софья Вальдер с дьяволом.

Из книг группы Таксиля.

Кажется, первым, кто выступил в Германии на этом поприще, был тот самый иезуитский «ученый» Гильдебранд Гербер, который под псевдонимом Грубера ранее активно популяризировал все «палладистские» выдумки Таксиля и его группы. Во второй половине 1896 года в его писаниях появились новые ноты.

Статьи Грубера, опубликованные в это время в немецких газетах, полны таинственных намеков и осторожных оговорок относительно того, что некоторые из разоблачений масонства, содержащиеся в соответствующих книгах, нельзя понимать буквально и что вообще все обстоит сложней, чем это можно себе представить. Сначала речь идет о том, что «утверждения Марджиотты и мисс Воган о систематически практикуемых масонами молениях Сатане, осквернении гостий и т. д. нуждаются в строгой проверке, которая до сего времени не была проведена». Через несколько месяцев высказываются уже более категорические суждения: «В качестве малоправдоподобных разоблачений мы можем привести фигурирующие у Марджиотты и мисс Воган утверждения о центральном управлении мировым масонством, о палладизме, как культе Сатаны, об осквернении гостий, о масонских папах Пайке и Лемми. Относящиеся к сему документы мы считаем либо фальсифицированными, либо целиком вымышленными». А что, собственно, остается от сатаномасонства, если исключить все перечисленное? И почему речь идет именно о Марджиотте и Диане, ведь за подписью Таксиля и Батайля публиковались те же самые бредни!

Нет, с этими лицами пока приходится обходиться более осторожно. Про них Грубер прямо говорит, что их нельзя ставить на одну доску с обманщиками. И нельзя отрицать того твердо установленного факта, что культ Сатаны у масонов существовал и существует, поэтому масонам нечего жаловаться, что их оклеветали. Иезуит показывает высший класс совершенно удивительной казуистики. Но можно ему посочувствовать, — положение трудное…

Все более решительными становятся высказывания католических публицистов, направленные против антимасонской литературы. Некто доктор Кардаунс пишет в октябре 1896 года: «Честный католик не может быть безразличным к тому, что в широких кругах народа распространяются освященные авторитетом церкви нелепейшие суеверия… Церковь в лице ряда ее представителей стала посмешищем… Врывается целый поток суеверий, ни на атом менее нелепых, чем те, которые были связаны с преследованиями ведьм в XVII столетии». Устыдился католический теолог!

На Тридентском конгрессе стало ясно, что наиболее слабым местом антимасонского лагеря является фигура Дианы Воган. Еще накануне конгресса влиятельнейший орган церкви «Чивильта католика» пытался укрепить его. Он так характеризовал Диану: «Вызванная из глубокой тьмы богом, предуготовленная божественным провидением, вооруженная личным знанием и опытом, работающая на пользу церкви и неутомимая в своих драгоценных трудах, не имеющих ничего себе подобного по точности и полезности». Но как же быть с тем, что личность с такой богатой биографией, имеющую такое колоссальное значение в палладистском, а потом в антипалладистском лагерях, автора сенсационных книг, статей и писем, адресат писем самых высокопоставленных князей церкви, — никто не может увидеть своими глазами или услышать своими ушами! И вот уже такое официальное лицо, как секретарь IV секции Тридентского конгресса Биллье из Лиона в газете «Юнивер» выражает удивление по поводу того, что 80 участников конгресса признали убедительными представленные «доказательства» реальности Дианы Воган. Наконец, высказалась по этому вопросу специально выделенная и заседавшая в Риме комиссия в составе наиболее авторитетных специалистов курии по масонству: кардинала Верциччи, епископа Лацареччи, коммендаторов Алиатты и Пачелли. 22 января 1897 года было опубликовано ее решение, гласившее, что «в настоящее время она не имеет никаких доказательств за или против реального существования, покаяния и аутентичности сочинений именуемой Дианы Воган». Ходили слухи, что на характер решения римской комиссии оказало влияние какое-то сновидение папы Льва XIII, насторожившее его в отношении Дианы Воган. Все же и в этой обстановке сочинения под ее именем продолжали выходить, интригуя и поддразнивая общественное мнение.

Лагерь фанатических приверженцев антипалладизма не сдавался. Выступил на сцену такой зубр, как глава объединения немецких католических священников, насчитывавшего больше двух тысяч членов, «генерал-директор» Кюнцле. Он опубликовал в феврале 1897 года большую статью, в которой поносил последними словами всех сомневающихся в истинности антимасонских разоблачений, «кто верит масону Финделю больше, чем целому сонму католических авторитетов». Аргументация Кюнцле заслуживает воспроизведения.

Кто отрицает самоличное явление Сатаны людям, — наносит свои полемические удары борец за католическую ортодоксию, — тот должен считать обманщиками всех христианских святых, ибо они все рассказывали о подобных явлениях. А что касается мисс Дианы, сатанинского культа и прочего, о чем говорится в антимасонской литературе, то вполне достаточно в этом отношении, утверждает Кюнцле, сослаться на авторитет папы, его энциклику «Humanum genus», награждение Марджиотты орденом Григория Великого (кажется, такого награждения все-таки не было!), апостольские благословения и благодарности по адресу Дианы Воган. И с железной логичностью ставится дилемма, долженствующая окончательно сразить вольнодумцев: или все, что писал Таксиль и его соратники, истинно, или «святой отец поддерживал заведомых обманщиков и полоумных людей». Разумеется, что каждый католик должен выбрать первую из этих альтернатив. После такого сокрушительного аргумента следуют ссылки на авторитет гренобльского епископа Фава и других не менее знаменитых личностей.

Вряд ли папская курия, а теперь уже и сам папа были довольны этими запоздалыми громами, рассчитанными на поддержание готового рухнуть здания антипалладизма. В их расчетах было по возможности тише выйти из позорища. Некоторые деятели Ватикана уже понимали, к чему все идет, и хотели бы предотвратить скандал, который, по всей видимости, готовил для них Таксиль. И, надо полагать, сильно портили им настроение такие отзвуки антимасонского фанатизма, как выступление Кюнцле или календарь Лурда на 1897 год со статьей о Диане Воган, которая излечилась от сатаномасонства и пришла к единоспасающей вере. Но Таксиль не дал им спустить дело на тормозах.

21

Наступила пора закрывать занавес спектакля, длившегося уже двенадцать лет. Надо было это сделать по возможности эффектнее, с расчетом на наиболее громкий отзвук в печати и в общественном мнении. Несколько дней подряд просидели в кабинете Таксиля вместе с ним самим Хакс-Батайль и поседевшие за десятилетие ветераны Ассоциации свободомыслящих Анри Бержье и Клод Карборан, обсуждая диспозицию предстоящего генерального сражения. Много было выкурено сигар, выпито вина и кофе, спорили, писали, зачеркивали, принимали решения, отменяли их, возвращались к отмененным. В конце концов картина того, что им предстояло, прояснилась.

Нужно арендовать большой зал Географического общества, он вмещает больше шестисот человек. А главное — не просто заполнить эти места, но сделать так, чтобы сидели на них представители возможно большего количества французских и иностранных газет. Их надо заинтриговать и привлечь. После долгих обсуждений и споров приняли текст афиши, которая должна быть во многих экземплярах развешана по Парижу. Разумеется, афиша будет соответствовать программе.

Вечер должен был состоять из трех частей.

Первая рассчитана на возбуждение непосредственного интереса у журналистов. Имеется в виду розыгрыш, как говорилось в афише, «пожертвованной Дианой Воган очень хорошей пишущей машинки из Нью-Йорка стоимостью в четыреста франков». Кто-то из участников собрания оказывался счастливчиком и по воле жребия бесплатно получал пишущую машинку. В афише при сем расписывались удобства, с которыми связано для журналиста владение пишущей машинкой, и сообщалось, что в розыгрыше примут участие номера билетов только тех, кто к моменту открытия будет присутствовать в зале. Розыгрыш машинки являлся не только приманкой для корреспондентов, но и своего рода символическим актом, который должен был наводить на мысль о том, что Диане Воган больше не надо будет печатать на машинке, ибо она прекращает свою деятельность. А это уж заставляло ждать какого-то поворота в ее биографии и вообще во всем ходе событий.

Вторым и главным номером программы анонсировалось выступление самого Таксиля на тему «Двенадцать лет под знаменем церкви». Могло вызвать недоумение то обстоятельство, что на вечере, именующемся «конференцией Дианы Воган», выступает с центральной речью не она, а Лео Таксиль. По этому поводу в афише фигурировало специальное разъяснение: после несколько невнятного, хотя и многословного обоснования такого решения сообщалось, что «мисс Диана Воган передала господину Лео Таксилю слово по вопросам, ее персонально касающимся». Заодно афиша обещает, что «господин Лео Таксиль изложит, почему и как его отступление не является дезертирством».

В качестве третьего раздела повестки дня фигурировала обширная программа показа диапозитивов на экране, представленная в афише как «конференция Дианы Воган», но без объяснений того, какую роль в конференции будет играть она сама, в частности, будет ли она демонстрировать эти картинки и комментировать их. Всего обещалось пятьдесят пять штук, и в афише они были перечислены: подлинные фотографии не только Дианы Воган, но и ее мужа Асмодея и госпожи Пайк, дочери масонско-сатанинского папы, и вид гибралтарского подземелья, где расположены промышленные предприятия Сатаны, и многое другое. А весь этот раздел программы носит красноречивое заглавие «Палладизм повержен». Ну как не пойти на такую конференцию?!

Афиша интриговала и двусмысленностью некоторых своих мест, той самой невнятностью, о которой мы выше сказали. Намекалось на «отказ Таксиля и Дианы от антимасонской борьбы», — что бы это могло значить? Может быть, они заканчивают борьбу из-за того, что уже одержали полную победу — «палладизм повержен», масонство полностью разоблачено, «маска сорвана» и, стало быть, задача, поставленная святым престолом, полностью решена? А вдруг все наоборот? Какие-то намеки по этой части в последнее время то и дело мелькают в газетах, особенно в немецких, и вообще в печати…

Так или этак, а к назначенному времени у подъезда здания Географического общества на бульваре Сен-Жермен толпились журналисты и не журналисты, мужчины и женщины (в афише специально оговаривалось — «допускаются и дамы»), люди в штатском и в сутанах. Контролерам у входа было дано указание не очень строго проверять входные билеты, поэтому в зал проникали не только корреспонденты, но и многие другие, не имевшие отношения к печати. Погода теплая, почти все собравшиеся — без пальто, гардеробщики были заняты главным образом тем, что принимали на хранение палки и зонтики: действовало на этот счет категорическое распоряжение — отбирать, и имелось в виду, что если возникнет рукопашная дискуссия, то пусть действуют кулаками и ногтями (дамы!). Скоро зал был набит до отказа. В дальнем углу сидела взволнованная и бледная Жаннета Пажес.

Восемь часов. Пора начинать, но на эстраде никого пока нет. Долго тянется время, в зале начинают шуметь, стучать ногами. А в это время Таксиль тщетно уговаривает Фифи Леже идти с ним на собрание и исполнить там роль Дианы Воган. Ничего не говорить, так тому и быть, но хоть показаться, посидеть на эстраде за столом президиума! «Нет, ни за что, никогда на свете, вы что, издеваетесь надо мной, Габриэль, на посмешище хотите меня выставить? Не пойду!» И в доказательство окончательности своего решения Фифи исчезает из квартиры Таксиля в неизвестном направлении.

…Наконец, в половине девятого распахивается дверь, ведущая с эстрады в глубины Географического общества, и торжественно входит Таксиль в сопровождении группы соратников и приближенных. Кое-кто в зале не верит глазам своим: в свите Таксиля среди людей, мало кому известных, некоторые деятели Ассоциации свободомыслящих, отъявленные антиклерикалы… На какой же это почве объединились они с почти возведенным в святые, превозносимым церковью сатаноборцем? Или и они раскаялись в своем закоренелом атеизме?

Тем временем действо начинается.

— Господа и дамы! — возглашает Таксиль. — Наше собрание мы начинаем с розыгрыша той самой машинки Дианы Воган, на которой печатались ее знаменитые мемуары, нанесшие смертельный удар синагоге Сатаны. Помимо непосредственной материальной стоимости этой вещи, она имеет великую цену моральную, историческую, символическую. Эта цена будет возрастать с каждым десятилетием, с каждым, смею сказать, столетием. А пока на ней можно печатать. Во вращающемся цилиндре, который вы видите перед собой, находится шестьсот бумажных трубочек по числу розданных билетов-пропусков на наше собрание. На каждой из бумажек написан номер, от первого до шестисотого. Мы попросим кого-нибудь из этого зала вынуть своей рукой одну из трубочек, и тот номер, который окажется написанным на этой бумажке, совпадет с номером билета одного из присутствующих здесь высокочтимых господ. Этот счастливец и станет обладателем уже вошедшей в историю пишущей машинки.

До сих пор никто не обращал внимания на притаившийся в углу стола президиума деревянный ящик. Таксиль подошел к нему, открыл крышку и, вынув отливающую черным лаковым блеском и ласкающим глаз никелем машинку, поставил ее в центр стола.

— Теперь нам остается, — продолжал Таксиль, — избрать человека, который найдет счастливца среди присутствующих и, попросту говоря, вынет бумажку из лотерейного барабана. Полагаю, что, учитывая наше общее преклонение перед матерью-церковью, мы попросим выполнить указанную миссию одного из почтенных ее представителей. Как раз в первом ряду я вижу внушающую уважение личность священника. Если вы ничего не имеете против, — обратился оратор к человеку в сутане, — я попрошу вас подняться на эстраду.

Со своего места в первом ряду встал статный, седовласый, благородного вида священник и двинулся на эстраду, сопровождаемый аплодисментами. Он вынул бумажную трубочку из цилиндра, развернул ее и звучным, хорошо поставленным голосом проповедника произнес:

— Четыреста сорок пять.

В середине зала поднялся маленький чернявый человек и пошел к эстраде. Зал заинтересованно уставился на него — он был явно мало кому известен. На эстраде он предъявил Таксилю свой билет и, обратившись к залу, произнес с явственным иностранным акцентом:

— Разрешите представиться — корреспондент стамбульской газеты «Икдам» Али Кемаль. — И с лукавой улыбкой, подмигнув публике, добавил: — Машина хорошо послужила Христу, теперь пусть послужит Аллаху…

Грохот аплодисментов завершил его реплику. Публика дружелюбно и от души хохотала, а поклонник Аллаха, неожиданно легко подняв машинку, бережно опустил ее в ящик и пошел с ящиком на плече к своему месту. Овация бушевала до тех пор, пока он не уселся и не поставил ящик с машинкой у себя в ногах.

Дождавшись полной тишины, Таксиль заговорил:

— Мы перейдем теперь, почтеннейшие дамы и господа, к тому основному делу, ради которого собрались сегодня.

И подчеркнул этот перелом в ходе собрания тем, что вышел из-за стола и перешел к кафедре. Выдержал длинную паузу, потом заговорил в напряженной тишине замершего зала.

— Дело заключается сегодня в том, чтобы положить конец одной мистификации, которая длится уже двенадцать лет…

Кто-то в зале громко охнул, на него зашикали. Оратор продолжал:

— Я позволю себе прежде всего выразить благодарность католической прессе за то, что рекламой, которую она делала моей скромной персоне, она помогла мне довести до благополучного конца мою кампанию очковтирательства.

Зал зашумел и уже не смолкал до конца речи Таксиля, взрываясь в отдельных ее местах смехом, хохотом, криками негодования, громкой бранью, угрозами, аплодисментами.

— Как все уроженцы Марселя, я с детства питаю пристрастие к мистификации, розыгрышам, инсценировкам. В возрасте, например, девятнадцати лет я взбудоражил весь Марсель известием о том, что в бухте пришвартовалось целое стадо тюленей; представьте себе, что стадо людей, мнящих себя охотниками, и еще большее стадо простых ротозеев устремились в бухту; отцы города пришли в страшное возбуждение и принялись сочинять донесения по начальству о великом и удивительном происшествии во вверенном их попечению городе.

И еще о нескольких таких фокусах, сотворенных им, рассказал оратор, заверив собрание, что он мог бы поведать ему «еще сотню таких историй».

Так что же, значит, сто первая мистификация, озорство из любви к этому делу, двенадцатилетнее бесцельное фокусничество? Эти нелестные для него недоуменные вопросы читал Таксиль в глазах слушателей. И выкрикнул полным голосом:

— Нет, друзья, это было не сто первое жульничество и вообще не жульничество. Обратите внимание на сроки — неужели двенадцать лет могла бы продолжаться бесцельная мистификация ради забавы? И еще прошу вас обратить внимание на мою предшествовавшую 1885 году деятельность. Во всех моих книгах и статьях этого периода вы видите твердую убежденность в правоте Вольтера, призывавшего «раздавить гадину-церковь», в ложности и, прямо сказать, нелепости христианских, как и прочих религиозных мифов и легенд. Не знаю, удавалось ли мне убеждать в этом читателей, но уж себя я во всяком случае должен был убедить!

В зале смех. Один истерический женский выкрик: «Богохульник!»

— Вот именно, мадам права. Я был таким и оставался им в течение этих двенадцати лет, остаюсь таковым и сейчас, только непогрешимый папа и его баранье стадо — паства! — могли в этом заблуждаться. Куда в конце концов девалась его непогрешимость?

В первом ряду со своего места встал тот самый благообразный священник, который вынимал бумажку со жребием, поднял руку и в наступившей тишине громко произнес, обращаясь к Таксилю:

— Но ведь, насколько нам известно, Ассоциация свободомыслящих исключила вас из своих рядов и этим признала, что вы перешли на сторону противника!

— Совершенно верно, — дружелюбно улыбаясь, ответил Таксиль, — из ассоциации я был исключен, она не могла этого не сделать, но присутствующие здесь и сидящие бок о бок со мной на эстраде ее видные деятели не откажутся подтвердить, что еще в то время они улавливали в моих объяснениях многозначительные намеки на то, что дело не так просто. Я был откровенен с племянником Гарибальди господином Канцио, воинствующим антиклерикалом. Он мне верил, но его доверия хватило лишь на три года, потом он счел, что я его тоже мистифицирую, и прекратил свои дружеские отношения со мной. Другие же сотоварищи-свободомыслящие, наоборот, по мере того как мои антимасонские публикации становились все более дурацки бессмысленными, проникались все большим доверием ко мне, и в течение последнего года некоторые из них были посвящены в истинную суть. Прошу их подтвердить это обстоятельство.

На эстраде встают Бержье и Карборан, склоняют головы в знак согласия. Таксиль продолжает:

— Для меня предпринятая операция была не одной из многих, осуществленных мной мистификаций, а делом жизни. Я хотел показать, и это мне удалось, что благочестивые католики представляют собой действительно стадо легковерных баранов, которых легко заставить уверовать во что угодно, а их непогрешимый глава, которого они рассматривают чуть ли не как живого бога, — выживший из ума старик…

В зале — буря. Возгласы: «Гнусный обманщик! Висельник! Продолжай, старина Таксиль! Каналья! Молодчина! Лупи их!»

— …Заметьте, дамы и господа, что Лев XIII — не самый глупый из пап. На его троне неоднократно сидели и такие, по сравнению с которыми он выглядит мудрецом. И все эти ослы непогрешимы…

Из зала несется истерический вопль той дамы, которая выкликала и ранее. Теперь она многократно скандирует: «Ре-не-гат!» Ее голос заглушается довольно дружным смехом почти всей аудитории. Смеются и люди в сутанах. В этот хор включается и заливистый смех Таксиля. Наконец все утихло.

— Теперь я позволю себе дать несколько фактических справок. Материал для книг, которые вышли под моим псевдонимом — Таксиль, выдуман мной почти от начала до конца за исключением того, что я брал из всем известных опубликованных справочников, — списки масонских лож, фамилии их руководителей, адреса и т. д. Книги, вышедшие под псевдонимом Батайля, сочинены мной совместно с моим другом Шарлем Хаксом, с которым мы были знакомы еще с детских лет. Все, что там рассказывается о Сингапуре, Гибралтаре, подземных мастерских Сатаны и так далее, — чистое вранье, с большим удовольствием нами придумывавшееся. Дианы Воган на свете нет, есть машинистка, милейшая Фифи Леже, от души хохотавшая над текстами, которые ей приходилось перепечатывать. Я ей настойчиво внушал, что именно она и есть сама Диана Воган, и это было для нее поводом к безудержному веселью. Вы, конечно, понимаете, что все сочинения экс-палладистки написаны мною. Я вел также переписку бывшей дьяволицы с досточтимыми кардиналами Пароччи, Верциччи и другими церковными сановниками. Все шло к тому, чтобы святейший отец назначил Диане Воган аудиенцию. Боюсь, что из этого ничего не получилось бы, ибо в натуре представить ему Диану я не смог бы даже при содействии ее родственников — чертей Битру и Асмодея.

Из зала: «А Марджиотта? А архиепископ Морэн?»

— С Марджиоттой у меня были сложные отношения. Сначала мне удалось внушить этому верующему католику, что он делает благочестивое дело, разоблачая синагогу Сатаны, и что в публикациях, идущих на пользу церкви, приврать вовсе не грешно. Потом он начинал, правда не без основания, подозревать, что я его дурачу, но уж деваться ему было некуда, тем более что вера его за это время полностью выветрилась и в дальнейшем он, кажется, меня перещеголял. Что же касается архиепископа Морэна, то я редко в своей жизни испытывал большее удовольствие, чем тогда, когда читал его глупейшую мазню и беседовал с ее автором, высокопоставленным церковным иерархом.

Публика устала шуметь. Кто сам не шумел, устал от шума, производимого другими. Особенно сильный скандал разыгрался, когда Таксиль рассказывал о своей знаменитой трехдневной исповеди, когда он, между прочим, покаялся в убийстве, никогда им не совершавшемся. Некий священник вскочил с места и закричал плачущим голосом: «Позор!» Другой высказался пространней:

— Небесная кара за ваше поведение будет такой, что ни один священник не сможет вас от нее избавить. Никто и не согласится исповедовать вас!

Увидев, однако, что на Таксиля эта угроза произвела весьма приятное впечатление, он перешел к брани:

— Вы — негодяй самого худшего рода!

В зале одни хохотали, другие потрясали кулаками и выкрикивали ругательства. Когда немного стихло, встал корректного вида, одетый в дорогую и нарядную сутану священник и возгласил:

— Присутствующее духовенство не должно ни одной минуты больше оставаться в этом зале!

И направился к выходу, проталкиваясь через толпу, занимавшую весь проход. Но тут поднялся известный всему Парижу проповедник аббат Гранье и сказал:

— Нет, мы должны этого мошенника выслушать до конца.

Мирские участники собрания не остаются в стороне от схватки. Изощряется в ругательствах корреспондент солидной и респектабельной газеты «Тан». Корреспондент «Юнивер» выкрикивает:

— Я пришел сюда, чтобы дать в печати отчет о том, что здесь происходило. Но теперь я считаю своей задачей — ни слова об этом не говорить!

Этим он давал понять остальным присутствующим на собрании корреспондентам, что наилучшей их тактикой в такой обстановке будет молчание. Да, о том конфузном положении, в которое Таксиль поставил церковь и вообще клерикальные круги, господствовавшим тогда во Франции органам печати лучше было помалкивать.

А Таксиль продолжал:

— Не буду пересказывать содержание того, чем я морочил голову католическому миру и церкви в течение двенадцати лет, — вы все это знаете. Скажу лишь, что крупицы истины тонут там в куче вымыслов, принадлежавших главным образом мне.

Выкрик из зала:

— А Батайль, Диана Воган?

— Что было подлинным в переписке Дианы — это письма к ней от кардиналов и прочих святош, здесь мне нечего было сочинять или прибавлять, эти болваны сами за себя работали. То же и архиепископ города Порт-Луи Морэн, его глупости принадлежат его собственной персоне. Что же касается Батайля и Марджиотты, то здесь мы работали совместно. Бывали разногласия. Обычно это происходило тогда, когда кто-нибудь из нас предлагал какую-нибудь уж очень несуразную ахинею, а другой сомневался в том, что кто-нибудь поверит в ее истинность. Вспоминаю некоторые пассажи, которые вызывали кое у кого из нас опасения, но прошли потом вполне благополучно. Я вписал, например, Батайлю, что однажды Асмодей принес в подарок Диане львиный хвост — он отрезал его от льва евангелиста Марка, — и Диана повесила его себе на шею. Шарль Хакс (он же Батайль) долго смеялся, а потом сказал: «Ну, ты, Габриэль, на этот раз перехватил. Какой осел этому поверит?» А я ответил ему: «Не бойся, дураков хватит, разве остальные россказни католицизма, христианства в целом, да и религии в целом более правдоподобны?» Еще к вопросу о львином хвосте. Мы написали: когда в 1885 году на палладистском собрании в Париже некоторые его участники стали неуважительно говорить о Диане, неизвестно откуда появился вдруг этот самый хвост и немилосердно отхлестал всех недругов гроссмейстерины, после чего верноподданно лег на ее шею, и собрание продолжалось в нужном духе. Ничего, сошло. Выкидывал я и другие фортели не литературного порядка. Когда Финдель выпустил свою брошюру и один иезуитский журнал ополчился против него, я послал в редакцию этого журнала козлиный хвост с пояснением, что это хвост одного дьявола, собственноручно отрезанный у него Дианой Воган. Редакция проглотила это и ничего мне не ответила…

Теперь смеялся весь зал. Сумрачно ухмылялись и те духовные лица, которые до этого изображали крайнее негодование всем происходящим.

Итак, все уже, кажется, ясно. Надо завершать.

— Двенадцать лет тому назад, — сказал в заключение Таксиль, — я признался на исповеди в том, что совершил убийство, которого на самом деле не совершал. Теперь я публично и громогласно убиваю собственное детище — созданную мной сказку о сатанопоклонничестве. А уж о тех людях, которые ей верили и с пеной у рта защищали, и о самом непогрешимом представителе бога на земле, об их умственных способностях и моральных качествах — судите сами…

Финал был встречен залом неожиданно тихо. Люди устали от всего, что они услышали, от собственной реакции на услышанное, от перебранок. Разошлись, не дождавшись обещанного показа «туманных картин» из жизни и быта дьявольского мира.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В предлагаемой повести-хронике рассказывается о действительных событиях, происходивших в 1885–1897 годах. Выведенные в ней персонажи в большинстве своем реальные личности, жившие и действовавшие, в общем, так, как изображено в повести: римский папа Лев XIII, сам Таксиль, Шарль Хакс, Доменико Марджиотта, архиепископ Морэн, папский нунций ди Ренци, монсеньор Фуэ, руководители и ораторы Тридентского антимасонского конгресса, некоторые эпизодические персонажи, например турецкий корреспондент, выигравший пишущую машинку. Ряд действующих в повести лиц представляют собой продукт фантазии автора — супруга Таксиля Жаннета, парижский архиепископ Транш и другие. Но и они изображены по возможности в соответствии с тем, как выглядит обстановка того времени и окружение Таксиля. Повесть основана на исторических документах и источниках, получивших отражение в литературе на французском и немецком языках.

С личностью и деятельностью Таксиля советский читатель знаком по ряду изданий его работ, переведенных на русский язык, и по предисловиям к этим работам. История антимасонской мистификации Таксилем католической церкви тоже нашла свое освещение в советской литературе, хотя и достаточно краткое и не всегда безупречное в отношении фактической точности. Так, в некоторых изданиях фигурирует пространный и курьезный по содержанию текст анафемы, которой якобы предал Таксиля папа Лев XIII; между тем ни в одном из опубликованных официальных текстов Ватикана, относящихся ко времени понтификата этого папы, такой анафемы нет. Автор повести воздержался от включения в свой текст как этого, так и некоторых других сомнительных по своей достоверности материалов, фигурирующих в литературе.

Ватикан реагировал на то конфузное положение, в которое его поставил Таксиль, единственно возможным в этой ситуации способом — сделать вид, что ничего не произошло, и молчать. Впрочем, отдельные католические авторы не выдержали этого «режима» и высказались в печати, не сумев, однако, сохранить мало-мальски хорошую мину при плохой игре. Так, упоминавшийся в повести немецкий иезуит Г. Грубер (Гербер) издал книжку под названием «Обман как конец обмана». Как явствует из заглавия, он стоял на той позиции, что, раскрыв суть дела, Таксиль продолжает все же обманывать, — непонятно, правда, кого и как. В бессильной ярости иезуит истошно ругает Таксиля и призывает своих читателей по возможности скорей забыть обо всей этой неприятной для церкви истории.

Стремление церковной, да и нецерковной буржуазной печати скрыть таксилевское разоблачение его собственной мистификации не оказалось совершенно бесплодным. В русской, например, богословской православной печати оно так и осталось незамеченным. Еще в 1901 году небезызвестный тогда весьма плодовитый автор протоиерей Г. Дьяченко в своей книге «Из области таинственного» посвящает специальную главу («Поклонение Сатане в масонстве») антимасонским разоблачениям Таксиля, Марджиотты и Морэна, принимая всерьез эти бредни.

В одном случае католическая печать применила и иную тактику. Некий безымянный тулузский аббат выпустил брошюру под заглавием «Истина о святой Диане Воган и Таксиле». Там он утверждал, что финал всей истории есть опять-таки дело рук масонов: накануне разоблачения мистификации они убили Диану, а Таксиля купили за полмиллиона франков…

Особый интерес во всей истории, послужившей сюжетом предлагаемой повести, вызывает то обстоятельство, что Таксилю противостоял папа Лев XIII — личность сама по себе незаурядная. «Перехитрить» его Таксилю помогло положение, в котором находилась тогда церковь.

С образованием в 1870 году итальянского королевства и провозглашением Рима его столицей папство лишилось светской власти и перестало существовать как самостоятельное государство (лишь в 1929 году положение было в некоторой степени восстановлено). Предшественник Льва XIII на папском престоле Пий IX в знак протеста объявил себя «ватиканским узником», обреченным на прозябание в своей «тюрьме», кстати сказать, по-царски комфортабельной. Лев XIII оставался в том же «прозябании». Оно, однако, не только не парализовало, а, наоборот, обостряло стремление пап к тому, чтобы диктовать миру свою волю. Отошел в прошлое феодальный порядок, оплотом и важнейшим составным элементом которого была церковь. Надо было применяться к условиям капитализма, но с тем, чтобы, не имея светской власти и статуса государства, повелевать народами и диктовать человечеству свою волю. Папа Лев XIII изыскивал все возможные средства к тому, чтобы завоевать для церкви положение «духовного» главы человечества. Он явился первым из пап, кто трезво оценил значение борьбы рабочего класса в капиталистическом обществе и поставил своей целью нейтрализовать этот фактор, охраняя интересы как буржуазии, так и церкви. Появился ряд «социальных» энциклик, самой знаменитой из которых была «Rerum novarum» (1891 г.). В них оправдывался капитализм и изыскивались лишь меры его «улучшения» и «христианизации», подвергались безусловному осуждению социализм и коммунизм. Папа вел активную внешнюю политику, вмешиваясь в дела европейских государств, — неизменно на стороне наиболее консервативных из современных ему сил. Развив в борьбе за идеологическую и политическую гегемонию папства бешеную энергию, Лев XIII разыграл старую антимасонскую картину: он олицетворил в масонстве все, противостоящее церкви. Это была рискованная авантюристическая игра, которой папа поставил себя и «апостольский престол» в уязвимое положение, чем и воспользовался Таксиль.

После завершения своей мистификации «сатаноборец» опять занял антиклерикальную позицию и стал вновь выпускать боевые и острые памфлеты, направленные против религии и церкви. Через десять лет он умер при не очень ясных обстоятельствах, будучи сравнительно не старым человеком — пятидесяти четырех лет.

Примечания

1

Были, впрочем, и другие наименования для организаций и движений, близких к масонским: иллюминаты, мартинисты, розенкрейцеры и т. д.

2

Бреве — короткое послание.

Content

И. А КРЫВЕЛЕВ
ГАБРИЭЛЬ-САТАНОБОРЕЦ
Хроника времен папы Льва XIII

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания