Эвелин Скай

Сто историй любви Джульетты

Evelyn Skye

THE HUNDRED LOVES OF JULIET

Copyright © 2023 by Evelyn Skye

First published by Del Rey, an imprint of Random House,

a division of Penguin Random House LLC

Translation rights arranged by Sandra Dijkstra Literary Agency

Jacket design: Ella Laytham

Jacket Illustrations: Stars/Ella Laytham, Getty Images – 1250992997

Фото автора © Evelyn Skye

Перевод с английского Ларисы Таулевич

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация © Olga Rai / Shutterstock.com.

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Иллюстрация для закладки Анастасии Ивановой

© Таулевич Л., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается Тому…

Эта книга – мое признание в любви.

Тебе, нам с тобой.

«И в небе, и в земле сокрыто больше,

чем снится вашей мудрости, Горацио».

Уильям Шекспир, Гамлет, акт 1, сцена 5

(Перевод Михаила Лозинского)

Элен

Аляска в январе – волшебная страна. Заиндевевшие ветви деревьев сверкают в бледном свете луны, словно кружева, сотканные Снегурочкой. Сосульки под крышами мерцают, будто застывшее во времени Рождество, а танцующие в воздухе снежинки подмигивают мне как живые. Сказка, да и только. Во всяком случае, такое у меня сложилось впечатление от сегодняшнего вечера.

На тридцать первом году жизни, проработав энное количество ничем не примечательных лет новостным репортером в The Wall Street Journal в Лос-Анджелесе, я решила осуществить свою давнюю мечту – написать роман. Мою собственную книгу! Это совсем не то, что рассказывать чужие истории. Начиная с подростковых лет я постоянно писала короткие зарисовки, кусочки будущего романа, а теперь у меня наконец появилось время сложить их воедино.

Честно говоря, мне это сейчас очень нужно. В недавнем прошлом я прошла через настоящий ад. По большому счету я бы с удовольствием полила бензином и бросила в костер последние лет десять своей жизни. Смерть двух любимых золотистых ретриверов; «почти бывший» муж, гаммельнский крысолов, без зазрения совести изменявший мне с секретаршами; бесстыдно подсидевшая меня так называемая лучшая подруга.

Впрочем, подруга, сама того не подозревая, оказала мне услугу. Если бы меня повысили до обозревателя, я бы никуда не уехала. Окажись она настоящей подругой, я застряла бы в прежней жизни и не решилась бросить своего никчемного «спутника жизни».

Ее предательство стало, так сказать, спичкой, которая помогла мне сжечь прошлое.

Прощай, старая Элен Янсен. Да здравствует новая, лучшая Элен!

Моя мама утверждает, что ничего не случается просто так, и я ей верю. А посему, когда мне подвернулись невероятно дешевые билеты на Аляску (туристы редко стремятся попасть сюда в январе) плюс недорогой коттедж в аренду в рыбацком городке, я увидела в этом знак судьбы: именно здесь я должна писать свой роман и строить новую жизнь. Думаю, я приняла верное решение. Мне уже гораздо легче.

Напевая себе под нос, я запираю дверь коттеджа и не спеша иду по улице в поисках уютного местечка для ужина. На часах только половина седьмого, а уже давно стемнело: надеюсь, к этому можно привыкнуть. Как и к прогулкам по снегу в неуклюжих зимних ботинках, хотя пешком всяко лучше, чем за рулем. В гараже стоит взятая напрокат машина, но я так измучилась, пока доехала сюда из аэропорта, что с меня хватит. Я привыкла ездить по солнечным калифорнийским бульварам, обсаженным пальмами, и не собираюсь лишний раз испытывать удачу на обледенелых дорогах Рыбной Гавани.

К счастью, от моего съемного домика рукой подать до живописного центра города. На углу стоит симпатичный книжный магазин, отделанный в морской тематике; с ним соседствует сувенирная лавка для немногочисленных туристов, которые приезжают летом из Анкориджа и Кетчикана. Над площадкой для барбекю поднимается древесный дым, наполняя воздух ароматом жареной грудинки и ребрышек. Чуть дальше вижу музыкальный магазинчик с виниловыми пластинками (не знала, что они до сих пор существуют, и это приводит меня в восторг), несколько пекарен и кофейня.

При виде бара под названием «Ледяная выдра» я понимаю, что именно здесь хочу провести свой первый вечер в Рыбной Гавани. Он напоминает салун на Диком Западе, только с аляскинским колоритом: синяя краска потускнела от снега и дорожной соли. У входа деревянная статуя: бородатый охотник на пушных зверей с ружьем в одной руке и кружкой пива – в другой, из динамиков в зале доносится веселенький регтайм.

Обогнав меня, в бар с хохотом, шутками и прибаутками врываются трое укутанных в толстую фланель лесорубов; похоже, они знакомы не первый год. Я проскальзываю в дверь вслед за ними.

Именно таким я представляла себе внутреннее убранство «Ледяной выдры». Две трети столиков заняты, а посетители так же эклектичны, как обстановка. Лесорубы направляются в дальний угол и усаживаются под большой картиной с изображением сердитой выдры. На заднем плане, под выцветшим рекламным плакатом прошлого века, сидит компания женщин постарше, ни дать ни взять добрые бабушки с вязанием в корзинках. На плакате – реклама дикого аляскинского лосося с надписью «Клондайк!» и мультяшным королевским крабом в позолоченной короне. Постер приводит меня в восторг. Почти все остальные посетители – мужчины, вероятно, рабочие с завода по переработке морепродуктов, но есть и несколько семей: дети едят куриные палочки, а родители пьют пиво.

– Добро пожаловать в «Ледяную выдру», – приветствует меня шустрая белокурая официантка. – Недавно приехала?

– Неужели так заметно? – смеюсь я.

– Ну, городок у нас маленький, я всех тут знаю. – Подмигивает она. – И у тебя волосы темно-золотистого цвета – такой получается, когда темно-русые выгорают на солнце, а тут у нас все бледные поганки, витамина D не хватает. Я Бетси. Садись где хочешь. Первый напиток – за счет заведения. Что будешь?

– Местное пиво, может, светлый эль…

– Сейчас принесу.

Я нахожу кабинку поменьше у стены, откуда виден весь зал, и устраиваюсь на потрескавшемся дерматиновом сиденье. Надо мной висит чей-то охотничий трофей – ужасающе огромная голова лося. Тем не менее она идеально вписывается в перегруженный колоритными деталями стиль бара. Бетси приносит мне эль.

– Твои часы сбились с пути, подруга, – замечает она, указывая на мое запястье. – Переведи их на местное время.

– Нет, – качаю головой я. – Они сломаны.

Это самые обычные часы для дайвинга, синие с серебристым. Раньше они принадлежали моему отцу и остановились после глубоководной экспедиции с аквалангом. Он не удосужился их починить, так и носил сломанные. «Время не главное в жизни, – часто говорил нам с сестрой папа. – Если ты живешь, постоянно поглядывая одним глазом, сколько осталось, то уже проиграл».

Я не сразу усвоила урок и только теперь приняла папину мудрость. Вот почему я ношу сломанные часы. Пусть они не показывают время, зато напоминают о том, как я хочу жить: смотреть обоими глазами в настоящее.

В ресторан вваливается новая шумная компания – семь человек. Зал взрывается радостными возгласами, и все поднимают бокалы.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Ловцы камчатского краба со шхуны «Алакрити», – поясняет Бетси. – Каждый раз, вернувшись с промысла, они приходят сюда отпраздновать удачный улов.

– Понятно, что им весело, а остальные чему так радуются?

– Чистая выгода, – ухмыляется Бетси. – Себастьен, капитан «Алакрити», легендарно щедр. Он каждый раз покупает выпивку всем присутствующим. Кстати, я пошла за стойку, вот-вот пойдут заказы.

Я благодарю ее и устраиваюсь поудобнее. Отпиваю глоток пива с приятным медовым послевкусием, и в это время самый высокий из краболовов снимает пальто и поворачивается к бару. Его силуэт окружен золотистым сиянием, льющимся с потолка. У меня покалывает затылок, по спине пробегают мурашки. Дежавю. Я его откуда-то знаю…

– Угощаю всех! – объявляет Себастьен, и зал вновь разражается ликующими возгласами.

Одна я молчу, глядя на знакомый профиль. Много лет назад, когда надо мной издевались в школе, я придумала себе лучшего друга, и он помог мне это пережить. Воображаемый друг остался и вырос вместе со мной, хотя мне давно пора отказаться от детских игр. А еще он был героем каждой моей зарисовки.

И вот стоит передо мной. Во плоти. Трудно сказать, сколько ему лет – по такому лицу не определишь. Но если это тот самый парень, которого я рисовала в воображении, то ему тоже около тридцати.

Его черты до боли знакомы: густая копна темных волос, задумчивые голубые глаза, таящие множество секретов. Шрам от ножа на подбородке – после драки в португальском баре, о которой у меня тоже есть рассказ. Широкие, чуточку сутулые плечи, как будто он много повидал на своем веку и все-таки выжил.

В зарисовках, написанных мной за много лет, мы с ним пережили приключения и радости, познали сладость первой любви, преданность и верность. Я видела, как ветер треплет его волосы, когда он ныряет со скалы в океан. Знаю соленый вкус его кожи. Помню его голос, когда он тихонько напевает колыбельную перед сном, и ритм его дыхания.

Но мы никогда не встречалась – до сегодняшнего дня я даже не знала его настоящего имени. Себастьен. Несмотря на холод, у меня потеют ладони. Разве может выдуманный персонаж существовать на самом деле?

Себастьен подходит к бару, чтобы помочь Бетси разнести пиво. Меня это не удивляет, потому что соответствует моим представлениям о нем. О выдуманном герое.

Я слежу за каждым его движением. Он идет по залу и раздает пиво. Ничего особенного не говорит, только широко улыбается. Люди тянутся за напитками, дружески похлопывают капитана по спине, трогают за плечо в знак благодарности, радостно улыбаются. Видно, что Себастьена здесь все любят.

Я тоже хочу с ним познакомиться. Прежняя Элен, застенчивая, неуверенная в себе, вжалась бы в кресло и даже не подумала открыть рот. Сидела бы тихонько в своем уголке, с которым уже свыклась, и терзалась сомнениями: вдруг ее отвергнут?

«Нет, – говорю себе я. – Новая Элен совсем другая, смелая и решительная. Встань. Ты можешь».

Закончив раздавать пиво, Себастьен возвращается к своему столу. Рыбаки в приподнятом настроении чокаются бокалами, а Себастьен скромно прячется в угол, чтобы вся слава досталась его команде.

Я медленно встаю и с колотящимся сердцем пробираюсь сквозь толпу людей, которые поздравляют экипаж с отличным уловом.

Сначала Себастьен не замечает моего приближения. Он рассеянно крутит стоящий перед ним пивной бокал – два оборота по часовой стрелке, один против. Я останавливаюсь как вкопанная, потому что именно так он делает в моих зарисовках. Не важно, где происходит действие: в хижине на вершине горы или в палатке посреди пустыни Сахара – если на столе стоит чашка, он каждый раз крутит ее именно так.

Я не понимаю, как такое возможно.

Нет, теперь, когда я решилась, нельзя идти на попятную. Я – снежинка, подхваченная порывом ветра, никто не остановит. И между нами есть еще какая-то незримая связь: меня притягивает к нему как магнитом.

Он поднимает взгляд, только когда я подхожу вплотную к столу. Воздух между нами буквально звенит, у меня замирает сердце. Себастьен моргает. Затем у него отваливается челюсть, и он смотрит на меня как моряк, заплутавший в океане и внезапно увидевший прямо над головой Полярную звезду.

Мне тоже не по себе. Как только наши взгляды встречаются, я тону в его глазах. Не потому, что они безумно красивы, просто через левую бровь и веко проходит знакомый мне белый шрам.

– Привет, – выдыхаю я.

– Привет.

Его голос глухим рокотом отдается у меня в животе. Судя по молчанию, этот Себастьен, как и мой воображаемый, немногословен. А мне очень хочется, чтобы он заговорил.

– Это ты, – бормочу я, перестав соображать в силу абсолютной невероятности происходящего. – Я тебя знаю.

Выражение его лица мгновенно меняется, за ледяной голубизной глаз словно вырастают защитные укрепления.

– Прошу прощения?

Наша связь обрывается, словно сильный порыв ветра разорвал слишком туго натянутую бечевку воздушного змея. Я понимаю, что сболтнула лишнее, и все-таки продолжаю, несмотря на очевидную абсурдность ситуации.

– Я тебя знаю, – повторяю я, словно могу заставить его в это поверить.

Себастьен поджимает губы и хмурится – не смущенно, как я ожидала, а будто с досадой.

– Ты меня с кем-то путаешь, – говорит он.

Окончательно уверившись, что на Аляску меня привели не дешевые билеты, я упрямо качаю головой.

– Я Элен.

Мне хочется его потрогать, убедиться, что он настоящий. Вместо этого я протягиваю руку для рукопожатия.

Мышцы у Себастьена на шее напрягаются. Он не называет своего имени и не пожимает мне руку, а одаривает меня натянутой, безразличной улыбкой, которая означает, что я его не интересую, и говорит:

– Прошу прощения, я вспомнил, что мне срочно нужно домой. Забыл покормить собаку.

Один из его приятелей, который находится в пределах слышимости, бросает на меня хмурый взгляд.

Себастьен обходит меня и устремляется к выходу, пробормотав что-то своему другу. Тот отнекивается, однако Себастьен вкладывает ему в руку кредитку, они стучатся кулаками, и он уходит. А я так и стою, не зная, что делать.

Себастьен

Я убегаю на стоянку, забираюсь в свой грузовичок и, дрожа, роняю голову на руль.

«Я тебя знаю», – сказала она. Я ответил, что она меня с кем-то путает.

Я соврал. Разумеется, я ее тоже знаю.

Увидев Элен, я ощутил на губах сладость медового вина, призрачную тень поцелуя. Так бывает всякий раз, когда она возвращается в мою жизнь. Смутное воспоминание о нашей первой ночи много веков назад. Элен, конечно, понятия не имеет, кто она такая, не знает, что ее присутствие – или отсутствие – в моей жизни определяет все мое существование. Сейчас я Себастьен, а изначально я звался Ромео. Ее звали Джульеттой.

– Зря мы сюда пришли, Ромео, – говорит Бенволио, когда мы появляемся на маскараде.

Раззолоченный бальный зал полон гостей в карнавальных костюмах: единороги танцуют со львами, рыцари чокаются кубками с драконами, Солнце прогуливается на заднем плане рука об руку с Луной.

– Ты случайно не забыл, что мы – Монтекки и наши семьи вовлечены в кровную месть? Если лорд Капулетти обнаружит нас в своем особняке, он насадит наши головы на пики еще до рассвета.

– Ах, в этом вся прелесть маскарада, дорогой кузен, – указываю я на бронзовую маску у себя на лице, элегантные складки тоги и крылья за спиной. – Под маской римского бога никто не отличит Монтекки от Капулетти. Кроме того, на балу будет Розалина.

– Забудь о Розалине. Она отреклась от любви, решив посвятить себя церкви; у вас с ней нет будущего. Твой отец хочет женить тебя на девушке, которая будет уважать тебя и повиноваться каждому твоему слову.

– Тоже мне, радость – женщина, которая любит тебя по обязанности!

– Ты слишком романтичен, Ромео, – смеется Бенволио. – Кстати, скажи на милость, что на тебе за костюм? Может быть… Купидон?

– Еще один намек, и я проткну тебя стрелой насквозь, – говорю я.

Он покатывается со смеху.

– Ты вспыльчивый дурак, как и все Монтекки. Я схожу за выпивкой. Обещай ни в кого не влюбляться, пока меня не будет.

Я легонько толкаю его в плечо.

– Иди. Хоть минутку отдохну от тебя.

Когда Бенволио уходит, я шарю глазами по бальному залу в поисках Розалины – ее и вправду нигде не видно. Я вздыхаю. Бенволио прав. Розалина, вероятно, дома, целомудренно читает молитвы. Внезапно я понимаю, что мне на этом балу нечего делать.

И вдруг на верхней площадке лестницы появляется Джульетта. В комнате воцаряется тишина. Умолкают скрипки и кларнеты. Замирают в танце единороги и львы. Все взгляды устремляются к Джульетте, как подсолнухи – к солнцу. У меня перехватывает дыхание. Она одета в белую тогу, в каштановых волосах – тиара, а на лице – изящная маска в виде бабочки.

– Психея, – шепчу я.

Смертная принцесса, которая влюбляется в Купидона. Джульетта идет по лестнице, даря улыбки. Она улыбается не только знати, присутствующей на балу, но и лакею, который помогает ей спуститься по последним ступенькам, музыкантам оркестра, слугам, разносящим еду и напитки. Своему высокомерному кузену Тибальту и старой тетушке в углу. Никто не может отвести взгляд от Джульетты, ведь ее улыбка – золотой свет в мире, столь часто омраченном кровопролитием и злобой.

Да, она красива. Но меня притягивает именно ее лучезарная доброта. Раньше я увлекался только внешними признаками красоты, а теперь понимаю, каково это – греться в лучах солнца.

Возвращается Бенволио с бокалами горячего медового вина. Сделав один глоток, я ставлю бокал на стол. Друг следит за моим взглядом, переводит его на Джульетту и вновь на мой бокал, который я вращаю на столе.

– Не-е-ет, – стонет он. – Просил же тебя не влюбляться, пока не вернусь! Меня не было всего несколько минут!

В свою защиту могу сказать, что сегодня вечером все в этом бальном зале влюблены в Джульетту.

Мне бы вспомнить историю Купидона и Психеи, испытания и невзгоды, через которые они прошли ради своей любви. Очарованный Джульеттой, словно меня пронзила собственная стрела, я покидаю возмущенного Бенволио.

Толпа, окружившая Джульетту, восторгается маской-бабочкой и желает девушке счастливого дня рождения, который она будет отмечать через две недели, в канун Праздника урожая. Я пробираюсь сквозь толпу и оказываюсь с ней лицом к лицу. Когда Джульетта узнаёт мой костюм, ее глаза вспыхивают.

– Это ты, – говорит она. – Я тебя знаю.

– Еще нет, – отвечаю я. – Наша история только начинается.

– Верно, Купидон, – смеется она. – Тогда как же нам познакомиться?

– Потанцуй со мной.

– А ты смелый!

– Да.

Знала бы она, что я – Монтекки…

Наши руки соприкасаются, по коже пробегает молния, и я обо всем забываю. Никогда раньше я не чувствовал себя так, будто весь мир – сцена, построенная специально для нас. Музыканты начинают играть баллончио, и, пока мы с Джульеттой танцуем, стук наших сердец так громко отдается в ушах, что мы не слышим барабанного боя. Я еще не видел ее лица под маской, да в этом и нет необходимости: по одному ее костюму я уже чувствую, что нас свела судьба.

Да, мы молоды, однако не настолько, как расскажут впоследствии поэты. Джульетте почти семнадцать, а мне на несколько лет больше. Мы достаточно взрослые, чтобы у нас друг от друга перехватывало дыхание, чтобы знать: в этот вечер мы зажгли искру, с которой начнется необыкновенная жизнь.

Рассказ Шекспира не совсем точен. Этот блестящий и плодовитый творец брал истории из реальной жизни, развивал и сплетал их в своем воображении. Юлий Цезарь, Гамлет, Макбет… Ромео и Джульетта.

Шекспир не отдавал себе отчета в том, что трагическая история влюбленных, которых соединили звезды, представляет собой нечто большее, чем рассказ об одном юноше и одной девушке. Он описал лишь небольшой фрагмент истории, а не то, что случилось на самом деле.

К сожалению, я слишком хорошо знаком с настоящей историей. Я старею со скоростью ледника – едва ли на год за каждые пятьдесят лет, однако я тот самый Ромео. Так сказать, усталая и потрепанная версия героя шекспировской пьесы.

А Джульетта меняется, перевоплощаясь вновь и вновь. То она пышная рубенсовская блондинка, то хрупкая и тоненькая, с волосами цвета воронова крыла. Сегодня вечером у нее мягкие изгибы и густые, блестящие волосы цвета светлой карамели. А душа всегда одна, искрящаяся любопытством и остроумием. Как бы ни менялась ее внешность, она все та же прекрасная девушка, которую я впервые поцеловал много жизней назад. На протяжении столетий я влюблялся в нее вновь и вновь. И всякий раз терял.

Элен не знает, что она и есть Джульетта, которую я любил всю свою проклятую жизнь. Девушка, о которой я мечтаю, когда ее нет рядом, о которой тоскую после каждой смерти, пока ее новое воплощение не найдет способ ко мне вернуться.

– Зачем ты меня нашла? – бормочу я, стукнув кулаком по рулю.

Я больше десяти лет от нее прятался. Я действительно видел Элен раньше, один-единственный раз, когда она училась в колледже Помоны. Я подумывал о возвращении в аспирантуру и поехал осмотреть кампус. Гуляя по территории, я вдруг услышал доносившийся с лужайки мелодичный смех и ощутил на языке предательский вкус медового вина.

Я заметил ее издали. Элен полулежала на подстилке для пикника в компании друзей – в сарафане янтарного цвета, юная и прекрасная. Ее обнимал за плечи юноша, рассказывавший какую-то забавную историю. Обаятельный юноша, приковавший к себе всеобщее внимание. Элен смотрела на рассказчика сияющими глазами, словно на принца, который убил дракона и вернулся, чтобы поведать о своем подвиге всему королевству.

В какой-то момент она подняла голову, и наши глаза встретились. Сделав огромное усилие, я справился с наваждением и бежал. Увидев, что Элен, моя Джульетта, счастлива, я не захотел ей мешать. Я подумал, что, если оставлю ее в покое, проклятие потеряет силу.

Я ушел от нового воплощения Джульетты, чтобы ее спасти, и она выжила. После той встречи я понял: проклятие срабатывает не просто потому, что наши пути пересеклись. Нужно что-то большее. Видимо, мы с Джульеттой должны по-настоящему полюбить друг друга. Это дало мне силы уйти с лужайки в кампусе, оставить Элен, хотя к тому моменту прошло более семи десятилетий с тех пор, как я держал мою любимую за руку, чувствовал ее волосы на своей щеке, засыпал рядом с ней. Я скучал по ней так сильно, как скучали бы по небу упавшие на землю звезды. И все же я ушел. Я точно знал, что произойдет, если я стану частью ее жизни.

История никогда не менялась: Ромео и Джульетта влюбляются. Они верят, что нашли наконец свое счастье, и короткое время живут в восхитительной беззаботной эйфории. Потом Джульетта умирает, а Ромео скорбит, снедаемый горем и виной.

Мою душу разъедает кислота. Я не понимаю, почему вновь и вновь повторяется этот цикл. Я всегда Монтекки, независимо от того, какое имя ношу. Ни одна из реинкарнаций Джульетты не помнит ни меня, ни того, что происходило между нами.

Я знаю только то, что не умер в тот первый раз, как утверждал Шекспир. Я всегда выживаю, умирает только Джульетта. Из-за меня.

Надеясь, что на этот раз удастся избежать проклятия, я решил спрятаться на Аляске. Тяжелые условия и суровый климат этих мест благоприятствуют отшельникам и изгоям, а соотношение полов склоняется к мужчинам в большей степени, чем где бы то ни было. Я с головой ушел в работу, построил дом в замерзшем лесу вдали от затерянного на краю света города, отгородился от мира. Так что же она здесь делает? Я честно старался держаться от нее подальше. И откуда она меня знает?

Неужели она… помнит? Раньше никогда не помнила.

У меня вновь перехватывает дыхание при воспоминании о том, как она стояла перед моим столом в баре. Я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не покинуть свою добровольную тюрьму, не побежать обратно в бар, не подхватить Элен на руки и не признаться, что она права. Мы действительно знакомы, наши души переплетены, а трагическую историю нашей любви вновь и вновь пересказывают лучшие поэты человечества уже много веков. Ромео и Джульетта. Купидон и Психея. Я и она.

И все-таки я сижу в машине, уронив голову на руль, потому что сценарий нарушен. Мы с Джульеттой встречаемся всегда десятого июля, а сейчас январь. И она не должна меня знать, ведь каждая новая Джульетта – чистый лист.

Если только проклятие не изменилось. Наверное, я слишком безрассудно играл с судьбой, когда ушел от Эвери Дрейк, предыдущего воплощения Джульетты, и теперь проклятие вернулось с удвоенной силой в виде Элен, которая думает, что помнит меня. Я наказан за попытку помешать судьбе.

Нет, я не сдамся. Я слишком живо помню, что случалось всякий раз, когда я позволял Джульетте любить меня, и какие страдания это ей приносило. Вонзенное в плоть копье. Смерть от теплового удара и обезвоживания в пустыне. Погребальный костер из алчного пламени, не оставивший ничего, кроме горстки пепла и костей. И другие несчастья.

Я не позволю ей умереть вновь.

Значит, надо держаться от нее подальше. Я могу заставить Элен уехать из нашего городка, пока она не освоилась. А если не получится, уеду с Аляски сам. Чего бы мне это ни стоило, я вновь попытаюсь ее спасти. Потому что она заслуживает долгой и счастливой жизни, а я приношу ей одни несчастья. После всего, что выпало на долю Джульетты по моей милости, я обязан спасти ей жизнь, даже если это означает прожить без нее целую вечность.

Кто-то стучит в окно моего грузовичка. Я подскакиваю от неожиданности и стукаюсь головой о потолок.

Это Адам Меркульеф, совладелец «Алакрити» и мой лучший друг. От него так просто не отделаешься. Адам открывает дверцу и без приглашения забирается в кабину. В моем друге двести двадцать фунтов чистой мускулатуры, но он сильно хромает после несчастного случая с восьмисотфунтовой ловушкой для крабов пару лет назад, иначе появился бы раньше.

– Не хочешь объяснить, почему выбежал из бара как ужаленный? – спрашивает Адам. – Я-то знаю, что тебе не нужно спешить домой – у тебя нет никакой собаки.

Я давлю костяшками на глаза.

– Трудно объяснить.

– А ты попробуй.

Если бы я мог кому-то рассказать, то только Адаму. Он из алеутов, у них есть множество своих мифов и поверий. Правда, слушать в детстве старинные легенды – это одно, а искренне считать в тридцать лет, что над тобой довлеет многовековое проклятие, – совсем другое.

И вообще, как взрослый мужчина может признаться другому взрослому мужчине, что верит в историю Ромео и Джульетты? Что Джульетта существует на самом деле и, если в меня влюбится, умрет?

Все мои прошлые влюбленности – и потери – эхом отдаются в голове как кошмарные сны. Если я свяжусь с Элен, ей останется жить в лучшем случае два года. В худшем – два дня. И любой конец мучителен. Я вижу и чувствую каждую смерть Джульетты как свою собственную. Кажется, меня сейчас стошнит.

– Что с тобой, чувак? – спрашивает Адам. – Ты какой-то зеленый.

Я тяжело выдыхаю, пытаясь сбросить горестную ношу.

– Устал немного. Извини, что ушел так рано.

– Я на это не куплюсь, Сибас.

Адам никогда не называет меня Себастьеном. Он всем придумывает прозвища, и, поскольку на его лице запечатлена вечная улыбка, никто не возражает.

– Не знаю, как объяснить, – говорю я, пожимая плечами.

Адам привык, что я почти никогда не рассказываю о своей личной жизни. Он лишь вздыхает. Как настоящий друг, Адам вышел на парковку узнать, что со мной, и в то же время уважает мои границы.

Он ударяет меня кулаком в плечо.

– Ладно, чувак. Только не обижайся, если мы выпотрошим твою кредитку.

Мне удается изобразить усмешку.

– Договорились.

– Отдохни немного. Увидимся завтра в порту.

Адам трусцой возвращается в «Ледяную выдру». Я даю себе еще минуту, чтобы собраться с мыслями. Что все это значит? Почему Джульетта здесь?

Элен

Когда я училась в восьмом классе, меня выбрали на роль Джульетты в школьном спектакле. Я была на седьмом небе от счастья, потому что у нас с Джульеттой один день рождения – тридцать первое июля, и я всегда чувствовала связь с ней. Кроме того, Ромео играл Чед Эйкинс, самый популярный старшеклассник в школе, и я пищала от восторга, что выйду на сцену в лучах его славы.

А после первой же репетиции я случайно подслушала его разговор с друзьями, когда они думали, что остальные уже разошлись по домам.

– Просто не верится, что Элен Янсен дали роль Джульетты, – сказал Чед. – Она такая страшила.

– Настоящая кикимора, – согласился один из его дружков. – Толстая, как мешок с картошкой. А ее дурацкий беретик! А очки толщиной в дюйм, от них глаза как у рыбы!

– Овца с кудряшками, – зло выплюнула их подружка.

– Да, ужас, – согласился Чед. – Джульетта должна быть чертовски сексуальной, если этот Ромео втрескался в нее с первого взгляда, верно?

Я как раз не понимала, поскольку тогда еще наивно верила в меритократию. Мне хотелось крикнуть им из-за кулис, что дело не во внешности! Ромео влюбляется в Джульетту, потому что видит в ней нечто особенное – ум в глазах, грациозность движений. Я мечтала, что кто-нибудь разглядит нечто особенное и во мне. А в тот момент мне просто хотелось плакать. Я дала себе волю и только чудом не врезалась в дорожный знак, возвращаясь домой на велосипеде, потому что слезы застилали глаза.

Потом я заперлась в комнате, упала на кровать и зарылась лицом в подушку. Я проплакала несколько часов, игнорируя попытки мамы и сестры успокоить меня через дверь.

Достучался до меня папа. За несколько месяцев до этого ему диагностировали неизлечимую злокачественную опухоль головного мозга, и, когда он постучал, я не могла его оттолкнуть. Я хотела уединения, но еще больше хотела побыть с папой.

– Привет, малышка, – сказал он и сел на кровать.

Хотя к тому времени папа сильно похудел и ходил с тростью, его улыбка оставалась такой же сияющей. Он всегда улыбался мне и моей сестре Кэти.

– Что огорчило мою бродвейскую звезду?

Происшествие с Чедом и его гадкими друзьями выплеснулось наружу в сопровождении соплей и слез.

– Только не надо говорить, что Чед дурак, а я на самом деле красивая. Не поможет.

Папа погладил меня по спине.

– Хорошо, не буду, хотя действительно так считаю.

Я поглубже зарылась лицом в подушку.

– Знаешь, что мне нравится в «Ромео и Джульетте»? – спросил папа. – Не безрассудство героев, потому что, давай посмотрим правде в глаза, эти двое могли бы притормозить и сделать лучший выбор. На самом деле суть пьесы в том, что Капулетти и Монтекки не смогли отбросить свои мелочные счеты, и их неспособность это сделать омрачила самое главное в жизни: любовь.

Я пробормотала что-то неопределенное в знак согласия.

– И вот я подумал… – продолжал папа. – Что, если ты подойдешь к ситуации с Чедом по-другому?

Я выглянула из-под подушки.

– Как это?

– Не позволяй его глупости выбить тебя из колеи. Сосредоточься на истории любви.

– Тьфу. С Чедом?

– Нет. Если ему хочется, чтобы Джульетта соответствовала его вкусу, тогда почему ты не мечтаешь о более умном и милом Ромео? Когда будешь в следующий раз на сцене, представь, что перед тобой стоит кто-то другой. Своего рода тайная месть – стереть Чеда и поставить на его место более достойного Ромео.

Поначалу идея казалась незрелой, сродни придумыванию воображаемого друга. И все же папа был прав – визуализация другого Ромео на сцене помогла мне пережить репетиции и положительно отразилась на моей игре. Чем ярче я рисовала в воображении своего героя, тем сильнее в него влюблялась, и каждый выход на сцену мне аплодировали стоя, потому что я исполняла роль Джульетты, влюбившейся в очаровательного Себастьена, а не в безмозглого Чеда Эйкинса.

Папа приходил на каждое представление. К тому времени он передвигался в инвалидной коляске, но каждый вечер ему удавалось заставить себя встать вместе с остальной аудиторией, а садился он всегда последним. Я знала, как ему тяжело, и это делало каждый хлопок в ладоши еще более ценным.

– Ты теперь настоящая Джульетта, – сказал он, когда закончился последний спектакль.

Я покраснела.

– Настоящая Джульетта говорила на итальянском.

– Значит, учи итальянский, – поддразнил меня папа. – Будет ближе к оригиналу.

Через две недели после спектакля он умер.

Мы на долгие месяцы погрузились в траур. Мама, Кэти и я почти не спали, не ели, не разговаривали. С уходом папы – центра нашей вселенной – мы, потеряв всякие ориентиры, плыли по течению. Дом казался пустым и слишком тихим, даже когда мы были там втроем.

В конце концов мы выкарабкались. И среди занятий, которые помогли мне пережить страшное горе, первое место занимало изучение итальянского языка. Вероятно, папа предложил это не всерьез, походя, но поскольку разговор произошел незадолго до его смерти, я отнеслась к идее как к его последней воле. Видимо, по той же причине я не отказалась от Себастьена. Сначала я придумала его по совету папы. Потом папа ушел, а Себастьен остался.

Сочинение историй о нем стало моим спасением. Раньше я никогда не писала всерьез, однако после папиной смерти у меня в голове начали появляться почти полностью сформировавшиеся рассказы: небольшие романтические сценки, и в главной роли всегда Себастьен. Вероятно, так работал механизм выживания, позволяющий в печальные времена сосредоточиться на чем-то светлом.

Всякий раз, когда у меня случались неприятности – неразделенная любовь в старших классах, или потеря всех сбережений на первой работе после окончания колледжа, которая оказалась финансовой пирамидой, или измены моего мужа Меррика, – рассказы о Себастьене уводили меня от ужасающей реальности. Примеряя эти истории к себе, я начинала понимать, что такое безусловная любовь, когда есть человек, готовый тебя выслушать и защитить.

Хотя в каждом рассказе героя звали по-разному, мое воображение всегда рисовало одно и то же лицо. В моих романтических фантазиях героиня ехала через пустыню верхом на верблюде, а он шел по песку, держа верблюда за повод и указывая дорогу. Мои персонажи совершали как великие деяния, например плавали на португальских каравеллах и помогали Иоанну Гутенбергу печатать книги, так и не столь значительные: посещали скачки в Викторианскую эпоху. Я люблю историю не меньше, чем книги, и мне хорошо удаются исторические рассказы. А костюмы того времени! Героиня истории о скачках, например, носила невообразимую шляпу, украшенную пучком голубых перьев и лавандовыми розами.

А вчера этот человек, до сих пор существовавший только в моей голове, вдруг появился в «Ледяной выдре»! Живой, настоящий. Я что, воплотила его в жизнь? Нет, чушь! Так что же произошло?

Бедный Себастьен! Я набросилась на него, как стая голодной саранчи, а он понятия не имел, кто я такая.

Потягиваюсь и смотрю на часы на прикроватной тумбочке. Восемь тридцать утра, за окном еще темно. Моя ленивая половина хочет свернуться калачиком под одеялом, а новая, энергичная Элен уговаривает вылезти из постели.

По коттеджу гуляет сквозняк, и я немедленно раскаиваюсь в своем опрометчивом решении. Ступив на промерзший деревянный пол, я взвизгиваю от боли. Вся одежда еще в чемоданах, и я нелепо переминаюсь с ноги на ногу, ища носки (надеваю сразу две пары) и толстовку оверсайз. Слава богу, что я живу одна и никто не видит только что изобретенного мной нового ритуала пробуждения. Аляска!

Хорошенько утеплившись, я иду на кухню, довольно уютную: столешница в цветочек, газовая плита семидесятых годов и смешной холодильник, который пыхтит так громко, словно хочет показать мне, как старается. Как паровозик в любимом мультфильме моего племянника: «Паровозик Томас и его друзья». Я смущенно улыбаюсь холодильнику и говорю:

– Я буду звать тебя Реджинальдом.

Так могли бы звать старого ворчливого дворецкого, и это имя вполне подходит многострадальному холодильному агрегату.

На столе стоит приветственная корзинка с капсулами для кофемашины и пачкой английских кексиков. Вот и завтрак готов, чему я очень рада, ведь никакой другой еды в коттедже нет. Сегодня мне предстоит заняться домашним хозяйством, например купить продукты, чтобы загрузить Реджинальда и кладовую.

Я завариваю чашку кофе с фундуком и делаю глубокий вдох, сидя на высоком табурете у стойки.

Какая роскошь – свежий ароматный кофе! Раньше я только и думала о том, чтобы угодить другим, а именно – моему почти бывшему, и такие излишества, как сахар и молоко, были запрещены, чтобы лишние калории не вылезли на бедрах и любимый не нашел себе более стройную, симпатичную стажерку, которая будет его ублажать.

«Хватит о нем думать». Я зажмуриваю глаза, словно это спасет от мыслей об изменах, от беспомощности и отчаяния: несмотря на все мои старания, я для него недостаточно хороша.

Открыв глаза, я тянусь к стопке желтых тетрадок на кухонной стойке. Погружение в истории со счастливым концом вселяет надежду, напоминает, что существуют лучшие возможности. Нахожу одну из своих любимых зарисовок, действие которой происходит в Версале во времена Марии-Антуанетты, платьев с кринолинами и птифуров. Героев зовут Амели Лоран и Маттео Басседжио, однако Маттео как две капли воды похож на Себастьена. Лучше уж думать о нем, чем о Меррике.

Сады Версаля. Маттео сидит на веслах и восхищенно смотрит на Амели, расположившуюся на корме лодки. Яркие фонари Гранд-канала очерчивают изящный профиль девушки с носиком-пуговкой, пухлыми губками и собранными на затылке белокурыми локонами. На заднем плане возвышается золотой дворец, будто король, наблюдающий за своим ботаническим королевством. В его сверкающих зеркальных залах властвуют политические интриги, коварство и предательство.

А здесь, в садах, царит обманчивое спокойствие. Обширные королевские владения с тенистыми рощами скрывают множество павильонов, среди которых вьются дорожки, ведущие к цветникам и оранжереям, статуям, вырезанным лучшими художниками Европы, и фонтанам умопомрачительной красоты. В центре всего этого великолепия протекает Гранд-канал, по которому плывут лодки. По воде пробегает легкий ветерок, и Амели смеется, поправляя шляпку с лентами.

С тех пор как два месяца назад Маттео прибыл во Францию в качестве посла Венецианской республики, они встречаются почти каждый день. Семья Амели – из французской знати, стоящей достаточно высоко в придворной иерархии, чтобы владеть резиденциями поблизости от Версаля, и в то же время не настолько высоко, чтобы Амели не могла амурничать с Маттео. У придворных Людовика XVI есть куда более важные дела, чем безобидный флирт влюбленной парочки.

– Тяжело грести, месье Басседжио? – спрашивает Амели. – Для меня мучительна мысль, что я наслаждаюсь прогулкой, а вы страдаете под палящим солнцем.

– Ради вас я на все готов, мадемуазель Лоран. Хотя, если не возражаете, я бы снял жилет. Понимаю, это не совсем прилично, но…

– Ах, бедняжка, вы, наверное, совсем взмокли. Конечно, снимите.

Двор Марии-Антуанетты снисходителен к подобным нарушениям этикета.

Снимая жилет, Маттео замечает нежный румянец, вспыхнувший на щеках Амели. Чего бы он только не отдал, чтобы поцеловать ее прямо сейчас! Нельзя: это нарушит равновесие лодки, и они окажутся в Гранд-канале. Маттео сдерживается и возобновляет ритмичную греблю.

– Расскажите мне о Венеции, – просит Амели. – Я никогда там не была, наверное, она ужасно романтична.

Маттео улыбается и замолкает, обдумывая, что сказать. Венецианская республика простирается от Адриатического моря вглубь страны до самого Миланского герцогства. Маттео живет в главном городе, Венеции, и недавно получил титул дожа, выборного правителя.

Они плывут дальше по Гранд-каналу, оставив далеко позади лодочную станцию, где кипит жизнь. Плеск воды напоминает Маттео о доме.

– Венеция – поэма, построенная на воде, – говорит Маттео. – По каналам бесшумно скользят гондолы, похожие на кареты ангелов. Море изо дня в день ласкает сушу, приливы целуют ступени кирпичных зданий, желая доброго утра или доброй ночи. Над городом возвышается, словно могучий страж, величественная колокольня на площади Сан-Марко. А мосты исполняют желания влюбленных, гуляющих по ним в лунном свете.

– Божественно, – вздыхает Амели. – Надеюсь когда-нибудь ее увидеть.

– Если хотите, я отвезу вас туда, – осмеливается предложить Маттео.

На щеках Амели расцветает румянец.

– Правда?

– Хоть сегодня.

– Ах, если бы! – смеется она.

Маттео вытаскивает весла из воды и кладет на колени. Лодка замедляет ход и плавно дрейфует.

– Почему бы и нет?

– Тысяча причин, – все еще улыбаясь, говорит Амели. – Во-первых, даже если бы я могла поехать, нужно собрать вещи, а это само по себе займет несколько дней. Во-вторых, незамужняя женщина не может так просто уехать за границу с мужчиной. Одно дело – встречаться здесь, при дворе, и совсем другое – отправиться без сопровождения в чужую страну.

– Тогда я прошу вашей руки.

Амели чуть не роняет зонтик в воду.

– Что вы сказали?

Маттео закрепляет весла в уключинах и осторожно придвигается к девушке, берет ее руки в свои.

– Мы поженимся, переедем в Венецию, и вы будете жить как принцесса на берегу моря.

Он чувствует, как бьется пульс девушки. Это уже не безобидный флирт. Их сердца стучат наперегонки.

Маттео надеется на положительный ответ. С самого первого дня, когда он увидел Амели, игравшую в крокет с группой придворных, он жить без нее не может. По утрам, когда дела Венецианской республики требуют его внимания, Маттео неустанно расхаживает по комнатам, протирая ковры. Ночью он беспокойно ворочается в постели и изводит прислугу требованиями принести то подушку помягче, то одеяло потеплее. Как будто ткань его души порвалась, и только ласковые слова и улыбка Амели способны вновь сплести нити воедино.

Она высвобождает одну руку и обмахивается веером. Другая остается в руке Маттео. Амели пока не приняла решение.

Он задерживает дыхание.

– Ваше предложение – полное безумие, – тихо говорит Амели и поднимает взгляд. В ее глазах пляшут солнечные зайчики с Гранд-канала. – Но я ни с кем так сильно не хочу сойти с ума, как с вами.

Сердце Маттео колотится, как у тигра, которого вот-вот выпустят на свободу.

– Значит, вы согласны?

– Вопреки здравому смыслу, да.

Амели улыбается, и Маттео окончательно понимает, что за всю историю человечества не было женщины красивее. С ней не сравнятся ни Нефертити, ни леди Годива, ни даже Мона Лиза.

Он подается вперед, чтобы поцеловать возлюбленную; лодка качается, и Амели протестующе машет рукой.

– Сядьте, не то мы перевернемся! – смеется она. – У нас есть целая вечность для поцелуев. Потерпите, пока мы не окажемся на суше.

Маттео изо всех сил гребет обратно к лодочному сараю. Как только их ноги касаются причала, он притягивает Амели к себе и впивается в губы – к черту этикет. Волосы девушки пахнут розами и летней грозой, она закрывает глаза и целует его в ответ, и Маттео вдруг осознает, что жизнь готов отдать за эти губы, эти ласки, эту любовь.

Я счастливо вздыхаю, закрыв блокнот, и почти совсем успокаиваюсь. Небо на горизонте розовеет, предвещая скорый рассвет. Мои мысли возвращаются на Аляску. К Себастьену.

Я не уверена, что настоящий Себастьен имеет что-то общее с лучшим другом моей мечты, с моей родственной душой. Видимо, они просто похожи внешне, или у меня разгулялось воображение. Я могла увидеть похожего парня на черно-белом снимке в рекламе Calvin Klein, или в моей памяти запечатлелся актер, который в ожидании звездного часа подрабатывал официантом (таких в Лос-Анджелесе хоть пруд пруди), и это лицо вошло в мои мечты.

Знаю точно, что его зовут Себастьен. Он капитан краболовного судна «Алакрити». А новые впечатления – ключ к пробуждению творческих сил писателя.

– Значит, решено, – произношу я вслух и позволяю себе улыбнуться.

Я спущусь на причал под предлогом поиска материала для написания очерка о Рыбной Гавани и постараюсь пересечься с Себастьеном. Вполне правдоподобно, я ведь работала журналистом. Если он там, буду действовать осторожно – и посмотрю, что получится. Если его там не окажется, я все равно расспрошу людей в порту, потому что, черт возьми, ловить камчатского краба действительно интересно, и, возможно, эти заметки войдут в мой роман. В любом случае, я потрачу время не зря.

Однако с этим придется подождать до завтра. Сегодня мой первый полноценный день на Аляске, и нужно разобраться с некоторыми важными делами. Причем поскорее, поскольку я не знаю, что где находится в городке, и не настолько уверена в своих способностях водить машину по снегу, чтобы делать это в темноте.

Я допиваю кофе и отправляю короткое сообщение маме и сестре, что свяжусь с ними по видеосвязи позже, они ведь хотят знать, как я устроилась. Затем я принимаю душ и одеваюсь, не забыв, как всегда, надеть папины сломанные часы.

Сегодня разберусь с бытовыми вопросами, а завтра отправлюсь в погоню за мечтой.

Себастьен

Снежные вершины гор зазубренным ножом прорезают пурпур утреннего неба, солнце неторопливо выглядывает из-за горизонта, словно раздумывая, не одарить ли нас сегодня несколькими светлыми часами. Прохладный соленый воздух обжигает щеки – единственную открытую часть тела. Я заканчиваю проверять ловушки для крабов на разрывы или слабые места.

«Алакрити» выйдет в море только завтра, а команда уже выдраила судно от носа до кормы. У большинства членов экипажа есть семьи, с которыми они стремятся проводить все свободное время, а моя единственная любовь – этот корабль. Здесь, в порту, за привычной работой, я уверен в себе, и беспокойство по поводу происшествия в «Ледяной выдре» уходит на второй план.

Как быть с Элен, я решу позднее. Скоро я вновь уйду в море, где можно спрятаться за холодом как за ледяной броней.

Многим людям зимы на Аляске кажутся суровыми и невыносимыми, а для меня они единственное утешение. Ловля королевских крабов – изнурительный труд, зато в океане не до нытья о старых проклятиях.

Пять лет назад, когда мы с Адамом купили «Алакрити», помятое айсбергами, изъеденное ржавчиной суденышко уже было ветераном ледяных морей Аляски, а половину его веса составляли ракушки, которыми оброс корпус. Капитан ушел на покой, сколотив состояние; добыча королевских крабов – рискованная и щедро оплачиваемая профессия.

– Если вам хватит ума, – сказал он, когда мы с Адамом подписывали купчую на корабль, – то заработаете кучу денег и успеете выйти из дела. Краболовы долго не живут. Жадность до добра не доводит.

– Я не боюсь смерти, – сказал я.

Капитан посмотрел на меня внимательно.

– Боишься. Просто не так, как другие.

Я стараюсь не думать об этом разговоре и о том, что бывший капитан прав. Колин Меркульеф, восемнадцатилетний племянник Адама, только что привез свежие продукты – у нас принято, что новый член экипажа отвечает за снабжение. В кузове грузовика хватит еды, чтобы прокормить нашу команду из шести человек в течение десяти дней. Продолжительность рыбалки будет зависеть от погоды и от того, насколько хорошо работают ловушки.

– Ты уверен, что этого хватит? – смеясь, спрашиваю я.

Колин набил четыре переносных холодильника замороженной пиццей, буррито и хот-догами, беконом, курицей, говядиной и сырами. Я насчитал две дюжины коробок с хлопьями, десять буханок хлеба, по упаковке арахисового масла и джема, банки с протеиновым порошком для коктейлей и несколько десятикилограммовых мешков картофеля. И это только в кузове. Кабина тоже забита.

Розовые щеки Колина багровеют. Он роется в кармане пальто, достает небольшой блокнот на спирали с загнутыми уголками и показывает мне записи.

– Дядя Адам сказал, что за один день в море мы сжигаем десять тысяч калорий в день и должны хорошо питаться, – мол, лучше купить лишнего. Он дал мне список продуктов, которые являются источником сложных углеводов и белков. Я акцентировал на них внимание.

Я вновь смеюсь. Парень молод и старается.

– Я шучу. Ты молодец!

Колин краснеет еще сильнее.

Нам требуется пять ходок, чтобы погрузить все на борт. Я напеваю себе под нос старую морскую песенку: работа поднимает настроение.

– А на что будем ловить? – спрашивает Колин, когда мы наконец заканчиваем.

– Наживкой займемся с утра, прямо перед выходом, она должна быть свежей.

– А, понятно, – говорит он, вытаскивает из кармана блокнот и записывает новую для себя информацию.

Снизу, с причала, нам машет рукой Адам.

– Как дела у нашего желторотика? – кричит он.

– Пока жив, дядя! – отзывается Колин.

Адам невесело похохатывает. Для Колина это первый сезон охоты на королевского краба, а семья Меркульеф работает в этой отрасли уже несколько поколений. Всем им не понаслышке известны опасности, которые таятся в непроглядно темном небе и ледяной январской воде. По статистике, в среднем на Аляске погибает один ловец крабов в неделю.

К счастью, на стоянке появляется девушка Адама, Дана Вонг, с корзинкой для пикника, и мы меняем тему.

– Обедать будете? – спрашивает она.

– Смотря что предложишь, – улыбаюсь я, спускаясь по трапу на причал. – Что сегодня вкусненького?

Дана – хозяйка единственного в городе заведения, специализирующегося на барбекю, и у меня урчит в животе при одной мысли о том, что она положила в эту корзинку.

– Да так, ничего особенного, – прибедняется девушка. – Копченая грудинка, цыпленокгриль, запеченные бобы, кукурузный хлеб.

– И пиво, – добавляет Адам.

– Ну, если пиво, тогда я «за», – говорю я.

Дана шутливо толкает меня в плечо.

– Давайте, мальчики, пойдемте в тепло, и я вас покормлю.

Мы вчетвером направляемся в маленький трейлер на парковке, который служит нам офисом. Стол завален стопками счетов-фактур от фабрик по производству морепродуктов, которые покупают наших крабов. К счастью, бухгалтерию и документацию взял на себя Адам. Он умеет общаться с людьми, и клиенты его любят. Я терпеть не могу лишние разговоры, и мой тип личности не способствует привлечению крупных клиентов.

Колин раскладывает маленький карточный столик, и мы с Адамом ставим вокруг него все четыре стула. В офисе тесновато – я упираюсь спиной в окно, Колин – в дверь, Дана и Адам плотно прижаты к столу, – но когда Дана распаковывает корзину, мы забываем обо всем. Трейлер наполняется ароматом обугленного дерева и копченого мяса.

– Детка, ты превзошла саму себя, – говорит Адам и целует Дану.

Втайне от девушки мой друг с самого начала сезона откладывает свою долю прибыли от улова и планирует в следующем месяце сделать предложение руки и сердца, купив огромное кольцо, угрожающее Дане артритом.

Я смотрю на них через стол, наверное, со слишком мечтательным выражением лица, потому что Дана вдруг обращается ко мне:

– Знаешь, Себ, ты тоже мог бы найти свое счастье.

Я вздрагиваю, прекрасно осознавая, что произойдет, если я разрешу себе быть счастливым. В голове проносятся мысли об Элен, и я отгоняю их как назойливых мух.

Настроение пропадает. Не желая портить обед, я с беззаботным видом пожимаю одним плечом, как закоренелый холостяк: не стоит тратить силы и объяснять, насколько я неисправим.

– Я не из тех, кто способен остепениться.

– Верно, – подтверждает Адам. – Он давно женат – на лодке. Сибасу лучше заводить интрижки с туристками, которые приезжают в Рыбную гавань на пару дней и никогда не возвращаются.

Колин смотрит на меня с подростковым восторгом.

– Фу! – фыркает Дана. – Ты способен на большее, Себ, и достоин лучшего.

Не знаю, не знаю… Я пробовал встречаться с девушками кроме Джульетты. Ничего хорошего из этих встреч не вышло, потому что я «слишком отчужден» и «не подпускаю к себе». Я честно старался, но стоит только влюбиться, как я в Джульетту, и познать, каково это – отдавать себя без остатка, держать в объятиях свою вторую половинку, чувствовать тепло, безопасность, уют, принадлежность, – и ты становишься ни на что другое не годным. Вот почему я не хожу на свидания. Нечестно разбивать сердца, ведь я не могу отдать свое никому, кроме Джульетты.

Тем временем Дана бросает на Адама испепеляющий взгляд.

– Ну и советы ты даешь своему лучшему другу!

Адам, смеясь, скрещивает указательные пальцы.

– Назад, женщина! Не околдовывай меня своим взглядом.

Она со вздохом поворачивается ко мне.

– Видишь, с кем мне приходится иметь дело?

Адам подскакивает к ней и еще раз чмокает в губы.

– Тебе это нравится. Ты не можешь удержаться от искушения нас исправить.

Я смеюсь, а Дана откусывает кусочек грудинки, чтобы скрыть улыбку.

Когда все наедаются, Адам протягивает мне бутылку дешевого шардоне. Согласно обычаям Аляски, вино нужно разлить на палубе на удачу.

– На завтра, – говорит он.

Дана цокает языком.

– Предполагается, что для этого берут хорошее вино, а не дешевую бурду из бочки.

– Все самое вкусное из долины Напа мы уже выпили, детка.

– Не важно, – улыбаюсь я. – Наверняка оно принесет нам не меньше удачи. Откроем его завтра на рассвете.

Элен

На Аляске все значительно дороже, чем я думала. И у меня совсем сдали нервы из-за вождения по снегу. На парковке у «Уолмарта» меня занесло, и я чудом не сбила семью с маленькими детьми. А когда вернулась домой, подъездная дорожка обледенела, и я чуть не въехала в стену гаража.

Выгрузив под довольное урчание Реджинальда продукты, я решаю, что надо съесть что-то сладенькое. Слава богу, для этого не надо никуда ехать: можно пройтись пешочком до кофейни в живописном центре города. В супермаркет пришлось ехать на машине, потому что он находится в соседнем городке. Но больше я без крайней необходимости за руль не сяду.

После «Ледяной выдры» интерьер «Лося на дороге» немного удручает. Это своего рода пародия на «Старбакс», с такой же планировкой и минималистичной современной мебелью. Даже вывеска того же оттенка зеленого, что у «Старбакс», только на логотипе не русалка, а лось.

Тем не менее в кафе пахнет свежеобжаренными кофейными зернами, а прекрасно укомплектованная кондитерская витрина радует глаз.

Я заказываю чашку латте и толстый ломоть брусничного кекса с орехом пекан, украшенный надписью: «Сделано вручную на месте», а также запиской, в которой говорится: «Попробуйте. Совсем не похоже на якобы “домашние” зубодробительные фруктовые кексы».

В кофейне кроме меня только один посетитель, который работает за ноутбуком, поэтому я направляюсь к пустому столику. Проходя мимо незнакомца, я бросаю взгляд на его профиль и резко останавливаюсь, чуть не уронив тарелку.

Черт, Меррик?

Волнистые светлые волосы, острый подбородок, идеальная осанка – точь-в-точь мой бывший. В смысле будущий бывший, который отказывается подписывать документы на развод, звонит и пишет по сто раз на день, прося меня передумать. Вернее, он не просит, а требует. Неужели Меррик выследил меня и приехал сюда?

Желудок подкатывает к горлу. Почувствовав мой взгляд, парень поднимает глаза. Слава богу, это не Меррик, просто похож. И глаза карие, а не зеленые.

– Привет, – говорит он, не понимая, чего я на него уставилась.

Так, сначала Себастьен, теперь этот. Если я не возьму себя в руки, то получу репутацию ненормальной туристки из Калифорнии, которая бросается на мужчин.

– Извините, обозналась.

Я глупо хихикаю и спешу к самому дальнему столику. «Осторожнее, Элен», – мысленно напоминаю я себе, запихивая в рот огромный кусок кекса, и все равно не могу выбросить из головы бывшего мужа. Когда я впервые встретила Меррика Сауэра, мы учились в колледже в Помоне, а позже поступили на факультет журналистики в Северо-Западный университет. Нехватку физической силы он восполнял острым умом, обаянием, легким высокомерием и ботанской беспечностью. Его любили все – профессора, соседи по общежитию и особенно я. Меррику хватало амбиций и таланта, и все прочили ему будущее суперзвезды.

Мне нравилось купаться в исходившем от него золотом сиянии. Я тоже неплохо писала и удостоилась, например, премии декана. Мы с Мерриком были влиятельной молодой парой, подавали большие надежды и собирались вместе покорить мир.

Уже тогда он неуловимо менялся, только я ничего не замечала – возможно, в силу передавшегося от мамы природного оптимизма. А папины сломанные часы служили постоянным напоминанием о том, что жизнь слишком коротка и не стоит тратить ее на всякую ерунду. Когда Меррика и его противного дружка Аарона Гончара выгнали из университетской газеты за нарушение этических норм, Меррик сочинил правдоподобную историю о зависти и происках недоброжелателей, в которой я даже не усомнилась. Он мог быть очень убедительным, если хотел, а я, слепо влюбленная в наше общее будущее, не допускала альтернативы: возможно, Меррик и Аарон действительно неправы?

Тогда я не понимала, что успех и чрезмерные похвалы могут со временем испортить Меррика. Я следовала за ним от повышения к повышению, жертвуя собственной карьерой. Я отклоняла заманчивые предложения о работе за границей – в Европе, где мечтала жить, – потому что мы договорились работать по очереди, а очередь Меррика почему-то всегда наступала первой.

Тем временем его непоколебимая убежденность в своей исключительности превратилась в снисходительное презрение не только к тем, кто на него работал, но и ко мне. Несмотря на талант, он был ужасно не уверен в себе. Боясь, что кто-нибудь его раскусит, он возвел вокруг себя броню из оскорблений и презрения.

Именно поэтому по мере укрепления своей профессиональной репутации он продолжал изменять мне со стажерками. Те смотрели на него с восхищением, благоговея перед самым молодым руководителем бюро в истории The Wall Street Journal.

Все это подхлестывало его самомнение и, очевидно, кое-что еще, и в результате он «задерживался на работе» или отправлялся в длительные командировки в компании очередной стажерки, забывая мне написать или позвонить.

Какое счастье, что я сбежала!

Я долго не обращала внимания на измены Меррика, хотя все в журнале сплетничали о нем и его последних завоеваниях, стоило мне отвернуться. Привязавшись к человеку, обычно не замечаешь его непростительных изъянов. А иногда просто не хочется замечать: сознательно надеваешь шоры и продолжаешь убеждать себя, что все замечательно.

Возможно, я что-то упустила, приняв отцовскую интерпретацию «Ромео и Джульетты», согласно которой никакие жизненные перипетии не имеют такого большого значения, как любовь. Я не обращала внимания на гнусное поведение Меррика, потому что слишком сосредоточилась на истории любви.

Но когда меня не повысили до обозревателя, мое терпение лопнуло. Тем более что я давно заслужила повышение, а моему мужу, руководителю бюро, это ничего не стоило.

Последней каплей стало то, что я застукала его на месте преступления и никак не могла развидеть эту картину: стажерка, стоящая на коленях, и Меррик со спущенными штанами. Или сыграла свою роль смерть моих любимых золотистых ретриверов – Рекса и Куки. Они умерли с разницей в несколько дней: Рекс от почечной недостаточности, а у Куки не выдержало сердце.

Такое стечение жизненных катастроф оказалось ударом в солнечное сплетение, которого мне очень не хватало. Наткнувшись на распродажу рейсов, я пустилась во все тяжкие и купила билет на Аляску, а заодно в Европу весной. Наконец-то я туда поеду! И моя сестра Кэти решила составить мне компанию. Отличная идея: быстренько написать роман и есть эклеры с Кэти, прогуливаясь по садам Версаля.

Видимо, мама права: ничего не случается без причины. Правда, психотерапевт сказал мне, что травмы прошлого перестанут преследовать меня не сразу. Потребуются месяцы, если не годы. У меня не хватает терпения так долго ждать, я стремлюсь начать новую жизнь, покончить со старой.

В конце концов все перегорит: гнев, обида, печаль. И на пожарище вырастут новые деревья. Моя новая жизнь.

Я насыпаю в кофе две полные ложки сахара, потому что Меррика больше нет рядом и никто меня не осудит. Отламываю еще один толстый кусок кекса и ем его руками, слизывая с пальцев крошки. Психологи утверждают, что нельзя искать утешения в еде, но правда в том, что еда утешает. Еда – забота о себе, медитация, исцеление. Когда я ем пирожное, печенье или тортик, я точно знаю, что робкой, запуганной Элен больше нет. Я уверена в себе и ем сладкое, когда и как заблагорассудится.

Не попросить ли еще кекса? Мне стало лучше, хотя не на все сто процентов, и лишний кусочек поправит дело.

Но тут я замечаю через окно витрину книжного магазина, и до меня доходит, что я могу убить двух зайцев одним выстрелом: побалую себя покупкой – книги всегда поднимают мне настроение, – а заодно поищу что-нибудь о том, как писать художественную литературу, ведь на Аляску я приехала работать над собственным романом.

Выходя из кафе, я прохожу мимо парня, который оказался не Мерриком, и с улыбкой желаю ему хорошего дня. Он вздрагивает в растерянности, не зная, что отвечать, а мне и горя мало. Новой Элен все нипочем.

Себастьен

Я живу в часе езды от Рыбной Гавани – люблю тишину и уединение, когда я не на судне, но перед тем как ехать домой, заскакиваю в книжный магазин на центральной улице. Я всегда ношу с собой книгу в мягкой обложке, чтобы не скучать в какой-нибудь очереди. Я слишком старомоден, чтобы пялиться в экран, у меня даже сотового нет. Кроме того, чтение напоминает о моей давней работе в издательстве.

Когда я открываю дверь «Книжной верфи», звенит колокольчик. У входа уютно пылает камин, чтобы посетители могли разморозить пальцы. Во входную дверь вставлено круглое окошко-иллюминатор, а стены выкрашены в бело-синюю полоску. С потолка в центре главного зала свисает десятиметровый Моби Дик из папье-маше.

Анджела Мэннинг, седовласая хозяйка книжного, поднимает взгляд от романа, который читает за кассой.

– Здравствуй, Себастьен. Рада тебя видеть. Нужна помощь?

– Да. Я ищу пару книг…

Я умолкаю на полуслове: из-за полок выходит пожилая пара, Маргарет и Эндрю Уллулак, и медленно движется к кассе. На старушке – фиолетовый свитер ручной вязки, на ее спутнике – такого же цвета подтяжки. Они всегда одеваются в тон. Старички держатся за руки, а в свободной каждый держит по книге.

Анджела испускает глубокий восхищенный вздох.

– Просто не верится! Сегодня у них шестьдесят пятая годовщина. Знаешь, они познакомились в книжной лавке. Теперь на каждый юбилей они приходят сюда и дарят друг дружке по книге. Правда чудесная традиция? Хранят ее шестьдесят пять лет!

Я закрываю глаза: тело пронзает острая боль, будто лезвие рассекает парусину. Годовщины чужих свадеб напоминают, что мы с Джульеттой не сможем прожить вместе и пяти лет, не говоря уже о шестидесяти пяти.

Я все бы отдал за возможность состариться вместе с Джульеттой, поддерживая милые юбилейные традиции, и в конечном счете мирно скончаться в объятиях друг друга. Или просто за возможность умереть, чтобы покончить с проклятием.

Я надеялся, что разорвал порочный круг, когда ушел от Эйвери Дрейк в далеком тысяча девятьсот шестьдесят втором году. Наши пути пересеклись в Кении – Эйвери, фотограф дикой природы, собиралась отправиться на сафари, а я работал картографом и получил задание обновить русла рек на картах Африки. Как только общие друзья познакомили нас в том кафе под пальмами в Найроби, я сбежал и бросил работу.

Эйвери стала знаменитой. Я намеренно не читал новостей о ней, чтобы не поддаваться соблазну вновь ее найти, но время от времени натыкался на одну из ее фотографий – то на обложке National Geographic, оставленного кем-то на столике в кафе, то на плакате в витрине мебельного магазина, а однажды – на наборе памятных марок, выпущенных почтовой службой США после ее смерти.

К моему огромному облегчению, Эйвери Дрейк скончалась в пятьдесят с лишним лет, прожив в два раза дольше, чем большинство реинкарнаций Джульетты. И, что еще более важно, это произошло через тридцать с лишним лет после нашей встречи.

Я верил, что наконец разрушил проклятие. Надеялся, что смогу наконец умереть. Не вышло.

И вот передо мной Маргарет с Эндрю, пара, которая провела вместе столько счастливых лет. Мне остается только мечтать о жалких крохах их счастья. Они покинут этот бренный мир вместе, а я останусь в ловушке, в бесконечном лабиринте горя.

Анджела, поглощенная наблюдением за счастливой парой, не замечает моих страданий. Когда старички приближаются, я с улыбкой делаю шаг в сторону и пропускаю их к кассе.

– Поздравляю с юбилеем, – говорю я им.

– Спасибо.

Маргарет с Эндрю обмениваются влюбленными взглядами.

– Поверить не могу, что мы столько лет вместе, – произносит старушка.

– О, я знал, что так будет, дорогая, – отвечает ее супруг. – Я всегда знал, что мы превратимся в двух невыносимых старых ворчунов.

– Мы не ворчуны, – хихикает, как девчонка, Маргарет.

– Нет, – кивает Анджела. – Вы самые лучшие, и все мы мечтаем быть похожими на вас.

Маргарет краснеет.

Я поворачиваюсь к камину, обхватив себя за плечи, будто хочу согреться, а на самом деле просто пытаюсь взять себя в руки. Я рад за них, честное слово. Просто мне отчаянно жаль, что у меня такого никогда не будет.

Звон колокольчика возвещает об уходе юбиляров.

– Так какие книги ты хотел, Себастьен? – переспрашивает Анджела.

Я возвращаюсь к реальности.

– А, да, книги.

– Ты сказал две?

– Гм… ага. «Первые пятнадцать жизней Гарри Августа», автора не помню, и «Перебои в смерти» Жозе Сарамаго.

– Сарамаго? – Анджела начинает искать книги в каталоге на компьютере. – Тот, что стал лауреатом Нобелевской премии по литературе?

– Да.

Ее губы изгибаются в улыбке.

– Начитанный рыбак-философ! Себастьен, я в жизни не видела более странного краболова!

Я дергаю плечом. Какой есть.

Анджела просматривает названия на экране.

– Гарри Августа, похоже, придется заказывать. А Сарамаго в наличии. Та, что ты назвал, и «Слепота».

– «Слепота» – классная книга. Я читал ее много лет назад в оригинале.

Она прищуривается.

– Ты знаешь португальский?

– Шутка. Читал в колледже, в переводе, конечно.

На самом деле я говорю на португальском, как и на многих других языках, которые освоил, живя в разных странах, просто стараюсь не афишировать этот факт.

– Так, говоришь, Сарамаго есть? – спрашиваю я со всей беспечностью, на какую способен.

– Да, посмотри в секции художественной литературы, третий ряд.

– Спасибо.

Анджела кивает и вновь принимается за свой роман. Я прохожу в глубину зала, чтобы отыскать нужные книги, но, когда оказываюсь у нужной полки, меня вдруг пронизывает холод, и волоски на руках встают дыбом. Я чувствую на губах вкус медового вина. И замираю.

Из-за угла, уткнувшись лицом в книгу, выскакивает Элен – тоже с двумя книгами под мышкой. Мы сталкиваемся, и она роняет книги.

– О боже, простите, я… – узнав меня, она замолкает на полуслове.

Мы стоим как вкопанные и молча смотрим друг на друга. Не знаю, о чем думает она, а я понимаю, что надо убраться отсюда как можно дальше и как можно скорее. Если я прав и проклятие вступает в силу, когда мы влюбляемся, то еще есть шанс ее спасти.

Тем не менее я не ухожу: я тянусь к ней, словно прилив под воздействием луны. Накатывают воспоминания… Мы стоим друг против друга, и я могу по-настоящему рассмотреть Элен – вчера, в «Ледяной выдре», она застала меня врасплох. Волосы цвета ирисок беспорядочными волнами падают на плечи. В глазах сверкают медные крапинки. Нежный изгиб шеи похож на арфу. У меня дрожат пальцы.

Она любит читать… Не все Джульетты любят книги – душа у них одна, а сами они разные. Элен обожает читать. Я стараюсь не придавать этому значения, ведь мы должны отдаляться, а не сближаться, но ничего не могу с собой поделать. Я хочу знать о ней все. Сохранить каждую частичку Джульетты, какую только смогу. Потом будет больно, и все же я не могу устоять.

Чтобы не смотреть на Элен, я наклоняюсь за книгами, которые она уронила. «Искусство написания романов» А. Шиноды и С. Ли. «Волчий зал» Хилари Мантел. И та самая книга Сарамаго, которую искал я.

Я делаю глубокий вдох. Какова вероятность? С другой стороны, каковы шансы, что несчастные влюбленные будут встречаться друг с другом вновь и вновь на протяжении долгих столетий? Мы бросаем вызов вероятности.

– Спасибо, – говорит Элен и тянется за своими книгами.

Я прижимаю их к груди: она прикасалась к ним всего мгновение назад. Как ни хотелось бы мне обнять саму Элен, я не могу себе это позволить.

Она удивленно наклоняет голову, а секундой позже улыбается.

– Знаешь, я надеялась снова тебя встретить. Э-э… хотела извиниться за вчерашнее. Клянусь, наша встреча – чистое совпадение. Не думай, что я за тобой бегаю.

Я сглатываю ком в горле. У нее такой же тембр голоса, как у всех прошлых Джульетт, а в глазах сверкают знакомые солнечные искорки. Ее душа притягивается к моей все сильнее.

Элен осторожно приближается ко мне, словно к дикому животному, которое не хочет спугнуть.

– Давай забудем мои безумные заявления в «Ледяной выдре» и начнем сначала? – предлагает она.

Я вновь сглатываю, крепче сжимаю книги и хрипло каркаю:

– Я бы рад забыть.

– Отлично! – Она протягивает руку. – Привет, меня зовут Элен…

– Нет! – отрезаю я.

Каждое сказанное слово, каждая фраза укрепляют нашу связь, которую необходимо прервать в зародыше.

В глазах девушки мелькает замешательство, и меня начинает мучить совесть, однако я продолжаю:

– Я и сам хотел бы начать все сначала, но это невозможно. Я не хочу с тобой знакомиться.

– Что? Почему? – недоуменно спрашивает она.

Я ненавижу себя за то, что причиняю ей боль, и готов передумать… нет, нельзя уступать своим желаниям. С нашей встречи в колледже прошло десять лет. Если я не буду подпускать ее к себе, то, надеюсь, она проживет еще несколько десятилетий. Я поворачиваюсь и иду к выходу.

– Эй! Ты куда? А мои книги?

Я забыл, что цеплялся за них как за спасательный круг, а теперь уже не могу отступать. Я должен уйти. Мне безумно хочется того, что есть у Адама с Даной, однако я не властен над этой частью своей жизни. Над нами нависло проклятие. Я не позволю ему вновь навредить Джульетте. Я не имею права.

Поддавшись эмоциям, я делаю первое, что приходит в голову (Бенволио всегда упрекал меня за импульсивность). Я заставлю ее уйти, и пусть она будет считать меня полным придурком.

– На самом деле книги принадлежат тому, кто первым заплатит. И вообще, я пришел специально за романом Сарамаго.

Я лезу в бумажник, бросаю на прилавок четыре двадцатки и говорю Анджеле:

– Сдачи не надо.

Выбегаю из магазина по обледеневшим ступеням, не касаясь перил. На полпути вниз по кварталу меня догоняет голос Элен:

– Эй, ты что, ненормальный?

Я медленно оборачиваюсь.

Она прекрасна даже в гневе. Снежинки путаются в волосах как сверкающие гирлянды, а щеки и кончик носа порозовели от холода. Она дрожит, надо предложить ей пальто. Вернуть книги. Я хочу…

Стоп. Нужно положить конец этому безумию.

Собрав силу воли в кулак, я посылаю ей свой самый суровый взгляд. Элен отшатывается. Мое сердце сжимается от того, что я причинил ей боль.

– Прощай.

Так надо. Хотя раньше у меня хватало глупости верить, что у нас получится.

Версаль, Франция, 1789

Несмотря на предупреждение Амели, мол, на сборы понадобится несколько дней, она готова к отъезду уже вечером. Я заверяю, что все необходимое мы купим в Венеции. Я не выставляю напоказ свое богатство, однако в моей казне хранится значительное состояние.

Кроме того, будет лучше, если мы покинем Версаль как можно скорее. Чем дольше мы медлим, тем выше вероятность, что наши планы раскроют. Хотя семья Лоран не слишком близка к королю, у них есть социальные обязательства, и они не допустят побега Амели, чтобы избежать любого намека на скандал. Со своим титулом и должностью я мог бы после надлежащего ухаживания претендовать на ее руку, однако с того дня, как наши сердца потянулись друг к другу на площадке для крокета, часы жизни моей возлюбленной безжалостно тикают. Я полон решимости показать ей Венецию перед смертью.

Когда мы прибываем к конюшням, лошади и карета уже готовы. Лакей загружает единственный чемодан с вещами Амели, а я помогаю ей устроиться на синих бархатных подушках.

– Лорд Монтегю, это одна из самых великолепных карет, которые я видела в жизни, – говорит она, любуясь золотой отделкой окон и роскошной парчовой обивкой.

Спинки кресел украшает мой фамильный герб – волк и два меча, а потолок – фреска с изображением венецианских каналов.

– Я обещал сделать тебя принцессой у моря.

Я целую ее руку и сажусь напротив.

– Я думала, ты преувеличиваешь, – улыбается Амели, и я таю от счастья в сиянии ее улыбки.

Кучер просовывает голову в дверцу кареты.

– Мы готовы, милорд, – обращается он ко мне на венецианском наречии.

– Прекрасно, – говорю я. – Поехали.

Я держу руку Амели на своем колене, и мы молчим, пока карета подъезжает к воротам. Стук копыт отдается у меня в ушах как тысяча боевых барабанов, тревожа сон жителей Версаля. Я задерживаю дыхание.

Довольно скоро карета минует ворота, и мы выезжаем на темную дорогу. Амели облегченно выдыхает.

– Мы будем проезжать через Париж? – спрашивает она.

– А ты хочешь?

– Если крюк не слишком большой. Хорошо бы еще раз увидеть город перед отъездом. Кто знает, когда мы вернемся.

– Все, что пожелаешь.

Я открываю окно и высовываюсь, чтобы дать кучеру новые указания. Амели зевает. Я сажусь рядом с ней.

– Положи голову мне на плечо и поспи, – предлагаю я.

– А ты что будешь делать?

Наверное, запоминать каждую секунду этой ночи.

– Возможно, тоже вздремну, – говорю я вслух. – Устроимся тут как две птички в золотой клетке.

– Звучит образно и в то же время ужасно, – поддразнивает меня Амели.

– Уже поздно. По вечерам мое литературное мастерство иссякает, – смеюсь я.

– Я все равно тебя люблю, моя прекрасная венецианская птичка.

Она прижимается теснее, положив голову мне на плечо.

Через несколько минут Амели засыпает. Я обнимаю возлюбленную и чувствую ее дыхание, наблюдая за пролетающим мимо темным сельским пейзажем. В какой-то момент я тоже погружаюсь в сон, а когда просыпаюсь, под колесами грохочет булыжная мостовая и светят фонари.

– Любовь моя, – тихо говорю я. – Мы в Париже.

Амели моргает, прогоняя дремоту, и прижимается носом к окну.

– Как же он красив! – восклицает она, когда в поле зрения появляется Сена.

Улицы за рекой мерцают мириадами огоньков, город словно светится изнутри. Неудивительно, что Париж иногда называют Городом света. Карета движется вдоль набережной, мимо тихих пекарен на пустых улицах. Похоже, в городе наконец воцарился мир, недавние призывы отрубить голову королю и прочие всплески революционного пыла начисто сметены с мостовой на сегодняшний вечер.

Тишина усыпляет нашу с кучером бдительность, и мы замечаем толпу в темноте, лишь когда перед мордами лошадей вспыхивают факелы, а карету окружают люди со штыками и мушкетами.

Амели испуганно отстраняется от окна.

– Свобода, равенство, братство или смерть! – горланят революционеры.

Последнее слово побуждает меня к действию.

– Не двигайся и молчи, – говорю я Амели и высовываюсь в окно. – Scuxéme, – обращаюсь я по-венециански. – Извините, мы всего лишь проезжаем мимо по пути домой…

На мгновение толпу сбивает с толку тот факт, что я говорю на другом языке. Затем их главный – юноша с квадратной челюстью, сжимающий в руке штык, – выходит вперед и смачно сплевывает.

– Мы требуем голов знати, которая обращается с народом как с грязью и спускает наши налоги на роскошные наряды и пирожные.

Амели сжимает мою руку так крепко, что из-под ее ногтей сочится кровь. Я терплю.

Я прекрасно говорю по-французски, однако сейчас намеренно произношу слова с сильным венецианским акцентом:

– Послушайте, мы иностранцы. Мы не сделали вам ничего плохого и хотим только проехать, чтобы вернуться в свою страну.

Вожак обдумывает мои слова и советуется с двумя другими. Нацелив мушкеты, они допрашивают кучера и лакея, которые испуганно лепечут по-венециански, подтверждая мои заверения, что мы не французы.

Возможно, нам позволят продолжить путь.

По щекам Амели текут слезы. Она так много хочет сказать – я вижу по блеску глаз, но сжимает губы и молчит, как я велел. Благослови тебя Бог, моя милая, дорогая Амели.

Главарь банды возвращается к окну.

– Скажи своему кучеру, чтобы свернул на следующую улицу, она ведет за город. Если увидим вас снова, то не будем столь снисходительны.

– Grasie, – говорю я по-венециански. – Merci beaucoup.

Кучер понукает лошадей, мы трогаемся. Амели с рыданиями падает в мои объятия.

– Я думала, это конец. Я боялась, что они нас схватят и мы никогда больше не увидимся.

– Нет, любовь моя, – говорю я, прижимая ее к себе. – Я никому не позволю нас разлучить.

Однако очень скоро ревущая толпа вновь останавливает карету. Я в панике выглядываю в окно. Предводителя оттеснили в сторону. Революционеры жаждут крови знати, им все равно, французская она или венецианская.

Дверца распахивается. Злые, хищные руки рвут платье Амели и хватают ее за руки.

– Маттео! – кричит она.

Я обхватываю ее за талию, но мушкет ударяет меня по голове и отбрасывает назад.

В глазах прыгают искры. Последнее, что я вижу перед тем, как потерять сознание, – искаженное ужасом лицо Амели, которую бандиты вытаскивают в ночь.

Когда я прихожу в себя, глаза режет лунный свет. Меня избили до полусмерти и оставили лежать на парижской улице, чтобы вороны и еноты обгладывали мои кости. Я медленно поднимаюсь.

Карета разбита в щепки. Лакей и кучер висят на уличных фонарях, показывая парижским обывателям, что в грядущей войне есть стороны, и лучше знать, где твое место.

А потом я вижу Амели… Мою прекрасную, восхитительную Амели. Ее забили до смерти на берегу Сены. На булыжниках написано ее кровью слово «свобода». Я сгибаюсь в три погибели, и меня рвет на дорогу.

Когда вновь появляются силы, я встаю и трясущимися руками поднимаю Амели, прижимаю к груди.

– Я люблю тебя…

Я обещал, что не позволю нас разлучить. Прижав ее к себе, я, пошатываясь, иду к реке и бросаюсь в воду. Увы, я не могу умереть. Я никогда не умираю, хотя всякий раз предпочел бы смерть.

Элен

Можно ли ненавидеть человека, которого толком не знаешь? Я смотрю, как он уходит с моими книгами. Я его ненавижу, ненавижу! Настоящий Себастьен совсем не похож на воображаемого. В теле этого рыбака нет ни единой доброй косточки. Общее с моей воображаемой второй половинкой – лицо, в остальном он сделан из улиток, ракушек и зеленых лягушек. И гнилых клешней камчатского краба.

Себастьен принадлежит к той же категории мужчин, что и Меррик (читай: подонок, о котором не стоит даже думать).

В раздражении иду обратно к «Книжной верфи». На улице арктический холод, а мое пальто осталось висеть на крючке в магазине. Я могу попытаться забыть о придурке Себастьене, но книга о написании романов мне совершенно необходима. Именно за этим я приехала в отдаленный городок на Аляске в первую очередь – чтобы выяснить наконец, есть ли какой-то способ объединить зарисовки, которые я писала все эти годы, в связное произведение. Я писала их по кусочкам и все же чувствую, что у них есть общая нить, единая тема. Нужно найти сквозную линию…

Почему не купила руководство по написанию романов перед отъездом из Лос-Анджелеса? Спешила уехать от Меррика, пока не сдали нервы. Пока я не позволила ему отговорить меня от развода, пока он не убедил меня, как всегда, что в моей голове все перепуталось, а он ни в чем не виноват. Я больше не хотела быть его тряпкой.

Порыв ветра чуть не сбивает с ног. Я торопливо поднимаюсь по обледенелым ступенькам, хватаясь за перила, и врываюсь в дверь.

Меня окутывает тепло от камина, и я издаю блаженный стон. Хозяйка магазина добродушно посмеивается из-за кассы.

– Извини, – говорит Анджела. – Просто за пять секунд на твоем лице отразился весь спектр человеческих эмоций: от страха и боли до удивления, облегчения, благодарности и слепого обожания. Я не подозревала, что кто-то может так внезапно влюбиться в камин.

Я фыркаю от смеха: она права. Я смешна. Тепличная дурочка из Калифорнии, бегущая за выдуманным героем зимой, на Аляске, без пальто.

Пора привести мысли в порядок.

– А нет ли у тебя случайно еще одного экземпляра «Искусства написания романов»?

Магазинчик милый, но выбор невелик. На полке стояла только одна книга на эту тему (зато о деревообработке и о хождении на снегоступах сколько хочешь).

Анджела качает головой.

– Заказать еще один экземпляр? Придет через три-четыре недели.

– Так долго?

Я и не знала, что доставка в наше время может занимать столько времени.

Она виновато улыбается.

– Сюда сложнее доставлять вещи, чем в любой из штатов на Большой земле. Особенно из-за метелей в это время года. Послушай, я хотела спросить – чем ты так разозлила Себастьена, что он выскочил из магазина как ошпаренный? Он самый спокойный и уравновешенный человек из всех, кого я знаю.

Я морщу нос.

– Он? Уравновешенный? Я пробыла в Рыбной Гавани около суток и сталкивалась с ним дважды, и оба раза он обращался со мной как с ночным горшком, на который наступил спросонок.

При упоминании горшка Анджела настороженно приподнимает бровь.

– Прости. Ты имеешь дело с большой любительницей исторической прозы, – говорю я.

Анджела улыбается.

– Не понимаю, как тебе удалось вывести из себя такого невозмутимого добряка. Знаешь, что однажды сделал Себастьен? – добавляет она, наклоняясь ко мне, как будто намерена раскрыть мне тайны вселенной. – «Алакрити» находилась в море уже десять дней. Их настиг страшный шторм – двадцатиметровые волны, пронизывающий ветер, мокрый снег. Команда вымоталась, шхуна безбожно обледенела, часть ловушек оторвало… Они мечтали только об одном – пережить ночь.

И вдруг Себастьен увидел детеныша белого медведя, выброшенного на льдину. Медвежонок явно был ранен; позже выяснилось, что у него сломана лапа. Видимо, отстал от матери и не мог доплыть до безопасного места. Как ты думаешь, что сделал Себастьен в разгар одного из самых опасных зимних штормов в новейшей истории Аляски? Он прыгнул на тонкий, потрескавшийся лед, схватил медвежонка и принес его на борт.

– Тот парень? – недоверчиво смеюсь я. – Ни на секунду не поверю, что он мог о ком-то беспокоиться, тем более о медвежонке. Кроме того, он провалился бы под лед и замерз в океане. Или медведь растерзал бы его до смерти. Бабушкины сказки!

Анджела поднимает три пальца.

– Честное скаутское. Я видела, как они пришвартовались в порту – их встречал весь город, потому что команда заранее связалась по радио с Адамом, и тот вызвал ветеринара из заповедника, чтобы забрать детеныша. Сюжет показывали по телевизору, и потом еще раз, когда медвежонок выздоровел и его вернули в дикую природу.

Глаза Анджелы сияют восхищением, как вчера у клиентов «Ледяной выдры» при виде Себастьена – любимца Рыбной гавани, который угощает всех пивом, а в свободное время спасает попавших в беду медвежат. Не человек, а живая легенда.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза; если бы не мои сознательные усилия, они бы вывалились из головы на пол. Вместо этого я лишь бесстрастно улыбаюсь, как всякий раз, когда меня обходили повышением в газете или когда Меррик придумывал новую отмазку по поводу сверхурочной работы со стажерками. Улыбка типа «мне слегка неловко, но давай притворимся, что я тебе верю, и пойдем дальше».

Анджела понимает намек и возвращается к компьютеру.

– Прости, увлеклась… Заказать тебе «Искусство написания романов»?

Я задумчиво барабаню пальцами по прилавку. Три-четыре недели. За такой срок я должна написать половину романа. Кроме того, через два месяца мы с Кэти уезжаем в Европу. И что, спрашивается, я буду праздновать в Амстердаме и Каннах, если даже не начала писать?

Черт. Проще разыскать Себастьена и потребовать книгу обратно, хотя и не хотелось бы с ним связываться. Ему не нужна эта книга, он взял ее, чтобы досадить мне. Как надоели эти мерзкие типы вроде Себастьена и Меррика, которые думают, что могут мной помыкать!

Пошли они к черту! Завтра еду в порт. Однако в отличие от моего первоначального плана упасть в обморок перед воображаемым Себастьеном я дам пощечину настоящему (когда получу свою книгу обратно).

– Думаю, нет смысла, – говорю я Анджеле. – Спасибо.

Снимаю с вешалки пальто и собираюсь уходить, но меня останавливает мелодичный детский смех, от которого тает сердце. В детском отделе хихикают над книгой с картинками трое малышей. Родители расположились в креслах достаточно близко, чтобы присматривать за детками, и в то же время могут говорить о своем. Рядом с ними есть пустое кресло, и на секунду я представляю, что сижу там – мамочка, которая привела ребенка пообщаться со сверстниками в книжном магазине.

Я всегда мечтала о детях, а Меррик боялся ответственности. Напряженность между нами росла. Конечно, расстались мы не из-за этого, но все же после двадцати пяти лет мои биологические часы начали тикать и с тех пор никогда не останавливались. В тридцать, в преддверии развода, я разочаровалась в мужчинах и утоляю материнский инстинкт, балуя племянника и любуясь издалека чужими отпрысками.

– Очаровашки, правда? – улыбается Анджела. – Я только ради детей и открыла этот магазин. Помню, в детстве могла часами рассматривать книжки с картинками на полках.

– Да, очень милые, – с излишней тоской в голосе соглашаюсь я.

Анджела, наверное, не замечает моего настроения, потому что смотрит на хихикающих малышей почти так же, как и я.

– А у тебя есть дети? – спрашиваю я.

– Сын, – кивает она. – Живет в Аризоне, и у него недавно родилась дочка. Я хотела бы навестить их, но магазин не оставишь.

– И никто не может тебя подменить?

– Я не могу позволить себе наемных работников. Рыбная Гавань – не самый читающий город, если не считать детей.

– Жаль.

Она пожимает плечами и возвращается к кассе, а мне в голову приходит мысль. Во время учебы я подрабатывала в книжном магазине и до сих пор разбираюсь в книгах, потому что много читаю. И, честно говоря, мне не помешала бы небольшая подработка. Сегодня я потратила на покупку продуктов больше, чем рассчитывала, – очевидно, еда и все остальное на Аляске стоит дороже, чем на большой земле, из-за доставки. Если бы я хоть немножко поработала в «Книжной верфи», то сэкономила бы деньги на отдых в Европе.

Я не капризна и никогда не требую невозможного. В ресторанах я не прошу ничего заменить и не заказываю блюда, которых нет в меню. Я ни за что не спрошу о работе, пока не увижу табличку «Требуются». Новая Элен старается быть смелее как в больших, так и в маленьких делах. За спрос не бьют в нос. Что плохого в том, чтобы спросить? В крайнем случае ответят «нет», не страшно.

– О, у меня идея, – говорю я Анджеле, улыбаясь детям за маленьким столиком. – Что, если я прикрою тебя, пока ты поедешь навестить внучку? Раньше я работала в книжном магазине, и…

– Правда? В самом деле? – радостно хлопает в ладоши Анджела. – Можешь начать завтра после обеда?

Элен

На следующее утро, еще даже солнце не взошло, я подъезжаю к стоянке в порту, и тут у меня звонит телефон. Боюсь, я знаю, кто это. Паркуя машину, бросаю взгляд на экран. Входящий от Писающего сидя мальчика.

Я хихикаю. Решив развестись с Мерриком, я сменила его имя в своем телефоне. Он может корчить из себя супергероя, но стажерки не знают, как он на самом деле труслив и беззащитен. Он до сих пор называет маму мамочкой, спит с включенным ночником и писает сидя, как маленький.

Вы скажете, я злая? Не спорю. Но я не лгу. Кроме того, разрыв отношений, длившихся десять лет (восемь из них в законном браке), не проходит безболезненно, и возможность дать Меррику безобидное прозвище, которого все равно никто не увидит, укрепляет мою веру, что я приняла правильное решение.

Конечно, было бы здорово, если бы он перестал звонить по двадцать раз в день. Тогда мне вообще не пришлось бы видеть ни имя, ни прозвище. (Я не могу его заблокировать, вдруг он захочет сообщить что-то важное о подписании документов на развод.)

Я отклоняю звонок и переадресовываю на голосовую почту. Я все равно знаю, что он собирается сказать: с тех пор, как я уехала из Лос-Анджелеса, Меррик с присущими ему харизмой и наглостью пишет и говорит одно и то же. Он невероятно обаятелен, и нужно проявлять осторожность, чтобы не попасться на удочку. Большинство его утверждений на первый взгляд вполне логичны, меня бесит только его самодовольство и уверенность в своей правоте.

«Элен, у нас слишком хорошие отношения, чтобы вот так все разрушить. Ты замечательная и разумная; мы справимся. Хотя случай с Крисси не то, что тебе показалось, мне все равно жаль, если это причинило тебе боль. Возвращайся домой, все обсудим».

«Элен, я понимаю, ты расстроилась, что не получила должность обозревателя. Я виноват: не подумал о твоих чувствах, и ситуация вышла из-под контроля. Вероятно, поэтому ты неправильно истолковала происходящее, когда увидела Крисси в моем кабинете. Ты ни в чем не виновата, я понимаю тебя и прощаю. Позвони мне, хорошо?»

«Элен, ты где? Позвони мне, пожалуйста. Не знаю, что там тебе привиделось, но Крисси просто помогала мне поднять степлер, упавший под стол. С твоей рассудительностью и оптимизмом ты должна понять, что лучше забыть о разводе, иначе… Ладно, не бери в голову. Просто возвращайся домой».

Конечно, Меррик, я идиотка. Слава богу, что твой несоизмеримо более развитый мозг готов помочь мне понять то, что я наблюдала собственными глазами.

В его сообщениях присутствует скрытая угроза. «Иначе…» Я закатываю глаза. Что «иначе»? Он отправит за мной команду убийц-ниндзя? Меррик всего лишь редактор газеты, а не президент Соединенных Штатов. Он всегда страдал завышенной самооценкой.

Вновь звонит телефон. Я сую его под пассажирское сиденье: есть дела поважнее.

Как только я выхожу из машины, на меня обрушивается зима. Боже милостивый, как холодно! Я застегиваю пальто (на мне все мое самое теплое белье и флисовый костюм) и застегиваю кнопки на капюшоне, пока на виду не остаются только глаза. Неужели всего пару дней назад я называла Аляску волшебным местом с кружевным инеем, сотканным Снегурочкой? Как быстро тускнеет блеск новизны! Все сейчас отдала бы за нашу калифорнийскую «зиму». Раньше я думала, что двадцать три по Цельсию – подходящие условия для свитера.

Тем не менее я здесь и шагаю вперед, к светящимся в темноте огням порта, чтобы найти Себастьена и «Алакрити». В порту уже кипит жизнь, покачиваются на волнах лодки, перекрикиваются моряки. Первая лодка – «Краб-монстр», внешность ее вполне соответствует названию. Это огромное серое чудовище с нарисованными на носу острыми, как у акулы, зубами.

Мои попытки заговорить с командой, однако, тщетны. Моряки слишком заняты, чтобы обращать внимание на случайную туристку, бродящую по причалу.

Со следующих лодок тоже никто не отвечает. Наконец мне уделяет пять секунд внимания женщина, которая бежит со своего корабля на причал за снабжением.

– Извините, – кричу я, – не подскажете, где найти «Алакрити»?

Она не утруждает себя словами, просто указывает в сторону парковки и поднимается по трапу к себе.

Я хмурю брови, поворачиваясь назад. По дороге я рассматривала все рыбацкие лодки. Там были «Краб-монстр», «Соленая пушка», «Суши весла», «Люцифер», «Ведро кеты» и «Адреналин». Несколько причалов пустовали, и я решила, что они ничейные. Если только…

У меня сводит живот. Вдруг «Алакрити» уже ушла на промысел? С другой стороны, если лодки нет, зачем женщина указывала в эту сторону?

Я иду дальше, и ответ ждет меня под одним из портовых фонарей. На ржавой вывеске с выцветшей красной стрелкой написано: «Офисы». Стрелка указывает на парковку, где стоят несколько небольших трейлеров, наводящих на мысль о могучих океанских кораблях. На втором по счету написано «Алакрити», и там горит свет.

Я вздыхаю – что-то сомнительно. Себастьен не похож на любителя офисного труда. Тем не менее я подхожу и стучу в дверь.

Офис, если его можно так назвать, тесен и до отказа забит мебелью и стопками бумаги. Рядом с картотечным шкафом стоит дешевый торшер. Правда, из пары динамиков раздается бодрый мотивчик в стиле регги. А парень за столом улыбается с таким видом, словно всю жизнь ждал встречи с будущей известной писательницей. Это немного сглаживает мое разочарование от того очевидного факта, что Себастьена здесь нет.

– Доброе утро, – говорит хозяин кабинета, поднимаясь и протягивая руку. – Адам Меркульеф. Чем могу помочь?

Представляю, на кого я похожа во всех своих теплых вещах, надетых одна поверх другой, раздутая, как мишленовский человечек из шин.

– Элен Янсен, – представляюсь я и жму протянутую руку, не снимая перчаток.

Наверное, это невежливо, но мои пальцы заледенели, а новый знакомый не похож на человека, который может обидеться на что-то подобное.

– Я… э-э… ищу Себастьена.

По лицу Адама расплывается довольная ухмылка, и у меня мелькает мысль, не вернуться ли к первоначальному прикрытию журналистки, которая хочет взять интервью у известного краболова.

Не успеваю я наврать об изучении вопроса ловли крабов, как Адам говорит:

– Не узнал тебя с шарфом и в капюшоне! Не ты ли сидела в «Ледяной выдре» пару вечеров назад?

– Что? Нет. – Я снимаю перчатки и тереблю в руках. – Наверное, похожа на кого-то.

Адам ухмыляется.

– У нас маленький городок, Элен, и сейчас не туристический сезон. Ты на данный момент единственная приезжая в Рыбной Гавани.

Он толкает ко мне через стол розовую коробку с пончиками, как будто хочет смягчить удар.

Я не решаюсь взять пончик: вдруг это ловушка? Ведь я на территории Себастьена, и, учитывая, как обернулись две предыдущие встречи, трудно винить меня в излишней бдительности.

– Не бойся, они не ядовитые, – смеется Адам и отправляет в рот пончик. – Я запомнил тебя в «Ледяной выдре». Ты прошла мимо меня, прямиком к Сибасу, я имею в виду Себастьена, и заставила его спасаться бегством. Что ты сделала с обычно невозмутимым капитаном, Элен?

Мои щеки вспыхивают, хотя зубы все еще стучат от холода. Я растерялась: не ожидала, что кто-то из экипажа «Алакрити» меня узнает. Не станешь же объяснять, что приняла Себастьена за ожившего героя своих рассказов?

Я выбираю трусливый выход и запихиваю в рот глазированный пончик. Адам вновь беззлобно фыркает, признавая свое поражение.

– Ладно, что бы между вами ни произошло, пусть будет секрет. Если ты можешь его встряхнуть, я только «за». Себастьену нужна женщина, которая бросит ему вызов.

– Э-э…

Я проглатываю пончик, не прожевав, чтобы скорее объясниться.

– У меня ничего с ним нет. Ты неправильно понял.

Адам бросает на меня изучающий взгляд.

– Правда?

– Разумеется. Тысяча процентов.

– Гм.

– Что?

Адам улыбается и качает головой.

– Просто, когда Себастьен заговорил о тебе сегодня утром…

– Обо мне?

Я невольно подаюсь вперед и мысленно упрекаю себя за несдержанность. Предполагается, что я должна ненавидеть Себастьена. Какая разница, думает он обо мне, говорит или делает из меня куклу вуду и втыкает в нее булавки?

Адам замечает мой повышенный интерес и приподнимает бровь: ага, попалась!

Кто бы сомневался, что друзья Себастьена так же невыносимо самодовольны, как он сам.

Я громко выдыхаю и поворачиваюсь к двери.

– Ладно, я пошла. Спасибо за пончик.

– Подожди, Элен, он кое-что оставил для тебя. Предупредил, что ты можешь зайти.

Адам сует руку в верхний ящик стола и достает «Искусство написания романов» и еще две книги, которые я намеревалась купить.

Я удивленно хмурюсь.

– От-к-куда он узнал, что я сюда приду?

Адам пожимает плечами.

– Как я уже сказал, меня ваши секреты не интересуют. Знаю только, что Сибас выглядел сегодня утром сильно расстроенным. Все считают, что он крутой, но ему несладко пришлось в жизни, и он недоверчив. Будь с ним помягче, ладно, Элен?

– Я…

– А если хочешь его увидеть, «Алакрити» уже должна стоять у причала. Они вышли в море за наживкой, а мой племянник кое-что забыл в машине, и они на несколько минут вернулись.

Адам отдает мне книги и ободряюще кивает, уже без насмешки.

– Себастьен хороший парень. Не заставляй его страдать.

Меня заинтриговали слова Адама, и, вместо того чтобы уйти, я вновь направляюсь в порт, обещая себе только взглянуть на Себастьена. Хочу убедиться, что никакой он не хороший. Наверняка орет на свою команду, тиран! Одним глазком гляну и домой.

«Алакрити» стоит у одного из пустовавших до этого причалов. Она похожа на танк – видимо, такой и должна быть краболовная шхуна, чтобы выдержать зимние штормы в океане, – а корпус выкрашен в спокойный лазурно-голубой цвет, как тропические воды Гавайев. Неожиданно.

Я прячусь в тени ближайшего склада. На судне кипит жизнь – ходят ходуном снасти и сети, матросы снуют по палубе, закрепляют огромные ловушки для крабов.

И вдруг сквозь неистовые крики прорывается одинокий тенор, поющий вступительные ноты матросской песни. В моем поле зрения появляется человек, которому принадлежит голос, и я узнаю в нем Себастьена.

Он поет чисто и звонко, песня разносится в холодном утреннем воздухе, и, как тогда в «Ледяной выдре», голос низким рокотом отдается у меня в животе. Колени подкашиваются, и я прислоняюсь к стене, чтобы удержаться на ногах.

На окружающих песня производит противоположный эффект. В гавани воцаряется спокойствие, второй куплет подхватывает экипаж «Алакрити», затем к ним присоединяются люди с других лодок. Вскоре весь порт наполняется матросской песней и духом товарищества. Я вдруг вспоминаю написанный мной рассказ о Второй мировой войне, о другом капитане, в другом порту – в Перл-Харборе.

Джек напевает матросскую песенку, любуясь собой в зеркале. До чего красива новая форма лейтенанта! Он был лучшим в своем выпуске в Аннаполисе и поступил в военно-морской флот в звании мичмана, а теперь, два года спустя, получил второе повышение. Конечно, сейчас немного легче подняться по служебной лестнице из-за войны, хотя тоже не так-то просто. Пока остальные страны дерутся, Соединенные Штаты по-прежнему сохраняют нейтралитет. Повышение надо заслужить, и Джек с гордостью рассматривает новые планки на воротнике своей рубашки и нашивки на кителе.

В дверь просовывается голова его товарища, Даррена.

– Все никак не налюбуешься собой, павлин чертов?

Джек со смехом хватает с койки подушку и швыряет в друга.

– Не завидуй!

Даррен ловит подушку и швыряет обратно.

– Завидовать, что теперь на тебе больше ответственности? Нет, спасибо, сэр. Я рад, что у меня ранг пониже. Рано или поздно нас втянут в войну, и тогда я бы хотел, чтобы на моей совести было как можно меньше человеческих жизней.

– Странное отношение для потомственного военного моряка, – хмурится Джек.

– Это называется мудростью.

Даррен торжественно постукивает себя по лбу, улыбаясь с видом мальчишки, запустившего фейерверк на соседской лужайке.

– Я не допущу, чтобы кто-то из моих людей погиб, – серьезно отвечает Джек.

– Вот за это мы тебя и любим. За искренность и очаровательную наивность.

Джек, однако, далек от наивности. Он повидал немало смертей задолго до того, как его нога ступила в священные залы Военно-морской академии Соединенных Штатов, до прибытия на службу в Перл-Харбор. Просто никто об этом не знает.

– В общем, – говорит Даррен, – я заглянул сообщить, что сегодня в городе вечеринка. Живая музыка, крепкие напитки, красивые девчонки… Что скажешь? Смотаемся с базы?

– Неохота, – отвечает Джек.

За два года службы он разбил не одно девичье сердце и решил сделать перерыв: девушки, которых он целует, хотят большего, чем он может дать.

– Да ладно, чем ты намерен заниматься?

– Книжку почитаю.

– Ты упускаешь возможности, которые дает тебе форма, особенно новые лейтенантские нашивки, – качает головой Даррен. – Стоит тебе зайти сегодня вечером в бар, и половина Гонолулу упадет в обморок. Черт возьми, Супермен, ты можешь затащить их в постель всех скопом.

Джек остается невозмутим. Интрижка на одну ночь – как водка: когда выпьешь, вроде бы лучше, а потом наступает похмелье, и чувствуешь еще большую опустошенность, чем вначале.

– Спасибо за приглашение, – говорит он, – лучше я останусь дома.

– Ты как восьмидесятилетний старик в теле… сколько тебе лет-то?

– Какая разница? – пожимает плечами Джек. – Ты только что обозвал меня Суперменом. Ему около тридцати, и он бессмертен.

– Старый скряга, вот ты кто! Держу пари, что под щегольской униформой на тебе стариковский кардиган, а не плащ Супермена.

– Меня устраивает, – смеется Джек. – Ни за что не напялил бы на себя колготки.

– Если передумаешь, мы будем в «Тики-Тики-лаунж». Давай, старина.

Даррен шутливо салютует и исчезает за дверью.

Еще раз взглянув в зеркало, Джек хватает фуражку и направляется к двери. Если оставаться дома и читать, то лучше заглянуть в библиотеку, пока не закрылась.

Он обшаривает все три полки с художественной литературой, надеясь найти что-нибудь новенькое. Библиотека военно-морской базы не самая обширная, поскольку большинство мужчин в свободное время предпочитают пиво, но иногда ему удавалось найти здесь настоящие жемчужины.

– Извините, – обращается Джек к библиотекарше, стоящей к нему спиной.

В библиотеке кроме них ни души. Девушка оборачивается. Когда их взгляды встречаются, по телу Джека пробегает сладкая дрожь, и он застывает.

– Закройте рот, лейтенант, муха залетит, – смеется библиотекарша, опуская на стол стопку книг.

На бейджике написано имя: Рейчел Уилкокс. Она определенно новенькая, Джек раньше ее не видел.

Рейчел одета в голубое платье в мелкий белый горошек, стянутое на талии поясом в тон. Ее бедра дерзко покачиваются, а в голосе слышна дразнящая снисходительность, как будто она уверена, что все мужчины на базе предпочтут красивую женскую грудь самой интересной книге.

Джек берет себя в руки.

– Я… э-э… пришел вернуть книгу, – говорит он, вытаскивая из кармана томик в мягкой обложке. – И надеялся, что поступили какие-нибудь новые романы… Похоже, с прошлой недели ничего не появилось.

Он указывает на полки с художественной литературой.

– Наверняка там найдется что-то на ваш вкус, – с дразнящим блеском в глазах отвечает Рейчел.

– К сожалению, я не люблю перечитывать по второму разу, а все эти книги уже читал. Я вообще-то грамотный.

Рейчел смеется: словно тропический ветерок шелестит в кокосовых пальмах.

– Тогда пойдемте со мной. Есть новая книга, которая вам понравится. Только что принесли коробку с пожертвованиями.

– Откуда вы знаете, что мне нравится?

– На мой взгляд, вы человек самодовольный, а роман, о котором я говорю, посвящен приключениям одного очень самовлюбленного парня.

– Ой, – краснеет Джек. – Честное слово, обычно я не так спесив. Просто сегодня утром меня повысили.

– Ничего страшного, – вновь смеется девушка. – В отличие от большинства мужчин вам это идет, лейтенант.

– Меня зовут Джек.

– Называть вас по имени, мальчики, – это первый шаг к тому, чтобы попасть на крючок и стать новым трофеем у вас на стене.

– Я не хочу превращать вас в трофей.

– Вот и я не хочу. Итак, мы пришли к согласию. Пойдем поищем книгу? – улыбается Рейчел, показывая милую ямочку на правой щеке. И оказывается, что все наоборот: не Джек поймал ее на крючок, а Рейчел со своей озорной ямочкой поймала Джека.

Мимо пробегает долговязый подросток, и я отвлекаюсь от рассказа. Мальчишка сжимает в руке маленький блокнот в спиральном переплете, и я сразу же проникаюсь к нему симпатией – сама держу при себе блокнот. Он взбегает по трапу на «Алакрити».

Тем временем морская песня Себастьена подходит к концу, и, клянусь, буквально весь порт улыбается. Несмотря на возмутительный поступок Себастьена, меня охватывает нежность к нему. Может быть, из-за песни. Или, может быть, я проецирую на Себастьена лейтенанта Джека из моего рассказа. Во всяком случае, сейчас я на него не злюсь.

Себастьен появляется на корме с бутылкой вина в руке. Восходящее солнце обрисовывает его силуэт мягким оранжевым светом, и, несмотря на многослойную теплую одежду, его движения полны уверенности и элегантности. Видно, что команда обожает капитана. Все собираются вокруг него.

– За благоприятную погоду, удачный улов и лучших краболовов, с которыми я имею честь работать! – говорит Себастьен.

– Ура! – кричат матросы.

Себастьен вытаскивает пробку и выплескивает вино на палубу, затем передает бутылку остальным членам команды, и те по очереди благословляют лодку.

Он совсем не похож на невоспитанного грубияна, с которым я сталкивалась раньше. Несмотря на мою прежнюю решимость не давать ему ни единого шанса, я замечаю в реальном Себастьене черты воображаемого.

Словно почувствовав, что я за ним наблюдаю, Себастьен окидывает взглядом причал. Наши взгляды на мгновение встречаются.

На моем языке мгновенно расцветает сладость, словно тоска по прошлому и любовь, перебродившие в теплое медовое вино. Я задыхаюсь от вкуса, одновременно знакомого и нового. И вдруг вспоминаю: я почувствовала ту же сладость в «Ледяной выдре», но думала, что это уникальная особенность местного пива, которым меня угостила Бетси. Тот же вкус коснулся моих губ в книжном магазине, просто я слишком отвлеклась на стычку с Себастьеном и не обратила внимания. По-моему, такое случалось и раньше, до Аляски. Странно.

Себастьен прижимает пальцы к губам и на мгновение закрывает глаза, будто смакуя.

Тоже почувствовал вкус медового вина?

Я чуточку влюбляюсь в эту вероятность и попадаю под очарование человека, который наполнил своей песней весь порт, который раньше меня знал, что я приду за своими книгами, с которым я чувствую незримую связь, хотя мы едва знакомы.

Жаль, что я не могу подняться на борт «Алакрити» и спросить прямо, что все это значит. Подозреваю, он знает гораздо больше, чем хочет показать, и, возможно, отталкивает меня именно по этой причине.

Когда Себастьен открывает глаза, я поднимаю над головой «Искусство написания романов» и шепчу одними губами:

– Спасибо.

Он бросает на меня самый грустный взгляд на свете и кивает, затем поворачивается и отдает приказ сниматься с якоря.

Себастьен

Прошла неделя, а я все еще думаю о ней.

Темное, словно плащ вурдалака, небо, двадцать градусов ниже нуля, холодный ветер… «Алакрити» яростно качается на волнах. Мне следовало бы уделять больше внимания экипажу и сложностям с ловушками. Мы уже семь дней в море, добыча обратно пропорциональна силам, потраченным на выживание в штормовых условиях, а мои мысли постоянно возвращаются к Элен.

– Капитан?

В дверях рулевой рубки стоит Колин. По-видимому, он обращается ко мне не в первый раз.

– Что случилось, Меркульеф? – Я делаю вид, что ничего не произошло.

– Пиньерос послал сказать, что есть свободная койка. Он может встать на вахту, если вы хотите немного вздремнуть.

Я отмахиваюсь, зная, что все равно не усну, пусть лучше поспит кто-то другой.

– Все нормально.

– Точно? – переспрашивает Колин. – У вас какой-то усталый…

Я впиваюсь в паренька таким взглядом, что он замирает, как олень в свете фар. Прием запрещенный, но ничего не поделаешь: я как натянутая струна, и нужно выгнать его из рубки.

– Я могу вам чем-нибудь помочь, раз уж все равно пришел?

– Нужно найти способ разорвать круг, – бормочу я.

– Что вы сказали, сэр?

– Ничего, – отвечаю я. – Вообще-то мне бы не помешало немного кофеина.

– Вас понял, капитан.

Колин скрывается за дверью, а несколько минут спустя приносит свежий кофе и оставляет меня в покое. Наедине с бушующим морем и такими же неспокойными мыслями.

Джульетта… Джульетта… Джульетта…

Военно-морская база Перл-Харбор, Гавайи, октябрь 1941 года

– Извините, – обращаюсь я к библиотекарше в голубом платье в белый горошек.

Она стоит ко мне спиной, хотя в комнате больше никого нет.

– Я хотел вернуть книгу…

Она оборачивается и смотрит мне в глаза. На губах возникает знакомый вкус медового вина, и я застываю. Это она.

– Закройте рот, лейтенант, муха залетит, – смеется девушка, отложив стопку книг, и направляется ко мне, покачивая бедрами.

Я загипнотизирован этим движением. Мне удается закрыть рот, только когда она оказывается прямо передо мной.

На бейджике написано: Рейчел Уилкокс.

– Вы новенькая, – шепчу я.

– Ага, сегодня первый день.

Она улыбается, и маленькое помещение библиотеки внезапно заливает теплый золотистый свет. Улыбка Джульетты всегда так действует.

Я тереблю накрахмаленный воротничок и указываю на полку с художественной литературой.

– Я… э-э… надеялся, что появились какие-нибудь новые романы.

– Наверняка там найдется что-то для вас интересное, – говорит Рейчел.

– К сожалению, я уже прочел все эти книги. Возможно, вы удивитесь, но я умею читать.

Рейчел вновь смеется, словно тропический ветерок шелестит в кокосовых пальмах.

– Тогда пойдемте со мной. У меня в подсобке есть книга, которая вам понравится. Кто-то только что принес коробку с пожертвованиями.

Прекрасно зная, что лучше уйти, я тяну время. Конечно, проклятие приносит несчастье, но этому всегда предшествует неугасимая любовь: Парис и Елена, Марк Антоний и Клеопатра, Данте и Беатриче.

Поэтому я следую за Рейчел, и она действительно находит для меня замечательную книгу.

На следующей неделе я осмеливаюсь пригласить Рейчел на ужин. Мы идем в скромный ресторанчик с настоящей гавайской кухней: свинина лау-лау, приготовленная на пару в листьях ти, кислый пои, от которого у Рейчел сводит зубы, а на десерт хаупия – густой кокосовый пудинг.

Позже мы прогуливаемся по бульвару Капахулу, и она позволяет мне взять ее за руку.

Неделю спустя мы едем на северное побережье острова и наблюдаем за местными серферами. Гигантские волны завораживают Рейчел, а я не могу оторвать глаз от нее. Когда она волнуется, то смешно поджимает губы, а если серфер ловит особенно мощную волну, улыбается и восторженно вздыхает.

Когда это происходит в пятый раз, я больше не могу сопротивляться. Я наклоняюсь и касаюсь губами ее губ. Брызги воды окутывают нас прохладным туманом, а над нашими головами шелестят пальмы.

– Прости, я не сдержался, – шепчу я.

– Я не хочу, чтобы ты сдерживался, – улыбается она и целует меня в ответ.

Две недели спустя мы становимся неразлучны, не считая моих дежурств. Если она работает, я кручусь в библиотеке, а свободные вечера она проводит со мной и другими моряками. Я не умею играть в бильярд, а Рейчел – просто ас, о чем мои приятели, к своему ужасу, узнают только после того, как ставят на кон выпивку для всех. Зато в покере она ничего не понимает, поэтому позволяет играть мне, а сама изо всех сил хлопает ресницами, чтобы отвлечь других игроков. Потом мы умираем от смеха, выясняя, кто сильнее других попал под ее чары.

По субботам мы встаем рано и отправляемся на рыбалку с ее семьей: мамой, папой, четырьмя братьями и дедушкой Фредом. Мы выходим в океан на их лодке и все утро ловим махи-махи; порой попадаются ваху или жирная опакапака.

Получив за столько жизней богатый опыт мореплавания, я знаю толк в рыбалке и завоевываю уважение отца и братьев Рейчел, а дедушка Фред оказывает мне честь, приглашая помочь ему приготовить улов на гриле и на пару. Рейчел, как и все Джульетты, не умеет готовить, и ей запрещено приближаться к кухне.

После ужина семья собирается вокруг догорающего костра. Я не силен в аккордах, а Рейчел и ее братья играют на укулеле, словно инструмент – продолжение их пальцев. Правда, она не умеет петь – однажды она мне спела, и это звучало как плач дельфинов, – и мне приходится отдуваться за двоих. Мать Рейчел учит меня своим любимым песням, а я ее – матросскому фольклору.

За свою долгую жизнь я так часто оставался один, что уже не помню, каково это – быть частью семьи. Недели проходят в радостном возбуждении, и я едва не забываю, что райское блаженство не может длиться вечно.

Пока не возвращается страшная реальность, бьющая в уши, в глаза, в каждую проклятую клеточку тела.

Утром седьмого декабря японцы атакуют Перл-Харбор. С неба падают бомбы. Вокруг вздымаются стены дыма и пламени, словно бесятся раскаленные демоны, посланные, чтобы заклеймить нас болью. Вот я в казарме, а вот уже плыву среди обломков, вытаскивая людей из тонущего судна. Оттаскиваю моряков по горящей воде в сторону, чтобы их подобрали спасательные команды, и вновь плыву к горящему кораблю. В этот день погибают все мои люди, кроме двоих. Наконец я падаю на берегу.

После минутной передышки собираю остатки силы воли и, пошатываясь, бреду в библиотеку. Резко останавливаюсь – библиотеки нет, только почерневшее пожарище.

– Рейчел? – хриплю я.

Нет, ее здесь не могло быть таким ранним утром. Она приходит на работу позже… Только вот… она собиралась прийти пораньше, чтобы разобрать несколько коробок с пожертвованиями.

В сером воздухе порхают обгоревшие клочки бумаги. Один обрывок падает к моим ногам, рядом с оплавившимся от взрыва бейджиком. На нем видны буквы: Рейчел Уил…

Я вскрикиваю, падаю на землю, сжимая табличку с именем – все, что осталось от Рейчел, и вою, пока голос не срывается, а горло не начинает кровоточить. Легкие забиваются дымом и пеплом, и даже тогда я отказываюсь уходить с пожарища, с места последнего упокоения моей любви. Я пытаюсь поджечь себя, добавить свой труп к мрачному погребальному костру, однако спички задувает ветром, потом начинает моросить дождь, и Перл-Харбор меня не принимает.

Я лежу на пепелище, пока не появляется сам контр-адмирал Киммел, который вытаскивает мое тело из тлеющих останков библиотеки. Когда президент Рузвельт наградил пятьдесят одного человека, в том числе и меня, Военно-морским крестом за исключительный героизм в бою, я выбросил медаль в Тихий океан. Я ее не достоин. Я не смог защитить своих людей. Не смог защитить Рейчел.

Единственное, что я имею право хранить из Перл-Харбора, – это мрачное напоминание о моей несостоятельности: расплавленный бейджик с ее именем.

Себастьен

Ночью я просыпаюсь от криков. Я заснул на вахте, а такого никогда не бывало. Кто-то стучит в дверь рубки.

– Человек за бортом! Человек за бортом!

Сердце выпрыгивает из груди. Я выбегаю в шторм, поскальзываюсь на мокрой палубе. На судно обрушиваются порывы ветра с мокрым снегом, высокие волны бьются о корпус. Матросы уже включили ночные огни. У рейлингов стоит Пиньерос.

– Кто? – кричу в шторм.

– Меркульеф! Ловушка для крабов оторвалась и ударила его по голове.

На один кошмарный миг вспоминаю несчастный случай с Адамом. Ловушка весит восемьсот фунтов. И вновь ее жертвой может стать Меркульеф. Черт, если Колина ударило по голове, он, скорее всего, бултыхается без сознания в бушующем океане. Это гораздо хуже, чем нога Адама.

– Где? – кричу я.

Пиньерос указывает взглядом на черную пенящуюся мглу, похожую на взбесившееся морское чудовище. Колина не видно.

Я сбрасываю куртку. Пиньерос испуганно выпучивает глаза.

– Что вы делаете, капитан?

– Я за Колином.

– Нельзя, сэр! Вы утонете!

– Черт меня побери, если я оставлю его здесь! – кричу я, задыхаясь от мокрого снега, бьющего в лицо. Воспоминания о Перл-Харборе свежи в моей памяти, и мысль о потере еще одного члена экипажа в море для меня невыносима. Единственное лекарство – действие. Я стаскиваю ботинки и вглядываюсь в воду.

– Дайте мне как можно больше света!

Пиньерос колеблется.

– Скорее! – требую я.

Может, я и сумасшедший, но команда пока выполняет приказы. Пиньерос уходит, чтобы добавить света. Я ныряю.

Видимость почти нулевая. Ледяная вода бурлит. Я не чувствую себя бессмертным и в то же время знаю, что, если потеряю сознание от холода, мое тело все равно каким-то образом всплывет на поверхность, и команда сможет меня выловить. Проклятие всегда находит способ вмешаться, даже когда я хочу умереть. Сегодня такая неуязвимость очень кстати.

Что касается Колина, то он продержится в таких условиях не больше нескольких минут, и то если не пошел на дно мгновенно.

Я готов на все ради своих людей, а ради Колина особенно. Он совсем ребенок, и я пообещал Адаму оберегать мальчика.

Один из краболовов, Джонс, кричит что-то в мегафон; из-за шторма не разобрать. Пиньерос направляет прожектор.

Вот! Я вижу Колина, метрах в пятидесяти! Его тело напоминает тряпичную куклу. Море, словно взбесившийся кракен, свирепо швыряет свою добычу на волнах.

Океанская пасть пытается проглотить меня целиком. Захлебываясь ледяной соленой водой, которая попадает в рот и в нос, я продолжаю плыть.

Разбушевавшееся чудовище, не желая отдавать добычу, использует против меня все средства: холод, многоэтажные волны, мокрый снег, ветер и темноту, которую неспособны рассеять прожекторы «Алакрити».

Я стискиваю зубы. «Не отдам его!» – мысленно кричу океану. Я всего в нескольких ярдах от Колина. В лицо бьют ледяные соленые иглы. Щиплет глаза, я ничего не вижу. На несколько секунд я забываюсь и вновь попадаю в Перл-Харбор: барахтаюсь в воде, отчаянно пытаясь спасти моряков. Воют сирены, воздух загустел от дыма. Я плыву, осознавая, что мои усилия тщетны, люди утонут, я не смогу их спасти…

Волны хлещут по лицу, ледяной апперкот вырывает меня из прошлого и возвращает в настоящее. Я не смог спасти своих людей в Перл-Харборе. А этого смогу.

– Это мой мальчик, ясно? – рычу я океану, пробиваясь ближе к Колину.

Его голова уходит под воду.

– Нет!

Захлебываясь новой порцией обжигающей соленой воды, я ныряю на ощупь, ничего не видя в пенной тьме, в том направлении, где скрылся Колин. Плыву изо всех сил и сталкиваюсь с безвольным, тяжелым телом. Обхватываю его руками и пробиваюсь наверх. Когда я выныриваю на поверхность и хватаю ртом воздух, океан, разъяренный похищением, ревет еще громче.

Я в изнеможении сражаюсь с бурлящими волнами, из последних сил пытаясь плыть. В воду летит спасательный круг.

Джонс и еще двое – Сю и Грюнберг – поднимают нас с Колином, и как раз вовремя. Когда мы падаем на скользкую палубу, я понимаю, что мои конечности онемели.

Грюнберг немедленно начинает делать Колину искусственное дыхание. Все моряки знают необходимые приемы. Такая у нас работа.

Я смотрю на Колина, и меня окатывает ужас. Он достигает апогея, когда кончается адреналин. Колин бледнее кальмара и не подает признаков жизни. Грюнберг заставляет его дышать, чередуя вдохи с качанием грудной клетки. Я не могу отвести взгляд, даже когда меня рвет на палубу.

Пиньерос уже развернул лодку и взял курс на порт. Нам придется бороться со штормом всю обратную дорогу.

Джонс опускается на колени рядом со мной и накидывает мне на плечи тяжелое одеяло. Сю включает грелки для рук и тела из комплекта первой помощи и надевает на меня. Мы не спускаем глаз с Грюнберга и Колина.

Пожалуйста, не умирай, пожалуйста, не умирай, пожалуйста, не умирай!

Грюнберг ритмично надавливает на сломанные ребра. Я дергаюсь при каждом нажатии, как будто сам там лежу. Лучше бы я. Колину всего восемнадцать, у него вся жизнь впереди. А с меня уже хватит – даже слишком.

Внезапно мальчик кашляет, и из его легких выливается целое ведро морской воды.

– Слава гребаному богу! – кричит Сю.

Грюнберг садится на корточки рядом с Колином, проверяет пульс и подтверждает, что наш новичок жив.

По моему лицу текут слезы – черт возьми, мы все плачем, – но каждый отводит взгляд, притворяясь, что мокрый снег попал в глаза. Краболовы прячут сердца под непробиваемой броней. Такая у нас самозащита, когда работа связана с постоянной опасностью и риском для жизни. Я тоже умею скрывать чувства.

– Согрейте его и уложите в постель, – кричу я сквозь шум бури.

Сю и Грюнберг осторожно поднимают Колина и исчезают под палубой.

Джонс так и стоит на коленях рядом со мной. Я думал, что он впал в ступор от страха за Колина, а теперь вижу, что он волнуется и обо мне.

– Давайте я помогу вам спуститься, капитан, – говорит он.

– Да, – соглашаюсь я. – Погоди минутку.

– Конечно, капитан. Хотел только сказать: то, что вы сделали, просто невероятно!

Он встает, но далеко не отходит, чтобы прийти мне на помощь, если понадобится.

Он не понимает. В моем поступке нет ничего невероятного. Сплошная безответственность.

Я уснул за штурвалом в разгар жестокого шторма, потому что слишком много думал об Элен и отказался от необходимого отдыха. Из-за того, что я был невнимателен и не справился со штормом, Колина выбросило за борт. Только удача позволила мне его спасти. Море с такой же легкостью могло поглотить мальчика или вернуть уже мертвым.

Колин достоин лучшего. Вся эта команда заслуживает капитана, который будет думать о них, а не о своих проблемах. И Элен достойна жить, писать роман и следовать своим мечтам, не связываясь со мной.

Джонс возвращается.

– Пойдемте, капитан. Вам нужен горячий душ и койка с вашим именем.

Я принимаю его помощь, хотя ноги подкашиваются не только из-за усилий, затраченных на спасение Колина. Я знаю, что делать дальше.

Если я не смогу избавиться от Элен, придется вычеркнуть из уравнения себя. Я должен покинуть Аляску.

Элен

– Он нырнул в океан? – переспрашивает по телефону Кэти. – Зимой на Аляске? Он морж?

Она такая же калифорнийская девчонка, как и я: обеим совершенно чужда мысль подойти к океану, если на улице меньше двадцати пяти градусов по Цельсию.

– Здесь только об этом и говорят последние три дня, – поясняю я, переворачивая табличку на двери «Книжной верфи» стороной «Закрыто». – Мэр Рыбной Гавани зашла сегодня в магазин и рассказывала своим друзьям о параде, который она хотела устроить в честь Себастьена. Тот, кстати, отказался.

Кэти фыркнула.

– Я думала, такой высокомерный засранец жаждет, чтобы его восхваляли.

– Не уверена, что он такой уж высокомерный засранец.

Нырнув за стойку, чтобы закрыть кассу, я вспоминаю, как весь порт пел вместе с ним морскую песню.

– Его здесь любят. Он не ушел из больницы, пока не убедился, что с ребенком все в порядке. Возможно, у Себастьена ко мне что-то личное.

– Ты и вправду немножко поторопила события, – говорит Кэти. – Набросилась на него в первый же вечер.

– Ничего подобного.

У Кэти пиликает телефон.

– СМС от мамы. Хочешь пообщаться с ней в видеочате?

Я улыбаюсь. Мне повезло, что мама и сестра – мои лучшие подруги. Мы болтаем втроем почти каждый день.

– Да, конечно, – говорю я. – Только дайте мне закончить работу.

– Хорошо, позвони, когда закончишь.

Кэти вешает трубку. Я убираю детский игровой столик, задерживаясь на минуту над «Церемонией присвоения имен» – иллюстрированной книжкой, которую я читала сегодня очаровательным маленьким девочкам. Они только начали ходить и еще достаточно малы, чтобы пахнуть молочком и детским лосьоном, и меня восхищает их младенческий восторг от всего, о чем я им читала.

Когда я занималась с детишками, сердце немного щемило от мысли, что я, наверное, никогда не рожу своего собственного ребенка. Но по большей части их заливистый смех и наивная любознательность наполняли меня умиротворяющей радостью. Пожалуй, я буду добровольно приходить читать им сказки, когда закончу эту работу.

Прибравшись в детском уголке, направляюсь в заднюю комнату и ставлю на стол коробку с новыми поступлениями, которые надо занести в каталог. Завтра возвращается из Аризоны Анджела, и к ее приезду все должно быть в идеальном состоянии.

Потом я звоню маме и Кэти.

– Привет, девочки!

Мама улыбается на весь экран.

– Отодвинь немного планшет, – советует ей Кэти. – А то я вижу крупным планом волосы у тебя на подбородке.

– Я думала, тебе нравятся мои волосы на подбородке. – Мама поправляет камеру, чтобы мы видели ее лицо. То есть две трети ее лица.

Мама любит повторять, что у нее «проблемы с хронотехнологиями». На самом деле это означает «я слишком стара, чтобы заботиться об идеальном ракурсе и освещении, а вы мои дочери, так что радуйтесь любой части моего лица, которую сможете увидеть».

– У тебя нет никаких волос на подбородке, мам, – говорю я.

– Знаю, но если бы были, ты ведь сказала бы, что они симпатичные? – подмигивает она. – В общем, Кэти только что поделилась со мной последними выходками героя твоих рассказов.

– Он не герой моих рассказов.

Я начинаю жалеть, что рассказала им о сходстве Себастьена с героем моих зарисовок.

– Правильно, он больше не герой рассказов, – напоминает маме Кэти. – Мы ведь изменили его имя на Себастьен Головокружительный.

– Ничего мы не меняли, – протестую я.

– Ты не в курсе.

– Мама!

Она пожимает плечами.

– Себастьен Головокружительный лучше, чем Принц Безрассудство.

– О боже! Зачем я вообще с вами делюсь?!

Я хватаю со стола перочинный нож и вскрываю коробку с новыми книгами.

– Прости, солнышко, – извиняется мама. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. Как продвигается роман?

– Никак.

– Что значит «никак»?

Я вздыхаю и опускаюсь на стул.

– Значит, ничего не выходит. Я полторы недели читаю книгу о написании романов и понимаю, о чем там говорится, но это не помогает.

– Ну, ты ведь только начала, – утешает мама. – Нужно потренироваться. Я знаю, что ты писала короткие рассказы еще в школе, но роман – совсем другое дело. Будь терпелива. У тебя талант. Все получится.

– То-то и оно. Я умею писать. Проблема… в самой истории. – Я тычу пальцем в коробку. – Знаешь, у меня какое-то странное чувство по поводу этих набросков. Они должны соединиться в единое, цельное произведение. Я просто не понимаю, как это сделать.

– Наброски исторические, верно? – спрашивает мама. – А что, если ты сочинишь роман о путешествиях во времени?

– Нет, мимо, – качаю головой я. – Я, конечно, люблю научную фантастику, но здесь нужен другой подход.

– О-о, придумала! – наклоняется к камере Кэти. – Как насчет рецепта древней ведьмы для приготовления любовного зелья, который передается из поколения в поколение? Может быть, твои наброски – то, что происходит всякий раз, когда пара получает в свои руки колдовской эликсир?

Я фыркаю. Мозговой штурм моих родных ни к чему не приводит.

– А может, – говорит мама, – ты слишком зациклилась? Ты удалилась от мира, чтобы писать, и не пользуешься тем, что тебя окружает.

– Арктической зимой? – иронизирую я.

– Нет, милая. Все происходит не просто так. Почему ты оказалась на Аляске? Возможно, ответ где-то там, а не в твоей голове.

– Возможно.

Я улыбаюсь. Их идеи нелепы, но они искренне хотят помочь.

Рядом с Кэти появляется трехгодовалый Тревор.

Я энергично машу рукой, потому что он мой самый любимый ребенок на свете. Однако малыш меня не замечает.

– Мама! – обращается он к Кэти. – Я принес тебе козявку.

Тревор протягивает Кэти сокровище, добытое специально для нее. Кэти ничем не прошибешь.

– Ух ты, спасибо, дружок. Впрочем, знаешь? Ты уже подарил маме столько козявок, отнеси эту папе.

Малыш изучает козявку у себя на пальце, словно определяя, подойдет ли этот конкретный подарок его отцу.

– Ты ее не хочешь? – озадаченно спрашивает он у Кэти. – Хорошая козявка.

– Закон убывающей доходности, дружок. Скажи папе, что ему в большей степени не хватает козявок, чем мне.

Тревор скептически смотрит на маму, затем уходит. На заднем плане мы слышим, как он кричит: «Папочка, мама послала козявку тебе, потому что закон отбывает от уходности».

Мы разражаемся смехом. Кэти ухмыляется.

– Обожаю своего ребенка, но если бы вы знали, с каким нетерпением я жду поездку в Амстердам и Канны с тобой, Элен. Наверное, я упаду в обморок, потрясенная, когда официант предложит мне что-нибудь, кроме козявок. Так что заканчивай скорей свой роман, ладно? Я хочу пожить в Европе.

– Есть, мэм, – говорю я, все еще смеясь над милым маленьким Тревором. – Ладно, мне пора. Нужно разобрать коробку с новыми книгами.

– Мы тебя очень любим, – говорит мама. – Позвонишь нам завтра?

– Конечно.

Мы обмениваемся воздушными поцелуями и вешаем трубки. Радостное послевкусие от разговора с мамой и Кэти окутывает меня розовым облаком, и я с новыми силами берусь за коробку.

Оформить новые поступления довольно просто. Я нахожу заказ в ноутбуке Анджелы и помечаю его как полученный, затем раскладываю книги на две стопки: те, что пойдут на полки, и для индивидуальных клиентов. В последнем случае я распечатываю счет-фактуру и прикрепляю к книге резинкой, затем пишу фамилию заказчика – разумеется, не на самой книге, а на счете, фломастером, большими буквами.

Дело спорится. К семи часам, когда пора закрывать магазин, остается одна книга.

Роман «Первые пятнадцать жизней Гарри Августа». Заказан Себастьеном.

Я дрожащими руками пишу фамилию. Монтегю.

Как получилось, что я не узнала его фамилию раньше? Не додумалась спросить. Я была слишком погружена в свою драму и видела придуманных мною персонажей, а не реального человека. И вот смотрю на надпись. Монтегю. Монтегю. Монтегю.

Впервые я представила его в роли Ромео Монтекки в восьмом классе. Должно быть, совпадение. Многие девочки в детстве зацикливаются на Ромео и Джульетте, верно? И вообще, Монтегю – распространенная фамилия.

Просто я придумала воображаемого друга, чтобы он сыграл Ромео, и он выглядит точь-в-точь как Себастьен, и его фамилия похожа на Монтекки, и тогда, в порту, он коснулся своих губ в тот самый момент, когда я почувствовала вкус вина с медом на моих…

Мама утверждает, что на все есть причина. Я не совсем уверена, что именно пытается сказать мне вселенная, знаю одно: я держу в руках книгу, которую заказал Себастьен, и его адрес напечатан на счете-фактуре.

В игру вступает отважная новая Элен – я решаю лично доставить ему книгу.

Поездка длится целую вечность, потому что Себастьен живет в глуши, за городом, и это говорит о многом, поскольку Рыбная Гавань и без того довольно изолирована.

Стемнело, дорога петляет, пошел снег. Я никогда раньше не водила машину по снегу. Боже, помоги мне.

Спустя сорок пять минут после начала поездки я бросаю взгляд на карту в телефоне, чтобы убедиться в правильности выбранного пути. Навигатор подозрительно давно молчит. Экран карты застрял на местоположении пятнадцатиминутной давности. В центре экрана вращается радужное колесико, а полоски вверху указывают на полное отсутствие сигнала. Вот почему я так долго не слышала голосовых подсказок.

Фантастика. Приехали.

Хотя, если подумать, вряд ли я сильно отклонилась от цели. Развилок не было. Я перевожу взгляд с телефона на дорогу. Глазам требуется время, чтобы привыкнуть к тусклому свету фар. Внезапно впереди возникает неясная тень. Черт! Лось! На дорогу выскакивает гигантское животное – гора мускулов, меха и рогов.

Я с криком резко выкручиваю руль. Машину заносит, и я жму на тормоза, хотя знаю, что нельзя. Весь мир превращается в размытое белое пятно.

Машина врезается в сугроб. Подушка безопасности бьет в грудь и лицо.

– Чее-ерт, – стону я, когда подушка безопасности сдувается.

Ужасно больно. Ничего не соображая, я машинально пытаюсь засунуть подушку безопасности обратно в руль.

Когда включается мозг, я морщу нос. В салоне пахнет горелым; видимо, это связано со срабатыванием подушки безопасности.

Зрение тоже проясняется. Лось в лобовом стекле ревет и свирепо смотрит на меня.

Я нажимаю на клаксон.

– Иди отсюда!

По-моему, лось в ответ закатывает глаза. Он переходит дорогу и оставляет меня одну.

Ненавижу ездить по снегу.

Отдышавшись немного, я оцениваю ущерб. Если не считать столкновения с подушкой безопасности, я вроде бы не пострадала. Ни крови, ни сломанных костей, только немного побаливает левая лодыжка.

Мой следующий порыв – позвать на помощь. Телефон упал на пол, и приходится перелезть через рычаг переключения передач, чтобы добраться до него.

А-а, здесь же все равно нет сотовой связи!

Мне с трудом удается открыть дверцу, и, когда я хочу выйти, на колени падает лавина снега. Фары торчат вверх под углом в шестьдесят градусов, освещая деревья, а не дорогу. Из-под капота с шипением вырывается пар.

– Замечательно, – бормочу я.

Так и вижу заголовок: «Многообещающая молодая писательница замерзла насмерть в тундре на Аляске: кости дочиста обглоданы волками. Рыси осмеивают ее кончину».

– Соберись с духом, Янсен, – говорю я себе. – Ты достойна большего, чем смерть на глазах у глумящегося лося.

К сожалению, остаток пути предстоит идти пешком. Я надеялась, что судьба окажется ко мне благосклонней.

Валит густой снег. Тихо проклиная судьбу, я хватаю сумку и книгу и пускаюсь в дорогу. Прихрамывая.

Себастьен

Она врывается в дом вместе со снежным шквалом.

Вдруг раздается стук в дверь. В следующее мгновение я удивленно таращусь на ее лицо. И внезапно она оказывается в доме, в святилище, которое должно принадлежать только мне, но она каким-то образом сюда прорвалась. От ее близости у меня потеют ладони, учащается дыхание.

– Э-элен, – заикаюсь я.

Мы стоим у входной двери. Мою гостью, похоже, проглотил снегоочиститель, а потом выплюнул.

– Что ты здесь делаешь?

– Я… работала в книжном магазине. И пришел роман, который ты заказал. – Элен роется в сумке и достает «Первые пятнадцать жизней Гарри Августа». – Не ожидал?

Как будто это объясняет, что она делает в моем доме. В такой час. После происшествия на «Алакрити» я провел несколько дней в больнице с Колином, Адамом и их семьей и начисто забыл об Элен и проклятии.

Почувствовав мое беспокойство, она добавляет:

– Не волнуйся, я не собираюсь бросаться в твои объятья. Я понимаю, что ты от меня не в восторге. Просто решила привезти твою книгу – в благодарность за то, что вернул мою.

Невольно представляю, как она бросается в мои объятья, и пульс совсем зашкаливает. Этого не должно было случиться. Надо взять себя в руки.

Чтобы отвлечься, я хмуро смотрю на книгу. Переплет отсырел и помялся. Я терпеть не могу потрепанные книги. Даже те, что ношу в карманах пальто, стараюсь сохранить в отличном состоянии; так они лучше смотрятся на полке.

Наконец я замечаю, что Элен переносит свой вес на правую ногу. А на щеке синеет гематома.

Меня охватывает беспокойство.

– Ты ушиблась?

– Немного. Врезалась в сугроб.

– Что? Почему ты сразу не сказала?

Приглашаю ее в дом. А что мне остается? Выгнать раненую среди ночи? Она не сможет вернуться в город. Тут водятся медведи и волки, и мой дом – единственный в радиусе трех миль. До Рыбной Гавани час езды. В хорошую погоду. А сейчас, судя по всему, надвигается снежная буря.

Все будет хорошо, успокаиваю я себя. Я улечу с Аляски первым же утренним рейсом. У меня есть билет и план. Пиньерос будет отличным капитаном, адвокаты позаботятся о передаче моей половины собственности на «Алакрити» Адаму. Профессиональная бригада грузчиков соберет мои вещи и сдаст на хранение. Я могу оказать незваной гостье первую помощь, вызвать эвакуатор и отправить восвояси.

Я веду девушку в гостиную, смущаясь роскошной обстановки: открытые деревянные балки, вид на заснеженный пейзаж в панорамном окне, люстра из кованого железа в виде оленьих рогов. Мягкие кожаные диваны, фланелевые пледы и пылающий камин. Я построил такой дом не из тщеславия. Просто моя жизнь представляет собой бесконечное ожидание Джульетты, а потом я ее теряю. Уютный дом – маленькое утешение, которое я могу себе позволить.

И вот она здесь, в моем уединенном убежище, и я не знаю, как быть.

– Вау, – выдыхает Элен, осмотрев гостиную. – Прямо пятизвездочный отель в глянцевом журнале о путешествиях. Я и не знала, что краболовы так хорошо зарабатывают.

Не успев договорить, она прикрывает рот рукой.

– Ой. Невольно вслух. Извини.

– Все в порядке, – утешаю я гостью.

Ловцы крабов действительно неплохо зарабатывают, хотя и не настолько. Я не хочу вдаваться в подробности, откуда у меня деньги: придется либо лгать, либо объяснять, что накапливал богатство веками.

– Устраивайся. Я принесу аптечку.

Элен смотрит на меня так, словно я говорю на иностранном языке. Я быстро проверяю в уме – вроде бы говорил по-английски. Иногда я непроизвольно переключаюсь с одного языка на другой, особенно когда нужно описать вещь или явление, имеющие более удачное определение на другом языке. Например, снег в языках народов Севера. Или прилагательное, описывающее свойства лапши на мандаринском диалекте.

Нет, я точно говорил по-английски.

– Извини, не ожидала от тебя такого дружелюбия.

Элен так и стоит буквально на одной ноге, будто не верит, что я действительно позволю ей сесть. Что ж, сам виноват.

– Обычная вежливость. Не выгонять же человека, стоящего у тебя на пороге после аварии, – сердито заявляю я, потому что мне будет легче расстаться с Аляской, если эта девушка меня возненавидит.

Затем выбегаю из комнаты, чтобы не видеть неизбежного отвращения на ее лице.

Мне больно, что она меня ненавидит. Я отчаянно хочу ей помочь.

Нет. Подлатай ее, отправь обратно в город, и покончим с этим. Для ее же блага. И своего.

Сначала я иду в ванную за аптечкой и эластичным бинтом на случай, если вывихнута лодыжка. Потом направляюсь в кухню и ставлю кофе. Даже пытаясь как можно скорее избавиться от Элен, я не настолько жесток, чтобы не предложить ей чашку кофе после того, как она дохромала до меня по снегу.

Пока варится кофе, я звоню со стационарного телефона в единственную буксирную компанию в Рыбной Гавани. Мобильного у меня нет, да и сигнал здесь все равно отсутствует.

– Алло?

– Привет, Рон, это Себастьен Монтегю.

– Себастьен! Я всегда рад тебя слышать, но раз ты звонишь по этому номеру, значит, у тебя неприятности.

– Не у меня, у знакомой, – говорю я, открывая бар и доставая бутылку «Бейлис», чтобы плеснуть в кофе немного ликера: думаю, и Элен не откажется. – Она врезалась в сугроб поблизости от моего дома; нужно отбуксировать машину и отвезти в город ее саму. Тебе далековато, поэтому я с удовольствием оплачу поездку туда и обратно.

– Извини, чувак, хотел бы тебе помочь, – говорит Рон, – но разве ты не видел новости? Надвигается буря. Центр уже перекрыт, а дороги в вашем направлении закрываются прямо сейчас.

– Ты серьезно?

– Нет, я так шучу, – иронизирует Рон.

– Как скоро откроют дороги?

Может быть, я смогу отвезти Элен на своем грузовичке, а Рон позже вытащит ее машину из сугроба?

– Неизвестно, чувак, говорят, такого давно не было. Там, в глуши, тебя может занести снегом на два-три дня.

Размечтался выпроводить ее из дома, ага! И вылететь утренним рейсом из Анкориджа.

Я хватаю с полки бутылку водки и делаю большой глоток, хотя не люблю этот напиток. Но «Бейлиса» явно маловато будет.

Что же делать? Думай, думай, думай.

Ничего страшного, дом у меня большой. Устрою Элен в гостевой спальне, где есть собственная мини-кухня. Мы вообще не встретимся за эти несколько дней. А когда дороги откроют, я отвезу ее в город, а сам поеду в аэропорт и сяду на любой рейс, который унесет меня куда-нибудь подальше. Главное – чтобы она не успела ко мне привязаться. Если она будет меня презирать, возможно, проклятие останется в узде. И Элен выживет.

В ухо гудит голос Рона. Я совсем забыл, что все еще прижимаю трубку к уху.

– Я позвоню тебе, когда откроют дороги, ладно, чувак?

– Да, хорошо. Спасибо.

Я вешаю трубку и делаю еще глоток водки.

Когда кофе готов, я ставлю на поднос «Бейлис», кофейник и чашки и зажимаю под мышкой аптечку первой помощи. Элен устроилась на кожаном диване, укрывшись пледом и положив левую ногу на подлокотник. Она повесила куртку, шапку, перчатки, ботинки и носки сушиться на карниз перед камином и не слышит, как я подхожу. Я могу ее рассмотреть. Волосы каскадом падают на милое лицо с мягкими чертами. Отстраненное и задумчивое выражение: ее мысли витают где-то далеко. Нежный изгиб губ – так и хочется прикоснуться к ним своими.

Прекрати.

Я откашливаюсь, чтобы разрушить чары. Элен поднимает голову.

– Напитки, – говорю я, ставя поднос на кофейный столик.

С короткими предложениями меньше рискуешь ошибиться.

Она садится и морщится.

– Лодыжку потянула? – спрашиваю я.

– Похоже.

Вопреки здравому смыслу, я сажусь на кофейный столик напротив нее.

– Положи сюда ногу. Дай посмотрю.

Элен повинуется не сразу. Я определенно сбил ее с толку своими перепадами настроения.

Лучше бы ее оттолкнуть, но нельзя же отказать человеку в медицинской помощи.

Она кладет ногу не на кофейный столик, а мне на колено.

Я невольно отшатываюсь. Не потому, что не хочу к ней прикасаться, а потому что не должен.

Элен неправильно истолковывает мою реакцию.

– О боже, моя нога плохо пахнет?

Она немедленно убирает ногу.

– Ты прекрасно пахнешь, – хрипло говорю я, поднимаю ее ногу и возвращаю ступню себе на колено; однако стараюсь прикасаться только к джинсам, а не к голой коже. Так не считается. – Можешь пошевелить ступней?

Она пробует сделать вращательное движение и морщится.

– Больно.

– Где болит, кость или мышцы?

– Наверное, мышцы. Трудно сказать.

Я осторожно сжимаю ее лодыжку.

Как только кончики пальцев касаются ее ноги, меня обдает жаром. Я внезапно пьянею от ощущения солнечного света, хотя сейчас вечер.

Отпустить? Не могу. Не хочу.

Я убеждаю себя, что должен перевязать ей лодыжку. При растяжении нужна тугая повязка, а она не сможет обратиться к врачу, пока дороги не расчистят.

Ошеломленный ее близостью, я негнущимися пальцами накладываю тугую повязку. Сердце буквально выскакивает из груди.

Надо вновь установить дистанцию. Не только физическую, но и эмоциональную. Я опускаю ее ногу на кофейный столик и почти бегом направляюсь к креслу на другом конце гостиной.

– Спасибо за заботу, – говорит Элен.

– Это в моих интересах, – холодно произношу я. – Сама будешь себе прислуживать, раз уж застряла.

Она съеживается, однако быстро приходит в себя и спрашивает:

– Что ты имеешь в виду?

– О, забыл сказать. Эвакуатор не приедет, потому что дороги перекрыты из-за надвигающейся снежной бури. Ты здесь надолго.

Сейчас она нахмурится и выложит все, что обо мне думает. Вполне нормальная реакция.

Элен наливает себе в кофе изрядную порцию ликера и говорит:

– Отлично. Тогда у тебя есть время объяснить, почему со мной ты ведешь себя как засранец, а для всех остальных ты практически святой.

Оксфорд, Англия, 1839 год

Я Чарльз Монтегю, двадцать пять лет работаю натуралистом – путешествую по миру, собирая образцы растений и изучая животных. В отдаленных местах, конечно, попадаются и люди, но флора и фауна мне гораздо интереснее. Поэтому меня считают эксцентричным; как выразился председатель Королевского общества, я – «единственный человек в мировой истории, который предпочитает женщинам компанию цветочных пестиков».

Зато мою целеустремленность замечают не только коллеги из Королевского общества, но и королева Виктория.

Ее Величество присваивает мне звание рыцаря-командора и награждает орденом Бани за огромный вклад в развитие ботаники, я получаю титул сэра. Это исключительное достижение, которым горжусь даже я, хотя каких только занятий я не перепробовал за свои жизни.

Однако по прошествии лет я начинаю подумывать, что пора повесить шляпу исследователя. Мой друг и коллега-ученый Ричард Бэнкс, скрипя суставами, медленно усаживается в кожаное кресло перед камином – сказываются десятилетия, когда он ползал в кустах и траве, чтобы исследовать корневую систему растений, да и сырость моего дома в Оксфорде противопоказана старым костям. Он укрывает ноги пледом.

– Ты счастливчик, молодо выглядишь, – говорит Ричард, потягивая бренди. – Одному богу известно, как тебе удается столько работать и сохранять бодрость мужчины на две трети моложе тебя.

– Эликсир вечной жизни! – шучу я. – Разве я не говорил, что открыл его во время последней поездки в империю Цин? Именно за эликсир вечной жизни королева посвятила меня в рыцари.

Ричард улыбается.

– И ты молчал, эгоистичный мерзавец? Мне не помешала бы доза-другая твоего эликсира.

– О нет, дорогой друг, ты зашел слишком далеко, тебе не поможет.

– Тем лучше, полагаю, – смеется Ричард. – Я бы все равно не хотел жить вечно.

Я наливаю себе еще выпить.

– Правда? Даже ради того, чтобы открыть вид, который ранее считался мифом?

– Например, единорога?

– Почему бы и нет? Единорог, Ричард! Ты согласился бы жить вечно, если бы знал, что когда-нибудь войдешь в историю?

Ричард отпивает большой глоток из своего стакана и задумывается. Сделав еще два глотка, он качает головой.

– Нет, даже ради вечной славы. Представляешь, как сильно будут мучить меня мои суставы в пятьсот пятьдесят лет?

– Да уж, – смеюсь я.

– А вот в тебе, – замечает Ричард, поправляя плед на ногах, – еще не угас дух приключений. Ты действительно намерен оставить профессуру в Оксфорде ради скучной и праздной жизни в сельской местности?

– Неужели это так плохо?

– Ты преуспеваешь во многих вещах, Чарльз. Но безделье не входит в их число.

– Забавно, что ты об этом заговорил, – отвечаю я. – Вообще-то я подумываю о переезде за океан. В бывшие колонии.

– Согласен, увлекательно, – подается вперед Ричард. – Наблюдать, как укореняется молодая нация…

– Я предпочел бы реальную ботанику метафорической политике, – говорю я. – В частности, меня интересуют северо-восточные прибрежные леса.

– Прекрасно! Когда ты решил ехать? На следующий год?

– Вообще-то… я уже купил билет. Отплываю в следующем месяце.

Ричард чуть не роняет бокал. Допивает остатки коктейля и рассматривает свои распухшие костяшки.

– Что ж, Чарльз, желаю удачи. Я буду скучать по твоему обществу, однако, надеюсь, ты хоть в Америке найдешь наконец женщину, которая тебе по сердцу.

– Сомневаюсь, мой друг.

– Держу пари на единорога, что ты ошибаешься.

– На какого еще единорога?

– Проигравший должен будет послать победителю единорога. Ну, согласен?

– Я не из тех, кто отказывается от пари, – говорю я.

– Так и знал, – поднимает бокал Ричард. – Тогда выпьем за тебя и за твое новое приключение. За женщин и единорогов. Напиши мне, пожалуйста. Я буду жить твоей жизнью.

Год спустя я отправляю ему письмо с озера Чатаква в северной части штата Нью-Йорк. Из Нью-Йорка в Оксфорд. В конверт вложен маленький единорог, вырезанный из дерева.

Дорогой Ричард!

Мне трудно это признать, и все же ты был прав. Я всегда думал, что невосприимчив к очарованию женского пола, но женщины Соединенных Штатов Америки оказались особенными. Они пропитаны духом революции; дерзкая непоколебимость отличает их от жительниц Британии, которые слишком долго жили в относительной стабильности.

Итак, я без памяти влюблен в Мэг Смит. Она умная двадцативосьмилетняя школьная учительница. Ученики так любят Мэг, что ходят за ней повсюду, как цыплята за наседкой, даже после уроков. Наши дни наполнены детскими голосами и смехом, и это самый чудесный звук на свете. Я надеюсь вскоре создать настоящую семью.

Я отправился в Соединенные Штаты, чтобы открыть новые растения, а вместо этого открыл новую версию самого себя. Подобно тибетским буддистам, я словно перевоплотился, получил новый шанс. Мэг – мое спасение. Прости, что прибегаю к религиозным сравнениям, но я ей очень благодарен.

Однако хватит обо мне. Как твои дела, мой дорогой друг? Я надеюсь, что настойка корня гарпагофитума прямостоячего, которую я прислал тебе в прошлом месяце, помогла от болей в суставах. Пожалуйста, сообщи, когда найдешь минутку. Я скучаю по нашим беседам у камина.

Всегда твой, Чарльз

P.S. Этого единорога вырезал один из учеников Мэг. Считай, это твой выигрыш.

Вскоре после этого я получаю письмо от Ричарда. Оно гораздо короче, чем обычно, и написано сильно дрожащей рукой.

Дорогой Чарльз!

Я очень рад услышать о твоем счастье с Мэг. Меня всегда беспокоило, что ты чересчур глубоко погружаешься в мир флоры и фауны и слишком редко бываешь в приятной женской компании.

Здесь ужасно сыро – и почему в Англии столько дождей? Надеюсь, в Нью-Йорке больше солнца, чем у нас в Оксфорде. Спасибо за Harpagophytum procumbens. Он действительно принес большое облегчение моим ревматическим суставам.

Письмо на удивление короткое для человека, известного своим красноречием, однако месяц спустя приходит объяснение в виде телеграммы от его сестры, в которой сообщается, что Ричард мирно скончался во сне. Он некоторое время чувствовал себя неважно.

Я прижимаю телеграмму к груди. Мне никогда не удается надолго удержать тех, кого я люблю. Как по команде, на следующий день Мэг заболевает туберкулезом. Болезнь убивает ее быстро и мучительно. Меня немного утешает тот факт, что она прожила довольно счастливую жизнь, пока я не встал у нее на пути, чтобы все разрушить. Сомнительное утешение.

Элен

Адам сказал мне, что Себастьен не так крут, как кажется; и действительно, подойдя ближе, я начинаю замечать «трещины на фасаде». Себастьен словно надеется, что я упаду с очень высокого крутого обрыва – возможно, потому, что я продолжаю появляться в местах, которые он считает своей территорией: в его любимом баре, в книжном магазине, в порту. А теперь и вовсе в его доме.

При этом он совершает странные поступки, например оставил для меня книги в офисе и баюкает мою раненую лодыжку, как будто прикосновение к моей коже – бальзам для его разбитой души. С врагами так не обращаются. Себастьен непоследователен, и это заставляет меня задуматься: не притворна ли его враждебность? Тем более к незнакомому человеку.

Если только мы в самом деле не знакомы. Если он, как и я, не лелеет веру в невозможное. Может быть, это не многолетняя влюбленность в воображаемого друга, который внезапно появился в реальной жизни, а что-то другое, о чем Себастьен боится сказать вслух.

Когда я говорю: «Прекрасно. Тогда у тебя есть время объяснить, почему со мной ты ведешь себя как засранец, а для всех остальных ты практически святой», он облачается в доспехи. Мост поднят, ров полон змей, лучники наготове. И нет никакого способа прорваться через эту крепость.

– Я покажу твою комнату, – говорит Себастьен, вставая, и идет по коридору, не предлагая мне дальнейшей помощи. Он идет медленно, но я поспеваю за ним с трудом: наполовину прыгаю, наполовину ковыляю.

Дом огромен. Мы вновь попадаем в прихожую (учитывая размеры и мраморную отделку, она напоминает фойе), идем через библиотеку, затем через открытое пространство, похожее на музей, со скульптурами на пьедесталах и стеклянными витринами вдоль стен.

Миновав изящную лестницу из отполированного дерева, достойную обложки Architectural Digest, мы добираемся наконец до гостевых апартаментов на другой стороне дома.

– Полностью укомплектованная мини-кухня. – Себастьен обводит рукой небольшое помещение с плитой, микроволновкой, холодильником и круглым столом. – Спальня и ванная за этой дверью, постельное белье в шкафу. Пойду принесу тебе поесть.

– Вау! Ничего…

Поздно, он уже ушел.

Я вздыхаю и опускаюсь на матрас; моя лодыжка дрожит от облегчения. Гостевая комната оформлена в том же современном деревенском стиле, что и остальной дом, – много темного дерева, стеклянные и металлические акценты: бра для чтения по обе стороны изголовья, краны в ванной.

Себастьен возвращается через десять минут с кофе, молоком, хлебом, яйцами, сыром, ветчиной, макаронами и томатным соусом. Он ставит в морозилку два пластиковых контейнера.

– На несколько дней хватит.

Он прикрепляет к холодильнику стикер.

– Пароль от Wi-Fi; можешь пользоваться и стационарным телефоном.

На стене висит телефон с витым шнуром.

– Понятия не имела, что их еще делают, – бормочу я.

– Здесь нет сотовой связи.

– Но у тебя же есть мобильный?

Я не знаю, зачем спрашиваю – просто любопытно. Неужели передо мной последний человек в Америке, который пользуется только стационарным телефоном?

Себастьен наклоняет голову и смотрит на меня так, словно я сморозила глупость.

– Зачем, если здесь нет сигнала?

Я отвечаю ему таким же взглядом.

– А вдруг ты едешь по городу и возникает чрезвычайная ситуация или что-то в этом роде?

– Например, врезаюсь в сугроб?

Какой противный тип!..

– Рыбная Гавань – маленький городок, я и без мобильного решу любую чрезвычайную ситуацию. А если что-нибудь случится в море, на лодке есть рация.

Он разворачивается и идет к двери, как будто ему надоело общаться.

– Подожди, и все? Вот так просто меня здесь оставишь?

Я встаю с кровати и, прихрамывая, иду за ним.

Себастьен оборачивается, нахмурив брови, словно не понимая, что мне еще от него нужно.

– У тебя есть все необходимое. Когда дороги расчистят, я тебе сообщу. По дому, пожалуйста, не расхаживай. У меня есть ценные произведения искусства и другие предметы коллекционирования, и я не хочу, чтобы ты что-нибудь испортила.

– Значит, я должна сидеть тут взаперти? – фыркаю я. – Как в «Красавице и чудовище»?

– Если отсылка к детской сказке поможет твоему неразвитому уму понять мою просьбу, то да.

Я влепляю ему пощечину.

Себастьен изумленно смотрит на меня и трогает рукой щеку, а я инстинктивно отступаю на несколько шагов, внезапно осознав безрассудность своих действий. Я застряла у черта на куличках, в доме у человека, с которым едва знакома, и никто не в курсе, что я здесь.

Между тем Себастьен не поднимает руки и не говорит ни слова. Его широкие плечи сутулятся, как у атланта, несущего на плечах бремя всего мира.

– Я пошел, – шепчет он и исчезает.

Несмотря на грубость хозяина дома, я в который раз чувствую себя виноватой: он постоянно убегает при моем появлении, и я должна выяснить почему.

Элен

Я плохо спала всю ночь, ворочалась с боку на бок, вспоминая выражение лица Себастьена после пощечины. Тоже хороша: без предупреждения заявилась к нему домой, причем он меня принял, несмотря на то что между нами пробежала черная кошка.

В половине седьмого я сдаюсь и оставляю попытки заснуть. На улице по-прежнему кромешная тьма, и так будет еще несколько часов; включаю бра над кроватью и, кусая губы, лежу в постели, рассматривая деревянные балки на потолке.

Несомненно, Себастьен наглый и грубый. Он нисколько не похож на мою воображаемую родственную душу, и, судя по всему, пришло время расстаться с этой мечтой. Живя с Мерриком, я так хотела верить в придуманную историю идеального брака, что намеренно приукрашивала его поступки. Только сейчас я по-настоящему осознаю, что мужчина, которому принадлежит этот дом, – не придуманный мной персонаж, а живой человек со своими недостатками и жизненной историей. Наверное, зря я сюда приехала.

И все же я встретила человека, который выглядит точь-в-точь как тот, кого я нарисовала в воображении, и это заслуживает расследования, тем более что я все равно застряла на несколько дней в его доме.

Конечно, прежняя Элен не стала бы ничего предпринимать. А я начинаю действовать. Я должна докопаться до сути.

Может, он тоже откроется, если я ему все расскажу? Чем черт не шутит: вдруг он знает тайну, которая предоставит возможность собрать воедино все мои истории? Разумеется, это маловероятно – как, впрочем, и придуманный мальчик, которого я заставила играть Ромео в школьном спектакле. Я написала о нем кучу рассказов – и столкнулась с ним, настоящим, в крошечной рыбацкой деревушке, куда приехала за творческим вдохновением.

Кто знает, не найдется ли у всей этой ситуации логического объяснения. В крайнем случае мы посмеемся над собой и перестанем скрытничать.

Или Себастьен уж точно решит, что я сумасшедшая, и тогда я не буду выходить из комнаты для гостей, пока не расчистят дороги, после чего оставлю его в покое навсегда.

Я скатываюсь с кровати прямо на больную лодыжку. Однако через несколько секунд боль проходит, и я натягиваю вчерашний свитер и джинсы, поскольку у меня нет сменной одежды. Они не первой свежести после ночного приключения в снегу, но ничего не поделаешь. Надев папины часы, я придаю своему наряду необходимый лоск.

Проходя через кухоньку, на секунду останавливаюсь. Себастьен принес коробку хрустиков с корицей, это мои любимые хлопья, меня так и подмывает съесть мисочку (а лучше две), чтобы укрепить свой дух, прежде чем я начну раскрывать ему свои невероятные секреты.

Нет. Нервы на пределе, лучше скорее покончить с этим разговором. Если он пройдет неудачно, меня на несколько дней запрут в гостевом крыле, и мы с хрустиками сможем вдоволь насладиться обществом друг друга.

Коридор вымощен серым камнем, а пол, похоже, с подогревом. Интересно, откуда у Себастьена средства на такую роскошь? И вообще зачем ему одному такой огромный дом? Большая семья, которая приезжает в гости? Часто развлекается?

Запах жареного бекона заставляет меня ускорить шаг, хотя нога все еще болит, а тело ноет.

После экскурсии по дому я уже не удивляюсь великолепию кухни: нержавеющая сталь, как в высококлассном ресторане, столешницы из черного мрамора с золотыми прожилками, медные кастрюли и сковородки, свисающие с блестящих рейлингов под потолком.

– Доброе утро! – бойко здороваюсь я, потому что запах бекона всегда поднимает мне настроение.

Себастьен стоит ко мне спиной, но я слышу тяжелый вздох, напоминающий о многострадальном Реджинальде в арендованном коттедже.

– Я полагал, что у тебя в кухне есть все необходимое, – не оборачиваясь, говорит Себастьен.

О боже! Я опять пристаю к нему, как назойливая муха. Не желаю оставить его в покое, хотя он ясно дал понять, что хочет держаться от меня подальше.

– У меня на кухне нет бекона, – беззаботно смеюсь я.

– Ну да, конечно, – бормочет он, и это звучит не раздраженно, а скорее как признание оплошности.

– Я не хотела тебя упрекать, наоборот, спасибо за гостеприимство. Для человека, который не ожидал появления гостя в разгар снежного шторма, ты сделал невероятно много.

Я выглядываю в кухонное окно. Небо освещает лишь слабый лунный свет – обычное явление для зимнего утра на Аляске, буря явно продолжается. Метет снежная метель, ветви сосен гнутся на ветру. Изоляция и звукоизоляция в доме Себастьена превосходны – вообще не чувствуется, какая погода снаружи.

Себастьен печально усмехается.

– Стараешься во всем находить что-то хорошее?

Он выкладывает готовый бекон на тарелку, застеленную бумажными полотенцами, чтобы стек лишний жир, поворачивается и ставит тарелку на кухонный остров между нами.

– Да. Я закоренелая оптимистка.

Беру кусочек бекона – и тут же роняю.

– Ой, горячий!

На этот раз Себастьен смеется по-настоящему.

– Показательный пример. Такая оптимистка, что надеешься не обжечься беконом со сковородки.

Вот. Это Себастьен, которого я знаю. Задорный, насмешливый, с мимическими морщинками, потому что все время улыбается. Я перегибаюсь через кухонную стойку, как будто меня притягивает к нему магнитом.

И вдруг понимаю, что не хочу пока ничего ему рассказывать. Хорошо бы растянуть это мгновение, чтобы Себастьен остался таким, каким я его знаю.

Только как? Я тереблю браслет папиных часов, и тут меня осеняет. Френч-тосты с пеканом. Это блюдо папа изобрел специально для меня и готовил целую гору вкуснятины перед каждым спектаклем. Собственно, больше ничего я приготовить не способна.

– Давай я приготовлю завтрак, – предлагаю я.

Себастьен вопросительно хмурится.

– Я хотела бы поблагодарить тебя за вчерашнее, – объясняю я.

Он хмурится еще сильнее. Я понимаю. Вчера он вел себя не лучшим образом. Тем не менее перевязал мне ногу. И принес кофе с ликером. Как он догадался, что я люблю ирландский кофе?

Наверняка он тоже любитель френч-тостов. Во всяком случае, их любит мой воображаемый Себастьен – видимо, потому, что появился на свет одновременно с пьесой и папиными ужинами.

Если я завоюю расположение Себастьена, то он снисходительнее отнесется к моему признанию, что был героем всех моих историй с незапамятных времен.

Я решаюсь: смело обхожу кухонный остров и становлюсь рядом с ним к плите. Прежняя Элен никогда бы так не поступила. Теперь я другая, храбрая и отважная.

– Садись и отдыхай. Я приготовлю свое фирменное блюдо – френч-тосты с орехами пекан.

Его глаза удивленно расширяются.

– Я действительно люблю френч-тосты.

При мысли о том, что вкусы настоящего и воображаемого Себастьена совпадают, у меня екает сердце. Впрочем, он тут же добавляет:

– Хотел бы я знать, кто их не любит.

Тем не менее он уступает мне место у плиты и садится на барный табурет с другой стороны кухонного острова. Берет с тарелки кусочек бекона.

Я сжимаю губы, чтобы скрыть улыбку, и приступаю к работе. Найти все необходимое не составляет труда; такое впечатление, будто я давно знаю эту кухню и что в ней где находится. Кухонные принадлежности лежат в выдвижном ящике слева от плиты. Коричневый сахар, кукурузный сироп и орехи пекан – на верхней полке в кладовой, а кленовый сироп – в холодильнике за молоком, между булкой хлеба и яйцами.

Однако сам процесс приготовления проходит… не совсем гладко. Когда я разбиваю яйца, в миску попадают кусочки скорлупы, и приходится их вытаскивать. Вытащив скорлупу, я плюхаю в яичную смесь молоко. Не помню, сколько класть корицы… Почему я никогда не запоминаю рецепты?

Обычно я покупаю готовые блюда или заказываю доставку. Знаете, бывают люди, у которых не растут цветы; у меня то же самое со стряпней. И все же надо верить в себя. Раньше я успешно готовила френч-тосты, и сомнение на лице Себастьена побуждает меня не отступать. Думаю, чем больше корицы, тем лучше. Добавляем. У меня все получится. Папа всегда говорил, что френч-тосты – не квантовая физика.

Украдкой бросаю взгляд на Себастьена: заметил ли он мои колебания с корицей? Непонятно. Его лицо хранит непроницаемое выражение.

Я отправляю нарезанный хлеб в форму для запекания и поливаю его смесью, чтобы пропитался.

– Теперь я приготовлю ореховый соус.

Губы Себастьена на секунду изгибаются, затем он вновь принимает невозмутимый вид. Подозреваю, что он раскусил меня и мою полную неспособность готовить. И зачем я решилась встать к плите?

Потому что я смелая. И чуточку безрассудная. Или крайне безрассудная.

Ладно, деваться некуда, надо приготовить умопомрачительно вкусный завтрак, и он поймет свою ошибку.

Зная, что за мной наблюдают, я волнуюсь больше обычного. Я бросаю в сотейник кусок масла, который моментально темнеет и начинает дымиться – видимо, перестаралась с мощностью.

– Эй, у тебя масло горит, – указывает Себастьен.

– Не волнуйся, разберусь! Ешь свой бекон. – Улыбаюсь я и неторопливо поворачиваюсь к плите.

Пресвятая богородица, оно сгорело! Можно, конечно, винить незнакомую плиту, которая нагрелась слишком быстро, но я прекрасно понимаю, что дело не в ней. Я и без того ужасный шеф-повар, а тут еще приходится играть на публику. Я шарю взглядом: где включается вытяжка?

– Вон тот диск с правой стороны на панели, – подсказывает Себастьен, хотя его никто не спрашивает.

Похоже, он не сердится, мои злоключения его забавляют.

Я включаю вытяжку и начинаю сначала. На этот раз я не отвожу взгляда, пока масло не растопится, после чего добавляю коричневый сахар, кукурузный и кленовый сироп и орехи. Как и в случае с корицей, я не помню пропорций и насыпаю ингредиенты на глазок. В результате получается какая-то липкая замазка. Одна надежда, что на вкус это лучше, чем на вид.

– Там у тебя все в порядке? – спрашивает с другой стороны стола Себастьен.

– Да, все прекрасно! – вру я.

Суровая правда заключается в том, что, возможно, нам придется завтракать одним беконом.

Я поджариваю разваливающийся хлеб, пропитанный молочно-яичной смесью.

Нет, я не повар. Я ходячая катастрофа с поварской лопаткой в руке.

Наконец я выкладываю на тарелку тост и ложкой намазываю на него ореховую замазку, похожую на коричневую слизь. Не слишком эстетичный завтрак. Надеюсь, что все-таки вкусный. Разве сахар, сироп и орехи пекан могут быть невкусными?

Тем не менее я прикрываю тарелку своим телом и спрашиваю у Себастьена:

– Взбитые сливки?

Отличная идея, которая поможет скрыть уродство французских тостов.

Он улыбается, забыв, что я нежеланная гостья в его доме.

– Да, пожалуйста. Я обычно пользуюсь готовыми Cool Whip.

Я чуть не взвизгиваю от восторга. Папа всегда использовал эту марку.

«Не исключено совпадение, – напоминаю я себе. – У меня нет монополии на Cool Whip».

Плюхаю их на тост Себастьена и двигаю к нему тарелку.

Вонзив вилку в мой катастрофический эксперимент, он откусывает первый кусочек, улыбается и говорит:

– Точно как я помню.

И замирает.

– Что ты сказал? – прищуриваюсь я.

– Э-э, ничего.

– Нет, я слышала. Ты сказал: «Точно как я помню». Что ты имел в виду?

Себастьен с громким стуком кладет на стол вилку.

– Ни за что не стал бы с тобой завтракать, если бы знал, что ты устроишь мне допрос. Я просто имел в виду, что французские тосты на вкус такие, какими я их себе представляю, ясно?

Почему он опять врет? Нет, теперь я не собираюсь отступать.

– Тебе это покажется невероятным, – говорю я, – но в «Ледяной выдре» я тебя узнала.

Он хочет возразить. Я поднимаю руку: молчи.

– Выслушай меня, пожалуйста. Я узнала тебя не по личной встрече… Ты в моем воображении.

На слух это звучит еще более абсурдно, чем в голове. Ладно, я уже начала, значит, надо продолжать.

– Когда я училась в восьмом классе, я завела себе придуманного друга и с ним выросла. Присутствие в моей жизни этого мальчика, а затем и мужчины, помогало мне справляться с реальностью, порой невыносимой.

На секунду лицо Себастьена меняется, потом он вновь плотно сжимает губы… Или мне почудилось? Так или иначе, я не понимаю, хорошо это или плохо, а потому продолжаю:

– За эти годы я написала кучу коротких рассказов, и их главным героем всегда был один и тот же парень. Часовщик в Швейцарии. Трансильванский граф, которого принимали за вампира. Он ходил под парусом на португальских каравеллах, возглавлял экспедиции через Сахару и танцевал на набережной в Шанхае в «ревущие двадцатые». Ты не поверишь… этот воображаемый друг – ты. По крайней мере внешне. Извини, если мое поведение тебя удивляло, я и сама ничего не понимаю. Как может человек, которого я выдумала, существовать на самом деле? И каковы были шансы, что наши пути пересекутся? Я не могу отделаться от мысли, что это неспроста.

Себастьен вновь вздрагивает, и на этот раз ошибки быть не может: его словно ударило током. Я не удивилась бы, если бы он упал лицом в свои взбитые сливки.

– О боже, прости… Я опять перешла границы и пристаю к тебе? Сначала ни с того ни с сего напала на тебя в «Ледяной выдре», затем в книжном магазине, затем в порту. Теперь я появилась у тебя на пороге как раз в тот момент, когда началась трехдневная метель, и заставила меня приютить… Клянусь, я не нарочно! Безумие какое-то!

Я вот-вот расплачусь или, по крайней мере, брошусь в метель, чтобы умереть от унижения в одиночестве.

Себастьен тянется через стол, берет меня за руку и тихо произносит:

– Не волнуйся, все будет хорошо.

Между его бровями появляется точно такая морщинка, как у моего воображаемого Себастьена всякий раз, когда он мне уступает – белый флаг капитуляции, поднятый по доброте душевной.

– Ты думаешь, что я сумасшедшая, – дрожащим голосом шепчу я.

Он качает головой и смотрит на меня синими глазами, полными раскаяния, а не жалости.

– Ничего подобного, – говорит он с мягкостью человека, который однажды уговорил испуганного детеныша белого медведя пойти с ним на лодку, в безопасное место. – Если уж на то пошло, скорее можно подумать, что сумасшедший – я.

Я тру глаза и смахиваю не успевшие пролиться слезы.

– Почему?

Себастьен соскальзывает с табурета и, не выпуская моей руки, обходит кухонный остров.

– Пойдем со мной. Тебе будет интересно.

Себастьен

За все время я только однажды сказал Джульетте, кто она, – в ее второй жизни, и это не привело ни к чему хорошему.

Правда, Элен откуда-то знает о нашем прошлом, хотя и не сознает, что это не просто ее фантазии. Если не сказать ей правду, она будет уверена, что я ее отталкиваю. Она очень искренняя. Я вижу, как ей хочется, чтобы наша связь была настоящей, – не меньше, чем мне.

С одной стороны, меня обуревает желание рассказать ей нашу историю, только я боюсь, что это приведет к катастрофе. Хотя надеюсь, что моя откровенность заставит ее спасаться бегством. Узнав, чем может закончиться наша любовь, она испугается, выбросит из головы свои рассказы и проживет нормальную жизнь, не омраченную никаким проклятием. Даже если я, отпустив ее, вырву еще кусочек моего сердца.

С другой стороны, я боюсь, что она решит остаться, даже если я расскажу ей нашу историю. Что я не могу спорить с судьбой, что Эйвери Дрейк стала счастливым исключением, а нам больше не избежать проклятия.

Я понимаю, что должен болеть за спасение Элен, но, если положить руку на сердце, хочу совсем другого: чтобы мы принадлежали друг другу, несмотря ни на что.

Как должно. Ромео и Джульетта.

Элен

Себастьен ведет меня вверх по лестнице из стекла и толстых полированных досок, словно парящих в воздухе. Рядом с лестницей – окно во всю стену на два этажа, которое создает впечатление, что лес находится не снаружи дома, а внутри. Когда мы поднимаемся выше, у меня возникает отчетливое ощущение, что я парю среди сосен. Единственная разница в том, что я не чувствую гнева снежной бури по ту сторону оконного стекла.

На втором этаже мой желудок начинает выражать кое-какие опасения, и не только потому, что я не накормила его завтраком. В коридоре темно, единственный свет исходит от тусклых бра на стене, которые мерцают, как угасающие свечи.

Осторожная старая Элен вновь поднимает голову. Не логово ли это серийного убийцы?

Вчера вечером я написала маме и Кэти, сообщила, где я… И что они сделают из Лос-Анджелеса? Ничего. Я здесь одна.

Себастьен тем временем открывает и придерживает для меня самую обычную дверь. Должна признать, галантность мне льстит. Многие современные женщины сочли бы такой жест антифеминистским, но поскольку меня недостаточно уважали в прошлых отношениях, мне ужасно приятно.

– Это… твоя спальня? – вновь насторожившись, интересуюсь я.

Нет, на логово серийного убийцы не похоже. Светло-серые стены, высокая кровать с явно дорогим деревянным изголовьем, накрахмаленные белоснежные простыни и кожаная скамья в изножье. По бокам стоят две прикроватные тумбочки. Видно, что используется только одна, на ней маленький механический будильник и телефон, а другая девственно пуста.

Себастьен стоит поодаль, чтобы не мешать мне осматривать комнату, и оставляет путь к двери свободным: если что, я могу убежать. Приятно, что он старается не смущать меня.

Стены украшены фотографиями дикой природы в рамках. Однако среди них нет стандартных снимков крадущихся львов и бегущих антилоп. Фотограф запечатлел особенные моменты. На одном фото изображена пара горилл в джунглях, дремлющих, прислонившись головами. На другом – тюлениха-мать с детенышами на льду, семья на фоне северного сияния. И самая поразительная фотография – воющий волк, который прикрывает лапами тело своего мертвого соплеменника.

– Невероятные снимки, – выдыхаю я. – Кто их сделал?

– Женщина, которую я любил, – отвечает после долгой паузы Себастьен. – Ее звали Эйвери.

Я чувствую укол ревности. Глупо, конечно, – он не может быть моей собственностью просто потому, что я его намечтала.

Моя реакция не остается незамеченной, потому что он добавляет:

– Это было как будто в другой жизни… Пойдем.

С этими словами Себастьен заходит в гардеробную размером с мою спальню в коттедже. Отодвигает в сторону плечики с темными джинсами – все аккуратно выглажены и висят, как в дорогом магазине, – и моему взору предстает секретная дверь: металлическая (видимо, огнеупорная), с панелью безопасности над ручкой.

Он начинает вводить код.

На меня вновь накатывает страх бесславной смерти в логове серийного убийцы.

– К-куда ты меня ведешь?

– Сейчас увидишь.

Сердце уходит в пятки, и я отступаю назад.

– Что-то мне не хочется туда идти…

Он вздыхает – в который раз за сегодня. Неужели я настолько невыносима?

Я вспыхиваю как спичка.

– С какой стати я должна доверять человеку, который решил отвести меня в запирающуюся на кодовый замок комнату с бронированной дверью, спрятанной в шкафу?

Выражение лица Себастьена смягчается.

– Код на двери – десятое июля, – говорит он. – Дата бала у Капулетти.

У меня отвисает челюсть. Я помню все подробности «Ромео и Джульетты», потому что они тесно сплетены с воспоминаниями о папе. Родители Джульетты устроили бал за две с лишним недели до ее дня рождения (и моего) – тридцать первое июля, накануне Праздника урожая. Значит, бал Капулетти состоялся в районе десятого июля.

Правда, это не объясняет, почему Себастьен использует дату в качестве кода.

Я забываю, что он может оказаться убийцей, и начинаю выдвигать теории одна нелепее другой: Джульетта была его детской литературной пассией (эквивалент увлечения знаменитостью для ботаников). Или мы с ним – родственные души, которых свела общая любовь к Шекспиру. Или, поскольку я придумала Себастьена, когда играла в «Ромео и Джульетте», именно так он появился на свет – полностью сформировавшийся на основе этой трагедии.

Тем временем настоящий Себастьен вводит в систему безопасности десятое июля по европейскому образцу: день предшествует месяцу: 10.07.

Замок со щелчком открывается.

– Видишь? Теперь ты знаешь, как попасть в комнату. А чтобы выйти, код не нужен: изнутри дверь открывается как обычно. Ну, полегчало?

Я киваю.

– Только перед тем, как войти, вдохни поглубже.

– Зачем? Что там?

– Просто сделай глубокий вдох. Пожалуйста.

– Ладно.

Я выполняю требование, глядя ему в глаза; пусть видит, что я слушаюсь.

Он тоже делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Затем поворачивает ручку и толкает тяжелую дверь. Я делаю шаг вперед. Вспыхивает свет. Это картинная галерея, и на всех полотнах изображены герои и сцены из моих зарисовок.

Элен

– Ч-что это?

Я поворачиваюсь, переводя взгляд с картины на картину.

Самая ближняя – портрет девочки-подростка в точно таком костюме, как я надевала на роль Джульетты: длинное желтое платье с широкими рукавами, отороченными лентами, капюшон в виде шляпки на голове и шелковые тапочки. Как такое возможно? Костюм шила мама, и, насколько я знаю, она не проводила никаких исторических исследований, просто нашла картинку в Интернете и скопировала.

На другой стене висит портрет загорелой женщины с пронзительными серыми глазами и ястребиным носом, едущей верхом на верблюде по пустыне. В чертах лица, прямой посадке и яркой повязке на голове я узнаю свою героиню Мэри Джо Феникс, бесстрашную исследовательницу, которая вместе с мужем Ноланом пересекла Сахару на спине верблюда в поисках мифической Страны золота. Она была мечтательницей, а практичный предприниматель Нолан сделал ее мечту явью. Бронзовая табличка на раме датирует эту сцену тысяча семьсот одиннадцатым годом, как и в моем рассказе.

На третьей картине изображена ладно скроенная официантка. У нее за спиной – часы с кукушкой, показывающие ровно полдень. На табличке написано: 1561 год.

– Клара в Швейцарии, – задыхаясь от волнения, шепчу я.

А вот прелестная белокурая Амели Лоран прогуливается под зонтиком в садах Версаля – восемнадцатый век. А вот танцует в шанхайском ночном клубе модная эмансипе, похожая на мою героиню Китри Вагнер – в 1920 году.

О боже! Мой желудок трепыхается, как рыба, выброшенная на берег.

– Не может быть…

Я узнаю не все картины, однако замечаю еще несколько, связанных с моими рассказами. Вот еще одна, изображающая скачки; согласно табличке, это Нью-Йорк, 1839 год. Женщины демонстрируют платья с завышенной талией и держат в руках изящные зонтики, мужчины в жилетах, брюках и цилиндрах. На правой стороне картины одна пара обращена лицом к зрителям, а не к лошадям.

Мужчина – вылитый Себастьен, только из тех времен.

– Я тоже знаю эту сцену.

У меня подкашиваются колени, и я сажусь на кожаную скамью посреди галереи.

– Ты это помнишь? – удивленно спрашивает Себастьен.

– Что ты имеешь в виду?

Меня охватывает паника. Я придумала зарисовку о бегах в первый год учебы в магистратуре, когда снимала комнату возле конюшен Северо-Западного университета. Я вспоминаю необычную шляпу, которую придумала для своей героини, – синие перья, лавандовые розы. Такую же, как на этой картине.

– Еще одна из моих историй, – дрожащим голосом произношу я. – Но их никто не читал, кроме моей мамы и сестры. Откуда взялись эти картины? И ты?

У меня начинают сдавать нервы.

Себастьен садится на соседнюю скамейку.

– Ты знаешь историю Ромео и Джульетты?

– Конечно.

Мы уже выяснили у запертой двери: я знаю, что означает десятое июля.

– Чем закончилась их история?

Менторский тон Себастьена действует на нервы.

– Мы что, на уроке литературы? – огрызаюсь я. – Джульетта выпивает снотворное зелье. Услышав новость о ее смерти, Ромео покупает яд и выпивает его в склепе Капулетти, чтобы умереть рядом с любимой. Она просыпается и, увидев мертвого Ромео, закалывает себя его кинжалом. Какое это имеет отношение к делу?

– Помнишь, ты сказала, что знаешь меня?

– Пожалуйста, хватит вопросов! Мне сейчас не до сократовских методов. Просто объясни, что все это значит, иначе я сойду с ума.

– Ладно.

Он встает, снимает со стены картину в позолоченной раме и ставит на мою скамью. На полотне запечатлена третья сцена пятого акта – Джульетта, спящая в гробнице Капулетти. На ней белое платье, почти неотличимое от того, что я надевала для этой сцены в школьном спектакле. Я никогда раньше не видела этой картины. Желудок сжимается, как будто я лечу вниз на американских горках.

– Ты думаешь, что я и все твои приключения – просто фантазии, – говорит Себастьен. – А на самом деле ты вспоминала прошлые жизни. В местах, о которых ты упоминала за завтраком и которые изображены на этих картинах, мы с тобой бывали вместе.

– Невозможно, – шепчу я, хотя где-то в туманных уголках моего сознания начинает брезжить свет.

– Вся эта история восходит к Ромео и Джульетте и заканчивается не совсем так, как ты думаешь, – продолжает Себастьен. – Шекспир ошибся. Я знаю, потому что был там, я Ромео.

Верона, 1376

Я бросаюсь вниз по ступеням мавзолея Капулетти. Меня сослали с глаз долой в Мантую, однако, получив письмо от брата Лоренцо, я нарушил условия и поспешил под покровом безлунной ночи назад в Верону. В письме добрый монах рассказал, что отец Джульетты, не подозревая о нашем тайном венчании, обручил ее с графом Парисом. Чтобы сорвать свадьбу, Джульетта приняла эликсир, от которого впала в летаргический сон.

Капулетти оплакали ее и похоронили в семейном склепе. Далее брат Лоренцо сообщал, что сегодня вечером Джульетта проснется. Я должен быть рядом и держать ее за руки, когда она откроет глаза. После чего мы убежим, чтобы начать новую жизнь.

Увидев ее, я замираю на ступенях.

Джульетта лежит на беломраморной плите, руки сложены на платье из белого шелка и кружев, волосы уложены мягкими волнами вокруг ангельского лица. Она прекрасна, моя фарфоровая Психея. Я знаю: любимая всего лишь спит, но она так неподвижна, будто вправду ушла.

Тут я замечаю насмешливый изгиб ее губ, легкую улыбку, словно она совершила последнее озорство, о котором никто больше не знает. И меня разбирает смех. Впрочем, действие зелья вот-вот закончится. Я сбегаю вниз по ступенькам.

Я сижу в склепе уже несколько часов. Принесенный мной факел сгорел, пришлось зажечь новый. Я все больше волнуюсь и начинаю мерить шагами пространство вокруг мраморной плиты. Что, если добрый монах неправильно рассчитал дозу?

«Нет, – убеждаю я себя, – он просто ошибся со временем пробуждения. Он полагал, что Джульетта проснется через сорок два часа, а прошло сорок пять».

Терпение никогда не было моей сильной стороной. С трудом заставляю себя сесть и ждать дальше.

За спиной раздается шум. Я вскакиваю, мои губы расплываются в улыбке – сейчас я обниму и поцелую мою возлюбленную.

Нет, она неподвижна, а на лестнице раздаются шаги.

Кто мог прийти к могиле Джульетты?

Я прячусь за мраморной плитой, на которой лежит тело двоюродного брата Джульетты, Тибальта. Его убил я. Я не хотел убивать, однако ненависть между семействами Монтекки и Капулетти выплеснулась наружу, и Тибальт убил моего лучшего друга Меркуцио…

Мои размышления прерывает голос графа Париса. Он, должно быть, пришел почтить память девушки, которую считал своей невестой.

– Сладкий цветок! – восклицает он. – Цветами я устилаю твое брачное ложе…

Мне невыносима мысль о том, как Парис прикасается к лицу Джульетты, и я выскакиваю из-за места упокоения Тибальта.

– Отойди от нее!

Парис вытаскивает из ножен меч.

– Ты пришел осквернить гробницу Капулетти?

– Нет, я…

– Я задерживаю тебя как преступника и арестовываю от имени граждан Вероны!

Парис бросается на меня с мечом.

Я выхватываю свой. Сверкающая в свете факелов сталь ударяет о сталь.

Он вновь наносит удар и едва не пронзает меня клинком.

– Прекрати, Парис, мы позорим Джульетту дракой на ее могиле! – кричу я, когда наши мечи вновь встречаются.

– Нет, я чту ее память! Она не хотела бы видеть у себя на могиле Монтекки!

Острие его клинка рассекает мне бровь над левым глазом. Я вскрикиваю и хватаюсь свободной рукой за лицо. Кровь застилает глаза. Меч, выбитый из моей руки, со звоном падает на каменный пол.

– Врешь, не возьмешь!

Я бросаюсь на обидчика и выбиваю из его руки факел. Мавзолей окутывает тьма, мы падаем и откатываемся в разные стороны.

Я нащупываю на поясе кинжал. Я ничего не вижу из-за крови и темноты, но знаю, что Парис где-то рядом.

– По правде говоря, – заявляет он, – Верона скажет мне спасибо, если я сейчас покончу с тобой.

Меня бесит его снисходительный тон. Зато теперь я понимаю: он рядом с плитой, на которой лежит Джульетта.

Я бросаюсь на врага и вонзаю кинжал так глубоко, что рукоятка врезается в плоть. Когда я выдергиваю клинок, Парис издает хриплый вздох, затем я слышу шелест шелкового платья Джульетты. Взбешенный тем, что негодяй пытается спрятаться за священным телом моей возлюбленной, я вновь бросаюсь вперед и пронзаю его кинжалом. Однако вместо голоса графа слышу вскрик Джульетты.

Открывается тяжелая дверь, и мавзолей заливает светом.

– Ромео! – разносится по склепу голос брата Лоренцо.

На каменном полу истекает кровью Парис.

А Джульетта сидит на своем ложе и смотрит широко раскрытыми глазами на темно-красные пятна, распускающиеся, словно цветы смерти, на белом кружеве платья. В центре кровавого месива – мой кинжал. Должно быть, она проснулась во время моей схватки с Парисом, и второй удар пришелся в нее.

– Ромео? – шепчет она, встретив на мгновение мой растерянный взгляд. Затем падает и испускает последний вздох.

– Нет! Что я наделал?!

Я бросаюсь к Джульетте, пытаясь остановить поток крови, как будто мои объятия могут вернуть ее к жизни. Она не двигается.

Увидев меня, бездыханную Джульетту и поверженного Париса, брат Лоренцо останавливается как вкопанный.

– Во имя неба, что здесь произошло? – шепчет монах.

Мне нечего ответить. Я только глажу Джульетту по щеке, и мои слезы капают ей на лицо.

Смерть любимой – моя вина, моих рук дело. Если бы я не убил Тибальта, не торопил Джульетту выйти за меня замуж, не пытался трусливо скрывать нашу любовь от родных…

Сейчас все это не важно. Джульетта истекает кровью: она уже не бледная, а серая. В мире, где правят ненависть и злоба, она была единственным лучом света. Как мне жить без нее?

Я выдергиваю кинжал из ее груди и прижимаю к своей, чтобы пронзить сердце.

– Стой! – хватает меня за руку брат Лоренцо. – И без того уже пролито много крови.

– Зачем мне жить, если Джульетта умерла?

– Это не выход.

Он выкручивает мне запястье, пока я не роняю нож.

– Ты будешь жить, Ромео.

– Но как? – срывается с моих губ отчаянный крик. Меня оставляют последние силы.

– Ты найдешь способ, – говорит брат Лоренцо, – как и все живущие. А сейчас беги. Шум твоей дуэли с Парисом поднял ночную стражу, сюда уже спешат и Монтекки, и Капулетти. Уходи как можно дальше от Вероны, Ромео, смени имя и никогда не возвращайся.

Я охвачен горем и хочу лишь одного: умереть. И все же какая-то эгоистичная частичка моего существа цепляется за предложение монаха, потому что хочет жить.

Чувство вины мельничным жерновом оттягивает шею. Вдалеке слышны крики и стук лошадиных копыт.

– Тебе пора, – мягко напоминает духовник.

– А Джульетта…

– Теперь по-настоящему мертва.

Я с плачем падаю на тело возлюбленной, целую ее на прощание.

– Джульетта, милая, прости меня… За наш злополучный брак. За кинжал, предназначенный другому. За то, что остался жить без тебя.

Себастьен

Элен смотрит на меня как на помешанного. Не этого ли я добивался? Усомнившись в моем здравом рассудке, она не захочет со мной связываться и сбежит.

И все-таки сейчас, в окружении ее прошлых перевоплощений, я отчаянно хочу, чтобы она мне поверила. Я слишком долго жил без Джульетты, и каждый день, когда остаюсь один, меня гложет тоска. Ужасно хочется упасть к ногам Элен и просить прощения за то, что произойдет, если она решит остаться.

Она еще не отождествляет себя с Джульеттой, – напоминаю я себе. – Я ведь объяснил ей только то, что касается меня.

Элен все еще обдумывает мою историю. По крайней мере, загадка, над которой нужно ломать голову, отвлекает ее от паники.

– У Шекспира не так, – говорит она. – Ромео и Джульетта умерли в той гробнице оба.

– Шекспир написал свою трагедию два столетия спустя, – указываю я. – Преследуя свои литературные цели, он позволил себе некоторые художественные вольности.

Элен разглядывает картину, вновь обдумывая мою версию. Я тоже думаю о нашем прошлом. Вспоминаю, с каким нетерпением я ждал под балконом настоящую Джульетту, и тот волшебный миг, когда она раздвинула занавески и ответила на мой зов. Все вокруг вдруг стало черно-белым, и лишь она ярко вспыхнула посередине. Моя судьба.

Здесь, в галерее, происходит то же самое. Картины теряют цвет, и я вижу только Элен. Как мне пришло в голову, что я смогу прожить без нее еще одну жизнь?

«Джульетта – солнце», – сказал Шекспир.

Так оно и есть. И я вновь влюбляюсь в нее, не в силах бороться с притяжением.

Элен нарушает молчание:

– Если ты говоришь правду… значит… ты бессмертен?

Она смешно морщит нос. В прошлых жизнях я тысячу раз видел эту морщинку. Она мне так дорога, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не поцеловать этот сморщенный носик.

– По-твоему, бессмертие более абсурдно, чем то, что ты придумала себе воображаемого друга, а потом встретила его наяву?

– Пожалуй.

– А по-моему, степень вероятности примерно одинакова.

Элен прикусывает губу.

– Ладно, допустим на минутку, что ты тот самый Монтекки из времен Ромео и Джульетты. – Она пристально смотрит на меня, давая понять, что это всего лишь предположение. – Все равно в толк не возьму, откуда я знаю истории, изображенные на картинах, и как вообще пришли ко мне эти сюжеты.

Я сжимаю кулаки, подходя к самой трудной части истории. Потом делаю несколько глубоких вдохов, и все равно правда застревает у меня в горле. Единственный раз, когда я рассказал новому воплощению Джульетты, кто она, все закончилось катастрофой. С другой стороны, до сих пор ни одна Джульетта, кроме Элен, не помнила нашего общего прошлого. Да, воспоминания не полноценны, и все же они есть.

Как вышло, что она знает истории нашей любви?

– Меркуцио проклял нас перед смертью, – объясняю я. – «Чума на оба ваших дома».

Элен вновь морщит нос.

– Это всего лишь упрек семьям Капулетти и Монтекки за их вражду.

Я передергиваю плечом, не в силах забыть предсмертные слова моего друга Меркуцио. Его смерть – на мне, он погиб, защищая мою честь. Не знаю, как еще могло возникнуть и вступить в силу проклятие, кроме вырвавшихся у моего истекающего кровью друга последних слов. И все это произросло из событий, которые привел в движение я – нетерпеливый, вспыльчивый эгоист. Я увидел Джульетту на балу у Капулетти и решил, что она станет моей во что бы то ни стало.

Проклятие заключается в том, что ни одна Джульетта не помнит своего прошлого (кроме Элен), а я обречен наблюдать, как она умирает – вновь и вновь. Такая вот чума для обоих родов: Капулетти и Монтекки.

– Мы находим друг друга, влюбляемся, а затем происходит катастрофа, – говорю я. – Ни детей, ни счастливой старости вместе… Джульетта всегда умирает. Что это, если не проклятие?

Элен хмурится, переваривая мои слова. Затем коротко усмехается.

– Ты утверждаешь, что я – Джульетта, и девушки на картинах – не просто героини моих зарисовок, а я сама, возрождающаяся вновь и вновь? А написанные мной истории на самом деле воспоминания?

– Да, – тихо произношу я. – Ты Джульетта.

– Это невозможно.

– Тем не менее. Я любил тебя каждый раз заново, много жизней. Наша история противоречит здравому смыслу, науке, всему, чему нас учили о мире, и все же она реальна. Думаю, ты знаешь это не хуже меня.

Дыхание Элен учащается, ее смятение нарастает. Она ошеломлена. Мне хочется броситься к ней, заключить в объятия, пообещать, что все будет хорошо.

Вот только не могу я этого обещать. У нас ничего не заканчивалось хорошо. Я и раньше пытался снять проклятие – не получалось. Я беспомощно сижу на скамье, словно корабль, брошенный на произвол судьбы посреди разделяющего нас океана.

Элен внезапно встает.

– Я не могу здесь оставаться. Мне нужно спокойное место, чтобы подумать.

– Конечно, – поднимаюсь я. – Пойдем, провожу тебя в комнату.

– Нет! – Она протестующе вскидывает руку. – Я хочу побыть одна.

Я опускаюсь на скамью. Всякий раз, когда Джульетта входит в мою жизнь, у меня перехватывает дыхание, словно она профессиональный боец, а я – боксерская груша. Какая насмешка судьбы! Я сделал все, чтобы внушить ей отвращение, а теперь глубоко сожалею об этом. Я в силах выдержать упреки целого мира, ведь гибель Джульетты – на моей совести, и я казню себя за каждую ее смерть, но ненависти со стороны самой Джульетты я не вынесу.

Тем не менее я готов дать ей свободу. Я отдам ей все, что она попросит.

– Как скажешь.

Элен кивает, разворачивается на здоровой ноге и поспешно хромает прочь. Я прислушиваюсь к неровным шагам, эхом отдающимся в коридоре и на лестнице, пока они не затихают окончательно.

Затем падаю навзничь на скамейку и крепко зажмуриваюсь, помня, что однажды уже рассказал Джульетте, кто она такая. Надеюсь, Элен отреагирует на мое откровение лучше, чем Изабелла.

Сицилия, 1395

Сбежав из Мантуи, я долгие годы бродяжничаю, нищенствую, живу на улицах. Терзаемый чувством вины за смерть Джульетты, я пытаюсь свести счеты с жизнью, но мои раны всегда оказываются поверхностными. Если я ударю себя ножом, лезвие оставит лишь неглубокую царапину. Если жаркое полуденное солнце будет грозить мне обезвоживанием, обязательно найдется добрая старушка, которая предложит воды и не уйдет, пока я не выпью. Даже утонуть не удается. Я не то чтобы неуязвим, но проклятие не позволяет мне умереть.

Горе не в силах меня убить; из года в год я брожу по городам, питаясь корками хлеба и гнилыми яблочными огрызками, выброшенными на помойку. Бывают дни, когда я вообще не ем. У меня нет личности, нет цели. Я – грязь из сточной канавы.

В конце концов даже горю наскучивает моя невеселая компания, и я медленно собираю себя воедино. Если я не могу умереть, надо как-то устраивать свою жизнь.

Я направляюсь на юг, в королевство Сицилия, меняю имя на Лучиано и поступаю в ученики к сапожнику, который держит небольшой обувной магазинчик в Палермо. Джанни управляется в магазине, а я прячусь в тускло освещенной мастерской. Мне не нужно разговаривать с клиентами. Общение с людьми приносит только душевную боль, легче иметь дело с кожей и гвоздями.

А однажды солнечным июльским утром Джанни получает приглашение на свадьбу своей племянницы в Миланском герцогстве. Я предлагаю ему закрыть магазин на время поездки.

– Чепуха, – говорит Джанни. – Ты справишься. Ты знаешь женскую обувь лучше, чем большинство покупательниц знают свои собственные ноги. Я вернусь через две недели. Надеюсь, ты меня за это время не разоришь.

Десятого июля в лавку входит Изабелла Карузо.

– Доброго утра, – не поднимая взгляда, приветствую я гостью.

Я доделываю пару туфель: пришиваю к красной коже золотые бусины и не хочу останавливаться. Магазин наполняется нежным переливчатым смехом.

– В вашем мире все еще утро, сэр? Насколько мне известно, солнце давно перевалило за полдень.

При звуке ее голоса я роняю туфельку на землю и шепчу:

– Джульетта?

Несмотря на то что прошло два десятилетия, она все та же. Светло-каштановые волосы, зеленые глаза, в которых светится ум, мягкие розовые губы. Возможно ли, что она выжила, как и я, не умерла тогда в склепе?

Воспоминание о медовом вине на балу у Капулетти скользит по моим губам. Сегодня ровно девятнадцать лет с той ночи, когда мы встретились в образах Купидона и Психеи.

– Прошу прощения, кто такая Джульетта?

– Ты, – едва слышно произношу я.

– Я совершенно уверена, что меня всю жизнь звали Изабеллой Карузо, – смеется девушка.

А я не могу оторвать от нее взгляда. В два шага преодолеваю пространство между нами, беру ее за руки и становлюсь на колени.

– Ангел ли ты, который пришел наконец забрать меня, или моя настоящая любовь, что спасет меня от страданий, но ты – самое прекрасное небесное видение, и я умоляю тебя принять дар моей любви, отныне и во веки веков.

Изабелла краснеет.

– Мой добрый синьор… У меня просто нет слов.

– Просто скажи «да». Если ты будешь моей, я клянусь, что сделаю тебя счастливой.

Позади нас звенит дверной колокольчик.

– Что это значит? – В магазин врывается пожилая синьора – компаньонка Изабеллы.

Прежде чем дуэнья успевает нас разлучить, Изабелла наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Да. Мое сердце говорит «да».

Затем она произносит уже громче:

– Туфельки просто идеальны. Доставьте их мне в воскресенье. Моя спутница укажет, как добраться до моего дома.

С этими словами Изабелла выходит из магазина, забрав с собой мое израненное, но полное надежды сердце.

Две недели спустя мы лежим обнаженные в постели на острове Пантеллерия. Мы пьяны от москато и от нашего побега, и хотя мы только что проснулись после короткого отдыха, я целую бедра Изабеллы в том месте, где нежная и бледная кожа не тронута летним солнцем. Она сонно протестует, больше для вида, ведь у молодоженов нет понятия «насытиться друг другом».

Мы занимаемся любовью с пылом исследователей, наносящих на карту новые земли, а через час начинаем сначала. В конце концов мы все же выдыхаемся, и я обнимаю Изабеллу, а она кладет голову мне на грудь.

Я не убедил ее, что она Джульетта, – я сам не понимаю, как произошло это чудо, – но она, несомненно, та самая девушка, которую я любил почти два десятилетия назад в Вероне. Все в ней такое же, от тембра голоса до исходящего от кожи запаха лаванды, от бархатистости прикосновений до жадных поцелуев, будто нас могут остановить в любой момент. Тем не менее Изабелла понятия не имеет, что она когда-то была Капулетти.

Теперь, когда она стала моей женой, я должен ей рассказать.

– Любимая…

– Хм? – бормочет Изабелла.

– Ты веришь в чудеса?

– Конечно, я ведь католичка.

Она улыбается и целует меня.

– Я тоже. Ты здесь, в моих объятиях, – это чудо.

– Ты преувеличиваешь, любовь моя, – смеется Изабелла.

– Я говорю правду, – серьезно продолжаю я. – Девятнадцать лет назад я потерял свою первую жену и с тех пор каждый день молился о воссоединении с ней.

Изабелла садится в постели, одеяло спадает, обнажая грудь. Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы протянуть руку и прикоснуться к ней. Она хмурится и спрашивает:

– Ты был женат?

– Да, но…

– Я думала, что я твоя первая и единственная любовь.

Я беру ее за руки.

– Так и есть. Я пытаюсь объяснить. Господь услышал мои молитвы и направил тебя в лавку сапожника. Ты не просто похожа на Джульетту, мою первую жену. Ты и есть Джульетта. Я не понимаю, как Господь вернул мне тебя, однако не сомневаюсь в его божественной воле.

Изабелла отдергивает руки.

– Ты думаешь, что я твоя покойная жена? Вот почему ты признался мне в любви?

Она кутается в одеяло и слезает с кровати.

– Ты не понимаешь…

Я спрыгиваю с кровати и хватаю ее за руку.

– Отпусти!

Она вырывается и начинает торопливо натягивать одежду.

– Пожалуйста, прекрати, я люблю тебя, – прошу я.

– Нет, ты сумасшедший. Обманщик, ни минуты больше здесь не останусь!

Пуговицы ее платья расстегнуты, ленты завязаны кое-как, но Изабелла уже на полпути к двери.

Я не осмеливаюсь ее удерживать, только преграждаю путь.

– Куда ты пойдешь?

– На паром. Я вернусь на Сицилию и подам прошение папе о расторжении брака. Ты отправишь мои вещи и никогда больше ко мне не подойдешь.

– Пожалуйста, не поступай опрометчиво. Давай будем благоразумны.

Она презрительно усмехается.

– В твоем утверждении, что я твоя мертвая жена, восставшая из могилы, нет ни капли благоразумия. Посторонись. Ты погубил меня, лишив девственности. Не смей покушаться на мою свободу.

Я ухожу с ее пути и лишь шепчу:

– Джульетта, умоляю, останься. Я люблю тебя.

Она смотрит на меня, ослепительная, как солнце.

– Меня. Зовут. Изабелла.

Я отпускаю ее, ведь она хочет уйти. Проклятие вонзило в нас свои острые когти.

Час спустя я наблюдаю издалека, как Изабелла садится на паром. Когда он отплывает, я печально машу рукой.

Отойдя на милю от берега, паром по необъяснимым причинам переворачивается. Я прыгаю в море, но когда доплываю до парома, он уже утонул, забрав с собой Изабеллу и мое счастье.

«Чума на оба ваших дома!» – вспоминаю я слова Меркуцио и лишь тогда начинаю по-настоящему сознавать, что он сделал.

Элен

Я всхлипываю на полу в гостевой спальне, куда успела дохромать, пока не развалилась на куски. Я нашла в себе силы с гордым видом выйти из галереи, но теперь моя бравада исчезла. Опустив голову, я хватаю ртом воздух, как выброшенный на берег дельфин. Я искала в Себастьене родственную душу. Это безумие.

– Дыши, – уговариваю я себя. – Дыши.

Я никогда не дружила с медитацией. Моя подруга по колледжу, Моника, по-настоящему этим увлекалась и однажды порекомендовала мне книгу, в которой рассказывалось о «легком» способе медитации. Я осилила три страницы и бросила, переключилась на другое. С тех пор я часто собиралась вернуться к той книге; увы, жизнь вечно встает между нами и нашими добрыми намерениями.

Тем не менее я помню основную мысль вводных страниц, которая заключается в том, что нужно приветствовать каждый свой новый вдох и прощаться, когда он уходит. Идея в том, чтобы расслабиться, а не в том, чтобы выполнять медитацию идеально и правильно.

Я решаю попробовать.

– Здравствуй, вдох, – мысленно думаю я, когда воздух со свистом проходит через легкие. – До свидания, вдох.

Моему телу не терпится избавиться от всего, что в нем накопилось, – углекислого газа, устаревших представлений о воображаемых друзьях, опасений, что я заперта в доме на Аляске с сумасшедшим.

– Здравствуй, вдох… Прощай, вдох.

Воздух выходит слишком быстро, однако я продолжаю, и что-то, почти незаметно для меня, получается. Дыхание нормализуется, туман от головокружения рассеивается.

Мой желудок урчит, как будто осознавая, что появился шанс привлечь мое внимание, прежде чем я провалюсь в кроличью нору, которую представляет собой галерея Себастьена. Теперь я вспоминаю, что не съела за завтраком ни одного французского тоста. Мой организм плохо функционирует без пищи. Я заставляю себя встать и на подкашивающихся ногах иду на кухню.

Хлеб, яйца, сыр… слишком много возни. Я открываю морозилку, надеясь найти полуфабрикаты, которые можно разогреть в микроволновой печи, но там лежат только пластиковые контейнеры, которые положил Себастьен. Открыв крышку, я восторженно ахаю. Корнетти с шоколадом и фундуком. Полная коробка печений в форме полумесяца с начинкой из нутеллы.

Я чуть не плачу. Если бы мне позволили взять на необитаемый остров только одно блюдо, это были бы корнетти.

У меня учащается пульс. Возможно ли, что он говорит правду и мы знаем друг друга всю жизнь? Что он действительно Ромео, а я Джульетта?

Нет. Глупости.

Я хватаю две печенюшки и сую в микроволновку. Мне нужно срочно поднять уровень сахара, а то бы разогрела в тостере. Через полторы минуты они уже горячие, хоть и клеклые. Я запихиваю в рот одну за другой прямо за стойкой, обжигая губы начинкой из нутеллы и рассыпая крошки по полу.

Надо зацепиться за что-то, имеющее смысл. Костюмы Джульетты на картинах!.. Я хватаю телефон. Мобильной связи нет, есть Wi-Fi. Я открываю браузер и больше часа пытаюсь найти фотографии платьев, чтобы доказать, что мама нашла костюмы в Интернете.

И не нахожу. Миру ничего не известно о картинах Джульетты в частной галерее Себастьена, а мама сшила мне точно такие же костюмы.

Я немедленно засовываю в микроволновку еще два корнетти. Когда с ними покончено, делаю чашку кофе и опускаюсь на стул за маленьким круглым столом. Что теперь?

– Новая Элен умеет мыслить логически.

Я произношу это вслух, чтобы закрепиться здесь и сейчас, напомнить себе, что я рассудительный человек, которого не увлекают глупые грезы и старые шекспировские любовные истории. Я способна анализировать факты.

Мне всегда становится легче, когда я пишу, поэтому я достаю из сумочки блокнот (у хорошего репортера всегда есть на чем писать) и записываю все, что знаю:

1. Я начала видеть в воображении Себастьена, когда меня пригласили на роль Джульетты в школьной пьесе; я представляла его в роли Ромео.

2. Существует секретная художественная галерея, и на выставленных в ней картинах изображены героини моих зарисовок. Женщины, изображенные на картинах, жили на протяжении нескольких столетий, а точных дат на табличках я не разглядела – слишком разволновалась.

3. Себастьен утверждает, что он Ромео, проклятый своим лучшим другом: он из века в век вынужден переживать смерть возлюбленной, а сам умереть не может.

4. Джульетта часто умирает молодой и почти всегда трагично.

5. Себастьен также утверждает, что душа Джульетты перевоплощается бесконечно, хотя она этого не помнит.

6. А я почему-то помню. Написанные мной зарисовки соответствуют некоторым картинам. Предположительно мои выдуманные приключения на самом деле являются воспоминаниями.

7. Если я Джульетта, то тоже обречена умереть?

Нет, я отказываюсь даже думать о последнем пункте. Все это полная чушь. Журналистский опыт утверждает, что существует разумное объяснение происходящему, даже несмотря на мои непонятные чувства к Себастьену в «Ледяной выдре».

Я выпиваю чашку кофе и варю еще одну, на этот раз добавив ликера, который оставил Себастьен прошлым вечером, когда перевязал мне лодыжку. Досадно, что он может предсказать мои желания еще до того, как я сама о них узнаю. С другой стороны, мне это даже нравится. И чуточку пугает. Никогда в жизни не сталкивалась с такой проницательностью.

Нужно поговорить с мамой и Кэти. Они посоветуют, что делать. Я отправляю им сообщение: мол, нужно устроить экстренный семейный совет.

Пять минут спустя мы разговариваем по видеосвязи. Тревор сидит за спиной Кэти на высоком стульчике и ест, поливая кетчупом все, до чего может дотянуться. Мама в подсобном помещении своего магазина народных музыкальных инструментов. Обе бросили дела, чтобы ответить на мой звонок, и я за это их очень люблю.

– Ты в порядке, Эл? – спрашивает Кэти.

Я написала им вечером, что я у Себастьена и нас завалило снегом, но мы не разговаривали с тех пор, как я приехала сюда (информацию о приключении с взятой напрокат машиной я опустила). Мама страшно разволновалась бы и вызвала Национальную гвардию, чтобы меня забрали и отвезли в больницу. Итак, Кэти беспокоится не из-за автокатастрофы. Она бросает взгляд на Тревора, который поглощен разделкой куриных наггетсов в форме динозавров, затем наклоняется ближе к экрану и тихо спрашивает:

– Ты в безопасности? Себастьен…

– Не беспокойся, у меня есть своя комната. На самом деле, целые апартаменты. Себастьен не маньяк.

Я действительно в этом не сомневаюсь. Хотя галерея полна картин с моими рассказами, Себастьен не похож на преследователя. Наоборот, он убегал от меня – и в «Ледяной выдре», и в «Книжной верфи». Я сама пошла искать его в порту, а потом появилась у него на пороге – среди ночи, без приглашения. Если кто-то из нас маньяк, то определенно не он.

– Зачем же тогда ты созвала экстренное семейное совещание? – спрашивает мама. – Из-за Меррика?

– С чего ты взяла? Почему из-за Меррика?

Кэти издает драматический стон.

– Твой бывший супруг безостановочно звонит мне – пытается с тобой связаться.

Я со стуком ставлю чашку на стол, расплескивая кофе.

– Он что, с ума сошел?

– Не волнуйся, я не беру трубку. Полагаю, он просто огорчен тем, что ты не отвечаешь. Ты же понимаешь, какое это оскорбление для Меррика Сауэра, если он звонит, а люди не бросаются немедленно выполнять его приказы.

– Он не имеет права тебя беспокоить!.. Извини, Кэти. Заблокируй его, ладно?

– Я последовала твоему примеру и изменила его имя у себя в контактах, – ухмыляется она. – Теперь там написано «Маленький член».

– Хорошо, что мой внук еще не умеет читать, – улыбается мама.

Наша веселость вмиг улетучивается, когда я вспоминаю, зачем созвала экстренный семейный совет.

– Помните, я вам сказала, что Себастьен похож на героя моих зарисовок? Так вот, все еще страннее.

– Все еще страннее! – восклицает Тревор, отрывая голову очередному динозавру из куриных наггетсов и пытаясь прикрепить хвост другого к шее.

Малыш злорадно хохочет, и мне хочется последовать его примеру. Кэти снисходительно смотрит на Тревора, затем быстро оборачивается ко мне.

– Куда уж страннее?

Я едва не начинаю рассказывать им, что приключилось со мной за день, начиная с того, как проболталась Себастьену о своих зарисовках, и заканчивая его паролем – днем бала у Капулетти и тайной художественной галереей со странно знакомыми мне картинами.

Но вовремя останавливаюсь, понимая, как все это выглядит со стороны: тридцатилетняя женщина внезапно уходит от мужа, сбегает на Аляску и начинает верить в свои прошлые жизни, реинкарнацию и многовековое проклятие.

Мама определенно вызовет Национальную гвардию, чтобы спасти меня от культа, в лапы которого я угодила. А Кэти потребует, чтобы ФБР арестовало Себастьена как главаря. Меррик был королем газлайтинга, и Кэти бесило, что он способен переписать любую историю и убедить меня, что его версия реальности правильна, а моя – ошибочна. Кэти не хочет, чтобы я ввязалась в еще одни запутанные отношения.

И хотя я не думаю, что Себастьен и Меррик – одного поля ягода, я не могу рассказать маме и сестре о Ромео с Джульеттой, о проклятии. Я даже сомневаюсь в том, что верю Себастьену и что видела картины, как будто написанные по моим рассказам.

– Эл, – напоминает о себе Кэти. – Ты говорила, что все стало еще более странным?

Самое странное для меня сейчас – необходимость хранить тайну. У меня никогда не было секретов от мамы и Кэти. Однако сейчас лучше промолчать, поэтому я лишь качаю головой и улыбаюсь.

– Не важно. Я… возможно, я нащупала нить, которая связывает все мои зарисовки.

– Замечательно, милая! – хлопает в ладоши мама. – И что это за нить?

– Подожди, попробую угадать, – с ухмылкой говорит Кэти. – Это Себастьен.

Она начинает смеяться, и мама к ней присоединяется.

Я притворяюсь, что мне тоже смешно, хотя предположение сестры слишком близко к истине. Когда я искала связующую нить для своих зарисовок, я ожидала чего-то вымышленного, а не настоящего, живого человека с настоящим, живым прошлым.

Тревор стучит по подносу, требуя, чтобы его сняли с высокого стульчика и отпустили смотреть «Улицу Сезам». Кэти протирает ему руки влажными салфетками и отпускает. Малыш убегает, и несколько секунд спустя из гостиной доносится голос Элмо.

– Ладно, – говорит Кэти, поворачиваясь к экрану. – Теперь ты наконец расскажешь нам, что связывает твои истории?

– Нет, – беззаботно отвечаю я, пытаясь увести разговор в сторону от темы, которую не хочу больше обсуждать. – Ты смеялась надо мной, не буду я тебе ничего рассказывать.

– О черт! Да ладно!

Я строго приподнимаю брови.

– А если серьезно, то я пока хотела бы оставить эту идею при себе. Она еще не созрела, и я побаиваюсь, что не смогу ее развить, если поделюсь с вами.

Мама кивает.

– У меня так с песнями, – говорит она и берет одну из гитар, которые расставлены по всему магазину. – Новая мелодия – это зародыш. Я должна какое-то время оберегать его от внешнего мира, пестовать в одиночку… Доверься своим чувствам, Элен. Держи нить при себе, пока не будешь готова.

Я киваю и делаю большой глоток кофе.

– Послушай, мам, у меня к тебе вопрос. Помнишь костюмы, которые ты шила для моей роли в «Ромео и Джульетте»?

– Конечно.

– Мне интересно… Где ты взяла идеи? Нашла в Интернете?

У меня трясутся руки, кофе расплескивается на телефон. Черт! Хватаю салфетку и вытираю брызги.

– А ты разве не помнишь? – говорит мама. – Ты сама описала, какими должны быть костюмы.

– Я?

Я потрясенно замираю, и жидкость с салфетки капает на телефон.

– Да. Цвета, ткани… все до мельчайших подробностей. Ты сказала, что они тебе приснились. Ты правда не помнишь?

– А, точно, – вру я, лихорадочно распахивая картотеки памяти и вываливая из них все содержимое, отчаянно пытаясь вспомнить. Что-то смутно припоминается, как очертания деревьев в густом тумане.

– Кстати, о костюмах, – говорит Кэти. – Я рассказывала вам о своем эпическом провале на шоу талантов для дошкольников?

Я благодарна, что она сменила тему. Кэти повествует о своих злоключениях при попытке организовать сценку для Тревора и его друзей, в которой участвовали динозавры, с тремя сменами костюмов, поскольку дети превращались из бронтозавров в велоцирапторов, а затем в птеродактилей.

Потом мама сообщает нам о благотворительном концерте, который организует совместно с другими магазинами народной музыки. Мой пульс успокаивается настолько, что я превращаюсь в нормального человека и могу наконец проверить, не пострадал ли от ирландского кофе телефон. К счастью, все в порядке, хотя он еще немного липкий и пахнет «Бейлисом».

Когда мы прощаемся, я почти спокойна.

Я еще несколько часов размышляю о проклятии. Звучит абсурдно? Не более абсурдно, чем придумать парня, а затем встретить его в баре. И Себастьен знает мои истории, которыми я никогда не делилась ни с кем, кроме мамы и Кэти.

Откуда Себастьен мог знать, что я написала, и где он взял эти картины, если хотя бы частично не говорит правду?

Лихорадочно рассуждая, я съедаю, наверное, еще полдюжины печенюшек с нутеллой и наконец придумываю возможное решение. Может, не стоит гадать, правда или нет?

Я на пороге новой жизни. Что, если рассматривать непонятную ситуацию как подарок Вселенной? Я могу не углубляться в тайну моих зарисовок и картин Себастьена, а просто осуществить свою мечту стать писателем – использовать сюжет в книге, приняв остальное как необъяснимую тайну жизни, крайний случай дежавю.

Я еще раз обдумываю эту мысль. В принципе, воображаемого Себастьена можно оставить. Я вправе вывести свою воображаемую родственную душу в романе и спать дальше. Я не обязана просыпаться и принимать настоящего Себастьена со всеми его недостатками. Пусть остается на Аляске, а я закончу работу над книгой и уеду.

Если получится. Беда в том, что я давным-давно влюбилась в Себастьена, еще не подозревая, что он существует наяву. Не уверена, что смогу повернуть назад.

Нужно мыслить логически, и мой мозг нуждается в топливе. Насыпаю себе порцию хрустиков с корицей и составляю хронологический список зарисовок.

1395: Королевство Сицилия – Лучиано (сапожник) и Изабелла (богатая наследница)

1456: Майнц, Германия – Альбрехт (помощник Иоганна Гутенберга) и Бригитта (молочница)

1498: Лиссабон, Португалия – Симао (моряк) и Инес (дочь винодела)

1559: Берн, Швейцария – Феликс (часовщик) и Клара (официантка в кафе)

1682: Трансильвания – Мариус (по слухам, вампир) и Космина (по слухам, ведьма)

1711: Пустыня Сахара – Нолан и Мэри Джо (муж и жена, исследователи в поисках Золотой земли)

1789: Версаль, Франция – Маттео (посол Венеции) и Амели (придворная знать)

1839: Нью-Йорк, северная часть штата – Чарльз (британский ботаник) и Мэг (школьная учительница)

1920: Шанхай, Китай – Ренье (переводчик) и Китри (дочь немецкого торговца)

1941: Перл-Харбор, Гавайи – Джек (офицер) и Рейчел (библиотекарь-доброволец)

Заканчивая список, я ощущаю свинцовую тяжесть в желудке, и не только из-за корнетти и хрустиков с корицей. Зря я убежала из галереи. Картин там больше, чем зарисовок, и следовало рассмотреть их внимательнее. Интересно, впишутся ли они в пробелы в моей временной шкале?

Кого я обманываю? Я не могу отказаться от попыток разгадать тайну нашей связи, использовать ее только для создания романа. Слишком глубоко укоренилось во мне журналистское образование, и старая привычка копать, пока не найдется ответ, берет верх.

Нужно выяснить, что реально, а что нет. Понять нашу историю.

Я хватаю блокнот и возвращаюсь на половину Себастьена. Там есть ответы, и я их найду.

Для начала я иду в музей, мимо которого мы проходили прошлой ночью. Видимо, упоминая произведения искусства и коллекции, Себастьен имел в виду именно его. Поскольку он уже показал мне галерею, я полагаю, что могу проигнорировать запрет. Кроме того, Себастьена нигде не видно.

Когда я вхожу в музей, у меня перехватывает дыхание: это не комната, а огромный зал. Высота потолка – не меньше двенадцати футов, выверенное расположение осветительных приборов позволяет продемонстрировать статуи на пьедесталах и экспонаты в стеклянных витринах. Мраморный бюст из древнего Рима, форма солдата средневековой Руси, металлический кубок, бело-голубая фарфоровая ваза и много чего еще. В углу стоят огромные деревянные сани, покрытые замысловатой резьбой в скандинавском стиле, из тех, что когда-то тянули по снегу лошади.

У меня никогда раньше не было знакомых, владеющих частным музеем древностей.

Я, конечно, писала замечательные статьи о коллекциях произведений искусства; в Лос-Анджелесе хватает богатых филантропов, которые любят устраивать благотворительные вечера, чтобы дать журналистам повод написать о них. Но Зал истории Себастьена (это я придумала такое название, не он) совсем не такой. Рядом с экспонатами нет претенциозных описаний, и трудно представить, что Себастьен пригласит кого-то в свой дом только для того, чтобы похвастаться редкостями.

Нет, все в этой комнате несет отпечаток личного. Неужели Себастьен собрал все это сам, на память о прожитых в разное время жизнях?

Я тихонько хихикаю, ведь бессмертие – совершенная нелепость. Но быстро вспоминаю, что сам факт моего присутствия здесь тоже достаточно абсурден. Я бы не попыталась заговорить с Себастьеном в «Ледяной выдре», если бы не эти знакомые голубые глаза, не улыбка с пожатием одним плечом, не странная привычка крутить чашку на столе, как у моего героя. А потом я почувствовала вкус сладкого вина на губах, намек на что-то полузабытое.

Если существует связь между моими зарисовками и прошлым Себастьена, то Зал истории может поведать о ней не меньше, чем галерея. Я открываю блокнот на чистой странице и начинаю составлять каталог экспонатов, чтобы соотнести со своими историями.

Например, римский бюст может быть с Сицилии либо, если верить в проклятие Себастьена, из Вероны или Мантуи. Книга с пожелтевшими страницами могла принадлежать ученику печатника. Странное помятое ведро (необъяснимо), а рядом с ним платье – нечто среднее между китайским ципао и европейским стилем двадцатых годов. У меня перехватывает дух, когда я узнаю бордовые шелковые цветы – точь-в-точь как на вышивке любимого платья моей героини Китри.

Китри Вагнер – дочь немецкого торговца, ее семья уже целый год прожила в Шанхае – Париже Востока, Нью-Йорке Запада. Она хорошо знает город, а ее любимое место – набережная Бунд, где расположены эксклюзивные клубы. Молодых одиноких женщин, таких как Китри, в большинство клубов не допускают, но она любит смотреть на людей и зарисовывать их: солидные мужчины в дорогих костюмах, их восхитительные жены с идеально подстриженными волосами и нитями морского жемчуга поверх ярких платьев. Китри, сама по себе невзрачная, живо представляет, каково это – быть красавицей, постоянно чувствовать на себе всеобщее внимание.

– Прекрасный рисунок, – произносит незнакомый голос из-за ее плеча.

Китри вскакивает со скамейки и испуганно прикрывает блокнот.

– Прошу прощения, – говорит незнакомец. – Я не хотел вас напугать. Я пытался заговорить с вами несколько раз, но вы были слишком увлечены.

Он смущенно мнет в руках шляпу. У него красивое лицо, нос с горбинкой и два шрама: один начинается на левой брови и заканчивается под глазом, другой, изогнутый, проходит по линии подбородка.

– Ничего, – говорит Китри. – Я просто не ожидала, что со мной заговорят. Обычно меня никто не замечает.

– По-моему, вас невозможно не заметить.

Теперь смущается Китри.

– Не сочтите за дерзость, – продолжает незнакомец, – просто я как раз собирался выпить чаю и подумал, не захотите ли вы составить мне компанию.

Китри вновь обретает дар речи, хотя ей по-прежнему не хватает смелости взглянуть в гипнотические голубые глаза. Поэтому она смотрит на набережную.

– Большое спасибо за приглашение, я не хожу пить чай с незнакомыми мужчинами.

Он наклоняет голову.

– Я Ренье. Теперь мы знакомы.

Она смеется, но не смягчается.

– Насколько я знаю, вы сейчас отведете меня в опиумный притон, накачаете наркотиками, и я никогда больше не увижу свою семью.

– Кстати, для справки: я никогда не был в опиумном притоне, – говорит Ренье.

Затем рассказывает о себе – он переводчик, работает в одном из крупных торговых домов. Китри обращает внимание, что он безупречно одет – хорошо сшитый костюм, начищенные до блеска ботинки, и в нем есть что-то знакомое.

Ренье протягивает свою визитную карточку, еще раз подтверждая, что он тот, за кого себя выдает. Когда она берет карточку, их пальцы соприкасаются, и ее обдувает медовый ветерок. Китри внезапно охватывает приятное щекочущее возбуждение, как от бокала изысканного шампанского.

– А если бы я хотела выпить чаю, – смущенно спрашивает она, – куда бы вы меня пригласили? В чайный домик «Цветок лотоса»? В «Общество драконов»?

Она перечисляет шикарные места, о которых только слышала.

– Я знаю места более достойные, – говорит Ренье. – Например, ряды с уличной едой, где продаются лучшие блюда шанхайской кухни: клецки сяо лонг бао, острый суп ма ла тан и раки в ведерке.

Китри удивленно таращит глаза.

– Раки в ведерке?

– Держу пари, – смеется Ренье, – что еще ни один поклонник не предлагал вам раков в ведре.

Она собирается с духом и скрещивает руки на груди.

– Так вы теперь мой поклонник? Я думала, мы просто выпьем чаю.

Он улыбается, и у Китри слабеют колени. Она готова смотреть на эту улыбку весь день.

– Так вы идете или нет?

Он подает руку.

Китри оглядывается через дорогу на роскошные здания набережной и думает, сколько времени провела здесь, на этих скамейках, представляя себе захватывающие приключения, происходящие с другими людьми за позолоченными дверями. А потом смотрит на красивого мужчину, который зовет ее с собой. Даже если они не пойдут в роскошный чайный домик или клуб, это куда интереснее, чем рисовать в одиночестве на набережной.

Она кладет руку на локоть Ренье.

– Знаете, я всегда хотела съесть ведро раков.

Я открываю глаза и вновь смотрю на старое помятое ведерко рядом с китайским платьем. Неужели это действительно то самое ведро от шанхайских раков? Я практически ощущаю их вкус на языке, они пряные и соленые, как поцелуй Ренье, который я представила себе позже…

Нет, выдумки! Такого не могло быть на самом деле. Или могло?

Я отрываюсь от экспозиции и прохожу вглубь мини-музея. Все больше свидетельств. Украшенная лентой медаль кавалера Ордена бани соответствует моей зарисовке о сэре Чарльзе, известном ботанике Британского королевского общества. Красивые старинные часы могли бы иллюстрировать мою историю о Феликсе, швейцарском часовщике, и Кларе, официантке, в которую он влюбился. Сердце выскакивает из груди при виде витрины, где на бархате лежит оплавленная бронзовая бирка с оттиснутым на ней именем: Рейчел Уил… остальные буквы пропали в огненной катастрофе.

Моя история Джека и Рейчел в Перл-Харборе заканчивалась иначе: они зашли в библиотеку военно-морской базы, чтобы найти книгу… Значит, мои истории неправильные? Или я просто никогда не доходила до конца?

В музее есть и другие экспонаты, которые не связаны с моими рассказами. Кирпичи из обожженной глины. Старинный меч и лук с колчаном стрел, лисья шапка и винтовка, нитка потертых четок.

Ты эгоистка, Элен. Если Себастьен действительно прожил все эти столетия, в его жизни много чего приключалось.

И все же страшновато думать, что существовали какие-то другие версии меня, которых Себастьен знает, а я нет.

Я всегда одна и та же? Или каждый раз другая? Какую прошлую Элен Себастьен любил больше всего?

Если он на самом деле бессмертен. Я все еще не верю, хотя отстаивать свою позицию становится все труднее.

До меня долетает соблазнительный запах стряпни. Смотрю на телефон. Уже четыре? Я вспоминаю, что после звонка маме и Кэти несколько часов размышляла об истории с Ромео и Джульеттой, а затем потеряла счет времени в Зале истории, изучая артефакты, желая найти ответы на все мои вопросы.

– Так, хватит, – произношу я вслух.

Довольно самокопания. Я взялась за проект «Новая Элен» не для того, чтобы сидеть и дрожать от страха. Если мне нужны ответы, надо потребовать их у источника. И, похоже, источник находится на кухне.

Себастьен

Когда я нервничаю, я всегда иду на кухню.

Изначально я научился готовить по необходимости, потому что после бегства из Мантуи некому было обо мне позаботиться. У семейства Монтекки имелся полный штат прислуги, которые делали все необходимое: от полировки мечей до приобретения книг, от ухода за моими растрепавшимися волосами до приготовления еды. Когда я стал жить один на Сицилии после периода бродяжничества, мне пришлось учиться не только самостоятельно покупать продукты, но и готовить. Мужчинам не прожить на салями и сырых цукини.

А сейчас я готовлю, чтобы успокоиться, – слишком долго пробыл в галерее, заново переживая гибель всех Джульетт, которые приходили до Элен. Если бы я мог плакать, мне стало бы легче. Нет, мои слезы давно высохли; я пережил слишком много трагедий и исчерпал их запас. Тоска и горе, к сожалению, так же вечны, как моя жизнь.

Тем не менее я знал, что нельзя оставаться с картинами, со своим прошлым, вечно. Вдруг я понадоблюсь Элен? В конце концов я заставил себя встать со скамейки в галерее и спустился на кухню.

Во-первых, я приготовил еще теста для корнетти, потому что они явно понадобятся Элен. Если она хоть в чем-то похожа на прошлых Джульетт, то будет налегать на сахар в качестве топлива, пока расхлебывает кашу, которую я сегодня заварил; значит, запасы корнетти в морозилке скоро закончатся. Кроме того, сложный процесс приготовления теста для корнетти требует времени и сосредоточенности, а мне надо отвлечься. У меня не выходит из головы то, что произошло в галерее.

Что думает обо всем этом Элен?

Отправив тесто в холодильник, я приготовил порцию канноли, тоже для Элен. Если она решит больше никогда со мной не разговаривать и уйдет, как только стихнет метель, то по крайней мере ее последнее впечатление обо мне будет приятным.

Не хочется, чтобы она уходила, и все же другого пути нет. Проклятие стремится нас связать – подарить Элен воспоминания о нашем прошлом, застать меня врасплох, приведя ее ко мне в январе, а не в июле. Но я не сдамся без боя.

Я с головой погружаюсь в приготовление ризотто, еще одного сложного блюда, требующего неусыпного внимания, как тесто для корнетти, которое вытесняет бушующие в голове страсти. Чтобы приготовить ризотто, нужно уделять внимание деталям. Сливочное масло, в котором обжаривается рис, должно обволакивать каждое зернышко. Моя задача – тщательно перемешать рис – требует сосредоточенности, благодаря которой меня не парализуют собственные желания и страхи.

Когда рис начинает подрумяниваться, добавляю немного белого вина, чтобы он не прилип ко дну кастрюли. И снова перемешиваю, аккуратно отделяя карамелизованные кусочки.

Перемешиваем… Добавляем немного оранжевого шафрана. Затем аккуратно, маленькими половниками, вливаем теплый бульон. После каждой новой порции я перемешиваю рис, пока он не впитает всю жидкость, и лишь после этого добавляю еще.

В самом конце я сдабриваю его сливочным маслом и пармезаном.

В кухню с целеустремленным видом входит Элен.

Элен

Я хотела поговорить с Себастьеном о галерее и Зале истории. Потребовать объяснений: каким образом он попал в мои зарисовки и почему рядом с ним я ощущаю себя наэлектризованной, причем каждая искра – очередная вспышка дежавю. Я хотела разозлиться на него за то, что он так ужасно вел себя со мной в «Ледяной выдре» и в книжном магазине, и даже за бабушкины сказки о спасении белых медвежат.

Я действительно хотела высказать ему все, что думаю.

Но когда я захожу на кухню, Себастьен поднимает взгляд от плиты, и я вижу, как он устал. Наверняка все утро после моего ухода занимался самобичеванием. Его плечи напряжены, словно он удерживается на ногах лишь усилием воли, а рука, сжимающая деревянную ложку, слегка дрожит. Никогда бы не подумала, что грубый краболов, способный выиграть бой со злобным зимним морем, может выглядеть таким… ранимым.

Его уязвимость не оставляет и следа от моего решительного настроя, и я вдруг понимаю, что не хочу больше думать о зарисовках, картинах и ошибках Шекспира, перевравшего историю Ромео и Джульетты. Мир может быть устроен совсем не так, как мне казалось. Я не хочу представлять, что со мной случится, если рассказы Себастьена обо всех Джульеттах – правда.

И я решаю этого не делать, по крайней мере, сегодня. Что-что, а расставлять приоритеты я умею, в прошлом много практиковалась: не думать о том, что Меррик подозрительно долго задерживается на работе, о том, что меня обошли повышением, о предложениях работы за границей, от которых я отказывалась, продолжая заниматься всякой ерундой под каблуком у своего мужа…

Да, я должна отпустить старую Элен, однако новая нуждается в отдыхе. Постоянно быть независимой и бесстрашной весьма утомительно. Я устала душой и телом, притвориться бы хотя бы на один вечер, что последних дней просто не было! Интересно, позволит ли мне Себастьен?

Себастьен

Не знаю, что собиралась сказать Элен, когда вошла на кухню: все ее слова растворились в ароматном паре, поднимающемся от плиты. Сначала она преисполнилась решимости, сжимая в одном кулаке блокнот, а в другом ручку. Потом моргнула, и сталь в глазах расплавилась. Хватка ослабела, и Элен положила блокнот вместе с ручкой на стол.

– Вау! Как вкусно пахнет!

Она подходит и наклоняется над кастрюлей, как будто я не сразил ее совсем недавно новостью о многовековом проклятии.

Я закрываю глаза, собираясь с духом. Она так близко. Я слышу легкий аромат цветочного лосьона на ее коже, чувствую движение воздуха от волос. Хочу прикоснуться к ней. Столь многое надо сказать…

Но я ограничиваюсь одним «спасибо», проявляя осторожность, пока не пойму ее душевное состояние. А заодно и свое.

Элен кусает губы, словно обдумывает, что сказать дальше, затем трясет головой, как бы отбрасывая предыдущее решение, и с улыбкой говорит:

– Если не считать французских тостов, я готовлю ужасно.

– Не может быть! – с трудом удерживаясь от смеха, с напускным удивлением произношу я.

На самом деле все известные мне Джульетты любили поесть, но ни одна не увлекалась стряпней. Странно: одни черты остаются неизменными в каждой реинкарнации, а другие меняются. Сущность Джульетты всегда одна и та же – она умна, жизнерадостна, оптимистична; внешность и интересы меняются. Одно неизменно: она всегда никудышный повар.

– Ты не поверишь, сколько раз я ухитрялась испортить замороженную пиццу! – фыркает она. – В общем, готовить я не умею, а вот помыть посуду могу, если хочешь. Я не против.

– Правда?

Я с радостью принимаю предложение. Терпеть не могу мыть посуду.

– А что ты готовишь? – спрашивает она.

– Ризотто. Послушай, Элен, я хотел поговорить…

– Тсс. Давай не будем пока о галерее, ладно? – предлагает она.

Однако мне надо понимать, на каком я свете. Я должен знать, можно ли снять цепи со своего сердца, или лучше держать его под замком.

– Зря я на тебя все вывалил, – говорю я.

Ее пальцы порхают в воздухе, как будто она произносит магическое заклинание.

– Я понимаю, просто не хочу это обсуждать. Во всяком случае, пока.

Элен смотрит куда угодно, только не на меня: на кастрюлю с ризотто, кофемашину, кухонные полотенца, поднос с канноли. У меня сжимается сердце: я узнаю нервную энергию предыдущих Джульетт. Когда ситуация становится слишком пугающей, чтобы ее осознать, они проходят одинаковые этапы. Сначала показная храбрость. Затем паника. Далее следует сбор информации и необходимость действовать. И, наконец, бегство.

Похоже, сейчас Элен хочет зарыться в землю как мышка и ненадолго забыть о том, что творится снаружи. Через какое-то время она выйдет отдохнувшей, смелой и готовой к трудностям.

Сейчас наступил самый опасный этап, и каждая Джульетта справлялась с ним по-своему. Я должен действовать по обстоятельствам, чтобы не напугать мышку и не загнать глубже в норку.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Обсудим позднее.

– Вот именно! – сияет она. – На нас обоих много всего свалилось, но главное – основа. Пусть кто-то, похожий на тебя, был моим воображаемым лучшим другом всю мою сознательную жизнь. И пусть, как ты утверждаешь, тебе почти семьсот лет. Если мы с тобой сейчас не найдем общего языка, все бессмысленно.

Я вздрагиваю, потому что начинаю казаться себе пугающе дряхлым. А выгляжу я не старше тридцати пяти, потому что физически постарел всего лет на десять.

Тянет напомнить Элен, что ее душе не меньше лет, чем моей, это подчеркнет самую страшную часть проклятия: тот факт, что Джульетта вновь и вновь умирает.

Теперь я понимаю, почему Элен так осторожна. Она не может принять мою роль вечного Ромео. Поверить в мои слова – для нее все равно что смириться с собственным смертным приговором. Неудивительно, что она хочет спрятаться в своей норке.

– Я предлагаю вот что, – говорит Элен, отвлекая меня от ужасных мыслей о вечности и неизбежности, – давай отложим в сторону все, что мы помним, и попробуем узнать друг друга здесь и сейчас. Мы все равно заперты в твоем доме. А когда метель закончится, мы поймем, нравимся мы друг другу чисто по-человечески или нет. В противном случае любые великие идеи о судьбе не имеют смысла.

Вполне разумно. Может, я и знаю всех Джульетт прошлого, а с Элен толком не знаком. И она может знать своего выдуманного Себастьена, а не меня.

– Никаких разговоров о твоих зарисовках, Ромео с Джульеттой и проклятиях? – переспрашиваю я.

– Вообще никаких, – кивает Элен. – Просто двое людей тусуются, разгадывают кроссворды, играют в настольные игры или что там еще можно делать во время снежных бурь.

– Кроссворды и настольные игры? – смеюсь я. – Ты так плохо обо мне думаешь?

Она с улыбкой пожимает плечами.

– В том-то и дело, верно? Я ничего о тебе не знаю.

– Ну ладно, – говорю я. – Принимаю предложение, которое ты сделала в «Книжной верфи». Давай начнем сначала. Привет, меня зовут Себастьен. И первое, что тебе следует обо мне знать, – я великолепно готовлю.

Элен

Господи боже, он действительно оказался отличным поваром! Дорвавшись до кухни, Себастьен вошел в раж. Кроме обещанного ризотто он приготовил домашнюю пасту с баклажанами, томатами и базиликом и рыбу-меч с маслинами и каперсами. Я уже молчу о хлебе с хрустящей корочкой, ароматном оливковом масле и салате невероятной свежести. Я бы голову дала на отсечение, что этот хрустящий латук попал в тарелку прямо с грядки, если бы не знала, что за окном – тридцать градусов ниже нуля. В довершение ко всему Себастьен подал еще сырную тарелку. Я даже не подозревала, что в мой желудок может поместиться столько еды и вина. Шеф-повар определенно достоин пяти звезд.

– На десерт – эспрессо и канноли, – говорит он. – Предлагаю перейти в библиотеку.

– Какой шик! – смеюсь я.

Кожа Себастьена под тенью вечерней щетины краснеет, и он застенчиво улыбается. Его не раздражают мои поддразнивания; мне это нравится.

Пока хозяин готовит кофе, я нахожу вчерашний поднос и загружаю на него канноли, потом слизываю с пальцев сладкую сливочную начинку. Себастьен наблюдает за мной с открытым ртом.

Не с вожделением, а так, словно я картина Боттичелли, достойная поклонения.

– Извини, – говорит он, быстро отворачиваясь.

Я улыбаюсь про себя: люблю внимание.

Лишь в библиотеке он осмеливается бросить на меня смущенный взгляд. Я хочу сказать ему, чтобы не стеснялся. Мне приятно, когда мной восхищаются. Я не отношусь к категории женщин, избалованных мужским вниманием, мне достается больше комплиментов за интеллект. Это, конечно, замечательно, и все же иногда хочется, чтобы кто-то пришел в восторг от твоей внешности. Девушка должна время от времени чувствовать себя хорошенькой.

Рассмотрев библиотеку, я забываю о тщеславии. Как и музейный зал, она роскошна – высотой в два этажа, с витражным куполом над головой, украшенным хвойными ветвями по краям и облаками в стиле ар-деко посередине; вероятно, в летние месяцы, когда солнце светит девятнадцать часов в сутки, купол пропускает невероятный свет. Под куполом находится лестница, похожая на аммонитовую раковину, а стены на обоих этажах уставлены полками с книгами в твердых переплетах с нетронутыми корешками. Здесь есть и кожаные переплеты, явно очень старые, и современные издания в разноцветных глянцевых суперобложках. Посреди зала, поверх плюшевого ковра, который приглушает мою неуклюжую хромоту, стоят глубокие бархатные кресла и диваны. В дальнем углу выставлены под прожектором великолепные старинные золотые часы.

– Эта библиотека достойна замка Херста, – выдыхаю я.

– Одна из моих любимых комнат в доме, – улыбается Себастьен, – после…

Он осекается – чуть не заговорил о галерее. Слава богу, остановился. У меня слишком благостное настроение после вкусной еды, чтобы портить его нашим невообразимым прошлым и моим печальным будущим.

Себастьен опускает поднос на низкий столик в центре библиотеки и садится на диван. Я бы тоже села, если бы не полки с книгами.

– Ты любишь книги, правда? – спрашиваю я, проводя рукой по корешкам.

От них веет столетиями – в запахе старой бумаги и краски, которые использовались до того, как вошло в моду массовое производство книг, есть нечто особенное.

– Да. Одно из величайших удовольствий в жизни – переживать чужой опыт через поэзию и прозу.

От того, как он произносит «удовольствие», у меня мурашки бегут по спине.

Может быть, дело в вине или в том, что Меррик никогда не смотрел на меня так, как Себастьен сегодня за ужином, и я никогда не слышала, чтобы кто-то говорил о чтении с таким…

Придя в себя, я поднимаюсь по винтовой лестнице на второй этаж, а он остается внизу, потягивая эспрессо. Осматривая полки, я быстро понимаю, что Себастьен не просто страстный читатель и коллекционер книг. Он закоренелый ботан.

– Ого, книги у тебя систематизированы по десятичной классификации Дьюи!

Деревянные полки украшены изящной гравировкой, указывающей диапазон чисел, которым они соответствуют, однако сами книги не помечены номерами, как в обычной библиотеке.

– Боже, – говорю я, перегибаясь через перила, чтобы посмотреть на него сверху. – Ты помнишь систему наизусть, так что тебе даже не нужно заглядывать в каталог, чтобы узнать, где находится та или иная книга?

Глубокий звучный смех Себастьена эхом разносится по библиотеке. Наверное, таким расслабленным я его не видела с тех пор, как мы познакомились.

– Признаю себя виновным по всем пунктам, – говорит он.

– Ну ты даешь! Я провела большую часть сознательной жизни в компании журналистов и других любителей словесности, но организация личной библиотеки подобным образом никому из них не по зубам.

Себастьен поднимает чашку с кофе, скромно принимая награду.

– Какая твоя любимая книга? – спрашиваю я.

– Это все равно, что выбрать любимого ребенка.

– Ты прав. Тогда назови несколько.

Он начинает с саги «Рожденный туманом» Брендона Сандерсона, книги о благородных преступниках, которые используют магию для совершения эпического ограбления. Я обожаю эту серию, и мне приятно, что Себастьяну нравится фэнтези. Когда Себастьен говорил с Анджелой о Жозе Сарамаго, я приняла его за сноба, который читает исключительно лауреатов Нобелевской премии, а на остальных смотрит свысока. А он, оказывается, запойный читатель.

Бродя по книжному лабиринту, я продолжаю расспрашивать Себастьена о любимых книгах. Когда мои пальцы задевают корешки раздела британской литературы и замирают над потрепанным экземпляром «Ромео и Джульетты», я лишь на мгновение останавливаюсь, затем отдергиваю руку и поворачиваю за угол, чтобы осмотреть другую секцию.

В тупике стоит пара библиотечных тележек на колесиках. Похоже, там лежат относительно новые поступления, которые Себастьен еще не разложил по полкам. Журналистское любопытство зовет меня просмотреть, что он купил недавно, как вдруг я замечаю в тупике еще один книжный шкаф – небольшой, черный, не деревянный, как библиотечные полки, а металлический. У шкафа стеклянная дверца с ручкой, как у винного холодильника, за которой видна стопка тетрадей в кожаных обложках.

Я с любопытством открываю стеклянную дверцу. В лицо дует струя прохладного воздуха. Гм, температура регулируется. Интересно, что тут: редкие первые издания?

– Элен? – окликает меня снизу хозяин дома. – Я иду на кухню за кофе. Ты что-нибудь хочешь?

– Нет, спасибо.

Пока его нет, я лезу в странный шкаф и достаю наугад одну тетрадь – старую, обтрепавшуюся по краям. И открываю первую страницу.

Написано на итальянском, аккуратным наклонным почерком, и я благодарна папе за полушутливый совет выучить родной язык Джульетты.

Личный дневник Ренье Монтегю

У меня перехватывает дыхание.

Моя зарисовка о Китри и Ренье в Шанхае.

Я чуть не запихиваю дневник обратно на полку, не горя желанием сравнивать сейчас наши истории. А может, просто совпадение? Ренье – распространенное имя.

Первая запись в дневнике датирована десятым июля 1920 года, и в ней рассказывается о встрече с Китри Вагнер на набережной. У меня дрожат руки.

История почти идентична моей. Китри, сидя на набережной, делает зарисовки хорошеньких дам. Проходивший мимо Ренье останавливается у девушки за спиной и наблюдает за работой, а затем приглашает Китри на послеобеденный чай с клецками и раками.

Что же дальше? Моя история закончилась тем, что Китри согласилась выпить чаю. Но если это и вправду дневник, в котором Ромео описал свое прошлое, то Китри – одна из Джульетт. А если верить Себастьену, с ними всегда происходит что-то плохое.

Надо положить дневник на место. Отдохнуть, защитить свой измученный разум. И вообще, некрасиво совать нос в чужой дневник.

Не тут-то было. Прочтя первую сцену, я не могу остановиться. Затаив дыхание, просматриваю остальное, пробегаю глазами страницы ухаживаний, счастливых времен. Подробные записи на протяжении нескольких месяцев, как будто автор не мог упустить ни одной мелочи: угольный карандаш, размазанный под ногтями Китри однажды утром в понедельник; одноногая чайка, которую она остановилась покормить по дороге в ночной клуб; как Китри любит сперва есть сладости, а овощи – только в том случае, если в желудке оставалось свободное место…

Танцы и короткие платья, джазовые оркестры и разноцветные коктейли. Я отчаянно хочу знать, что случилось с Китри и Ренье в конце. Я продолжаю перелистывать страницы, думая, что бурному роману двадцатых годов не будет конца, как вдруг он резко обрывается, чуть больше чем через полгода после начала.

25 ДЕКАБРЯ 1920 ГОДА

Я постучал в парадную дверь Вагнеров. Рановато для визита, солнце еще не взошло, но в рождественское утро, после того как прошлым вечером я заручился благословением ее отца, мне не терпелось удивить Китри самым лучшим рождественским подарком – кольцом.

Странно, что так долго никто не открывает.

К горлу подкрадывается страх, оставляя горечь на языке. Знакомое предзнаменование. Не спеши с выводами, – урезонивал я себя. – Они просто спят.

Ну ладно, Вагнеры еще не встали, а Джеральд, дворецкий? И Хельга, суровая немецкая няня Китри, которая переквалифицировалась в экономки?

Я постучал громче. И вновь никто не ответил. На языке возник вкус ужаса.

Затем я услышал дикие вопли, напоминающие визг загнанного животного.

Нет… Пожалуйста, пусть я не навлеку на нее несчастье!

Я разбил окно сбоку от входной двери, ввалился в прихожую, не чувствуя впившихся в кожу осколков стекла, и окровавленным безумцем помчался вверх по лестнице, откуда доносился вой.

Джеральд, Хельга и остальная прислуга стояли в холле, бледные и неподвижные. Дверь в спальню Китри была открыта. Воздух вновь прорезали нечеловеческие крики.

– О, герр Монтегю… – прорыдала Хельга. – Ночью мисс Вагнер перенесла внезапное кровоизлияние в мозг. Доктор сказал, что никто не мог этого предполагать, мы были бессильны… – Она опять разрыдалась.

Я протиснулся мимо Хельги в комнату Китри. Фрау Вагнер рыдала на матрасе рядом с безжизненным телом дочери. Герр Вагнер растекся по креслу розового дерева в углу.

– Как такое случилось? – спросил у меня герр Вагнер с покрасневшими от слез глазами. – Никто и подумать не мог! Китри выглядела самой здоровой и цветущей девушкой на свете!

На самом деле он спрашивал не у меня. Он меня почти не видел. А я… я слишком хорошо знал ответ. Во всем виноват я. Я рухнул на колени рядом с кроватью.

– Нет, любимая, не умирай, – умолял я, понимая, что это бессмысленно. – Мы не успели… – Мои руки шарили в карманах пальто в поисках бархатной коробочки. – Я… я собирался…

Дрожа, я схватил любимую за руку. Холодную, не похожую на нежную, теплую руку Китри, моей Джульетты. Я достал из бархатной коробочки кольцо с изумрудом и начал надевать ей на палец.

Кольцо не надевалось: пальцы не гнулись и распухли. А я, не в силах принять страшную правду, не мог остановиться.

– Китри, выходи за меня замуж, – говорил я, продолжая давить на кольцо. – Выходи за меня. – Я нажимал все сильнее. Оно не поддавалось. – Выходи за меня, выходи за меня, выходи за меня замуж! – срывающимся от отчаяния голосом закричал я.

Сильные руки обхватили меня и потянули назад.

– Оставьте, герр Монтегю, – сказала Хельга.

– Нет, я люблю ее!

– Она ушла.

– Я не успел…

Хельга обняла меня и держала, пока я не перестал дергаться.

– Прости, – прошептал я Китри и положил кольцо на кровать. – Тысячу раз прости.

Шатаясь, я подошел к ее отцу.

– Похороните ее с кольцом. Пожалуйста.

Он страдальчески сморщился и слабо кивнул. Затем я позволил Хельге увести меня. В ставшем чужим доме осталось лишь кольцо – и еще один осколок моего давно разбитого сердца.

Интересно, сколько жизней пройдет, прежде чем у меня совсем не останется сердца?

Я прижимаю дневник Ренье к груди. Господи, разве так можно?

В моем рассказе все по-другому: в конце двое незнакомцев убегают пить чай, и чудесная первая встреча предвещает счастливое завершение. Моя версия слишком радостная, прилизанная, слишком безоблачная.

Но это… какой кошмар! В глубоких тайниках моего мозга открывается скрипучая старая дверь, и наружу выходит правдивая история, затхлая и пыльная, но настоящая.

Нет. Это для меня слишком. Надо захлопнуть страшную дверь.

Тем не менее я достаю с полки другие журналы. И как в картинной галерее и музее, вижу совпадения с моими историями о Лучиано, Альбрехте, Симао, Феликсе, Мариусе, Нолане, Маттео, сэре Чарльзе, Джеке… Единственное отличие в том, что у всех у них одна фамилия – Монтегю. У героев моих зарисовок фамилии разные, хотя теперь, если подумать, ни одна из них не кажется мне подходящей.

– Я захватил с собой шоколад, – кричит снизу Себастьен.

Я все еще не могу переварить факт, что обнаружила подлинные старинные дневники, которые соответствуют моим собственным историям.

– Элен? Ты что там, заблудилась?

Наверное.

Я же не хотела думать о Ромео и Джульетте, о проклятии, о Себастьене. Сегодня вечером предполагалось сделать перерыв, выпить эспрессо с канноли. Увы, жизнь часто меняет наши планы. Я столкнулась с суровой реальностью: очевидно, я не властна над своей судьбой. И проклятие способно принести мне гибель.

Себастьен

Что-то изменилось. Спускаясь по лестнице, Элен смотрит вдаль. Физически она здесь, а мысленно где-то в другом месте. Что произошло за десять минут моего отсутствия? Она нашла мои старые дневники?

Я не хочу поднимать эту тему. Даже если и нашла, я комментировать не буду. Я обещал не упоминать о наших историях и относиться к Элен как к новой знакомой, а не как к Джульетте из прошлого.

Она держится за изогнутые перила, чтобы не наступать на больную ногу. Я встаю с дивана, подхожу к лестнице и протягиваю руку.

Мягкое, теплое тело под свитером на секунду прижимается ко мне, и я удовлетворенно вздыхаю, благодарный за мимолетный миг близости, как будто набрал правильную комбинацию на кодовом замке.

Несколько шагов, и мы вновь расходимся, садимся на диваны. Нас разделяет не только столик с эспрессо и канноли, но и все, что она узнала наверху.

А мне хочется вернуть ту мимолетную близость. Мне не хватает непринужденности, как с другими Джульеттами. Впрочем, Элен – полностью самостоятельная личность. Думаю, это сродни подвигу: знать прошлое своей второй половинки – и при этом сознавать, что ничего не знаешь. В некотором смысле таковы любые отношения. Ты влюбляешься в человека, а он постепенно меняется – людям это свойственно. И если ты по-настоящему любишь, то стараешься не отставать.

– Хочешь канноли? – предлагаю я. – Или шоколада?

Я протягиваю ей корзинку со сладостями, которые каждый месяц заказываю в Швейцарии и Бельгии. Я, конечно, американец, но шоколад всегда предпочитал европейский.

Элен качает головой, и я понимаю: что-то не так, ведь, несмотря на разный характер и внешность, все Джульетты были сладкоежками. Надо спасать вечер. Начиналось хорошо, и я не хочу потерять ту малость, которую мы завоевали. Элен разговорчивее меня – я больше люблю слушать, но сегодня мне придется сыграть роль разговорчивого человека. Пообещав не говорить о моих дневниках или о нашем прошлом, я могу сосредоточиться на настоящем.

Думаю, сегодняшний вечер чем-то похож на первое свидание. Начинаем с чистого листа, сидя за кофе. Вместо того чтобы поинтересоваться, какой ее любимый цвет, я спрашиваю:

– Какое лучшее название книги ты когда-либо слышала?

Элен удивленно моргает, словно не понимая, почему я говорю о таких несущественных вещах.

Я продолжаю, стараясь ее отвлечь:

– Ладно, начну первым. «Облачно, возможны осадки в виде фрикаделек».

Она улыбается.

– Осадки в виде фрикаделек? А я-то думала, ты такой суровый рыбак.

– Только на работе.

Ее мысли вновь уносятся куда-то далеко, и я говорю:

– Твоя очередь. Посмотрим, будет ли твое любимое название не таким детским, как мое.

Элен задумчиво прикусывает нижнюю губу.

– О, знаю! «Семь мужей Эвелин Хьюго».

– Никогда не слышал.

– Но ведь любопытно? Услышав это название, невозможно не заинтересоваться, как и почему женщина могла выходить замуж семь раз. Она что, ненормальная? Серийная вдова?

Я вздрагиваю: если так подумать, я сам серийный вдовец. Быстро возвращаю на лицо улыбку, чтобы не потерять настроение, уйти от меланхолии.

– Ты права, отличное название. А как насчет самой культовой обложки всех времен?

– О, это просто. «Сумерки».

– Нет! – возмущаюсь я. – Звание самой культовой обложки принадлежит «Крестному отцу» или на худой конец «Заводному апельсину».

– Фу, – хмурится Элен. – Они обе такие… даже не знаю.

– Между прочим, обложка «Крестного отца» стала постером фильма. Как часто такое случается? Почти никогда.

– Я понимаю твою точку зрения, но мне все равно она не нравится. Ладно, теперь моя очередь. Кто был твоей первой книжной пассией?

Элен берет канноли и откусывает большой кусок, ожидая ответа. Ага, начинает расслабляться. Отлично.

– Книжная пассия? – Я отпиваю кофе. – То есть?

– В каких книжных героинь ты влюблялся?

– А что, так бывает?

– Конечно, сплошь и рядом. Например, первой книжной любовью моей сестры Кэти стал Холден Колфилд.

– Холден Колфилд?

Элен усмехается.

– Кэти вообще странная. Давай, признавайся. Кто был твоей первой книжной пассией?

Я мог бы сказать, что полюбил девушку, о которой писали потом все, от Маттео Банделло до Шекспира и База Лурмана. К сожалению, мы решили избегать темы Ромео и Джульетты, поэтому я отвечаю уклончиво:

– Думаю, мужчины не влюбляются в книжных героинь.

– И не испытывают вожделения? – поддразнивает меня Элен.

Я давлюсь кофе и краснею.

– Не знаю. А твоя первая книжная любовь?

Ее смех внезапно стихает; у меня неприятное чувство, что я зашел слишком далеко.

– Извини, проехали.

– Нет, – говорит Элен, возвращая канноли на тарелку. – Я спросила, и будет справедливо, если тоже отвечу. Дело в том… что первым книжным героем, в которого я влюбилась, был ты.

Меня охватывают одновременно два чувства – радость и страх. Я знал, что она придумала для своих историй персонажа, похожего на меня, но не осознавал, насколько глубоки ее чувства. Если бы речь шла только о воображаемом друге, она могла бы прийти в легкое замешательство, встретив меня наяву. А вот если она испытывала к этому герою нечто большее, то может полюбить и настоящего меня.

Только… нам не избежать последствий. Чтобы обезвредить проклятие, я пытался спрятаться от Элен в замерзшем городе на краю света, а она все равно нашла меня, ведь спастись от проклятия невозможно.

Да, Эйвери Дрейк судьба пощадила, однако моя сегодняшняя задача разорвать нашу связь усложняется тем, что Элен знает о нашем прошлом.

После признания Элен мы оба растерянно замолкаем. Как бы мы ни старались похоронить прошлое, оно у нас есть. Существует ли вообще свобода воли? Или будущее тоже продиктовано прошлым?

– Давай ляжем спать, – говорит наконец Элен. – Тяжелый денек выдался.

Еще не очень поздно, и все-таки я понимаю, что она имеет в виду.

– Проводить тебя в комнату?

Я встаю с дивана и протягиваю руку, беспокоясь о ее больной ноге.

– Я справлюсь, – отвечает Элен, и я не понимаю, о чем она: о своей больной ноге или о нашем прерванном разговоре. – Тебе помочь? – Она указывает на кофе, канноли и шоколад.

– Нет, спасибо. Иди спать.

– Ладно. Гм… тогда спокойной ночи.

Она неуверенно улыбается. Мы вместе выходим из библиотеки, и она поворачивает к гостевой спальне. Я наблюдаю за ней еще несколько мгновений и вздыхаю.

Спокойной ночи, любовь моя.

Элен

Услышав, как Себастьен поднимается наверх, я выжидаю полчаса и прокрадываюсь в библиотеку. Ложиться еще рано, и я все равно не усну, думая о дневниках.

Я шпионю? Вторгаюсь в его личную жизнь? Да. Но мозг уже на два шага опережает меня, объясняя – первое: шкаф не заперт, второе: Себастьен позволил мне подняться наверх и не запрещал ничего исследовать, и третье: если в дневниках содержатся правдивые истории, то они принадлежит нам обоим, и я имею на них такое же право, как и он.

Да, я ужасный человек. И все-таки я здесь, у подножия библиотечной лестницы. Чтобы не включать лампу и не афишировать свои планы, я освещаю путь телефонным фонариком.

Сначала я хотела подняться в библиотеку, взять журналы и отнести вниз, однако лодыжка пульсирует болью – видимо, ходьба на цыпочках не полезна для растянутых связок. Кроме того, хороша я буду, если свалюсь с лестницы, подниму шум и рассыплю все эти бережно хранимые дневники. Некоторым из них предположительно сотни лет, и место им в музее, а не в кривых руках сыщиков-любителей.

Поэтому я прихватываю с собой пару покрывал и несколько подушек. Устрою себе уютное гнездышко для чтения прямо между полок, и не придется туда-сюда таскать дневники. И вероятность, что меня поймают, меньше, ведь гостиная видна из главного коридора, а наверху я буду в безопасности.

Добравшись до площадки второго этажа, я замираю. Кто-то идет? Я стараюсь не дышать и не двигаться. Черт, локоть чешется. Терпи, – приказываю себе, боясь уронить одеяла и подушки.

Прислушиваюсь. Ничего, просто воображение разыгралось. И вот я в библиотеке.

Дневники Себастьена лежат на месте, внутри шкафа тихо жужжит вентилятор. Я раскладываю покрывала и подушки, открываю стеклянную дверцу, вынимаю потертые тетради в мягких обложках из маслянистой кожи и аккуратно раскладываю на ковре.

Устроившись в своем гнездышке для чтения, я долго смотрю на тетради. Действительно ли я хочу знать, как было на самом деле? Сейчас можно отступить и сохранить в голове свои идеальные истории либо прыгнуть в бездну вслед за настоящим Себастьеном, а там – упасть или взлететь.

Но мой мир, перевернутый с ног на голову, уже пошатнулся. Я больше не работаю в газете. У меня больше нет мужа. Я уже видела придуманного мной героя в реальной жизни, а мои личные истории изображены на старинных картинах. Пути назад нет; я вишу над пропастью, цепляясь за одинокую ветку на краю обрыва.

Делаю глубокий вдох и открываю первую тетрадь: дневник Феликса Монтегю.

БЕРН, ШВЕЙЦАРИЯ, 10 ИЮЛЯ 1559 ГОДА

Я теперь часовщик. Не мастер и не подмастерье, скорее где-то посередине. Я прихожу в мастерскую каждое утро в четверть восьмого и здороваюсь с Иоганном Миллером, старым, уважаемым мастером, который руководит четырьмя здешними часовщиками. Я собираю инструменты и начинаю работать. Обычно мне приходится иметь дело с дорогими часами, порой даже семейными реликвиями; мне приятно, что клиенты доверяют мне свои самые ценные сокровища.

В девять часов я делаю перерыв на «снюни», утренний перекус. Я всегда беру с собой печенье собственного изобретения, которое пеку дома и приношу на работу аккуратно завернутым в бумагу. Печенье с кремом из шоколада и фундука наполняет мастерскую волшебным ароматом сливочного масла, пьянящих дрожжей и легкого, как перышко, сахара, похожего на снегопад. Это любимая сладость моей Джульетты во всех ее жизнях, и я ем корнетто каждое утро, чтобы она была со мной, особенно в долгие годы одиночества. Маленькие радости помогают мне пережить вечное ожидание.

Когда часы бьют полдень, магазин закрывается на обед. Большинство жителей города стекаются в кафе с видом на Альпы или знаменитую часовую башню Берна. Но сегодня мне захотелось попробовать что-нибудь новенькое. Вчерашний посетитель упомянул Café Hier, необычный домашний ресторанчик при гостинице Nuessle Inn. На развилке мощеных улиц, когда другие часовщики пошли направо, я повернул налево.

В Café Hier оказалось довольно много посетителей для такого маленького зала, а работала только одна официантка. Отсутствие окон и низкие потолочные балки вызвали у меня легкую клаустрофобию, и я чуть не пожалел о своем решении поесть там, а не в просторных кафе с террасами на главной площади. Потом подошла официантка, и все вокруг исчезло: я почувствовал на языке вкус медового вина.

Джульетта.

Я напрочь забыл о низком потолке. Я согласился бы сидеть хоть в пещере, только бы видеть Джульетту – девушку, сияющую ярче солнца, ослепительнее башни с часами или высокогорного альпийского хребта.

Я так много хотел ей сказать… Я скучал по тебе! Я вспоминал тебя только сегодня утром, когда ел корнетто! Я ужасно сожалею о Лиссабоне, и Майнце, и Сицилии, обо всем. Ты помнишь, кто мы такие?

Пока она вела меня к столику, я молчал, охваченный благоговейным трепетом. А она, как и положено гостеприимной хозяйке, болтала без умолку. Гостиницей Nuessle Inn владеет ее семья. Ее зовут Клара. Фирменное блюдо сегодня – шницель.

Клара. Я попробовал это имя на язык.

Она улыбнулась, и я понял, что произнес его вслух – мое первое слово в ее присутствии. Клара.

Отныне я буду обедать здесь каждый день.

Это конец первой записи Феликса, и она почти полностью совпадает с моей зарисовкой. Правда, я не знала конкретной даты начала истории Феликса и Клары. Тем не менее дневник начинается десятого июля, в день бала у Капулетти, когда Ромео впервые встретил Джульетту. Точно так же, как и дневник Ренье, который я прочла раньше.

Мы всегда встречаемся в один и тот же день? Так вот почему Себастьен использовал эту дату в коде безопасности для галереи!

В моем рассказе о Феликсе с Кларой не было дальнейшей истории после их первой встречи. Я начинаю понимать, что подходила к своим зарисовкам в духе диснеевских сказок, придумывая любовь с первого взгляда и предполагая, что герои будут жить долго и счастливо.

Заинтригованная и напуганная тем, как может развиваться история, которую, как мне казалось, сама же и придумала, я углубляюсь в записи. Феликс подробно описывает встречи с Кларой, тщательно сохраняя самые незначительные мелочи: что он заказал на обед, как были уложены ее волосы, кто заговорил первым.

Кому-то другому приведенные подробности могут показаться скучными, а я понимаю: это привычки человека, который знает цену потерям. Когда моему папе поставили диагноз «опухоль головного мозга, агрессивная и неизлечимая», мы с мамой и Кэти начали одержимо собирать каждую секунду, проведенную с папой. Я записывала все, что он говорил, особенно советы, которыми он хотел поделиться. Кэти каждый день снимала его на видео. Мама хранила пряди его волос, когда они начали выпадать, высушивала по цветку из каждого букета с пожеланиями скорейшего выздоровления и даже хранила больничные браслеты, как корешки билетов с первого свидания, или скорее последнего.

Мы не знали, когда что-то произойдет в последний раз. Я вытираю слезу, вспоминая папу, сидящего в зрительном зале, когда я играла Джульетту.

«Что бы ты сказал обо всем этом, папа?» – мысленно спрашиваю я и вновь слышу его смех. «Жизнь похожа на механического быка, – сказал бы он. – Никогда не знаешь, что произойдет в следующую секунду. Держись крепче и получай удовольствие».

Или что-то в этом роде. Папа никогда не чурался приключений. Вот и я стараюсь.

Я возвращаюсь к дневнику Феликса. Они с Кларой встречаются уже около года, и развитие их отношений любовно документирует еще одна запись, похожая на предыдущие.

БЕРН, ШВЕЙЦАРИЯ, 22 АПРЕЛЯ 1560 ГОДА

– Извини, я опоздал, – сказал я, вбежав в кафе. – Часы, над которыми я работал, были покрыты изнутри коркой грязи.

– Ты не опоздал. – Клара заплела волосы в корону из косичек, и я подумал, что она красивее баронессы из Бати-Шампион.

– Откуда ты знаешь? – поддразнил я Клару. – У вас в ресторане даже часов нет.

– Папе не нравится, когда клиенты спешат, – с улыбкой пожала плечами она. – Да и я не очень-то люблю считать минуты. Мне нравится жить настоящим. А тебе?

Я улыбнулся и покачал головой.

– Жизнь часовщика подчинена минутной стрелке.

Усадив меня за столик, Клара стала рассказывать, что приготовил сегодня повар, чтобы я мог выбрать еду.

– Согласен на все, что ты посоветуешь, – как всегда, сказал я.

Она смерила меня изучающим взглядом. Это уже превратилось в маленький ежедневный ритуал.

– Гм… Думаю, сегодня тебе не повредит телятина по-цюрихски.

– Такое сытное блюдо? – Я глубокомысленно кивнул, сделав вид, что размышляю о питательной ценности тушеной телятины с грибами. – Честно говоря, я немного устал. Часы, над которыми я работал сегодня утром, довольно сложные. Хорошо, пусть будет телятина.

Клара просияла, довольная, что я одобрил ее выбор; впрочем, соглашаюсь я всегда. Я съел бы самое нелюбимое блюдо, если бы его предложила Клара.

Мы по уши влюблены друг в друга, но раньше я всегда торопился, а с Кларой осторожничаю. Цель – нарушить проклятие. Я лелею надежду, что отношения, выстроенные постепенно, продлятся долго.

Клара пошла обслуживать других клиентов, стараясь уделить внимание каждому, хотя мы оба знали, что она предпочла бы провести весь обеденный перерыв со мной.

Она внимательна к посетителям не только потому, что это ее работа. Она великодушна от природы, совсем как Джульетта: я впервые увидел ее, когда она спускалась по лестнице на балу Капулетти, даря улыбки всем, от музыкантов до слуг, убиравших пустые бокалы.

Когда Клара вернулась с моим обедом, на ее щеках играл очаровательный румянец.

– Приятного аппетита. Надеюсь, тебе понравится.

Я посмотрел на нее и улыбнулся.

– Уже понравилось.

Я провожу пальцем по последней строчке, и меня пронзает острая, как натянутая скрипичная струна, зависть. Завидую ли я Кларе и Феликсу, тому, как слепо он ее обожает? Даже в первые дни знакомства с Мерриком он никогда не смотрел на меня так. Думаю, мы с ним полюбили скорее свое представление друг о друге. Глядя на нас, люди будут говорить: «Ух, какой впечатляющий журналистский дуэт! Лучшие ученики своего выпуска. Как у одной пары может быть столько таланта?» Вот что нас искушало.

Ромео и Джульетта, напротив, чихать хотели на мнение окружающих. Конечно, вспыльчивость – существенный недостаток, зато их любовь чиста и не запятнана чужим мнением. Так что да, я немного завидую Феликсу и Кларе – стабильности их отношений, тихой неторопливости. Тетрадь толстая, за два года страницы отяжелели от чернил и эмоций. Но и она заканчивается. Второго тома о Феликсе и Кларе нет.

БЕРН, ШВЕЙЦАРИЯ,13 ИЮНЯ 1561 ГОДА

После обеда я вернулся в мастерскую, где меня встретило ритмичное тиканье часов, и вновь приступил к работе, уверенный, что в моей жизни все прекрасно.

Ожидая Клару, я мастерил ей свадебный подарок – настенные часы, которые мы собирались повесить на входе в наш будущий дом. Я почти закончил.

Тик-так, тик-так.

Без семнадцати пять часы вдруг вышли из строя и начали безостановочно трезвонить.

Без шестнадцати пять по улице перед мастерской промчался потерявший управление экипаж.

Без четверти пять бой часов наконец умолк, его сменили жуткие крики на улице.

Без четырнадцати пять я обнаружил на мостовой растоптанное тело Клары.

Дальше идет беспорядочная мешанина сердито зачеркнутых строчек, политых слезами и превратившихся в неразборчивую кашу из размазанных чернил и разбитого сердца.

И ниже на странице: «Я вновь поступил неправильно. Я думал, что нужно терпение, а оказалось… Прости, моя любовь. Я не знаю, как тебя спасти».

На слове «как» – сквозная дыра. Оно написано с такой силой и горем, что перо пробило страницу.

Внизу, на втором этаже библиотеки, бьют часы. К горлу подступают слезы. Через некоторое время я беру себя в руки и открываю следующий дневник. В отличие от других, он написан на непонятном языке, похожем на старославянский, и я не могу прочесть ни слова.

История мне незнакома: ни в одной из моих зарисовок действие не происходит в Восточной Европе. В этой тетради только две записи, и с датами все понятно, ведь это просто цифры: 10.07.1604 и 11.07.1604.

Десятое и одиннадцатое июля тысяча шестьсот четвертого года. Нет…

История этой любви уместилась всего на двух листочках. Остальные страницы дневника пусты. Я безуспешно пытаюсь подавить рыдания и вновь начинаю плакать. Два дня? И все?

Как Себастьен это переносит?

Я крепко зажмуриваюсь и сжимаю кулаки, пытаясь отогнать нахлынувшую грусть. Я помню свое горе после смерти отца: жизнь превратилась в абсолютный вакуум небытия, невыносимую пытку воплями баньши, разрывающими на части душу. Себастьену суждено проходить через такое раз за разом, вновь и вновь.

Кроме того, есть другая часть проклятия: Джульетта никогда не живет долго после того, как они с Ромео находят друг друга. И если я действительно Джульетта, то скоро умру.

Не надо сейчас об этом думать. Нельзя.

Запихиваю эти мысли в пыльный уголок сознания и собираюсь продолжать чтение, хотя меня выворачивает наизнанку от боли Себастьена. Кроме одной тетради на кириллице, все остальные написаны на итальянском, который я могу прочесть. Наверное, за два дня случилось что-то настолько страшное, что Ромео больше никогда не писал на том языке.

Я тянусь за самым старым на вид дневником. Он рассказывает о сапожнике Лучиано, встретившем Изабеллу, которую считал возродившейся Джульеттой. Написано на старом итальянском, которого я теоретически не знаю, однако слова всплывают в памяти так же легко, как современный итальянский. Не хочу думать, что это значит, просто погружаюсь с головой в историю любви Изабеллы и Лучиано и плачу, когда она ссорится с ним, а затем тонет – во время медового месяца.

Следующий дневник принадлежит Альбрехту Монтегю, который работал с Гутенбергом на печатном станке. Его жена Бригитта была молочницей. Начало истории мне знакомо – я написала похожую зарисовку. Только я не знала, что Альбрехт и Бригитта прожили вместе всего год. Потом я вспоминаю, что год – не так плохо по сравнению с двумя днями (или даже пятью, как у первых Ромео и Джульетты), и вновь погружаюсь в меланхолию. Я читаю подробные заметки Альбрехта о том, как они мечтают о ребенке, и Бригитта чахнет день ото дня, обвиняя себя в неспособности зачать. В конце концов она умирает от отчаяния.

Моряк Симао женился на дочери винодела Инес, и ту раздавило в винокурне сорвавшимися со стеллажей бочками.

Мариус прыгнул в костер, чтобы спасти Космину, которую приговорили к сожжению, приняв за ведьму.

А чего стоит поход через Сахару в поисках волшебной страны! Экспедиция погибла во время свирепой песчаной бури. В течение нескольких месяцев после этого Нолан Монтегю, единственный выживший, лежал на песке рядом со своей возлюбленной Мэри Джо Феникс, пока от нее не остались только кости, да и от него самого немногим больше.

И это еще не все. Печаль, горе, смерть.

Продолжая читать, я дрожу. Слезы капают на старые страницы, слишком хрупкие, чтобы их можно было вытереть. Я думала, что знаю эти истории; многие из них записаны в моих собственных тетрадях. Нет, их истинные масштабы и глубину я постигла только сейчас.

Несколько часов спустя я чувствую, что больше не могу. Слишком много страданий, потерь и боли. Я плачу, свернувшись калачиком в мокром гнездышке из одеял с разбросанными вокруг дневниками. Меня пронизывает острая, невыносимая печаль.

Себастьен

Вернувшись в спальню, я делаю то, что должен был сделать давным-давно: смотрю, что случилось с предшественницей Элен.

Конечно, до меня время от времени долетали отголоски успеха Эйвери Дрейк – попадались фотографии на обложках журналов или статьи. В остальном я намеренно закрывал глаза на ее существование, чтобы она продолжала жить. Я не стал заводить дневник и записывать нашу единственную встречу. Если я сумею притвориться, что знать ее не знаю, проклятие оставит ее в покое, – надеялся я. Даже не купил ни одной ее работы, пока она не умерла.

На самом деле я понятия не имел о ее смерти, пока не наткнулся в колледже Помоны на Элен. Это случилось десять лет назад. Насколько я знал, Эйвери Дрейк, на тот момент живая и относительно здоровая, продвигалась к своему семидесятилетию. Увидев Элен, я, однако, произвел примерные обратные вычисления и понял, что она родилась в начале девяностых, следовательно, Эйвери дожила до пятидесяти с небольшим. Немалый срок для Джульетты, которая обычно жила всего два-три десятилетия.

Однако даже после смерти Эйвери я относился к ней как к святыне: пусть у Джульетты будет хоть что-то свое, раз уж я испортил остальные ее жизни.

Теперь, когда я встретил Элен, мне важно знать, как жила Эйвери. Нашла ли она свое счастье, как я надеялся? Если да, то я сделаю все возможное, чтобы отдалиться от Элен. Даже если проклятие пытается отомстить мне за то, что я уклонился в прошлый раз.

В темноте спальни зловеще светится экран компьютера. Поиск по Эйвери Дрейк выдает десятки тысяч результатов. Интервью и статьи в New York Times, China Daily, National Geographic и многих других самых известных источниках новостей; бесконечные каталоги снимков дикой природы, выставленных на продажу; некоммерческий фонд охраны природы, названный в ее честь, и многое другое.

Я радуюсь за Эйвери. Единственное, что меня смущает, – я не нахожу книг для детей, в которых она являлась бы образцом для подражания.

Лишь открыв посмертную статью в Rolling Stone, я понимаю, в чем дело.

Эйвери Дрейк была наркоманкой, переходила от одних унизительных отношений к другим, страдала тяжелой депрессией и несколько раз резала себе вены, именно поэтому на всех фотографиях запечатлена в одежде с длинными рукавами. Правда, умерла она от естественных причин, но всю жизнь пыталась покончить с собой.

«Несмотря на все мои достижения, – сказала Эйвери в одном из последних интервью, – меня преследует пустота, как будто рядом бродит призрак, точнее, нет даже призрака, только… пустота. Пустое место, словно кто-то должен там быть, а его нет. Я всю жизнь пыталась заполнить эту пустоту – наградами, кокаином или даже опасной бритвой: бесполезно, ничего не получалось». Интервьюер заметил, как она нервно рассмеялась, а затем добавила: «Наверное, сейчас я должна сказать, что рада тому, как сложилась моя жизнь, правда? Ведь, будь я счастлива, я бы не отдавалась так работе. Возможно, именно несчастье привело меня к успеху».

– Бедная Эйвери, – шепчу я, касаясь пальцами экрана, как будто могу утешить изображенную на нем печальную женщину.

За последующие несколько часов я прочитываю еще десятки статей – по большей части позитивных, рассказывающих о таланте и смелости Эйвери, благодаря которым она делала уникальные снимки. И красной нитью проходит универсальная тема: внутренняя жизнь, полная страданий.

Я думал, что избавил мою любовь от проклятия, а оно все равно ее настигло. Нас обоих. Я тоже страдал в той жизни без моей Джульетты, зная, что не должен к ней приближаться.

Вычеркнув себя из уравнения, я сделал жизнь Эйвери еще невыносимее. Будь ты проклято, чертово проклятие!

Я выключаю компьютер и падаю в постель, но не могу успокоиться, понимая, что приговорил Эйвери к пыткам, вместо того чтобы дать свободу.

Если бы я не сбежал, когда встретил ее в том кафе в Кении, было бы лучше? Кратковременное, но абсолютное счастье вместо долгой жизни, полной внешнего успеха и внутренних страданий?

И что это значит для нас с Элен? Если я улечу следующим рейсом, ее будет преследовать ощущение пустоты, как Эйвери.

По крайней мере, любовь с другими Джульеттами приносила нам блаженство, пусть недолгое.

Возможно, счастливая жизнь измеряется не месяцами или годами, а поцелуями, нежным сплетением рук, жаркими объятиями и заботой.

Хотя за столько веков я свыкся с проклятием, я не могу предсказать, как оно будет действовать. Однако теперь, когда рассеялись мои иллюзии, что я помог Эйвери, я начинаю думать, что уступить желанию судьбы и сблизиться с Элен – не самое худшее решение.

От мыслей меня отвлекает жалобный плач. По коридорам и лестнице разносятся страдальческие всхлипывания человека, который тщетно пытается заглушить рыдания.

Элен!

Я вскакиваю с кровати. Опять что-то с ногой? Я представляю, как она лежит где-то на деревянном полу, и ругаю себя за то, что построил дом с таким количеством твердых поверхностей. Несусь по коридору на звук.

Плач доносится из библиотеки. Как я сразу не догадался? Взлетаю по винтовой лестнице и спешу в дальний угол, где она свернулась калачиком в крепости из подушек и одеял, с разбросанными вокруг дневниками.

– Эй… – Я заключаю ее в объятия. – Тсс… все будет хорошо. Это рассказы. Просто выдумки.

Я лгу – не все так просто, но я не знаю, что еще сказать. Я только хочу, чтобы она не страдала и не боялась. Пусть она будет счастлива и в безопасности, больше ничего.

– Ты давно здесь сидишь? – спрашиваю я, гладя ее по волосам.

Она продолжает плакать, теперь беззвучно, и ее дрожь проникает в меня, словно ее горе – мое собственное.

Элен поднимает взгляд. Глаза опухли и покраснели.

– Это ведь не просто рассказы, да? – спрашивает она сдавленным голосом, судорожно сглотнув.

– Да, – вздыхаю я. – Не надо читать их все сразу. У тебя будет передозировка горя, и ты сойдешь с ума.

Она зажмуривает глаза и утыкается мне в грудь.

– Как тебе удается?..

– Что?

– Жить дальше.

Я качаю головой. Если честно, не знаю. У меня нет выбора.

Помогает ли мне то, что Джульетта всегда возвращается? Наверное, хотя не слишком. Ее возвращение не унимает боли от прежней потери. Я живу с гноящимися ранами, которые никогда не заживают, потому что период полураспада горя длится вечно.

Однако сегодня вечером это не важно. Главное для меня – Элен и то, как она справляется с открытиями о нашем прошлом. Я ношу в себе знание о проклятии очень долго, а она знает об этом меньше суток.

– Как ты?

Она что-то бормочет, но слова теряются в моей рубашке.

– Прости, не расслышал.

– Два дня, – шепчет Элен. – Я могу умереть через два дня.

Злата. Бедная, невинная Злата.

– Или через два года, – возражаю я, как будто это намного лучше.

В тысяча шестьсот восемьдесят втором году я влюбился в ведьму, появившуюся однажды у ворот моего замка. Космина прожила после этого целых два года. И все равно это очень мало.

– Как ты думаешь, с нами может получиться по-другому? – спрашивает Элен.

Робкая надежда.

– Потому что ты вспомнила наше прошлое благодаря написанной тобой истории? Может быть.

Я не делюсь с Элен своими сомнениями. Вряд ли мы освободились от проклятия, скорее это новый способ продлить наши мучения.

– И еще дневники… – произносит она. – Мы всегда встречаемся десятого июля. А я приехала на Аляску в январе. Тоже отличие.

– Вообще-то… я видел тебя раньше, – поколебавшись, признаюсь я. – Десятого июля, десять лет назад. В Клермонте, Калифорния.

Элен резко выпрямляется.

– В колледже Помоны?

Я киваю.

– Где именно? Опиши место.

Ее глаза расширяются. Видимо, она тоже вспомнила тот день.

– Ты сидела на траве, на подстилке для пикника, с друзьями, и была одета…

– В медово-желтый сарафан, – заканчивает за меня Элен. – Новый, тогда надела впервые. В тот день произошло нечто странное. Сидя на лужайке, я вдруг почувствовала вкус меда на губах и засмеялась, потому что он сочетался с цветом сарафана. С тех пор каждый раз, надевая желтый сарафан, я ждала, что чудо повторится… Это был ты?

– Да, – шепчу я. – Мы.

– Десять лет. Это гораздо больше, чем два года, – еще одно отличие. Почему ты ко мне не подошел?

У меня сжимается сердце – ведь теперь я знаю, как жила Эйвери и что может случиться, если я оставлю Джульетту в покое.

– Потому что ты казалась счастливой, и я не хотел тебе мешать. У меня была… теория. Я думал, что проклятие вступает в силу только тогда, когда мы влюбляемся друг в друга. Я оставил предыдущую версию Джульетты в покое, и она прожила после этого достаточно долго. Поэтому я ушел.

– И именно поэтому ты нагрубил мне в «Ледяной выдре», да? – догадывается Элен. – Хотел, чтобы я уехала?

Я вздрагиваю: она права.

– Да.

– А теперь… – продолжает Элен. – Мы еще не влюбились друг в друга. Каждый может пойти своей дорогой. Ты этого хочешь?

– Нет, – вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать и вспомнить, что решать должна она.

Меня охватывает тоска, в груди собирается тяжесть, как вода перед готовой прорваться плотиной. Элен надо отпустить. Однако мне начинает казаться, что не существует такого понятия, как свободная воля, по крайней мере когда дело касается нас с Джульеттой. Сопротивление бесполезно. Мы не в силах перехитрить судьбу.

Я наклоняюсь и целую Элен, чувствуя на губах вкус медового вина. В каждой жилочке вспыхивает огонь. Когда ударная волна нашего первого в этой жизни поцелуя достигает Элен, у нее перехватывает дыхание.

– О господи, – шепчет она. – И всегда так?

– Всегда, – киваю я.

И это правда – не важно, где и в каком веке.

Элен

Я вновь целую Себастьена, и между нами пробегает электрический разряд. По негласному уговору мы заставляем себя сдерживаться, все происходит как в замедленной съемке.

Бархат желанных губ. Сладость вина на языке. Шелковистые волосы на раскрасневшихся щеках. Остановись, мгновенье…

Мысли, которые я заталкивала подальше, в глубину сознания, вдруг стремительно вырываются из плена, и я начинаю гадать, что будет, если я действительно Джульетта.

Я отшатываюсь от Себастьена.

– Нет… нельзя!

– Элен, пожалуйста…

Слезы, закипающие в глазах, прорываются наружу, когда я вижу обиду, написанную у него на лице.

– Если мы попробуем… – начинает он.

Я обрываю его, яростно тряся головой.

– Нет. Пойми, я действительно хочу того, что было у Ромео и Джульетты. У Симао с Инес, у Феликса с Кларой, у Нолана с Мэри Джо. С тех пор как я училась в школе и придумала своего Ромео, я хотела одного – чтобы меня любили такой, какая я есть. Но я…

Слезы текут быстрее – уже не от грусти, а от страха.

– Себастьен, я не хочу… у-умирать, – выдыхаю я.

Он закрывает глаза на долгий, горестный миг, все его тело содрогается, словно он пытается сдержать нахлынувшие эмоции. Когда он вновь открывает глаза, их голубизна как будто выцвела до серого.

Он молчит. Не пытается меня переубедить. Просто берет за руку и тихо произносит:

– Хорошо.

Элен

Я так измучена – эмоционально и физически, – что моя нога не выдерживает. Себастьен берет меня на руки и несет в гостевую спальню. Там осторожно укладывает меня на кровать и заботливо подтыкает одеяло.

– Прости, – говорю я.

Он качает головой и храбро улыбается.

– Отдыхай. Увидимся, когда проснешься, если захочешь.

Он беззвучно удаляется. Удивительно, что мужчина такой комплекции ступает так легко.

Мой мозг наконец проигрывает битву с усталостью. Мысли рассеиваются, я немедленно отключаюсь и сплю до полудня.

Просыпаюсь я с красными и опухшими глазами, как будто прошлым вечером меня отхлестали по лицу. Образно говоря, так и есть. Я несколько часов пробиралась сквозь столетия с несчастным Ромео, одновременно вживаясь в роль Джульетты, приговоренной к смерти.

У меня все болит – после аварии и от того, что просидела полночи, скорчившись на полу библиотеки. И вообще… от жизни. Попробую принять душ.

Под горячей водой мышцы постепенно расслабляются. Я провожу в душе целых полчаса – чтобы снять напряжение и не думать о том, что будет дальше. Заставив себя выйти, я обхожу кучу заляпанной слезами и соплями одежды на полу, надеваю папины часы и заворачиваюсь в халат, висящий на двери.

Затем съедаю три порции хрустиков с корицей.

Метель за окном утихла, но, судя по сугробам высотой в шесть футов, я в ближайшее время никуда отсюда не уйду. Снегоуборочные машины доберутся в такую глушь дня через два, не раньше.

То есть я застряла в доме с мужчиной, который мог бы стать моей второй половинкой, у его поцелуев вкус воспоминаний и меда, и он причина моей смерти.

Мозг начинает листать список ужасных смертей Джульетт: зарезана, утонула, раздавлена винными бочками, погибла под копытами лошади, убита на войне (не единожды), сожжена на костре, скончалась от обезвоживания в пустыне, умерла от туберкулеза, от кровоизлияния в мозг… Грудь сдавливает, я с трудом удерживаюсь от рыданий.

– Не плачь, – решительно говорю я себе. – Ты больше не будешь целоваться с Себастьеном, не станешь следующей жертвой проклятия и не умрешь!

Циферблат отцовских часов поблескивает в свете кухонной лампы, и на мгновение я чувствую себя слабачкой. Папа заболел совсем молодым и не впадал из-за этого в истерику. Он храбрился, всегда подчеркивал, какая у него замечательная жизнь, улыбался нам с Кэти, обнимал и целовал маму.

А вел ли он себя так храбро с самого начала, когда ему поставили диагноз? – спрашиваю я себя.

Я не знаю, потому что была еще ребенком. Может, и нет. Возможно, он плакал тайком, когда никто не видел. Наверное, ему потребовалось какое-то время, чтобы стать смелым.

Я смотрю на папины часы и глажу разбитый циферблат. Он наверняка хотел остановить время, чтобы еще немного побыть с мамой, Кэти и со мной.

С другой стороны, я вспоминаю его последние слова, обращенные к нам: «Мне страшно повезло, что я втиснул целую жизнь в тридцать восемь лет. Я бы не хотел по-другому».

– Ты ведь все еще со мной, папочка? – шепчу я, прижимая к запястью часы.

Я чувствую, как он наблюдает за мной и дает разрешение бояться. Он говорит, что даже самые сильные люди могут впадать в уныние и испытывать страх. Преодолев усталость и отчаяние, ты встаешь и идешь дальше.

Ладно, вот вам правда: я сама не знаю, верю ли в то, что я Джульетта. Многое в библиотеке Себастьена об этом свидетельствует, и вдруг это правда? Я не хочу умирать. Я потратила слишком много лет на Меррика, позволила ему задушить мои мечты о карьере и семье. Пришло мое время, я хочу жить по-настоящему. И все это может исчезнуть, когда я только начала…

Меня пробирает озноб, и я плотнее закутываюсь в халат.

– Я не собираюсь умирать, – произношу я вслух, как будто в поисках поддержки.

Допустим, я Джульетта. Себастьен сказал, что оставил мое предыдущее воплощение в покое, верно? И она прожила долгую жизнь. Если я узнаю о ней больше, то, наверное, смогу лучше понять собственные перспективы. Так кем же она была?

Я включаю репортера, вспоминаю о журналах в библиотеке, и меня не трясет, поскольку сейчас я делаю это в исследовательских целях.

Последний дневник датирован тысяча девятьсот сорок первым годом. Между Рейчел Уилкокс в Перл-Харборе и мной остается промежуток более восьмидесяти лет. А судя по датам остальных дневников, дух Джульетты перевоплощается сразу после ее смерти. Значит, если нападение на Перл-Харбор произошло в декабре сорок первого года, то Джульетта, ставшая моей предшественницей, родилась в сорок втором. В шестидесятые она взрослая, и Себастьен мог встретиться с ней в любое время.

Спрашивается, как мне найти одну-единственную женщину в промежутке от шестидесятых годов до начала девяностых, когда родилась я? Что я о ней знаю?

Думай, Элен, думай.

Есть!

Фотографии в спальне. Себастьен сказал, что это работы женщины, которую он любил. Не помню, называл ли он имя… Фотографии качественные, их вполне могла снять последняя Джульетта. Тем более что до Второй мировой войны я была Китри и жила в Шанхае… Я отмечаю про себя, что употребила местоимение «я». Кажется, я всерьез отождествляю себя с Джульеттой.

Пока откладываю эту мысль в сторону и думаю о другом. Предыдущая Джульетта, видимо, занималась фотографированием дикой природы, потому что цветной пленки, как на фотографиях в рамочках, не было до тысяча девятьсот первого года, когда родилась Китри Вагнер.

Я бегу в спальню и хватаю телефон.

Быстрый поиск изображений по запросу женщина-фотограф дикой природы в восьмидесятые годы (ей должно быть за сорок, ведь для построения карьеры нужно время) дает многообещающий список имен. Затем я делаю перекрестную ссылку с запросом «семейство тюленей наблюдает за северным сиянием», и…

Есть!

Эйвери Дрейк.

Так-так, посмотрим…

Себастьен

Элен не выходит из гостевых апартаментов уже два дня. Я не хочу беспокоить гостью – у нее должно быть столько личного пространства, сколько необходимо, даже если мне очень плохо, – узнать бы просто, как она там. Я хожу по коридору, замедляя шаг и стараясь не проявлять лишнего любопытства, и в то же время прислушиваясь, не раздастся из ее комнаты плач или другие признаки того, что я ей нужен.

Я все-таки стучу один разок, чтобы сообщить, что приготовил ей свежие корнетти с нутеллой и оставил под дверью. И принес фланелевую пижаму – не по размеру, но по крайней мере чистую – а если нужно постирать одежду, то пусть оставит под дверью.

В следующий раз, когда я прохожу мимо ее комнаты, судочки и пижама исчезли, а одежды нет. Ну ничего, раз взяла сладости, значит, будет жить.

Грустно, что больше я ничем не могу помочь: очень хочется ее утешить.

Вместо этого я привыкаю к мучительной мысли: единственная любовь моей долгой, полной одиночества жизни совсем рядом… а я не могу быть с ней.

Элен

Я прочла об Эйвери Дрейк все, что нашла в Сети. Лучше бы я этого не делала.

Потому что теперь стою перед выбором:

1. Я, Джульетта, влюблюсь в Себастьена и скоро умру.

2. Я, Джульетта, уйду от Себастьена и, если судить по жизни Эйвери, проживу еще долго, но моя жизнь будет полна таких ужасов, что я буду искать смерти.

3. Я не Джульетта. Мои зарисовки, картины и дневники Себастьена – огромное, чрезвычайно подробное, необъяснимое совпадение. Не существует ни проклятия, ни вечного Ромео, ни обреченной Джульетты. А значит, я могу делать все, что захочу.

Больше всего мне нравится последний вариант. Правда, вероятность его исключительно мала.

А если это все-таки правда? Тогда мое положение хуже, чем вначале, когда я приехала на Аляску (оно и так было не блестящим), ведь я не могу продолжать писать книгу, основываясь на зарисовках. Теперь к ним привязано слишком много реальности.

Папины часы холодят щеку, и я поднимаю голову с подушки.

– Как мне набраться смелости, чтобы идти вперед? – спрашиваю я.

Часы не отвечают. Закрыв глаза, я вспоминаю разговор, подслушанный однажды ночью, когда родители думали, что мы с Кэти спим. Папе только-только поставили страшный диагноз, и мама плакала. Видимо, я заблокировала это воспоминание.

– Что мне делать, Майк? – спросила мама. – Я не выживу без тебя. Я не смогу растить девочек одна. Я не смогу…

– Сможешь, Бет. Я в тебя верю.

– Нет, не смогу. Я даже не знаю, как пережить эти дни. Почему ты такой… спокойный?

– Ну, я ведь еще не умер.

Мама разрыдалась еще сильнее.

Когда рыдания сменились редкими всхлипами, папа сказал: «С нами может случиться все что угодно, Бетти, нам грозит бесконечное множество несчастий. Научись не думать о них. В противном случае твоей жизнью будет управлять страх. Вот что я имел в виду, говоря, что еще не умер. Каждая секунда жизни стоит слишком дорого, чтобы тратить ее на бесконечные «а что, если».

Я крепче прижимаю папины часы к щеке, стараясь не плакать из-за того, что его больше нет, и не думать, что меня ждет.

Он прав. Такое впечатление, что я хранила это воспоминание до того момента, когда оно действительно понадобится. Папа как будто показывает мне путь от страха к храбрости и учит, как быть счастливой даже перед лицом неопределенности.

Вся наша жизнь – сплошная неопределенность. Я или Джульетта, или нет. Даже если я просто Элен, я могу умереть в любую минуту. Я могла погибнуть в том сугробе или чуть позже, под копытами разъяренного лося. У меня могут диагностировать такую же опухоль мозга, как у папы. А может, я доживу до ста трех лет.

Никто не знает будущего, но у всех есть настоящее. Тяжело это или нет, хорошо или плохо, каждый новый день – подарок, и я не хочу тратить его впустую.

– Спасибо, папа, – говорю я и нежно целую часы.

Как будто он меня услышал, сквозь тающий снег за окном пробивается солнечный луч.

Минуту спустя в дверь стучит Себастьен.

– Элен! Наконец прошел снегоочиститель, дорога свободна. Ты готова рискнуть?

Еще мгновение я наслаждаюсь солнечным лучом и воспоминанием о папе. Затем киваю и встаю с кровати.

– Да, – тихо говорю я себе и громче ему: – Да, готова!

Элен

В кабине грузовичка висит неловкая тишина. Мы выезжаем с только что расчищенной подъездной дорожки словно в замедленной съемке, и не только из-за скорости на льду. Каждая минута молчания длится целую вечность. Что можно сказать человеку после того, как ваши миры столкнулись самым непостижимым образом? Что говорят, оказавшись на грани расставания с невероятными последствиями?

– Э-э… спасибо, что приютил.

– Не стоит благодарности.

Он не отрывает глаз от дороги.

Жду, сама не зная чего. Себастьен молчит. Минуту спустя мы выезжаем на дорогу, которая расчищена ровно настолько, чтобы могли разъехаться два автомобиля. Я не сразу замечаю свою прокатную машину: за это время ее полностью завалило снегом, торчит только кусочек заднего крыла, немного помятого: видимо, снегоуборочная машина задела.

По лицу Себастьена внезапно пробегает мрачная тень.

– Я рад, что ты отделалась растяжением.

– Не волнуйся, я сильная.

Подозреваю, что он думает о проклятии и о том, что я могла погибнуть в аварии. Нет смысла уверять его в обратном: несчастные случаи происходят со многими, даже без проклятий.

Джульетта я или нет, решение принято. Как говорил папа, с нами может случиться все что угодно. Для разнообразия надо сосредоточиться на хорошем. По статистике, самые невероятные положительные события так же возможны, как и самые невероятные отрицательные. Поэтому я выбираю хорошее.

Гораздо приятнее вновь стать оптимисткой, несмотря на то, что за несколько дней в гостях у Себастьена я слегка потеряла форму.

– Я поговорил с Роном, водителем эвакуатора, – отвечает Себастьен. – Он вытащит твою машину и доставит в аэропорт.

– Это лишнее. Она застрахована.

– Компания все равно пришлет его. Он у нас единственный владелец эвакуатора.

– Тогда спасибо.

Себастьен тихо вздыхает.

Я смотрю в окно. Чудесный денек – светит солнце, а метель накрыла лес мягким белым одеялом; мы словно внутри снежного шара. Вопреки неловкой тишине в кабине грузовичка, мое лицо расплывается в улыбке, и я не прекращаю улыбаться, наблюдая за проплывающим мимо пейзажем.

Через некоторое время Себастьен спрашивает, можно ли включить музыку.

У него ужасный вкус. Из динамиков раздаются жуткие завывания рокеров восьмидесятых.

– Нравится? – спрашивает он.

– Ну, не совсем в моем вкусе…

– А что бы ты хотела послушать?

– Какую-нибудь матросскую песню.

Он смеется, и напряжение, слава богу, рассеивается. Мы находим компромисс (я предпочитаю поп-хиты, а он не любит попсу) и останавливаемся на радиостанции, крутящей группы девяностых и двухтысячных.

Мы по-прежнему молчим, пустоту заполняет только музыка.

Наконец мы въезжаем в город. Я начинаю объяснять Себастьену, как проехать на мою улицу, он отмахивается: Рыбная Гавань крошечная, и все знают, где я остановилась (единственная чокнутая туристка, которой взбрело в голову притащиться в отдаленный городок на Аляске в разгар зимы).

Когда мы подъезжаем к дому, на крыльце в потрепанном кресле-качалке кто-то сидит. При виде машины он встает.

– О боже!

– Кто это? – подозрительно спрашивает Себастьен.

– Мой бывший, Меррик.

Элен

Себастьен начинает отстегивать ремень безопасности, как будто собирается идти со мной.

– Все в порядке, – говорю я.

– Я пойду с…

– Нет, пожалуйста. Оставайся здесь. Вообще-то ты можешь просто высадить меня и уехать.

– Элен, я не оставлю тебя одну.

Я перевожу взгляд с Меррика на Себастьена и обратно. Меррик стоит на крыльце, скрестив руки на шерстяном пальто от Prada. Мне никогда не нравилась его склонность к дорогим брендам, и меня бесит, что он, несмотря на сволочную натуру, выглядит настоящим красавчиком.

– Меррик мне ничего не сделает, – говорю я.

По крайней мере физическая расправа мне точно не угрожает.

– Когда бывший появляется без предупреждения, это не сулит ничего хорошего, – говорит Себастьен. – Я останусь в машине; если понадоблюсь, дай знак.

Честно говоря, я рада, что он остался.

Не успеваю я выйти, как Меррик выплевывает:

– Ты теперь с ним спишь?

Изысканность в выборе брендов не всегда распространяется на выбор выражений. Когда мы только познакомились, Меррик покорил меня убийственным обаянием; со мной он уже давно сбросил эту маску, хотя по-прежнему убийственно обаятелен со стажерками, а также со всеми, кого ему нужно умаслить для продвижения карьеры.

– Нет, я ни с кем не сплю, – сквозь зубы отвечаю я, вышагивая по обледенелой дорожке. – Я живу одна, снимаю дом, и ты явно это знаешь, потому что стоишь у меня на крыльце. Впрочем, не твое дело.

– Ты моя жена, Элен, – говорит чертов рабовладелец.

– Уже нет, Меррик.

– Очень даже да. Мы женаты до тех пор, пока не подпишем документы о разводе и об этом не объявит судья. А я ничего не подпишу.

Я хмурюсь, поднимаясь по ступенькам. Лицом к лицу он не так страшен: всего на пару дюймов выше меня и, в отличие от Себастьена, не очень мускулист. Меррик ходит в спортзал только для имиджа.

– Ты ведь знаешь, Меррик, что законы штата Калифорния не требуют согласия обеих сторон на развод? Я подала документы. Наш брак будет расторгнут, независимо от того, согласишься ты или нет. Как ты вообще меня нашел?

– Счета по кредитной карте, – говорит он. – Ты сменила адрес электронной почты, на который их отправляют, но я смог зайти в приложение и посмотреть, что ты покупала. Как только я это выяснил, сразу понял, где ты.

– Ты не имел права за мной шпионить.

– Поехали домой, Эл, – почти с нежностью произносит Меррик, как будто все еще может уговорить меня сделать все, что ему заблагорассудится. – Мы с тобой отличная команда.

– Да неужели?

– А разве нет? Наша семейная жизнь безупречна. Мы работаем и живем вместе, и при этом не мешаем друг другу, в нашем доме все устроено так, как нравится обоим, и…

– Семья – нечто большее, чем добрые соседи, у каждого из которых своя жизнь, Меррик. Ты думаешь, что все замечательно, потому что делаешь все, что вздумается, а я не спорю. Меня это достало. Я больше не хочу быть милой, тихой и безупречной. Не хочу играть вторую скрипку, не хочу, чтобы моя карьера зашла в тупик, и не хочу закрывать глаза на то, что ты трахаешься со стажерками.

– Элен, я же объяснял, что все не так. И у тебя нет доказательств.

– Значит, сцена с Крисси – не доказательство?

Лицо Меррика багровеет. Он делает несколько глубоких вдохов и переходит к одной из своих любимых тактик: поворачивает разговор так, чтобы не затрагивать тему собственных ошибок.

– Послушай, Элен, – с напускной рассудительностью начинает он. – Я дал тебе время выпустить пар, и, видит бог, я терпелив. Но ты заигралась, пора домой. Я отменил оставшуюся часть арендной платы за этот коттедж и собрал твои вещи. Сегодня вечером мы вылетаем в Лос-Анджелес.

– Что ты сделал? – ору я так громко, что Себастьен выскакивает из грузовичка.

Я оборачиваюсь и качаю головой. Справлюсь.

Себастьен остается на месте, но в машину не садится.

Меррик продолжает говорить таким тоном, как будто речь идет о материально-техническом обеспечении газеты.

– Я временно перекрыл тебе доступ к нашему общему банковскому счету и кредитным картам, поскольку тебе сейчас нельзя доверять, у тебя проблемы с рациональным мышлением. И кстати, я отменил твои билеты на самолет в Европу. Я пытался дозвониться до Кэти, чтобы предупредить ее, поскольку знаю, что ей надо искать няню для Тревора, но твоя сестра не отвечает на звонки.

– Ну и козел ты, Меррик.

Оторвать бы ему голову!

По-настоящему, как в старой аркадной игре, вроде Mortal Kombat, где победитель в буквальном смысле держит в руках череп противника.

С чего бы Меррику вести себя так, словно я – безответственный ребенок, а он делает, как для меня лучше? И какое великодушие – любезно предупредить Кэти, чтобы не тратилась зря на няню?

Я проклинаю себя за то, что не сняла половину денег с нашего совместного банковского счета и не открыла отдельный. Сейчас ясно, что следовало проявить элементарную предусмотрительность, но когда твоя жизнь рушится быстрее, чем успеваешь собрать осколки, как-то не думаешь о мелочах, которые всегда принимала как должное, например о доступности денег, принадлежащих тебе по праву. А потом, когда я выехала за пределы штата, доступ к нашему региональному калифорнийскому банку пропал, остались только банкоматы.

Я проклинаю себя за то, что оказалась такой дурой, убежала из дома без толстого конверта с наличными, недооценила гнев бывшего мужа. И вдруг осознаю, что опять превращаюсь в старую Элен. Я не должна винить себя за то, что Меррик мерзавец.

– Я имею право на эти деньги. Мне принадлежит ровно половина.

– Тебя не было несколько недель. Я пытался действовать цивилизованным путем, но ты не отвечаешь на звонки. Единственный способ достучаться до тебя – это прекратить финансирование каникул, с помощью которых ты решила мне отомстить.

– Я не намерена никому мстить.

Меррик бросает взгляд на Себастьена, который перешел с дороги на тротуар, и предлагает:

– Давай зайдем в дом и спокойно все обсудим.

– Думаю, на террасе удобнее, – говорю я. – Здесь так же холодно, как в твоем ледяном сердце.

Меррик делает вид, что не расслышал моих последних слов, и садится в скрипучее кресло-качалку. Видимо, он здесь давно ошивается; во всяком случае, счистить снег с кресла успел.

– Черт возьми… Я не хотел, ты сама не оставила мне выбора. Знаешь, как отражается на репутации бегство жены?

– Я не щенок, которого ты плохо привязал к столбу.

Он шумно выдыхает в стиле «зачем так драматизировать?».

– Ты отлично знаешь, что я имею в виду. Я окончил университет лучшим в потоке. (Ничего, что я была второй?) Я самый молодой руководитель бюро в истории Wall Street Journal. Я публичная фигура. Мне нужно, чтобы жена была рядом.

Я закатываю глаза. Жена нужна ему для фотосессий и статей о том, какой он классный. Для имиджа, а не сама по себе.

– Наверное, тебе стоило вспоминать об этом перед каждой изменой, – рассуждаю я.

– Я же говорил, Крисси просто поднимала сшиватель!

– Ты невозможен! – вскипаю я.

Странно, что мой гнев еще не растопил снег на крыше террасы, на дорожке перед входом и, черт возьми, во всей Рыбной Гавани.

А вот на перилах начинает слегка подтаивать.

– У меня все, Меррик.

– Нет, Элен. Я прилетел сюда первым же рейсом, как только открылся долбаный аэропорт, и приехал на дерьмовой консервной банке в эту богом забытую дыру, чтобы тебя забрать. И я не уеду, пока ты не соберешь чемоданы и не сядешь в машину!

Я кошу глазом на Себастьена, все еще держащегося на почтительном расстоянии. Я киваю, и он подходит ближе.

– Меррик, ты можешь командовать своими подчиненными и выдавать свой член за чупа-чупс, но я больше на тебя не работаю, и твое обаяние на меня не действует. Я не поддамся на манипуляции. Когда я говорю, что у меня все, это означает, что разговор окончен. Уходи.

– Не уйду, – заявляет Меррик, свирепо глядя на меня и глубже устраиваясь в кресле-качалке.

– Тебе помочь? – спрашивает Себастьен, одним махом перепрыгнув через четыре ступеньки.

Я скрещиваю руки на груди и смотрю на Меррика.

– Себастьен может свалить тебя вместе с этим креслом в кузов своего грузовичка и высадить на обочине в аэропорту, если хочешь. Правда, тебе грозит штраф, если не вернешь машину в прокат, а штрафы тут довольно высокие.

Меррик и Себастьен с минуту пристально смотрят друг на друга. Меррик хвастун, однако не дурак и знает, когда лучше уступить. Он встает с качалки и идет по дорожке, тем не менее сделав попытку оставить последнее слово за собой:

– Я старался восстановить мир, Элен, но если ты хочешь войны, будет тебе война. Я нанял лучшего адвоката по бракоразводным процессам в Беверли-Хиллз, и это только начало. Ты пожалеешь о том дне, когда встретила меня.

– Давно пожалела, – ворчу я.

– Твой билет на кресле. Возврату он не подлежит. Этот билет – твой последний шанс.

Меррик садится в авто и захлопывает дверцу. Прокатная машина заводится не сразу, и я на мгновение прихожу в ужас: нам придется везти его в аэропорт. Нет, завелась. Меррик съезжает с подъездной дорожки и мчится в направлении Рыбной Гавани, как автогонщик с обострившимся комплексом Наполеона.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает Себастьен.

– Да. Нет.

Он раскрывает руки, и я, хотя раньше сопротивлялась, с благодарностью падаю в его объятия. Я не знаю, что буду делать в чужом городе без денег, кредитных карт и дома.

Я могу притвориться, что сейчас спокойно пойду на кухню, положу на тарелку остатки торта и обдумаю происшедшее.

На самом деле я теряю самообладание, как только переступаю порог.

– Какая сволочь! – кричу я, рывком открывая дверцу ни в чем не повинного Реджинальда.

– Мне очень жаль, Элен, – говорит Себастьен, отступая на несколько футов, чтобы не попасть под мой перекрестный огонь с половиной шоколадного торта в одной руке и ножом в другой.

– Как я могла так долго жить с этим засранцем? Как я не понимала, кто он?

– Ты не виновата, – утешает меня Себастьен, осторожно отбирая нож и торт. – Люди меняются. Меррик, вероятно, не был таким, когда вы познакомились.

– И все-таки! Как так можно?

Я плюхаюсь на табурет и запускаю руки в волосы. Потом начинаю ругаться, стуча кулаком по столешнице. Себастьен откладывает нож, находит вилку и двигает торт ко мне, не взяв себе ни кусочка. Он интуитивно понимает, что мне сейчас нужна вся половина шоколадного торта и место, где я могу выплеснуть свою ярость. А может, это не интуиция, а накопленные за столько лет знания. В любом случае, я ему благодарна.

Когда с тортом покончено – он частично съеден, частично раскрошен, – я успокаиваюсь настолько, чтобы рассуждать рационально.

– Надо позвонить в банк и узнать, что с моим счетом.

– Действуй. А я пока тут приберусь.

Себастьен начинает заметать следы моего издевательства над тортом.

Я иду в спальню и набираю номер Sunnyside Bank of Southern California. Несколько минут разбираюсь с меню, потом долго жду, и наконец меня соединяют со службой поддержки. Я быстро объясняю ситуацию.

– Сейчас проверим, – говорит Линнея, представитель банка.

Я слышу, как она цокает языком на другом конце провода. Это не придает уверенности в благоприятном исходе.

– Так, мисс Янсен. Как я вижу, совладелец вашего текущего счета, мистер Сауэр, его заблокировал.

– Да, знаю. Я хотела бы отменить блокировку.

– К сожалению, это невозможно сделать в телефонном режиме. В целях безопасности вам нужно лично прийти в отделение с двумя копиями удостоверения личности и подтверждением текущего адреса.

– Но в счете мое имя! Я не понимаю. Половина денег принадлежит мне. Почему я не могу делать с ними все, что хочу?

Я сердито падаю на кровать.

– Я понимаю, что вы расстроены, и сочувствую, – говорит Линнея противным голосом сотрудника службы поддержки, который привык справляться с трудными клиентами. – Я бы хотела вам помочь, но такова политика банка. Как только вы окажетесь в отделении, потребуется всего несколько минут…

– Я не могу зайти в отделение! Я на Аляске!

Чертов Меррик, все рассчитал! Банк небольшой, региональный, и хотя сеть банкоматов партнеров разбросана по всей стране, физические филиалы есть только в Южной Калифорнии. Без действующей карты банкоматы бесполезны, а чтобы ее разблокировать, мне надо вернуться в Лос-Анджелес.

– Я понимаю вашу проблему, мисс Янсен, – невозмутимо продолжает Линнея. – Может быть, вы попросите мистера Сауэра зайти в отделение и разблокировать счет?

– Нет! – ору я и швыряю через комнату подушку. – Я с ним развожусь, и мне принадлежит половина денег на этом счете, а он лишил меня доступа.

– О-о!

Линнея не знает, что сказать. Я слышу, как она щелкает по методичке обслуживания клиентов на экране компьютера, пытаясь найти правильные слова в этой ситуации.

– Могу я поговорить с менеджером?

– Конечно, – говорит Линнея. – Пожалуйста, оставайтесь на линии, сейчас соединю. И я сожалею о ваших неприятностях, мисс Янсен. Правда.

Последняя фраза определенно не из методички. Я опускаюсь на кровать.

– Спасибо, Линнея.

Минуту спустя на линии появляется менеджер.

– Здравствуйте, миссис Янсен. Я Ричард Хинкл. Как я понял, у вас есть пара вопросиков. Чем я могу вам помочь?

– У меня не «вопросики», у меня серьезная, очень серьезная проблема.

– Расскажите, в чем она заключается, – произносит Ричард успокаивающим тоном, приберегаемым для самых капризных клиентов.

Приходится повторить все, что я сообщила Линнее.

– Понятно, – говорит Ричард, когда я заканчиваю. – Мне жаль, что вы оказались в таком затруднительном положении, миссис Янсен. К сожалению, банк не может встать на сторону того или иного участника бракоразводного процесса, поэтому для разблокировки счета вам потребуется заверенный судебный приказ.

– Какого черта? Линнея сказала, что нужно всего лишь две копии удостоверения личности!

– Я понимаю, что вы расстроены, и сочувствую, – повторяет он. – Однако, насколько мне известно, юристы могут довольно быстро решить этот вопрос в суде, и тогда вам просто нужно прийти в любое отделение…

– Я на Аляске! – кричу я, швыряю телефон вслед за подушкой и падаю лицом вниз на кровать.

– Алло! Алло? – взывает ко мне приглушенный голос Ричарда.

Не получив ответа, он говорит:

– Если мы можем помочь вам чем-нибудь еще, миссис Янсен, пожалуйста, звоните с девяти до семнадцати часов по Тихоокеанскому времени. Спасибо, что выбрали банк Sunnyside!

Бодро попрощавшись, он вешает трубку.

Себастьен тихо стучит в дверь.

– Не вышло?

– Идиоты, – бормочу я в матрас.

Он садится рядом со мной. Через несколько минут я поворачиваюсь к нему лицом.

– Что мне делать, Себастьен? Я не могу поехать домой. И оставаться здесь тоже не могу.

Даже если бы я упросила домовладелицу восстановить аренду, где взять денег? Кроме случайной подработки в книжном, потому что Анджела хотела навестить внучку, Рыбная Гавань не совсем подходит для работы в межсезонье.

– Ну, у тебя есть билет…

Себастьен указывает на билет, оставленный Мерриком на качалке.

Я сверкаю глазами.

– Ни за что не вернусь в Лос-Анджелес!

– Я не это имел в виду. Просто ты можешь обменять его на наличные.

– Нет, Меррик сказал, что его нельзя сдать. Он все продумал.

– Не все, – возражает Себастьен. – Я э-э… тоже сделал пару звонков, пока ты разговаривала с банком. Деньги за билет будут ждать тебя в главном офисе авиакомпании в Анкоридже.

Я с трудом принимаю сидячее положение.

– Подожди, как?

Я только что прошла через всю эту канитель «ваша просьба противоречит корпоративной политике» с банком Sunnyside, который известен индивидуальным отношением к обслуживанию клиентов, и совершенно не верю, что гигантская авиакомпания отнесется ко мне по-другому.

– Муж двоюродной сестры Даны работает в главном офисе, – объясняет Себастьен. – Он кое с кем связался… Конечно, это не много, но по крайней мере несколько сотен долларов.

– Ты позвонил своей знакомой, и она позвонила своей кузине, и та позвонила своему мужу, который оказал мне услугу? – удивленно моргаю я. – Так бывает?

Он пожимает плечами.

– Жители Аляски защищают своих и тех, кого любят.

Любят. Думаю, он не хотел проговориться, но теперь я вижу, каково это, когда кто-то о тебе заботится. Я ожидала этого от воображаемого Себастьена, а теперь чувствую любовь, которая исходит от настоящего.

Значит, вот как понимаешь, что нашла нужного человека? Меррик всегда считал, что я могу постоять за себя, и позволял мне это делать. Какая странная и чудесная роскошь – иметь Себастьена, который готов за меня сражаться!

Меня вдруг переполняет желание поцеловать его.

Я беру его за голову и прижимаюсь губами к его губам. На краткий миг между нами вспыхивают медовые искры.

Себастьен отстраняется и чуть не падает с кровати.

– Я думал…

– Знаю. Я сказала, что не хочу отношений. Но что, если я ошибалась?

– А если ты права?

– Я знаю об Эйвери, – признаюсь я.

Себастьен замирает.

– Она действительно добилась огромного успеха, – говорю я. – Только это не принесло ей счастья. Полагаешь, то, что случилось с ней, произойдет с любой другой Джульеттой, со мной, например, если мы расстанемся?

Себастьен взволнованно сглатывает.

– Не знаю, – осторожно отвечает он. – По одному случаю судить нельзя.

– И ты готов рискнуть еще раз? Оставить меня и посмотреть, что произойдет?

– Я… пытался тебя спасти, – тихо говорит он.

– Меня не надо спасать. Я уже спаслась.

Это правда. Я избавилась от токсичных отношений с Мерриком, разорвала связи, удерживающие меня в Лос-Анджелесе, и отправилась сюда, в глушь на Аляске. Я позволила себе начать сначала.

– Конечно, – смущенно произносит Себастьен. – Тебя не нужно спасать. Я просто имел в виду… Вдруг опять случится что-то ужасное?

– Если бы ты не ушел от Эйвери, а остался и дал себе шанс, как думаешь, вы были бы счастливы вместе?

– Не сомневаюсь, – уверенно говорит он.

– Я тоже не сомневаюсь.

Себастьен смотрит на меня так, словно боится, что я исчезну прямо у него на глазах.

– И что это значит? – едва слышно спрашивает он.

– Вот что.

Я встаю с кровати, беру его за руки и целую.

Сладкое тепло наших губ растапливает отчуждение.

Уходя от Меррика, я поставила перед собой неправильную задачу. Возможно, новая жизнь, которую я пытаюсь построить, заключается не только в написании романа или поездке в Европу с Кэти. Возможно, цель всех этих безумных историй, которые рвались увидеть свет почти два десятилетия, состоит в том, чтобы показать мне, каково быть любимой. Когда кто-то тебя любит, а ты принимаешь и любишь в ответ.

И еще: думать надо не о том, что я могу умереть, а о том, что я должна дать себе шанс. Пусть моя жизнь закончится через два года, зато в ней будет настоящая любовь, о которой я всегда мечтала, о которой писала рассказ за рассказом.

Себастьен отстраняется.

– А как же проклятие?

– Чего стоит любовь, если ее потеря не разбивает тебе сердце? – говорю я. – Кроме того, в некоторых дневниках описана полная и счастливая жизнь.

– Год или два – совсем мало.

– Жизнь – это не сколько, а как.

Я рассказываю ему о папе. В старших классах он участвовал в программе обмена в Монголии, потому что хотел изучать беркутов. В первый день учебы в колледже влюбился в маму, которая в то время еще была «Бет, которая живет на другой стороне коридора», и сразу сказал, что женится на ней. Научился играть на австралийской флейте диджериду, резьбе по мыльному камню, бадминтону – просто захотелось. И умер неожиданно в тридцать восемь лет.

Никто не знает, когда придет смерть, поэтому важно не сколько ты прожил, а как. Мой папа, несмотря на то что прожил недолго, сделал наши жизни богаче и ярче.

– Амели с Маттео жили в Версале, – говорю я. – Клара и Феликс смаковали любовь медленно. А Космина с Мариусом чертовски хорошо провели время, экспериментируя с колдовскими зельями и заклинаниями, хотя они не сработали.

– Да, только все эти истории…

– Плохо закончились? Знаю. И все же печальный конец не отменяет счастья, которое они испытали, верно?

Себастьен задумчиво проводит рукой по волосам и качает головой. Затем тяжело вздыхает, и у него между бровями появляется крохотная морщинка, как всегда, когда он собирается уступить.

– Лучше провести семь часов с тобой, чем семьсот лет без тебя, – говорит он. – И тем не менее я не имею права делать выбор за тебя.

Я касаюсь его руки.

– Может, у нас будет больше. Никто не знает. К тому же на этот раз все иначе.

Он одаривает меня грустной скептической улыбкой.

– Джульетта всегда была оптимисткой.

– Ромео тоже. Он надеялся, что им с Джульеттой удастся сбежать от своих семей и тайно пожениться.

– Да, пока его не сломило время.

На плечи Себастьена вновь ложится груз – бремя прожитых столетий и бесчисленных Джульетт, которые приходили, а затем безжалостно уходили.

Я глажу его по лицу.

– Значит, мне придется быть оптимистичной за двоих.

– Элен…

– Это мой выбор. Мое решение.

Не желая погружаться в тень предполагаемого проклятия, я прижимаюсь губами к его губам.

После секундного колебания Себастьен сдается, и на нас обрушивается неизбежность. Наши языки встречаются, горячие и жадные. Его щетина царапает губы, но мне плевать на боль. Ближе, еще ближе. Вновь этот вкус медового вина… я пьяна этим мужчиной, который любил меня всю свою вечную жизнь, и которого, судя по моим зарисовкам, я любила почти всю свою.

– Элен…

– Тсс…

– Я только хотел сказать…

– Не надо.

Себастьен укладывает меня на кровать и целует. Одежда падает на пол, и наши тела находят друг друга, сначала медленно, словно ночь встречает рассвет, затем бурно, как огонь встречается с водой, и все, о чем мы так долго мечтали, превращается в реальность.

Мы больше не сдерживаем желания, само время взрывается вместе с нами, и все звезды в галактике вырываются на свободу. Мы – Элен и Себастьен. И в то же время я – Изабелла, заключающая брак с Луччиано на теплом песке пляжа, и Мэг, которая занимается любовью с Чарльзом в оранжерее, среди рядов малиновых цинний и пурпурной вербены. Я – Бригитта, Инес, Мэри Джо, Амели. Он – Альбрехт, Симао, Нолан, Маттео.

И в миг, когда взрываются звезды и останавливается время, я знаю точно: он – Ромео, а я – Джульетта.

Себастьен

Я не могу оторвать от нее взгляда.

Я не думаю о грядущем несчастье. Просто держу ее в объятиях, чувствую, как она медленно погружается в сон, мягкая и теплая, и слышу ее легкое дыхание на своей коже.

Я нежно целую ее в макушку, и она бормочет что-то забавное и счастливое.

Она вновь здесь. Наконец-то. Моя Элен.

Элен

Я ненадолго проваливаюсь в сон, а когда просыпаюсь, бездонная пропасть отчаяния после стычки с Мерриком бесследно исчезает. Ее сменяет безмятежное, глубоко укоренившееся довольство – я нашла то, что искала всю жизнь. Себастьен из моих историй лежит рядом со мной, завернувшись в клетчатое одеяло. Я его не выдумала; он ждал меня все это время.

Прижимаюсь к нему; в ответ Себастьен еще крепче прижимает меня к себе, словно тоже боится, что все это исчезнет как сон. Потом я вспоминаю, что у него с самого начала не было иллюзий на наш счет. С тех пор как я вошла в «Ледяную выдру», он знал, кто мы такие и что значим друг для друга, хоть и пытался не допустить, чтобы наши пути пересеклись.

Я прижимаюсь к нему, размышляя о том, что он называет проклятием. До сих пор в проклятия не верится, и все же, когда мы занимались любовью, я чувствовала, что наша история закодирована в каждой клеточке моего тела.

Я Джульетта. Я живу, потом умираю – и возвращаюсь к жизни. Невозможно. И в то же время совершенно реально, трагично и романтично. Размышляя об этом, я инстинктивно сжимаю в руке папины часы.

Себастьен отодвигается и целует мои волосы.

– Знаешь, я могу их починить.

Верно. Он ведь был когда-то часовщиком.

Может, в будущем я и захочу, чтобы эти часы вновь начали отсчитывать время, а пока предпочитаю оставить все как есть. Как любит повторять мама, ничего не случается без причины. Думаю, они сломались, чтобы служить мне напоминанием о необходимости жить бескомпромиссно. Папа оставил их мне, а не Кэти, потому что знал: мне такое напоминание нужнее.

– Пока не стоит, – говорю я Себастьену. – Они нужны мне такими.

Должно быть, он слышит легкую дрожь в моем голосе, потому что спрашивает:

– Ты чем-то расстроена?

Я отвечаю не сразу: все еще размышляю о нашем сложном прошлом и общей судьбе. Мысли о смерти затягивают небосвод моего сознания, как дым после пожара. Я могу обрести безумную, всеобъемлющую любовь – ценой жизни.

Почувствовав мое напряжение, Себастьен целует меня в затылок. Он проводит кончиками пальцев по моим рукам, от чего по телу пробегает дрожь, и у меня перехватывает дух. Он шепчет мое имя, дыша на кожу, оставляя за собой горячий след. История познания.

Боюсь ли я смерти? Еще как.

И все равно, несмотря на проклятие, хочу его любить.

– Нет, – отвечаю наконец я. – Все хорошо. Лучше не бывает.

– Точно?

Вместо ответа я целую белый шрам над его веком и царапину на груди, оставленную древком стрелы. Едва заметный след от меча под ребрами, ожоги после того случая, как он пытался спасти от костра Космину, и бесчисленное множество других шрамов, целые созвездия отметин на теле человека, столетиями избегавшего смерти.

Я хочу знать о нем все.

Элен

Повалявшись еще немного в постели, мы понимаем, что нужно возвращаться к реальности.

– Что ты собираешься делать с арендой? – спрашивает Себастьен, убрав прядь волос с моего лица.

– Не знаю. Может быть, поговорю с домовладелицей и пообещаю заплатить, как только мои юристы разберутся с судом и банком. Правда, меня немного беспокоит Меррик. Не представляю, что он сделает, если я не появлюсь в аэропорту. Он безжалостно расправляется с врагами.

Я вспоминаю, что случилось с бедными редакторами нашей университетской газеты, когда они выгнали Меррика и его друга Аарона Гончара из штата. Меррик с Аароном раскопали кучу компромата на них и развернули массированную клеветническую кампанию, анонимно рассылая так называемые «досье» во все компании, куда редакторы обращались за работой.

Ни один из ребят не смог достойно устроиться, несмотря на престижный диплом факультета журналистики Северо-Западного университета. Тем временем Меррик и Аарон вышли из этой истории без единой царапины – Меррика пригласили в отделение Wall Street Journal на Западном побережье, а его дружок получил хорошо оплачиваемую работу в журнале TMZ, который специализируется на показе грязного белья знаменитостей.

Себастьен приподнимается на подушке.

– Что касается Меррика… у меня есть полезные связи.

В его тоне сочетаются смущение и таинственность шпионского романа.

– Что ты имеешь в виду? – лукаво наклонив голову, интересуюсь я.

Он очаровательно краснеет.

– Ты слышала о швейцарском банке Julius A. Weiskopf Group? В моем положении нужны люди, которым можно доверять. Мои финансовые консультанты, юристы, изготовители документов, удостоверяющих личность… решальщики проблем. Я мог бы попросить их заняться твоим бракоразводным процессом, если хочешь. Для начала они разблокируют твой банковский счет; думаю, им по силам разобраться со всем, что захотят навязать тебе Меррик и его адвокаты.

Я таращусь на Себастьена, до сих пор не совсем понимая, что он сказал вначале.

– У тебя есть счет в швейцарском банке? Это же только для мультимиллионеров. В кино.

Он смущенно ерзает на кровати.

– Я познакомился с Джулиусом, президентом, когда он привез мне в Берн старинные часы для реставрации. Мы подружились.

Как будто это объясняет, откуда у него суперсекретный банковский счет. Я еще не привыкла к мысли, что он живет несколько веков.

– Погоди секунду, – говорю я, внезапно вспомнив его дневники. – Ты был часовщиком в Швейцарии в шестнадцатом веке. Ты имеешь дело с Weiskopf Group пятьсот лет, и они ни разу не сказали себе: «Гм, странно, не присмотреться ли нам внимательнее к этому счету?»

Себастьен пожимает одним плечом.

– Нет, мне никогда не задавали никаких вопросов, ну и я не лезу со своими откровениями. Как я уже сказал, хорошо иметь людей, которым доверяешь. Если хочешь, они могут разобраться с Мерриком.

Я собираюсь сказать Себастьену, что не стоит беспокоиться, а потом думаю: как здорово, что он рядом, поддержал меня в противостоянии с Мерриком, принес утешительный торт, позвонил в авиакомпанию. Я не обязана все делать сама.

– Спасибо, да, так было бы спокойнее. Не уверена, что мой адвокат по бракоразводным процессам готов бороться с акулами из Беверли-Хиллз.

– Считай, что дело сделано. Я позвоню Сандрин Вайскопф – нынешнему президенту. Что касается аренды коттеджа, то думаю… – Себастьен обнимает меня. – А если ты переедешь ко мне?

– Ты уже так много сделал…

– Выслушай сначала, – шепчет он мне на ухо. Таким бархатным, сексуальным голосом мне можно навешать на уши любой лапши. – У меня большой дом, где можно спокойно работать над романом. Надеюсь, ты заметила, что я не особо словоохотлив.

– Неправда, – смеюсь я.

– А кроме того, – добавляет Себастьен, – мои дневники в библиотеке. Они будут всегда под рукой, если понадобятся тебе для книги.

Я тереблю одеяло.

– Извини, что прочла их без спросу.

Себастьен целует меня.

– Это и твоя жизнь.

Я качаю головой. Не то чтобы не верю, а все еще пытаюсь осознать.

Мне вдруг приходит в голову еще одна мысль.

– Ты приглашаешь меня к себе, чтобы присматривать? Из-за проклятия?

Он смущается, значит, в моих словах есть доля правды, затем ловит мой взгляд.

– Элен, я бы никогда… Я переехал на Аляску, чтобы не мешать тебе жить своей жизнью. Если бы ты сказала, что хочешь продолжать работу над романом в Рыбной Гавани, а я должен уехать, я бы так и сделал. Сел бы на первый же самолет, чтобы выполнить твое желание. Клянусь, я бы ни за что не пригласил тебя в свой дом, чтобы держать в позолоченной клетке. Только тебе решать, нужен я в твоей жизни или нет.

Произнеся последнюю фразу, Себастьен вздрагивает. Я ему верю. Он ведь сбежал от меня на Аляску. А когда я прилетела и начала за ним бегать, он специально меня отталкивал.

Я обнимаю его и кладу голову на плечо.

– Ты всегда так добр ко мне, Ромео?

– Стараюсь, – шепчет он.

– Спасибо. Я буду помогать по дому как смогу – убирать, готовить… Нет, готовить, пожалуй, не буду.

– Пожалуйста, не надо, – улыбается Себастьен. – Я не хочу, чтобы моя кухня сгорела дотла.

Мы оба смеемся.

– Хорошо, я принимаю твои условия. Обещаю не готовить, – соглашаюсь я.

Элен

Себастьену нужно решить кое-какие вопросы в городе до возвращения домой, и я пользуюсь возможностью прибраться в коттедже. Впрочем, делать особо нечего, поскольку я отсутствовала несколько дней, а Меррик любезно упаковал мои вещи.

Сажусь за кухонный стол и достаю блокнот. Я все думаю о Ромео и Джульетте, и особенно об Эйвери Дрейк и Кэмероне (так звали Себастьена, когда он был картографом в шестидесятые-семидесятые). И прихожу к выводу, что проклятие можно снять. Или оно уже снято.

Начинаю составлять список – мне так лучше думается.

Почему проклятие может быть снято (или почти снято)

1. Все воплощения Джульетты появлялись в жизни Себастьена десятого июля. Так продолжалось сотни лет. А я появилась в январе.

Примечание: Себастьен действительно видел меня десятого июля, когда я училась в колледже. Но с тех пор прошло десять лет. Ни одна Джульетта не прожила дольше двух лет после встречи с Ромео, и в некотором смысле это еще одно доказательство того, что все не так, как прежде.

2. Эйвери Дрейк пережила проклятие.

3. В отличие от былых Джульетт, у меня есть воспоминания о нашем прошлом, которые я принимала за фантазии.

4. Видимо, снимать проклятие надо вдвоем. Другие Джульетты не знали, кто они такие, а я знаю. Чем черт не шутит, вдруг общими усилиями удастся положить конец мучительному циклу?

Я откидываюсь на спинку стула и просматриваю список. Доводы не слишком убедительны. С другой стороны, Себастьен сказал, что цикл никогда не менялся (за исключением Эйвери), и нет никаких сомнений, что наш случай отличается от предыдущих.

Кроме того, Себастьен признался, что он точно не знает, как возникло проклятие. Он лишь предполагает, что виной всему предсмертные слова Меркуцио; остается строить догадки. Насколько нам известно, в мавзолее Капулетти монах Лоренцо сказал Ромео: «Ты будешь жить», и в устах божьего человека это стало чем-то вроде священного повеления.

А может, не столь важно, откуда взялось проклятие? Знаю одно: нам стоит попытаться его снять. Учитывая отличия от наших прошлых жизней и жертву Себастьена в случае с Эйвери, возможно, наконец-то есть шанс все изменить.

А самое главное, что я стану частью самой эпической истории любви всех времен. На которой мы все выросли. Кто бы не воспользовался шансом? Вдруг чудеса все-таки случаются?

Себастьен

Я нахожу на кухонном столе список Элен. Когда я приехал из города, она принимала душ, и я не удержался от искушения.

Меня пугает ее оптимизм. Сказать ей, что это невозможно? Что я пытался, вновь и вновь, и каждый раз терпел неудачу?

На протяжении веков я выпил бесчисленное количество зелий и отдал за заклинания целое состояние. Я путешествовал по миру, прося помощи у гуру в отдаленных индийских деревнях, у знахарей в заснеженных горах и у шаманов, которые все еще практикуют старинные обряды. Встретив Эйвери, я сбежал; проклятие адаптировалось и настигло меня с удвоенной силой – безжалостный бумеранг злой судьбы.

Нет, пусть лучше Элен верит, что решение существует. Она по природе оптимистична и жаждет света в конце туннеля. Поняв, что у нас нет выхода, нет цели, она может сломаться.

Я останавливаюсь на последнем пункте в ее списке: возможно, снимать проклятие надо вдвоем. Если бы! Дело в том, что я тоже так думал. Когда в мою жизнь вошла Космина, я решил, что у нас наконец-то появился шанс. Я не сказал ей, кто она, но признался, что проклят, и любая девушка, которая в меня влюбится, обречена.

Космине было все равно. Еще одна характерная черта Джульетты – она делает что хочет, и я люблю ее за это. Только бы заветная мечта всех ее жизней не привела к смерти!

Трансильванские Альпы, 1682

В суеверный век колдуний и вампиров я, вечно молодой отшельник в замке на скале, просто обязан был стать мишенью для размахивающей кольями толпы во главе со священниками, несущими святую воду.

Как ни странно, горожане меня не беспокоят. Возможно, потому, что на моей памяти в наших краях не пропал из колыбели ни один младенец. Местные женщины не выходят из домов с соломенными крышами глубокой ночью и не возвращаются с веточками в волосах и следами укусов на шее, как в других частях страны, где якобы бродят вампиры. А может, благодаря моей щедрости. Я слежу за тем, чтобы в близлежащих деревнях всегда хватало еды, вымостил булыжником улицы и построил прочные каменные мосты, хотя большинство жителей Трансильвании все еще ездят по расхлябанным грунтовым дорогам и переправляются через реки с помощью изношенных веревок. И я выделяю средства на проведение праздников – каждой весной, каждым летом, в сезон сбора урожая и зимой. Я купил их доброжелательность, и они закрывают глаза на мои странности.

За десятки лет сложился миф. Говорят, что я добрый вампир, что я отказался от образа жизни себе подобных и провожу дни в покаянии, надеясь, что бог однажды простит грех моего существования и освободит меня от бессмертия. Это недалеко от истины, не считая бреда о вампиризме.

На тридцать втором году моего одинокого существования в замке появляется женщина, взобравшаяся на утес по длинной извилистой дороге. У нее волосы цвета воронова крыла и такой же темный плащ.

Незнакомка стучит в мою дверь; ее освещает висящая высоко в облаках луна. Когда я выхожу, женщина наклоняет голову, смотрит на меня внимательно и улыбается.

– Я слышала, здесь живет вампир.

Я теряю дар речи. Не из-за ее слов, нет. Джульетта. На моих губах расцветает вкус медового вина, а глаза, сквозь которые видно душу, я узнал бы где угодно.

Она хмурится – я не произвел на нее впечатления.

– Возможно, вы не расслышали. Я так понимаю, здесь живет вампир. Пожалуйста, сообщите, что к нему пришла гостья.

– Гостья? – переспрашиваю я, стряхнув оцепенение. – Боюсь, что вас ввели в заблуждение, мисс… Как, вы сказали, вас зовут?

– Я не говорила.

– И если бы здесь действительно обитал вампир, то молодой леди вроде вас следует держаться от него подальше.

– Никакая я не леди, – хмурится она. – Я сотни лиг прошла, пока добралась сюда, чтобы найти этого вампира: обычный человек не может удовлетворить моих потребностей. Мне нужен вампир.

Я смеюсь, одновременно восхищенный ее бесстрашием и взволнованный намеками.

– Скажите на милость, что может предложить вампиру смертная женщина, кроме вены, из которой можно полакомиться кровью?

– Заклинания, – говорит она, приподнимая плащ, под которым скрывается сумка с какими-то склянками, а к поясу пристегнут толстый кожаный гримуар. – Я колдунья. Могу помочь вампиру получить все, что он пожелает – власть, славу и многое другое.

Время останавливается.

– Все-все? – шепчу я.

– Все что угодно.

– А проклятие снять можешь?

– Если кто-то и может, то я. – Выгибает бровь странная гостья. – Но мне хотелось бы поговорить с вампиром, а не с его дворецким.

Время вновь приходит в движение.

– Я граф Мариус Монтегю. Я не вампир, но прожил сотни лет и не могу умереть.

Колдунья подходит ближе и проводит длинным ногтем по моим губам. По всему телу разливается жар.

– Меня зовут Космина. Впусти меня, и я помогу тебе всем, что умею.

Последующие два года мы испытываем волшебство Космины – заклинания, эликсиры, чувственность. Может, у меня репутация дикаря, однако до Космины мне далеко, и она не ограничивает свою жажду лунными часами.

Ранним утром она забирается под одеяло, чтобы разбудить меня губами, смазанными бальзамом из сока бузины и трав, который, как говорят, снимает проклятия. Если я читаю в библиотеке, она забирается ко мне на колени и ласкается, напевая заклинание, снимающее порчу. Мы предпринимаем и более традиционные попытки снять проклятие, если только колдовство может быть традиционным. Ожерелья из голубиных перьев. Древние защитные заклинания. Руны, вырезанные на камне в новолуние.

Ничего не помогает. Несчастный случай при рубке дров приводит только к шраму у меня на руке. Чтобы снять проклятие, Космина прокалывает мне шею и высасывает кровь – бесполезно. Я падаю в речной порог и всего лишь теряю сознание: я не могу утонуть.

Прислуга в замке перешептывается о Космине, считая, что хозяйка недостойна хозяина. Вскоре сплетни доходят до деревень у подножия утеса. Болтают разное: некоторые обвиняют Космину в попытке меня отравить, чтобы завладеть богатствами, другие приплетают черную магию и договоры с дьяволом.

В конце концов жители деревень, преданные своему доброму лорду, решают, что Космина меня околдовала и я не в состоянии увидеть зло под крышей собственного замка. Они берут дело в свои руки.

Однажды днем, когда Космина уходит в лес за грибами и другими составляющими для очередного варева, ее похищают четверо мужчин. Заткнув рот кляпом, ее заковывают в железные цепи и доставляют на лошади к погребальному костру у подножия горы.

Заметив, что Космины слишком долго нет, я выбегаю во двор и вижу поднимающийся снизу столб густого черного дыма. Слишком поздно.

Я вскакиваю на лошадь, мчусь вниз и бросаюсь к костру, чтобы спасти любимую. Поздно. Космина сгорела, от нее остался лишь пепел. А я, как всегда, продолжаю жить.

Элен

По дороге назад я так счастлива, что подпеваю радио. Себастьен ничего не говорит, лишь когда музыка умолкает и вступает диджей, я вижу, что он улыбается.

– Ты чего? – спрашиваю я.

– Ничего.

– Нет, правда, в чем дело?

– Гм… ты чрезвычайно… э-э, изобретательна в трактовке этой мелодии.

Я хохочу: это еще мягко сказано! Кэти давным-давно запретила мне петь в караоке. Мы всегда удивлялись, как наша музыкальная мама могла родить одну дочь с идеальным слухом и голосом, а другую – с голосом визжащей кошки.

– Ну, у всех свои недостатки, – пожимаю я плечами.

– У тебя нет, – улыбается Себастьен.

Это самое смешное. Он смотрит на меня с такой нежностью, что я таю под его взглядом. Если честно, мне всегда хотелось, чтобы кто-нибудь говорил мне тошнотворно приторные комплименты. Мы притворяемся, что подобные комментарии в фильмах вызывают у нас отвращение, потому что не верим, что их достойны.

А сейчас я говорю себе: я этого достойна.

Он не сводит с меня восхищенного взгляда, и я, улыбнувшись в ответ, тыкаю его пальцем в бок.

– Смотри на дорогу, пожалуйста. Не хочу еще раз протаранить сугроб.

Себастьен будто съеживается, и я жалею, что напомнила ему о неприятном инциденте. Я наклоняюсь и целую его в щеку. Он тяжело вздыхает. Несправедливо, что Себастьену приходится нести все тяготы нашего прошлого. Даже в помятом крыле машины ему мерещится моя смерть.

Я провожу пальцем по циферблату сломанных папиных часов. В свои последние дни он не боялся смерти. Боялись мы: я, мама, Кэти. Нас ужасала пустота жизни. Мы боялись, что нам не хватит сил продолжать без его поддержки. Боялись, что тоска по нему разъест нас изнутри, боялись создавать воспоминания без него, боялись чувства вины за то, что в конце концов пойдем дальше.

Если на Джульетту проклятие навлекает смерть, то Ромео приходится еще хуже.

Ведь мы с мамой и Кэти выжили. И у нас остались прекрасные воспоминания о папе, потому что он старался проводить как можно больше времени с семьей: мои школьные спектакли, соревнования по плаванию Кэти, мамины концерты народной музыки; он брал от жизни все, что она предлагает. Став взрослой, я во многом утратила это умение, а теперь стараюсь его вернуть.

Возможно, я помогу и Себастьену. Он столько всего пережил, что мне хотелось бы облегчить его страдания.

– Все будет хорошо.

– Интересно, каким образом?

– Судьба привела меня сюда, чтобы сделать счастливой, и я счастлива. И сделаю счастливым тебя. Мы будем адски наслаждаться своим счастьем.

Себастьян неохотно усмехается.

– Если уж мне суждено оказаться в ловушке нескончаемого проклятия, то я рад, что застрял в ней именно с тобой.

– Ах, мне еще никто не делал таких романтичных признаний!

Теперь он смеется по-настоящему.

– Я не силен в разговорах, у меня лучше получается действовать.

– Что ты имеешь в виду?

Он понижает голос до рычащего шепота, от которого я чувствую легкое головокружение.

– Когда вернемся домой, покажу.

Себастьен

За первые несколько дней мы ничего не успеваем сделать, и дело не в том, что Элен нужно распаковать вещи – мы просто не в силах противиться обоюдному влечению. Я просыпаюсь по утрам от того, что она целует шрам у меня на подбородке, переходит на шею и грудь, спускается по животу и исчезает под простынями.

Когда она принимает душ, я не могу устоять перед ее обнаженным силуэтом, присоединяюсь к ней, поднимаю на руки, и мы занимаемся любовью, пока ее крики эхом не разносятся по ванной. Желание может настигнуть нас на лестнице; Элен упирается руками в прозрачную стеклянную стену, и я люблю ее прямо там – с одной стороны дикая природа Аляски, с другой – мы, потерявшие голову от страсти.

В конце концов мы вынуждены вернуться к действительности, потому что Меррик выполняет свою угрозу: подает в суд за клевету, утверждая, что Элен распространяет ложь о его супружеской измене. Наша эйфория рассеивается.

– Не волнуйся, – убеждаю я Элен. – У него ничего не выйдет. Юристы из Weiskopf Group – настоящие профессионалы. Раздавят его как букашку, мокрого места не останется.

Элен кивает, и все-таки она встревожена. Я не хочу, чтобы она тратила время на размышления о Меррике. Я чувствую, как проскальзывает в воронку песочных часов каждая секунда ее жизни. Она должна прожить счастливую жизнь, сколько бы времени ей ни осталось. За долгие столетия я научился радоваться моментам, когда мы вместе, даже если их меньше, чем хотелось бы. Так должно быть.

– Я обещал тебе тишину и покой для работы над романом. И хочу выполнить обещание. Я сообщу тебе, если произойдет что-то новое в битве с Мерриком. А пока забудь об этом и сосредоточься на своем творчестве. Как тебе идея?

Элен закрывает глаза и прижимается ко мне.

– Ты правда расскажешь, если узнаешь что-то новое?

– Да.

Она протягивает руку и соединяет свой мизинец с моим.

– Клянись на мизинчике.

Я повторяю клятву, и Элен испускает облегченный вздох.

Несколько дней спустя Элен усердно работает, а я встречаюсь с Адамом в ресторане у Даны. «Коптильня» – музыка кантри, неоновая реклама пива и атмосфера деревенского ранчо, дополненная деревянными столами для пикника и жестяными панелями на стенах. Здесь пахнет древесным дымом и мясом – два самых приятных запаха в мире, а огромная вывеска над кухонной дверью гласит: «Жизнь – это гриль».

Примерно треть мест занята – время ланча. Адам сидит в уголке, болтает с барменом и со всеми, кто проходит к станции приготовления соусов для барбекю – Дана готовит пятнадцать разных видов собственноручно.

– Привет, Сибас! – кричит Адам, когда я подхожу.

Он встает и обнимает меня, не дежурно похлопывая по спине, а крепко, от души, потому что Адам искренне всех любит.

– Спасибо, что нашел время, – говорю я.

– Зачем так официально? – похохатывает он. – Давай, чувак, присядь, выпей со мной.

– Что ты пьешь?

– Гозе ананас-халапеньо.

– Бр-р-р…

– Как ни странно, на вкус просто бомба. Местный бренд.

Адам поворачивается к бармену, которому слегка за двадцать. Как и остальные работники, он носит значок в виде подковы с выгравированным на ней именем. Дэниэл.

– Сделай Сибасу такой же.

Я устраиваюсь на барном табурете рядом с Адамом.

– Как дела у Колина? Я собираюсь заехать к нему попозже.

– Наш желторотик почти поправился.

– Слава богу.

– Ему не терпится вернуться на лодку.

– Так скоро?

– Ты ведь знаешь Колина. Он с детства мечтал стать ловцом крабов.

Я вспоминаю времена, когда мы с Адамом только начинали. Восьмилетний Колин был помешан на краболовах. Его мама, невестка Адама, привела Колина в порт встречать нас после первого выхода в море. Мальчик подбежал к Адаму с криком: «Дядя, дядя! Ты привез мне краба? Ты победил косатку? Расскажи!»

Дэниэл ставит передо мной напиток. Я делаю глоток, и Адам ждет моего вердикта по поводу необычного сочетания ананаса и острого перца халапеньо с пивом.

– Приятный вкус. Немного кисловатый, со сладким послевкусием.

– Видишь? Неплохо, правда?

– Отлично.

Мне, наверное, следует перейти к делу. После того как Колин едва не погиб, я принял решение, что должен уйти с поста капитана и передать дело Пиньеросу. Изначально я планировал просто уехать с Аляски и поручить юридические вопросы адвокатам – право собственности и все такое. Я хотел обсудить эту тему с Адамом несколько дней назад, после того как отвез Элен обратно в коттедж, но появление Меррика нарушило мои планы.

– Ты опять вертишь стакан, – произносит Адам. – Что тебя гнетет?

Я опускаю взгляд на свои руки. Да, я вращаю стакан с коктейлем: два оборота по часовой стрелке, один против. Многовековая привычка: я делаю это бессознательно. Я останавливаюсь и делаю большой глоток.

– Послушай, ты знаешь, как мне нравилось работать с тобой и с ребятами. Видит бог, они лучшие, и вы стали моей семьей. Но… я намерен уйти на пенсию.

Адам смотрит на меня с непроницаемым выражением лица, и я продолжаю:

– Я оплачу экипажу невыходы в море со мной, а Пиньерос станет отличным капитаном…

– Не понял, – говорит Адам. – Ты хочешь уволиться? Прямо сейчас? Ты чувствуешь себя виноватым перед Колином? При чем тут ты, Сибас? Такая хрень случается в море постоянно! Это издержки профессии.

– Дело не только в Колине, есть еще…

Как объяснить ему, что вернулась моя родственная душа, которую я вижу раз в несколько десятилетий, и я не могу терять драгоценное время?

Мы с Адамом дружим слишком долго, и он уже догадывается.

– А, понимаю, – ухмыляется он. – Та девчонка.

– Это сложно.

– Я слышал, она теперь обретается у тебя.

Я вздыхаю. Вот что значит жить в деревне.

– Что в ней такого особенного? – спрашивает Адам. – Познакомились вы совсем недавно. Да, она вроде славная – но не настолько же, чтобы бросить из-за нее дело всей жизни.

Он не знает, что Элен – Джульетта – и есть моя жизнь. Годы между ее перевоплощениями я не живу, а существую. По-настоящему я живу только тогда, когда она со мной.

Из кухни выходит Дана с корзинкой барбекю для Адама. Он чмокает ее в щеку.

– Спасибо, детка.

– Не знала, что ты здесь, Себ, – говорит Дана. – Есть хочешь?

– Сначала вразуми его! – восклицает Адам. – Сибас хочет бросить «Алакрити» из-за девчонки.

Дана упирает руки в бока.

– Адам, милый, в том, что Себастьен принимает плохие решения из-за женщин, виноват ты. Насколько я помню, в последнем разговоре о его личной жизни ты посоветовал ему спать только с туристками, потому что те уедут и ему не придется брать на себя никаких обязательств.

– Ой! – Адам со смехом поворачивается ко мне.

– Еще один твой совет: найди себе глупую женщину. Умные слишком часто спорят и создают проблемы.

Дана достает из кармана фартука поварскую лопатку и лупит его по спине.

– Займись тем, что у тебя хорошо получается: ешь свою курицу и перестань раздавать советы по отношениям.

Адам ухмыляется, а Дана поворачивается ко мне.

– А если серьезно, что за разговоры об уходе на пенсию?

– Я устал, – говорю я. – Капитаны, у которых нет настроения работать, совершают ошибки.

– Ты винишь себя в инциденте с Колином? – мягко спрашивает она.

Я вздрагиваю, меня терзают угрызения совести.

– И это тоже.

– Сибас предлагает оплатить экипажу выходы в море, которые мы пропустим, – говорит Адам. – Я против. У нас общее дело. Нельзя так просто сбежать посреди сезона!

– Сезон почти закончился, – поправляю я.

– Мы еще не исчерпали квоту. Два раза точно могли бы выйти. Мы потеряем улов, Пиньерос не в состоянии выйти в море с неполным экипажем, а замену искать поздно.

– Ладно, без проблем, – соглашаюсь я. – Могу оплатить и потерянный улов.

Мое предложение не умиротворяет, а только распаляет Адама.

– У тебя где-то есть трастовый фонд, о котором я не знаю?

Не хотелось мне выглядеть гнусным магнатом, который может купить его с потрохами. Да, у меня есть солидный инвестиционный счет. Но за сотни лет я заработал каждый пенни из этих денег, одновременно страдая из-за проклятия.

– В прошлом я, так сказать, принял несколько удачных инвестиционных решений, – объясняю я.

Адам фыркает.

– Понятно, откуда у тебя деньги на такие хоромы. Но почему ты решил, что можешь запросто выйти из дела?

– У меня нет выбора, – начинаю я, однако он не слушает.

– Нет, мистер Денежный мешок. Я не позволю вам уйти только потому, что вы заскучали и решили покувыркаться с туристкой из нижних сорока восьми.

– Что ты сказал?

Я в ярости вскакиваю со стула. Но злюсь я не только из-за того, что Адам пренебрежительно отозвался об Элен. В моей ярости кроется все недосказанное, чего не в силах постичь Адам. Приятно, наверное, когда твоя единственная проблема – какое обручальное кольцо купить девушке, а ваши планы на дальнейшую семейную жизнь измеряются десятилетиями. Не днями или месяцами.

– Остыньте, мальчики, – увещевает нас Дана.

Я прихожу в себя. С точки зрения Адама, мой уход действительно выглядит более чем странным. Он ведь не знает, что творится у меня в душе, почему я вынужден так поступить. Он видит только одно: я их бросаю. Как всегда, виноват я.

Я вздыхаю и пытаюсь снизить накал.

– Я просто… больше не могу, Адам. Ты не представляешь, что я чувствовал, глядя на исчезающего в волнах Колина.

– Думаешь, мне незнаком страх перед океаном?

Адам бьет покалеченной ногой по перекладине.

– У меня эта лодка тоже кое-что отобрала. Что бы я ни отдал, чтобы вновь ходить в море!.. Возьми себя в руки!

– Адам… я не знаю, что сказать.

– И это все? – издевательски фыркает он. – Ты приходишь, с бухты-барахты заявляешь, что отказываешься от нашего общего дела, и думаешь, что я обрадуюсь? Мы создали эту компанию вместе, с нуля. Я думал, для тебя это что-то значит. Видимо, нет. Так что пошел ты, Себастьен!

Даже не помню, когда в последний раз Адам называл меня по имени.

– Почему бы вам не сделать передышку, а потом поговорить спокойно, – вмешивается Дана. – Если вы, ребята…

– Нет, детка. Себастьен ясно дал понять – ему плевать на меня, на команду и на «Алакрити». Пусть катится отсюда.

Он поворачивается к корзинке и набрасывается на курицу.

– Адам, – говорю я. – Я не хотел так…

– Убирайся.

Дана хмурится.

– Эй, это мой ресторан, здесь я решаю, кто…

Адам, не обращая внимания на девушку, сверлит меня тяжелым взглядом.

– Вали отсюда. И не смей заходить к Колину, если больше не намерен быть капитаном. Он равнялся на тебя, а ты недостоин его восхищения.

Я бросаю взгляд на Дану. Она грустно качает головой: и хотела бы нас помирить, но, понятное дело, должна поддержать Адама. В любом случае отрицательный герой здесь я.

Я задвигаю стул под стойку и оставляю горстку мелочи за пиво.

– Мне очень жаль, – говорю я Дане и поворачиваюсь к Адаму. – Я переведу средства на зарплату экипажу и компенсацию за потерянный улов на счет компании сегодня днем.

Он не обращает на меня внимания и свирепо запихивает в рот куски курицы. У него есть полное право злиться.

– Береги себя, Меркульеф.

Я выхожу из «Коптильни», одним махом оставшись без команды, без работы и без друга. Проклятие всегда сопряжено с большими издержками.

Элен

Не знаю, что произошло между Себастьеном и Адамом, но явно что-то неприятное, потому что следующие пару месяцев Себастьен в порт не ходит. Пока я пишу, он уединяется на кухне и готовит, как герой романа «Вода для шоколада», который использует в качестве приправ свои чувства. Я чувствую в спагетти болоньезе тоску Себастьена, в говядине по-бургундски – чувство вины, а в рыбе с жареной картошкой – меланхолию.

Я поднабрала вес и оправдываюсь тем, что стараюсь таким способом поддержать друга, но давайте будем честны – я люблю вкусно поесть и никогда раньше не жила с высококлассным шеф-поваром. Себастьен проговорился, что работал в конце восьмисотых на королевской кухне в Монако.

Я пытаюсь заговорить об Адаме – Себастьен упорно молчит.

– Как тебе помочь? – спрашиваю я.

– Пиши свой роман, – говорит он. – Для меня главное, чтобы ты была счастлива. Иди, работай.

Поскольку он упорствует, я повинуюсь. В тихом уединении его уютного дома я с головой ухожу в работу и постепенно продвигаюсь.

Роман – неупорядоченная рукопись, полная сюжетных дыр и цветистых описаний, и все же он постепенно обретает форму. Кроме того, «Искусство написания» гласит, что черновой вариант и должен быть неуклюжим, нелогичным и путаным, потому что автор сочиняет оригинальную историю. Лишь потом, когда я познакомлюсь с героями и пройду через множество неверных поворотов сюжета, я пойму, каким должен быть роман.

С помощью дневников Себастьена я собираю нашу историю воедино.

Мое корпение в библиотеке приносит не только радостные открытия. Как вы уже знаете, все без исключения герои моих зарисовок в конце обретали любовь и счастье, а истории Себастьена заканчиваются трагедиями. Порой я ухитряюсь сделать вид, что в дневниках говорится о других людях, не о нас, и тогда использую материал для своей книги. В другие дни груз нашего прошлого слишком реален и слишком велик.

Если проклятие все еще действует, сколько у меня времени? Я могу умереть завтра. Или в любой день на протяжении следующих двух лет. Такова самая долгая моя прошлая реинкарнация. Перспектива, мягко говоря, немного нервирует.

Как я ни пытаюсь отогнать эту мысль, она жужжит в голове, словно назойливая муха, залетевшая в дом. Только подумаешь, что противное насекомое вылетело за дверь, как оно внезапно начинает жужжать на кухне, когда садишься завтракать, или в спальне, когда пытаешься заснуть.

Единственный способ отогнать мысль о проклятии – прикоснуться к папиным часам. Всякий раз, когда я беру их в руки, я вспоминаю папины слова. Если живешь, постоянно поглядывая одним глазом, что там, в конце, ты уже проиграла. Я не собираюсь проигрывать. И никогда не признаю, что нам конец.

Себастьен

Я честно стараюсь выполнить обещание – позволить Элен жить своей жизнью. Показываю ей, как разгребать снег, лепить снеговика, распознавать песцов и кроликов в зимнем пейзаже. Она играет на гитаре у камина, учит меня словам песен, которые написала ее мама, смеется над собственной неспособностью удержаться в тональности, находит созвездия на небе, рассказывает стоящие за ними легенды и мифы. Я больше не упоминаю о проклятии – не хочу, чтобы она чувствовала занесенный над головой меч.

А забыть не могу. Порой я наблюдаю, как она занимается обычными делами, например моет посуду, и вдруг оказываюсь на грани срыва, представив, что Элен нет, кухня пуста. Или чищу зубы, вижу на полке две зубные щетки и вдруг осознаю, что скоро может остаться только одна. Я чуть не падаю как подкошенный на кафельный пол. Я скучаю по ней, хотя она еще рядом, и кричу себе: «Прекрати! Она! Еще! Здесь!»

Я должен радоваться, что Джульетта в конце концов возвращается. Однако страшная суть проклятия перевешивает этот утешительный факт. Джульетта каждый раз страдает и умирает. Ей ничуть не легче от того, что в прошлой жизни ее душа обитала в ином теле; Джульетта – живой человек, который переносит тяжелую болезнь или жестокую, внезапную смерть и все связанные с ними ужасы. А мне приходится наблюдать, заранее зная, что это неминуемо произойдет.

И каждый раз существует вероятность, что Джульетта больше не вернется, что это воплощение было последним. Я не понимаю, откуда взялось проклятие, как оно действует и навсегда ли оно. Я могу только видеть свидетельства многовекового повторения. Смерть не дает гарантий, а потому я не вправе тратить время впустую. Оно принадлежит Элен.

Каждый день, прилагая неимоверные усилия, я разгоняю грозовые тучи. Иногда это дается легче, иногда труднее, но я стараюсь. Сегодня выдался тяжелый день. Я сижу на холодной скамейке на крыльце с раскрытым красивым конвертом на коленях. Март на Аляске – продолжение зимы, и я дрожу от холода, перечитывая глянцевую открытку.

Дана и Адам женятся!

Приходите отпраздновать наше счастье

(и посмотреть на невообразимое кольцо Даны).

Ресторан «Коптильня», 29 марта, с 7 часов вечера

и пока не закончатся еда и выпивка.

Меня охватывает ревность, как при виде пожилой парочки в книжном, державшейся за руки в день своей годовщины. У нас с Элен никогда не будет того, что для большинства людей совершенно естественно.

Я комкаю приглашение в кулаке. Точно знаю, что его отправил не Адам. За два месяца после той ссоры я звонил ему тысячу раз, он не отвечает. Однажды я поехал в офис, так он увидел меня в окно и заперся в вагончике.

Элен выходит на замерзшее крыльцо.

– Привет… Я тебя везде ищу. Что ты здесь делаешь?

Черт, не успел спрятать конверт. Она скептически морщит нос.

– Что, от почты нехорошо попахивает и ты решил прочесть ее на холоде?

Я вздыхаю и протягиваю ей открытку.

– Ну так сходи, – предлагает она, прочтя приглашение.

– Вот еще, не собираюсь портить им праздник.

– Наверное, Дана считает, что вы с Адамом можете помириться.

– Не исключено. Или хочет помирить нас, а он еще не готов. Если он вообще когда-нибудь захочет мириться.

– Мне очень жаль. – Элен кладет приглашение в стопку и забирается ко мне на колени. – Хочешь отличную новость?

– Давай.

Я обнимаю ее: она слишком легко одета, чтобы сидеть на террасе, и вдруг понимаю, что она мне нужнее, чем я ей. Ее близость – противоядие от любой тьмы, которая грозит меня поглотить, ее ласки – единственное спасение.

Элен наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Я закончила книгу.

– Что?

Я отстраняюсь и недоверчиво смотрю на нее. Мысли об Адаме улетучиваются.

– Закончила? Поздравляю!

Она улыбается, такая счастливая, что подпрыгивает у меня на коленях. И вызывает еще один приятный эффект.

– Ну, это всего лишь первоначальный вариант, – говорит Элен. – Неупорядоченные мысли, маскирующиеся под более-менее связную историю.

– Но страниц хватит для книги?

Элен взвизгивает и трясет головой.

Я хватаю ее на руки и кружу на крыльце.

– Ты написала книгу! Целую книгу, черт побери! Знаешь, сколько людей мечтают об этом – и никогда не добиваются цели?

Она смеется, и мы радостно падаем на скамейку.

– Если честно, – говорит она, – сейчас я немножечко горжусь собой.

Я наклоняюсь и целую ее.

– Давай откроем шампанское. Я приготовлю что-нибудь особенное на ужин. Чего бы тебе хотелось? Устроим настоящий праздник!

Вот зачем нужно богатство, накопленное за столетия. Не для меня, а для Джульетты. Чтобы баловать ее, ведь у нас мало времени, и я хочу, чтобы все было, как она пожелает.

– И что означает настоящий праздник?

– Сюрпризы.

Ее глаза вспыхивают ярче, чем снег на солнце.

– Какие сюрпризы?

– По крайней мере один, – говорю я. – А если повезет, может, и больше.

Элен

Неделю спустя мы входим в тяжелую деревянную дверь кафе «Топоры и сморы».

– Боже, какая прелесть, – говорю я, моментально влюбляясь в это место. Половина просторного зала – клетки для метания топоров (что-то вроде тира для стрельбы по мишеням, только с топориками), а другая – ресторан с открытым огнем прямо в середине каждого стола. Типично аляскинский колорит в представлении туристов.

– Я знал, что тебе понравится. – Себастьен целует меня в макушку.

– Добро пожаловать в «Топоры и сморы», – приветствует нас хозяйка в меховой шапке, укутанная во фланель, звонким голосом с аляскинским акцентом. – Вы жарить, метать или и то и другое?

– И то и другое, – отвечает Себастьен. – Только у нас уже есть столик, спасибо.

Я смотрю на него в замешательстве.

– А когда мы бронировали?

– Сюрприз, помнишь? – подмигивает он, достает из кармана носовой платок и завязывает мне глаза.

Я подпрыгиваю от нетерпения. Обожаю сюрпризы. Даже в раннем детстве никогда не пыталась найти подарки на день рождения, спрятанные родителями, и не трясла дары под елкой, чтобы догадаться, что в коробке. Предвкушение – что может быть лучше?

Себастьен ведет меня вглубь ресторана. По пути я чудом не натыкаюсь на мебель и на официантов, что свидетельствует о его таланте поводыря.

– Готова? – спрашивает он, когда мы останавливаемся.

– Да.

Он снимает повязку. Я моргаю, глядя на столы и стулья и не понимая, в чем сюрприз. Я никого из присутствующих здесь не знаю. На стене огромная роспись с волком. Это подсказка?

Себастьен берет меня за плечи и разворачивает на сто восемьдесят градусов. Из кабинки в углу выскакивают мама и Кэти.

– Сюрприз! – визжу я.

На нас, вероятно, глазеют, но мне все равно, потому что я падаю в объятия двух самых близких людей.

– Как вы здесь оказались?

– Себастьен пригласил нас отпраздновать окончание твоей работы над черновиком романа, – объясняет Кэти.

Все еще не отрываясь от мамы и сестры, я оборачиваюсь к нему.

– Правда?

Он улыбается, и я понимаю, что люблю этого человека, который мало говорит, а свое отношение показывает делами.

Мы с Кэти и мамой еще немного обнимаемся, и мне даже не нужно представлять их Себастьену, ведь они уже «познакомились» по телефону, когда планировали приезд. Наконец мы устраиваемся в кабинке. В центре стола есть небольшое углубление для горелки, чтобы жарить сморы. Себастьен достает из подставки стопку ламинированных меню.

– Вау, – говорит Кэти, беря меню. – Мне, пожалуйста, стейк из оленины.

– Ты собираешься съесть Рудольфа? – поддразниваю я сестру.

– Именно.

Мама поднимает бровь.

– Теперь мы знаем, откуда у Тревора такая страсть откусывать головы динозаврам.

– Кто откусывает головы динозаврам? – непонимающе смотрит на меня Себастьен.

– Мой внук, – поясняет мама. – Сын Кэти. Он любит есть куриные наггетсы в форме динозавров, отрывая им головы и макая в кровь… ну, в кетчуп.

Себастьен смеется.

– Нет, серьезно, – говорит Кэти, – оленина вкусная?

– Кити-Кэт, – укоряю я, – ты не уловила сути этого места.

Я тянусь через стол и переворачиваю ее меню на другую сторону, озаглавленную «Звезды Аляски», предположительно в честь флага штата.

Она разевает рот, читая меню.

– И это все?..

– Вот именно, – говорит Себастьен.

Я присоединяюсь к Кэти и маме, которые изучают меню с двумя дюжинами разновидностей сморов[1].

Сморео: с печеньем Oreo вместо крекеров.

Чизкейк: ежевичный джем, взбитый сливочный сыр, маршмеллоу и молочный шоколад.

Мексиканский горячий шоколад: шоколад со специями, сгущенка, маршмеллоу и крекеры с корицей.

И так далее и тому подобное.

Кто бы мог подумать, что можно улучшить настолько совершенное блюдо, как сморы? Мне хочется попробовать все до единого.

– Думаю, я здесь поселюсь, – говорю я.

– Я с тобой, – поддерживает меня мама.

Себастьен сжимает мое колено.

– А можно, я буду приходить в гости?

Подходит официант, одетый в такую же униформу, как и хозяйка: меховая шапка и толстая фланелевая рубашка, на которой вышито его имя, Джим, и фигурка веселого мультяшного маршмеллоу, размахивающего топором. Джим здоровяк, будто с детства только и делал, что метал топоры, и смешной логотип на нем неуместен.

– Как дела, чувак? – Джим и Себастьен стукаются кулаками. Естественно, они знакомы. Маленький городок, популярная личность. – Сколько лет, сколько зим!

– Привет, Джим. Это моя девушка Элен, ее мама Бет и сестра Кэти. Они впервые на Аляске.

– Себастьен привел вас куда надо, у нас лучшие сморы в Америке. С чего начнем?

Мама заказывает сморы «Пинья колада». Кэти берет стейк из оленины и сморы «Элвис Пресли» с арахисовым маслом и беконом – девочки Янсен любят поесть, а Себастьен заказывает «Классические». Я выбираю «Ореховый шокоголик». Мне нравится название.

– Превосходно, – кивает Джим. – Советую вам заняться пока топориками. На кухне сегодня легкая запарка, так что еда будет готова примерно через полчаса.

– Ты готова метать топоры? – спрашивает у меня Себастьен.

– Я готова, – говорит мама, вылезая из будки.

Мы направляемся к огороженной площадке с большой деревянной мишенью на стене. Забор из сетки отделяет нас от соседней площадки справа, которую занимает четверка тощих очкариков. На их табло впечатляющее количество контрольных отметок, и топор всякий раз попадает в яблочко или близко.

При каждом попадании толпа взрывается аплодисментами.

В соседней клетке слева играют несколько пьяных девушек, которым, вероятно, не следовало давать в руки топоры. Они начинают строить Себастьену глазки. Кэти подходит прямо к сетке и свирепо смотрит на них. Девушки поспешно отступают в дальний угол.

Мама предлагает не вести счет, а просто повеселиться. Я полностью «за». Она метает топор и попадает во второе кольцо снаружи.

– Неплохо, – оценивает Кэти. – Но я умею лучше. Сейчас покажу, как надо.

Она метает топор и попадает по третьему кольцу снаружи, на одно ближе к центру, чем мама.

– Чемпионка, – говорит мама. – Ты уже где-то этому училась?

– Есть кое-какой опыт, – отвечает Кэти с невинным выражением лица, с каким ее ловили поздно ночью, когда она на цыпочках возвращалась с вечеринок.

– Твоя очередь, – говорит мне Себастьен.

– Можешь хоть показать, как это делается?

– Нечестно, – вмешивается Кэти. – Нам никто не показывал. Ты должна пользоваться своим природным чутьем.

– А как же твой богатый опыт? – язвит мама.

Кэти самодовольно улыбается.

– Ты слышала, Элен?

Себастьен отступает назад и скрещивает руки на груди с таким видом, словно уверен в моем умении метать топоры. Ну ладно, получайте. Я подхожу к линии, обозначенной на цементе, и замахиваюсь, подражая парням в соседней клетке. Прямо перед броском внутри меня что-то сдвигается, включается мышечная память. Я бросаю топор, он пролетает через площадку и попадает в яблочко.

– Нормально! – одобрительно восклицает Кэти.

Себастьен смотрит на меня с гордостью и в то же время так, словно с самого начала знал, что я справлюсь. Интересно, в которой из наших прошлых жизней мы с ним тренировались метать топоры?

Когда мы возвращаемся к столу, я умираю от голода. К счастью, одновременно с нами появляется Джим. Его сопровождает другой официант, потому что еды очень много.

Перед каждым из нас ставят блюдо размером с противень. На моем – две формочки с нутеллой, гигантские кубики шоколадного зефира домашнего приготовления и плоское печенье с шоколадной крошкой.

Джим щелкает выключателем, и в середине стола зажигается огонь.

– Дайте знать, если понадобится что-нибудь еще.

Он оставляет нам четыре шпажки на длинных ручках.

Я смотрю на свое блюдо и не могу представить, что смогу столько съесть.

Кэти берет шпажку и протыкает один из маминых кокосовых маршмеллоу. Мама шлепает ее по руке.

– Сначала съешь свой.

Кэти высовывает язык и все равно отправляет в рот кокосовый маршмеллоу.

– Неисправима, – качает головой мама.

Мы с Себастьеном улыбаемся.

– Спасибо, – благодарю я. – Лучше праздника и не представить.

– Правда? – говорит он. – Ну ладно, тогда второй сюрприз тебе ни к чему.

Я откладываю печенье, над которым уже занесла нож с нутеллой.

– Еще сюрприз?

– Ты хотела много сюрпризов. Закрой глаза и протяни руки.

Я повинуюсь. Себастьен кладет в них что-то похожее на брошюру.

– Теперь открывай.

Это не брошюра, а картонный конверт. Я открываю его, и у меня отпадает челюсть.

– Билеты на самолет? В Европу?

Я думала, что мои мечты о путешествии в Нидерланды и Францию накрылись медным тазом.

– И проживание на двоих, – говорит Себастьен. – Бери с собой Кэти и отпразднуйте окончание твоей рукописи, как и собирались.

– Нет, – заявляет Кэти. – Мы ведь уже говорили об этом, Себастьен, и я надеюсь, что ты человек слова.

Она поворачивается ко мне.

– Себастьен позвонил мне и предложил поехать с тобой с оплатой всех расходов. Но мы с мамой никогда не видели тебя такой счастливой. Посмотри на себя, ты сияешь. Поэтому я хочу, чтобы вы с Себастьеном поехали вдвоем. Мы с ним обсудили это и нашли компромисс: вы покажете нам Аляску, а потом вдвоем отправитесь в Европу.

– Но… – начинает Себастьен.

– Даже не думай отказываться, – отрезает Кэти. – Уговор дороже денег.

Себастьен колеблется, затем, увидев, как решительно она настроена, склоняет голову в знак согласия.

Я смотрю на Кэти, на маму и Себастьена.

– Вы сделали все это для меня?

– Мы ужасно гордимся тобой, дочка, – говорит мама. – Тебе нелегко пришлось в последние несколько месяцев, но ты справилась.

Она тактично не упоминает Меррика.

– Вау… Я даже не знаю, что сказать.

Себастьен кладет свои ладони поверх моих, между ними зажаты билеты на самолет.

– Просто скажи «да».

Я смотрю на билеты. И на его сильные, обветренные руки.

– Да! – Я киваю так сильно, что моя голова чуть не падает в горшочки с нутеллой. – Да, да, да!

В этот момент я перестаю верить в проклятие – проклятые не могут быть такими счастливыми.

Себастьен

Пару дней спустя, когда Элен увозит Бет с Кэти на соседний остров смотреть на диких лошадей, Меррик делает следующий ход в обостряющейся бракоразводной битве – в виде большого конверта из плотной бумаги. Обратного адреса нет, но я сразу догадываюсь, откуда ветер дует. Вот засранец!

В конверте – фотографии Элен, сделанные фотоаппаратом, какими пользуются частные детективы и папарацци. Ничего особенно скандального, но есть несколько фотографий, на которых мы запечатлены в моем доме.

Сердце колотится о ребра с такой силой, что может их раздробить. Как Меррик посмел вторгнуться в жизнь Элен? Это выходит далеко за рамки обычной злобы при разводе.

Я срываю со стены телефон и набираю номер Julius A. Weiskopf Group в Женеве. Меня немедленно соединяют с президентом фирмы.

– Рада слышать, Себастьен, – приветствует меня Сандрин по-немецки.

Я тоже перехожу на немецкий.

– Спасибо, что так быстро ответила.

– Ты знаешь, ради тебя я готова бросить все дела, – говорит она. – Чем могу помочь?

Вот почему мне так нравится Weiskopf Group: они не знают о моем прошлом, не задаются вопросом, почему я меняю имя и зачем мне новые документы, или почему мой счет открыт так долго. Работая с самыми успешными частными бизнесменами и ведущими знаменитостями, они стремятся помогать своим клиентам во всем и делают это блестяще.

– Возникла еще одна проблема с Мерриком Сауэром.

Я прохаживаюсь по дому и рассказываю Сандрин о полученных фотографиях. Она, как настоящий профессионал, не выражает никаких эмоций, а переходит к делу – перечисляет, что предпримут ее адвокаты: временный судебный запрет и встречный иск за незаконное проникновение и вторжение в частную жизнь, а также все остальное, что только могут придумать их блестящие юридические умы. Если Меррик хочет войны, он ее получит.

Заручившись поддержкой Сандрин, я облегченно вздыхаю и усаживаюсь в кресло.

– Ты не против, чтобы мы организовали охрану твоего имущества? – спрашивает Сандрин.

Это обязательное условие для самых важных клиентов.

Я задумываюсь. Я обещал Элен, что расскажу о любых поползновениях Меррика, и в то же время не хочу, чтобы она чувствовала слежку. Кроме того, я побаиваюсь гнева Меррика, как будто он может непреднамеренно сыграть роль в проклятии. И я пообещал себе не упоминать о проклятии, чтобы Элен вела себя как можно свободнее.

Я решаю помалкивать о конверте с фотографиями. Надеюсь, не пожалею.

– Присылайте охрану, – соглашаюсь я. – Только на пару недель, мы скоро уезжаем в Европу. Пусть они просто наблюдают за подходами к дому из леса. Я не хочу, чтобы какой-нибудь бывший моссадовец прикончил нанятого Мерриком детектива-любителя.

– Понятно, лишь припугнуть, очень осторожно. А в Европе услуги охраны потребуются?

– Пока нет…

Надеюсь, у Меррика не хватит средств за нами гоняться. Его ресурсы не безграничны.

– Дай знать, если передумаешь, – говорит Сандрин.

Я киваю. Она не видит, но догадывается.

– И еще кое-что, – вспоминаю я, рассматривая открытку с сообщением о помолвке Даны и Адама. – Я хочу отказаться от своей половины прав собственности на «Алакрити» и всего, что с ней связано.

– Продать или подарить? – спрашивает Сандрин, уже подсчитывая налоговые последствия того и другого.

Я провожу пальцами по модели лодки, стоящей между лампой и пресс-папье. Я отдал немалую часть своей жизни кораблям, но «Алакрити» – особенная лодка, и я буду по ней скучать. Уже скучаю.

– Хочу сделать подарок Дане Вонг, – говорю я. – В честь ее помолвки с Адамом, моим партнером.

– Хорошо.

Я благодарен Сандрин: она все понимает. Другие на ее месте поинтересовались бы, почему я не дарю свою часть бизнеса самому Адаму. Ответ прост: Адам может отказаться. Зачем мне вся эта юридическая головная боль и бумажная волокита? А Дана поймет, что это предложение мира; надеюсь, со временем поймет и Адам.

– Что еще, Себастьен?

На столе лежит открытый паспорт Элен. Я провожу пальцем по фотографии. Срок действия паспорта истекает через девять лет. У меня скручивает желудок. Она не доживет до другого. Я захлопываю паспорт и ударяю по нему пресс-папье.

– Себастьен? – переспрашивает Сандрин. – Что-то еще нужно?

Ты можешь снять проклятие? Спасти Элен от смерти?

– На сегодня все, спасибо, Сандрин, – произношу я вслух.

– Всего хорошего. Скоро с тобой свяжусь.

Она вешает трубку без долгих прощаний – еще одна отличительная черта сотрудников Julius A. Weiskopf Group. Они мне не друзья, а защитники, и при необходимости – мои боевые псы.

Я закрываю глаза и откидываю голову на плюшевую спинку кресла. Вечная жизнь утомительна. Если бы люди знали, что видел и пережил я, они не стали бы гоняться за бессмертием, придумывать модные диеты и правила для долголетия и остановили бы все исследования по предотвращению старения.

«Бессмертие не так восхитительно, как вам кажется», – сказал бы им я.

Наливаю себе на два пальца скотча, сажусь в кабинете напротив окна и надолго задумываюсь.

Элен

Первый город в нашем с Кэти первоначальном маршруте, который превратился в наш с Себастьеном, – Амстердам. Я давно хотела посетить Нидерланды, потому что именно там родился и вырос папа. Родители увезли его в Штаты подростком. Мы с Себастьеном прибываем как раз в Конингсдаг, когда вся страна празднует день рождения короля.

В зале прилетов аэропорта «Схипхол» нас встречает шофер с букетом тюльпанов и табличкой, на которой написано мое имя.

– Ты слишком добр ко мне, – говорю я Себастьену.

– Ты достойна и большего, – говорит он, целуя меня.

В последнее время он выглядит напряженным, и лишь когда мы ступили на землю Нидерландов, его настроение слегка улучшилось. Наверное, это огромное облегчение – уехать с Аляски. (Я до сих пор теряюсь в догадках, что произошло между ним и Адамом; Себастьен, по своему обыкновению, молчит.)

– Goedendag, Mevrouw Janssen, Meneer Janssen, – здоровается с нами шофер, которого зовут Ларс. – Het is leuk u te ontmoeten.

Я предполагаю, что это приветствие, и с улыбкой начинаю объяснять, что говорю только по-английски, как вдруг Себастьен ему отвечает, и у них завязывается разговор на голландском.

Поймав мой удивленный взгляд, Себастьен застенчиво улыбается.

– Ты не знала, что я говорю по-голландски?

– Добрый день, миссис Янсен.

Ларс переходит на английский – с едва заметным акцентом, как у моего папы. Я дотрагиваюсь до отцовских часов.

– Приятно познакомиться, – говорит Ларс. – Мистер Монтегю сообщил мне, что вы впервые в нашем прекрасном городе. Я провезу вас самым живописным маршрутом.

Как только мы выезжаем из аэропорта, пейзаж вспыхивает разноцветными полями тюльпанов. Именно такими я представляла Нидерланды, и мне не верится, что я наконец-то здесь.

– Трудно выбрать более удачное время для приезда, – говорит Ларс. – В День короля весь Амстердам выходит на улицы и празднует сутки напролет. У вас есть оранжевая одежда? Это цвет Нидерландов, и в Конигсдаг мы впадаем в оранжегекте – оранжевое безумие.

– Оранжевой нет… Но мы можем пройтись по магазинам.

– Блестящая идея, – кивает Ларс. – Я запишу вам адрес любимого бутика моей жены.

По дороге я любуюсь городом. Он еще красивее, чем я видела на фотографиях. Высокие узкие дома жмутся друг к другу, над ними голубое небо, а у самых порогов безмятежно струятся каналы. На воде качаются плавучие дома, а по старым каменным мостам прогуливаются парочки.

Мимо проносятся велосипеды, некоторые с большими ящиками впереди. В ящиках сидят улыбчивые дети, которые машут нам руками. Велосипедов намного больше, чем машин, и это чрезвычайно увлекательное зрелище. В Лос-Анджелесе без машины ничего не успеешь.

Скоро наша поездка заканчивается. Ларс паркуется и начинает выгружать багаж. Выйдя на тротуар, я в замешательстве оглядываюсь. Где же отель?

Себастьен указывает на канал. До меня не сразу доходит.

– Ты имеешь в виду…

– Да.

Перед нами современный плавучий дом с матовыми алюминиевыми бортами, большими окнами, выходящими на воду, и открытой палубой.

Я взвизгиваю от восторга. В колледже мы с моей лучшей подругой Моникой мечтали сбежать в Амстердам и жить в плавучем доме.

Себастьен не разделяет моей радости; он грустно смотрит сквозь меня и лодку, как будто сам он где-то далеко-далеко. Его преследует наша трагедия, хотя он старается не подавать виду. По ночам Себастьен иной раз вскакивает в панике и успокаивается, только поняв, что я рядом.

Он никогда не плачет. За все время, что мы говорили о прошлых Ромео и Джульеттах и я плакала над дневниками, Себастьен не проронил ни слезинки. Наверное, после множества потерь слез не остается.

Я осторожно трогаю его за плечо.

– Эй, ты где? Вернись.

– Ой, извини, – моргает Себастьен.

– В плавучем доме хотела жить одна из моих предшественниц? – мягко спрашиваю я. – Как меня тогда звали?

– Китри. Она любила рисовать корабли на набережной и мечтала о собственной лодке.

– Тогда осуществим ее мечты! – Мы медленно идем по причалу.

– Нет, у Китри была своя жизнь, – возражает Себастьен. – Теперь ты Элен, и у нас будут новые мечты.

Он целует меня и улыбается чуточку грустно.

Во второй половине дня мы осматриваем окрестности. Невозможно оставаться в мрачном настроении среди утопающих в зелени переулков и тихих каналов, и меланхолия Себастьена рассеивается, точно облака в ясном голубом небе. Узкие улочки украшены яркими навесами и деревянными вывесками, на каждом балконе цветут тюльпаны. Кругом звенят велосипедные колокольчики и щебечут птицы, создавая причудливый европейский саундтрек к нашему приключению.

Мы покупаем с лотка уличного торговца поффертье – маленькие пухлые оладушки, посыпанные сахарной пудрой, – и гуляем вдоль каналов от моста к мосту. В бутике, рекомендованном Ларсом, выбираем оранжевые наряды для Конингсдага, а еще я покупаю красивую корзинку ручной работы, которая пригодится для походов на весенние фермерские рынки.

Мы с Кэти изначально планировали провести в Европе всего две недели, но теперь, с Себастьеном, у меня нет никаких причин спешить домой. Я могу редактировать рукопись, находясь где угодно, а сезон крабов уже закончился. Уже представляю, как брожу по утрам среди киосков со свежесрезанными цветами и прилавков с ярко-красными вишнями и румяными абрикосами, зелеными горами спаржи и артишоков и складываю все, что захочу, в прелестную новую корзинку. Моя нынешняя жизнь выглядит легче и ярче, чем прежняя.

– Как насчет пикника на палубе вечером? – спрашивает Себастьен.

– О, давай! Гауда, хлеб и вино?

Солнце садится, в конце рабочего дня дороги вновь заполоняют велосипеды: люди разъезжаются по домам.

Мы не спешим возвращаться в плавучий дом. Здесь очень много специализированных маленьких магазинчиков, и это очаровательно.

Покупка гауды – целый процесс; не холодная витрина в супермаркете, а задушевная беседа с продавцом сыра. Вино – пространная дискуссия об особенностях терруара разных виноградников. Пока Себастьен общается с продавцами, я делаю фотографии для мамы и Кэти: гигантские круги сыра, полки с домашним хлебом, разложенным в корзинах, стенды с вином, с любовью отобранным сомелье.

Выйдя на улицу, мы проходим мимо кофейни. Внезапно меня захлестывает волна тошноты. О боже, что за запах? Я хватаюсь за живот и пробегаю мимо витрины, не останавливаясь до следующего угла улицы, где сгибаюсь пополам, тяжело дыша.

Себастьен, увешанный сумками с покупками, догоняет меня с трудом.

– Что случилось, Элен?

Я прислоняюсь к кирпичной стене, уверенная, что все велосипедисты на перекрестке пялятся на меня, потому что вдруг стало подозрительно тихо; в отличие от американцев, голландцы слишком вежливы, чтобы сплетничать о женщине, которую стошнило на тротуаре.

До меня доходит наконец, что это за запах.

– Это кафе… – выдыхаю я. – Там пахло травкой.

Несмотря на мое плачевное состояние, Себастьен разражается смехом.

– Это аптека, где продают каннабис!

– На вывеске в окне было написано «Кофешоп».

Я все еще не могу разогнуться, но тошнота отступает.

– Так здесь называют аптеки. Заведение, где можно выпить кофе, называется Koffiehuis.

– Странно.

– Да.

Он гладит меня по спине. Я делаю несколько глубоких вдохов. Тошнота проходит, и я медленно разворачиваюсь, хотя на всякий случай не отхожу от стены.

Придя наконец в себя, я говорю:

– Раньше у меня никогда не было проблем с травкой. В аспирантуре наши соседи снизу постоянно курили.

– Голландский каннабис крепче американского, – предполагает Себастьен.

– Наверное, – соглашаюсь я, но все равно не могу отделаться от мысли, что это странно.

Остаток пути к плавучему дому мы идем еще медленнее.

Свежий воздух творит чудеса, и, когда мы подходим к лодке, я уже как огурчик.

Пока не ступаю на борт. В доме, подпрыгивающем на волнах, меня вновь начинает тошнить. Я подбегаю к перилам, и меня рвет в канал.

Себастьен бросает пакеты и спешит ко мне.

– Поехали к врачу!

– Нет, – отказываюсь я.

– Я волнуюсь.

Серые грозовые тучи возвращаются на его лоб, и я понимаю, что Себастьен обеспокоен не только моими проблемами с желудком. Он боится, что началось действие проклятия и я вот-вот умру.

Я знаю, что это не так. Я никогда не была живее, чем сейчас, с ним, в Европе.

– Не волнуйся, все хорошо. Видимо, это из-за травки.

– Ты вдохнула ее всего на долю секунды.

– Честное слово, скоро пройдет.

Тем не менее я опускаюсь на палубу и плотно прижимаю колени к груди.

Себастьен трет глаза тыльной стороной ладоней, затем начинает расхаживать взад-вперед.

– Это я виноват. Я так долго работал на яхте с экипажами, у которых есть опыт плавания, что подумал…

– Ерунда, – говорю я. – Мне нужно всего несколько минут. Только перестань ходить туда-сюда, потому что от этого лодка раскачивается еще сильнее.

– Элен…

Чтобы успокоить его, я улыбаюсь своей самой ослепительной улыбкой.

– Просто посиди со мной. Клянусь, все будет в порядке.

Себастьен опускается на палубу и обнимает меня так, будто хочет уберечь от всех бед.

Только мы вдвоем, навсегда…

Желудок вновь скручивается.

– Только мы вдвоем, во веки веков, – повторяю я как мантру, чтобы убедить себя, что все будет хорошо.

Поффертье норовят вырваться наружу.

Только мы вдвоем, во веки веков…

Желудок скручивает так сильно, что я морщусь от боли. Неужели я отравилась? Что со мной, черт возьми? Я трогаю руками живот – мягкий, толстый, набитый нутеллой.

О боже! Что, если я толстею не из-за стряпни Себастьена? Что, если нас не двое, а трое?

Тошнота, прибавка в весе… может, я беременна?

Я не сплю всю ночь. Не от волнения, а от восторга. Я всегда хотела ребенка. И еще у меня есть идея: появление ребенка может быть знаком, что проклятие снято. Себастьену я пока ничего не говорю. Даже о своих подозрениях. Не хочу его обнадеживать.

Он спит. Я оставляю записку, что пошла на рынок, выскальзываю из плавучего дома и отправляюсь на поиски аптеки. К счастью, ее легко найти, даже не зная ни слова по-голландски: в витринах обычно красуются ярко-зеленые кресты.

На полке выставлено несколько тестов. Какой взять, самый дорогой? Они более чувствительны. Но если я беременна давно, в моем организме много гормонов, и дешевый тоже сработает.

Для большинства женщин было бы достаточно легко подсчитать время от последних месячных. Но я принимаю противозачаточные таблетки, у которых есть побочный эффект – пропуск менструаций (хотя в суматошные последние месяцы я иногда забывала принимать таблетки). Тем не менее я несколько лет живу без месячных – очень удобно. Мне не приходило в голову, что на самом деле они полезны.

Я выбираю один из самых дорогих тестов. Расплачиваясь, спрашиваю:

– У вас случайно нет туалета?

– Только для сотрудников, – извиняющимся тоном говорит продавец. – Но через дорогу есть кафе. Купите кусочек торта, и вам разрешат воспользоваться туалетом.

Обычно аромат кофе и выпечки меня успокаивает, но сегодня я очень волнуюсь.

Впервые в жизни я не знаю, что выбрать, и, подойдя к стойке, прошу первое попавшееся на глаза печенье, которое поспешно запихиваю в сумочку.

С дрожащими руками запираюсь в туалете. Ватерклозет. Европейцы не называют туалет ванной комнатой, как американцы, и это резонно, поскольку никому не придет в голову принимать ванну в кафе. Сделав дело, я кладу полоску с тестом на бачок, чтобы дождаться результата.

Через три минуты я узна́ю.

Помыв руки, меряю шагами крошечную комнату, пять шагов в одну сторону, пять в другую. Я понимаю, почему Себастьен ходил взад-вперед прошлой ночью, когда мне было плохо. Беспокойство требует движения.

Но сейчас у меня совсем другое волнение. Я всегда хотела иметь детей, а Меррик был против. Наверное, вселенная в очередной раз показывает мне, что все не просто так. Наверное, мне суждено было дождаться своей второй половинки и только потом родить ребенка – с голубыми глазами Себастьена и моими волнистыми каштановыми волосами.

И опять же – проклятие и надежда на то, что беременность может нам помочь. Идея настолько призрачна, что я пока не хочу об этом думать. Сначала узнаю результат.

Я бросаю взгляд на папины часы и вспоминаю, что они не работают. Телефон показывает, что прошло всего две минуты. Нужно три. Пульс стучит в венах как автоматная очередь, быстро и неумолимо. Я больше не могу ждать и открываю дверь кабинки. Тест лежит там, где я его оставила, на бачке. Ярко-синий плюсик, понятный на любом языке.

Да! Вот тебе, проклятие! Я танцую с тестом в руке и издаю победный вопль. Посетители кофейни наверняка задаются вопросом, что, черт возьми, делает сумасшедшая американка в туалете?

Себастьен

Проснувшись, я обнаруживаю, что Элен ушла. Она оставила записку, и все же я в смятении – она не сказала перед уходом, что любит меня. Я стараюсь не требовать от нее слишком многого, но это невероятно важно. Ведь каждый раз, когда кто-то из нас уходит – расчистить подъездную дорожку, забрать почту, выполнить поручение, – не исключено, что мы видим друг друга в последний раз. Вдруг она споткнулась и упала или попала под машину, да мало ли что.

Если сказать перед уходом «я тебя люблю», то, когда что-то случится, по крайней мере именно таковы будут наши последние слова. Не «Схожу-ка я за хлебом» или «Не забудь переложить одежду из стиральной машины в сушилку».

А Элен не сказала.

Мой страх быстро сменяется тревогой. Сколько времени ее нет?

Я торопливо одеваюсь, чтобы отправиться на ее поиски, как вдруг в спальню влетает Элен – с улыбкой, от которой становится светлее.

Я бросаюсь к ней и заключаю ее в объятия.

– Слава богу, с тобой все в порядке.

– Я не хотела, чтобы ты волновался. Я ведь оставила записку.

– Знаю. Прости, что запаниковал, – говорю я, крепче обнимая ее и целуя в макушку.

Она прижимается ко мне еще теснее. Запах миндального шампуня. Звук участившегося от быстрой ходьбы дыхания, как у маленькой птички. Страх все еще не отпускает, и я храню эти подробности на всякий случай.

– Тсс, – шепчет она. – Я здесь, с тобой.

«До поры до времени», – проносится непрошеная мысль.

Мы стоим в обнимку целую минуту – она понимает, что мне это нужно. Наконец я возвращаюсь к реальности и отпускаю Элен, подарив еще один поцелуй.

– Похоже, сегодня тебе лучше, – говорю я. – Прошла морская болезнь?

– Никакой морской болезни не было. Я хочу рассказать тебе кое-что интересное, – улыбается она. – Только присядь.

– Ладно.

Я сажусь, как мне велели. Она хлопает в ладоши и подпрыгивает от возбуждения. Ее кожа сияет, глаза сверкают, и даже волосы кажутся пышнее и шелковистее в лучах утреннего солнца. Я жду, присев на край кровати.

Проходит минута, а Элен как воды в рот набрала.

Смеюсь, воодушевленный ее настроением.

– Ты расскажешь свою новость или так и будешь все утро прыгать как на ходулях?

Она перестает подпрыгивать, только кончики пальцев трепещут от нетерпения, и спрашивает:

– Помнишь, мне вчера стало нехорошо?

– Да, мы как раз об этом говорили…

– Ага. А ты заметил, что я потолстела?

– Мне нравятся девушки с формами.

Элен отмахивается от моих слов, как будто это не относится к делу.

– В любом случае, я набрала вес. И я рада, что тебе нравится, потому что скоро меня будет еще больше.

Я недоуменно качаю головой.

– У нас будет ребенок!

Она победно вскидывает руки, словно мы выиграли джекпот. Я пристально смотрю на нее.

– Что ты имеешь в виду?

Элен улыбается, ее забавляет моя несообразительность. Она садится ко мне на колени и кладет мою руку себе на живот.

– Я беременна, Себастьен. Моя тошнота – обычный токсикоз.

– Нет, – говорю я.

– Да.

Элен не понимает, что я имею в виду, поэтому терпеливо продолжает.

– На самом деле я ходила не на рынок, а в аптеку за тестом. Он оказался положительным. Но я так возбуждена не только из-за ребенка, – говорит она, лучезарно улыбаясь. – Я думаю, это доказывает, что проклятие снято!

Я силюсь проглотить комок в горле.

– Почему?

– Там, на Аляске, ты говорил, что у нас никогда раньше не было детей, что все наши предыдущие воплощения застряли на этапе Ромео и Джульетты, так что это прогресс!

– В смысле?

– Подумай сам: одно отличие, например то, что я прекрасно прожила десять лет после того, как наши пути пересеклись, может быть случайностью. Два отличия, например то, что я вспоминаю наше прошлое, могут быть совпадением. А три…

Я заставляю себя улыбнуться. Элен прижимается ко мне, я крепко обнимаю ее и нашего ребенка.

Мне отчаянно хочется поверить в ее теорию. Но мы и раньше были к этому близки. Правда, до беременности не доходило… Каждый раз, когда мы начинали мечтать о настоящей семье, близился конец.

Майнц, Германия, 1456

Бригитта Шульц мечтает о ребенке. Теперь, когда она вышла замуж за любовь всей своей жизни, последний недостающий кусочек головоломки – ребенок.

Я, ее законный муж, стараюсь как могу. Каждый вечер, когда я прихожу домой с работы у герра Гутенберга, мы с Бригиттой ложимся в постель. От меня пахнет чернилами и пергаментной бумагой, а от нее – свежими лугами и молоком – моя любимая работает на семейной ферме. Я занимаюсь с ней любовью с истовым трепетом: она для меня так же священна, как Библии, которые я печатаю.

Несмотря на все наши старания, зачать ребенка не получается. К сожалению, в наше время в этом винят исключительно женщину. Бесплодная матка – серьезный дефект, и весь мир, кроме меня, считает мою жену бесполезной.

– Я люблю тебя, – шепчу я Бригитте каждую ночь. – Не важно, что у нас нет ребенка. Такова воля Божья, я все равно тебя люблю.

Я проваливаюсь в сон, однако Бригитта не успокаивается. Желание иметь ребенка гложет ее изнутри.

Через год с небольшим после того, как мы задались целью, Бригитта умирает – от недосыпания, разочарования, несбывшихся желаний. И я скорблю о потере моей прекрасной жены и ребенка, которого не было.

Лиссабон, Португалия,1498

Когда мой корабль приходит в Лиссабон после нескольких лет исследований Нового Света, я сразу замечаю на берегу сеньора Лоренсо Перейру. Его фургон набит бочонками портвейна для моряков, которые соскучились по напиткам своей родины или попросту ищут повод напиться.

Затем вижу Инес Перейру, дочь винодела. Она стоит, гордо подняв голову, прекрасная и неприступная в портовой сутолоке. Солнечный ореол, окружающий девушку, защищает это чистое, совершенное создание от блохастого сброда, слоняющегося в гавани.

Хотя она так красива, что любой готов опуститься на одно колено и сделать предложение, для меня это нечто большее: я узнаю в Инес свою Джульетту. Она темноволосая и сильная – привыкла работать на винодельне, – а не тоненькая, как в прошлый раз. Влюбившись в Инес с первого взгляда, я расталкиваю локтями других моряков, чтобы первым сойти на берег.

Добравшись до Лоренсо Перейры, я предлагаю купить весь фургон портвейна, чтобы доказать мою преданность его дочери. Три недели спустя мы с Инес женимся.

И тут я совершаю роковую ошибку. Стремясь дать Инес то, что не смог дать Бригитте, я немедленно заявляю о своем желании иметь ребенка. Нет, я не то чтобы требую, просто мне страшно хочется, чтобы моя жена произвела на свет наследника. И тогда единственной целью Инес становится зачатие ребенка. Бесконечные неудачи могут сломить даже самых сильных женщин. Со временем в утробе Инес вместо столь желанной новой жизни прорастает стремление к смерти.

Через восемь бесплодных месяцев Инес напивается до бесчувствия. На следующий день отец находит ее бездыханной в винном погребе: несчастную раздавило рухнувшим стеллажом с бочками портвейна.

С тех пор я не прикасаюсь к портвейну.

Трансильвания, 1682

К счастью, Космина не хотела ребенка; и хотя она прожила после нашей встречи всего два года, мы занимались любовью почти тысячу раз.

Кто-то, возможно, решит, что Бог не мог позволить столь порочной и похотливой женщине стать матерью.

Лишь я знаю настоящую причину – проклятие, которое сводит нас вместе и держит на расстоянии вытянутой руки. Подобно самым первым Ромео и Джульетте, нам никогда не позволяли продвинуться дальше зарождающейся возможности. Застывшие во времени, мы были обречены начинать и терпеть неудачу – вновь и вновь.

Когда Космина умирает, не имея ничего в своем чреве, я не удивляюсь.

Я оцепенел. Научился отказываться от мечты.

Элен

– У тебя будет ребенок! – кричит по видеосвязи Кэти.

– У меня будет ребенок!

Мы исполняем нелепый победный танец, который придумали, когда ей было шесть, а мне восемь лет, машем руками, дергаемся и извиваемся всем телом. На заднем плане к нам присоединяется Тревор, хихикающий над танцами своей мамы, и мы стараемся еще больше.

Мама смотрит на нас с нежностью.

– Я вновь стану бабушкой. И как чудесно, что ты узнала об этом на папиной родине.

Я на секунду прекращаю победный танец и энергично киваю, плача от счастья.

– Да. Я чувствую, как он улыбается мне сверху.

– Я тоже.

Мы все смотрим на небо и улыбаемся папе. Я прижимаю его часы к выпуклости на животе и говорю:

– Ты снова станешь дедушкой, папочка.

И тут вступает Тревор:

– Не останавливайтесь, танцуйте!

Сентиментальные чувства улетучиваются. Мы с Кэти заливаемся смехом и продолжаем дурачиться.

Может быть, меня радует то, что я наконец-то стану мамой, но Конингсдаг производит на меня еще большее впечатление, чем я думала. Весь Амстердам высыпает на улицы, чтобы отпраздновать День короля. Мосты забиты людьми, одетыми в оранжевое, они бросают в оранжевые лодки оранжевое конфетти. На головах у детей короны из оранжевых воздушных шаров. Взрослые бегают по улицам в оранжевых париках, шляпах с мигающими оранжевыми огоньками и даже в оранжевых дорожных конусах. На тротуарах стоят складные столики с безделушками ручной работы. Конингсдаг – не только праздник короля, но и, как ни странно, крупнейший блошиный рынок года.

– Смотри, какая прелесть! – говорю я Себастьену, поднимая очаровательную фарфоровую статуэтку маленького мальчика в сабо. – Это будет первый подарок, который я куплю нашему малышу.

– Думаю, лучше показаться врачу, прежде чем начинать обустраивать детскую.

Себастьен отбирает у меня фигурку и ставит на стол, избегая моего взгляда.

– Пойдем. Если хочешь застать королевскую речь по случаю дня рождения, нам лучше поторопиться.

Я бросаю прощальный взгляд на фарфоровую фигурку. Себастьен страшно боится, что беременность меня убьет.

Раньше желание иметь ребенка убивало Джульетт. Нашему ребенку всего несколько недель, и у меня легко может случиться выкидыш. Но из-за праздника я могу попасть на прием к врачу только завтра.

И все же я чувствую, что с проклятием покончено. Может быть, в меня вселяют оптимизм гормоны беременности, или я по натуре оптимистка – не могу подавить триумфальную радость, что в моем животе растет маленькая жизнь. Я уже влюблена в ребенка, он олицетворяет для меня новое начало, независимо от того, насколько это разумно.

– Крепко держись за мою руку, – говорю я Себастьену. – Если мы разделимся, то не найдем друг друга в толпе.

Когда мы только приземлились, я предложила ему взять напрокат мобильный телефон, однако он отмахнулся. Заявил, что прекрасно обходился без него почти семьсот лет и не видит в нем смысла сейчас.

Должна признаться, я ему чуточку завидую; порой мне кажется, что я не могу жить без электронного устройства, ставшего продолжением моей руки.

Мы петляем по набережной в толпе людей. Музыка гремит из старомодных бумбоксов и современных портативных колонок, меняясь от квартала к кварталу: хип-хоп, классика, джаз, гимн Нидерландов. Сегодня ликует вся страна, от мала до велика.

Мы проходим мимо парка с колесом обозрения, каруселью и другими аттракционами. По дороге бежит группа студентов с голыми торсами, раскрашенными оранжевой краской из баллончиков. Они улюлюкают и кричат: Lang leve de koning! Hoera, hoera, hoera! Да здравствует король! Ура!

Я снимаю их на видео для Кэти и мамы.

Вот и площадь, где король будет произносить речь по случаю своего дня рождения. Себастьен спрашивает у парочки на скамейке, можно ли мне присесть. Услышав, что я беременна, они вскакивают и пожимают ему руки, горячо нас поздравляя.

Какое-то мимолетное мгновение он выглядит счастливым, однако как только парень с девушкой уходят, тревога возвращается.

Праздничный шум на улицах и каналах нарастает. Мне хотелось бы погулять еще, однако внезапно наваливается усталость.

– Ты не против вернуться домой? – спрашиваю я.

На всякий случай мы уже запаслись имбирными леденцами от морской болезни.

– С удовольствием, – говорит он. – Оттуда даже интереснее смотреть, а здесь нас скоро совсем затолкают.

Мы отступаем, вернее переходим на более удобную позицию, и я провожу остаток праздника, заняв наблюдательный пункт на палубе.

Себастьен

– Мои поздравления, и мама, и плод выглядят полностью здоровыми, – говорит доктор Де Фрис, проводя ультразвуковой палочкой по животу Элен.

К сожалению, я не разделяю ее восторга. Глядя на трехмерный снимок, я сомневаюсь, как можно понять что-то по такой крошечной картинке. Разве не следует провести еще какие-то анализы? Подробно все изучить, поинтересоваться мнением иных специалистов для большей уверенности? У меня многовековой опыт наблюдения за тем, как погибали Джульетты и многие другие люди, и я знаю, что смерть может подкрасться откуда не ждешь.

А Элен восхищается картинкой.

– Ой, какое чудо! А мы можем узнать, мальчик или девочка?

Я перебиваю ее, обратившись к доктору Де Фрис на голландском. Элен недовольно хмурится – она ничего не понимает.

Я перехожу на английский.

– Извини… Просто… я не хочу пока знать.

– Вы хотите, чтобы это было сюрпризом, – говорит доктор Де Фрис, улыбаясь и одобрительно кивая.

Я не подтверждаю и не отрицаю ее догадку. Пусть думает что хочет. А Элен, конечно, догадалась.

Доктор Де Фрис вертит ультразвуковую палочку, рассматривая плод под разными углами.

– Я все равно пока не могу определить пол, – говорит она. – Вашему ребенку около четырнадцати недель, плюс-минус две. Половые органы будут отчетливо видны примерно через месяц.

Она переводит разговор на витамины для беременных, которые должна принимать Элен, а я мысленно подсчитываю, когда должен родиться ребенок, – в середине октября.

Я напрягаюсь. Почти полгода. Шесть месяцев надеяться, что ребенок выживет. Молиться, чтобы беременность не убила Элен. Бороться с самим собой, разрываясь между стремлением защитить женщину, которую любил целую вечность, и желанием, чтобы у нас наконец-то родился ребенок. Что может быть невероятнее и прекраснее, чем создать новую жизнь с женщиной, которая для меня все?

Тем временем Элен и доктор Де Фрис обсуждают сроки проведения осмотров.

– Мы пробудем в Амстердаме еще две недели, – объясняет Элен, – а затем отправимся на кинофестиваль в Канны.

– Как мило! – говорит доктор Де Фрис. – Тогда я запишу имя моего однокашника из медицинской школы, который руководит гинекологической клиникой на юге Франции. Советую посетить его в следующем месяце.

У меня включается тревожная кнопка.

– Зачем? С ребенком что-то не так? – спрашиваю на голландском я и с замиранием сердца жду ответа.

Доктор Де Фрис отвечает на английском:

– Нет-нет, никаких оснований для беспокойства, обычная проверка.

Я бросаю виноватый взгляд на Элен. Я не собирался переходить на голландский. Вероятно, я сделал это инстинктивно – пощадить ее, если будут плохие новости. Или мое нервное состояние повлияло на мозговую деятельность, и я перепрыгиваю с одного языка на другой, не отдавая себе отчета.

– Все будет хорошо, Себастьен, – говорит Элен. – Честное слово, я знаю.

Она протягивает мне руку. Господи, благослови эту женщину за ее терпение. Ради нее я постараюсь вести себя как нормальный человек.

– Спасибо, доктор Де Фрис, – прощаюсь я, по-прежнему не до конца веря, что и Элен, и ребенок здоровы. – В Каннах мы обязательно навестим вашего коллегу.

Элен

В Европе, если не считать Амстердама, меня всегда больше всего привлекала Французская Ривьера, приморская игровая площадка для богачей и знаменитостей, где проходит Каннский кинофестиваль – захватывающее гламурное действо, о котором большинство из нас только читали и видели по телевизору.

Мы подъезжаем к вилле Гарбо в Каннах, очаровательному белоснежному особняку с лепными украшениями на фасаде и узкими коваными балконами. Изящное здание совсем не похоже на отель.

Мне открывает дверцу мужчина в накрахмаленной униформе.

– Бонжур, мадемуазель. Добро пожаловать на виллу Гарбо.

У него за спиной появляется посыльный и забирает наши чемоданы.

Себастьен подбегает и хватает меня за руку, переживая, чтобы я не споткнулась. Я хлопаю его по руке и поддразниваю.

– Беременность – не инвалидность. Я в состоянии поддерживать равновесие и не разучилась ходить.

Он краснеет и убирает руку.

– Прости.

Я целую его в щеку.

– Мне приятна твоя забота, только не нужно так волноваться по пустякам.

Впрочем, он все равно будет волноваться.

Мужчина в униформе – Жан-Филипп – ведет нас к лифту, не останавливаясь у стойки регистрации.

– Разве не нужно регистрироваться? – спрашиваю я у Себастьена.

В уголках его губ появляется намек на улыбку.

– Очевидно, Жан-Филипп испугался, что ты можешь потерять равновесие на двух ступеньках, ведущих к стойке регистрации, ты ведь беременна. Решил не рисковать и отвести нас прямо в номер.

– Ха-ха, очень смешно, мистер комик.

Я легонько толкаю Себастьена в бок, хотя на самом деле рада, что он способен смеяться над собой. Он через многое прошел из-за прошлых попыток Джульетт завести детей, и ему нелегко.

– На самом деле, – поясняет Себастьен, – сотрудники отеля знают, кто мы, потому что водитель позвонил, когда мы приземлились в аэропорту, и сообщил, что мы едем.

– Жаль. А я-то думала, что с нами обращаются как со знаменитостями, потому что мы важные шишки.

Мы поднимаемся на лифте на верхний этаж. Жан-Филипп подходит к нужному номеру, отпирает и широко распахивает дверь.

– Ваш номер. Надеюсь, вам понравится.

Ничего себе! Это целые апартаменты! У меня захватывает дух: похоже, я ошиблась насчет важных персон. Таким я представляла себе шикарный французский дом, только этот в десять раз роскошнее. Солнце светит в огромные, от пола до потолка, окна, обрамленные серыми шелковыми занавесками, нижние половинки которых складываются, как оригами, открывая элегантную малиновую подкладку. Вокруг камина с искусной резьбой из белого мрамора стоят обитые бархатом кресла и диванчики. Стены украшают бра, закрепленные на кованых панелях с завитушками.

Из гостиной мы переходим в столовую. В центре длинного стола стоит хрустальная ваза со свежими орхидеями. Зеркальная тележка с напитками уставлена бутылками, похожими на шампанское, а на самом деле это газированный виноградный сок из Бургундии. Очевидно, к заказу фирменных напитков для беременной гостьи приложил руку Себастьен.

Еще в нашем распоряжении имеются небольшая кухня, две спальни и просторная терраса на крыше с панорамным видом на Канны, до самого моря.

– О, Себастьен… – Я распахиваю двери патио и вдыхаю теплый соленый воздух. Это настоящий рай.

Жан-Филипп удаляется, а мы выходим на крышу. На террасе стоят шезлонги и зонтики, защищающие нас от летнего солнца. Отсюда видно все Канны и безбрежное Средиземное море.

Себастьен обнимает меня и прижимает к себе.

– Даю евро за твои мысли, – говорю я.

– За мысли обычно дают не больше пенни, – отзывается он.

– Инфляция, – пожимаю плечами я. – Или, может быть, твои мысли имеют для меня особую ценность.

Он не отвечает, только тихонько смеется и целует меня в губы долгим и глубоким поцелуем. Затем опускается на колени, просовывает голову под платье и освобождает меня от трусиков.

– Добро пожаловать во Францию, – говорит он.

Себастьен

Элен дремлет на солнышке. Она сейчас красивее, чем когда-либо, ее животик начал немного округляться от зародившейся в нем новой жизни. Несмотря на боязнь проклятия, это для меня одно из прекраснейших зрелищ на свете.

Я прижимаюсь щекой к животу Элен. Она наклоняется и гладит меня по волосам.

– Расскажи нашей малышке о нас, – сонно произносит она.

– Почему ты решила, что это девочка?

– Просто чувствую, – говорит Элен. – Наверное, материнский инстинкт.

Не видя ее лица, я знаю, что она улыбается. Материнский инстинкт.

– Расскажи ей о нас, – повторяет Элен. – Только пусть у этой истории будет счастливый конец.

Я напрягаюсь. У Ромео и Джульетты не бывает счастливых концов. На мои плечи вновь опускается тяжесть всех наших трагедий.

Элен, кажется, это понимает: она приподнимается на локтях и смотрит на меня. Морской бриз треплет ее волосы.

– Эй, – мягко говорит она. – Надо верить.

– Трудно.

– Понимаю. Но нашей дочери нужна надежда. Она изменит наши судьбы. И вырастет, зная невероятную историю своих родителей.

Я на мгновение закрываю глаза, не веря в «они жили долго и счастливо». С другой стороны, каким чудовищем надо быть, чтобы рассказывать еще не родившемуся ребенку страшные истории?

Я иду на компромисс.

– Привет, мое сокровище, – говорю я, вновь прижимаясь щекой к животу Элен. – Твоя мамочка хочет, чтобы ты знала о нас все. А я хочу, чтобы ты знала, какая она удивительная. Я расскажу тебе о ней.

– Спасибо, милый, – шепчет Элен, вновь откидываясь на подушки.

– Давным-давно, в 1764 году, жила-была француженка по имени Флоранс Ганье. В эпоху, когда все считали, что единственный удел женщины – стать женой и домохозяйкой, она писала и ставила пьесы. Флоранс выросла в театре своего отца в Лионе. Еще подростком она днем помогала отцу вести бухгалтерию, а по вечерам, при свечах, сочиняла собственные пьесы.

Флоранс опередила свое время. В последующие десятилетия у нее появились последовательницы, женщины-драматурги. Правда, писали они обычно под псевдонимами. А Флоранс, с одобрения отца, которого так же мало волновали нравы общества, как и ее саму, подписывалась своим именем. В восемнадцать лет она, вместо того чтобы выйти замуж, опубликовала первую пьесу.

В двадцать семь Флоранс дебютировала в качестве режиссера и, надев на премьеру мужское пальто и бриджи, попала на первые полосы всех газет от Ниццы до Парижа и Кале.

Именно тогда Пьер Монтегю увидел ее фотографию в «Меркюр де Франс» и мгновенно влюбился.

В тот же день Пьер поставил перед собой цель – получить работу в Театре Ганье. Даже не собрав чемоданы, он вскочил в ближайший поезд до Лиона, прямо с вокзала отправился в театр и подал заявление о приеме на работу рабочим сцены.

Каждый день Пьер первым приходил на съемочную площадку и тайком оставлял на режиссерском кресле Флоранс корнетто с шоколадом и фундуком. А потом наблюдал с подиума над сценой, как озарялось при виде угощения лицо девушки и она оглядывалась по сторонам, пытаясь определить неизвестного дарителя.

Наконец пришел день – два месяца спустя, – когда он не оставил корнетто. Флоранс подошла к пустующему режиссерскому креслу и разочарованно вздохнула. Пьер спустился с подиума и подошел к ней с корнетто в руке. Так скромный рабочий сцены завоевал сердце одной из самых удивительных женщин в истории.

Я опускаю концовку об убийстве Флоранс. Ее застрелил мужчина, который, как многие в то время, верил, что разрешение женщинам выходить из дома и предоставление им права голоса приведет к краху цивилизованного общества.

– Прекрасная история, – бормочет, засыпая, Элен.

Я киваю и, свернувшись калачиком, прижимаюсь к ее животу. Какое счастье – она и ребенок рядом. На краткий миг мое сердце наполняет радость.

Все это время меня преследует осознание, что наше счастье эфемерно. Почему я не могу быть счастлив, почему мы с Элен не можем любить друг друга, забыв обо всем? Я прижимаюсь к ней еще теснее, словно каким-то образом навсегда соединяю наши души.

Вскоре она засыпает; я чувствую, как поднимается и опускается ее грудь. Стук ее сердца сливается с далеким шумом моря, разбивающегося о берег Французской Ривьеры. Сердце нашего ребенка бьется в том же ритме, и я подстраиваюсь к их дыханию.

Наверное, так лучше – жить настоящим, стараясь сохранить каждое мгновение, словно собранные на линии прибоя ракушки.

«С тех пор они жили долго и счастливо», – говорю я, примеряя эти слова к нам.

Бесполезно: сколько ни повторяй, ложь не станет правдой.

Элен

Чем больше денег, тем шикарнее вечеринки, и я нигде еще не видела такой роскоши, как в Каннах. В один прекрасный вечер музыку на пляже обеспечивает самый крутой диджей Франции. В другой раз власти перекрывают дорогу на протяжении десяти кварталов, и шеф-повара с мишленовскими звездами устанавливают киоски и готовят самую вкусную в мире уличную еду.

В светлое время мы смотрим фильмы на кинофестивале (Себастьен ухитрился раздобыть пропуска, хотя у нас нет удостоверений прессы), наблюдаем за уличными музыкантами, многие из которых талантливее профессионалов, и находим новых друзей. Себастьен сближается с Ирикефе Олува, ресторанным магнатом, приехавшим в город на фестиваль; у них с Ирикефе общие гастрономические взгляды. Я знакомлюсь с туристами из Австралии, преподавателями японской школы искусств и игроками в регби из Уэльса, которые приехали жариться на пляжах топлес при свете дня и зажигать на вечеринках ночи напролет.

Сегодня вечером Ирикефе пригласил нас на праздник в свое «скромное кафе», которое на самом деле расположено среди великолепного сада, и забронировать столик в нем труднее, чем в самом фешенебельном ресторане Франции. Ходят слухи, что всемирно известные актеры готовы отменить свои мероприятия ради ужина у Ирикефе.

– Как я выгляжу? – спрашиваю я у Себастьена, вертясь перед зеркалом.

Расшитое стразами платье в пол переливается при каждом движении, а в волосах мерцают хрустальные цветочки.

Он застегивает смокинг, любуясь мной.

– Королева.

– Королева фей? Или королева дискотеки?

– Определенно первое, – смеется Себастьен.

– Хорошо. А ты, – говорю я и поправляю синий шелковый квадратик в кармане его пиджака, – вылитый Джеймс Бонд.

Когда мы приходим в ресторан, среди топиариев выступает европейская поп-группа, и несколько десятков человек танцуют под цветочными гирляндами. Официанты разносят закуски на серебряных подносах, а в дальнем конце сада установлены столы для рулетки и покера.

Ирикефе пробирается к нам сквозь толпу. На нем безупречно сшитый фиолетовый костюм.

– Себастьен! Кто бы мог подумать, что простой рыбак может выглядеть таким франтом?

Затем он поворачивается ко мне и говорит:

– Элен, мне придется выгнать тебя из кафе. Ты так прекрасна, что на меня никто не обращает внимания.

– Ты мне льстишь, Ирикефе.

Я целую его в обе щеки, как меня научили в Каннах.

Ирикефе ведет нас к бару и заказывает безалкогольные коктейли. Пару минут спустя он замечает новых гостей.

– Ах, извините, я должен поздороваться с Пенелопой и Хавьером.

– С Пенелопой Крус и Хавьером Бардемом?

Я резко поворачиваю голову, рискуя сломать шею. Это действительно знаменитые испанские актеры.

– С кем? – спрашивает Себастьен.

– Ты не знаешь Пенелопу Крус и Хавьера Бардема?

Себастьен пожимает плечами.

Группа заканчивает песню и начинает другую, чуть медленнее, но все еще в довольно оживленном поп-ритме. Себастьен переключает внимание с кинозвезд на небесные светила, и его лицо принимает ностальгическое выражение.

Я кладу руку ему на плечо.

– У нас что-то связано с этой песней?

Он кивает и дарит мне задумчивую, чуть грустную улыбку.

– «Щека к щеке» Ирвинга Берлина. Однажды мы танцевали под нее в Гонолулу. Только это другая версия.

– Давай все равно потанцуем, – прошу я, взяв его под руку.

Себастьен не двигается с места.

– Не знаю…

– То была другая жизнь, – успокаиваю я.

Он замирает еще на несколько мгновений, теряясь в промежутке между жизнями.

– Иди сюда, – говорю я, гладя его по лицу. – Ко мне.

У него между бровями появляется морщинка. Он со страдальческой улыбкой возвращается в настоящее.

– Извини, ты права. Давай потанцуем.

Мы пробираемся сквозь толпу, которая стала еще больше, к танцполу. Я обнимаю Себастьена за шею, а его руки обхватывают меня за талию. Однако эта кавер-версия не очень подходит для медленного танца. Она… несколько более энергичная. Как любовь на амфетаминах. Мы не успеваем за ритмом, и до Себастьена постепенно доходит нелепость происходящего. Сначала он пытается сохранить серьезность, но я раскачиваюсь еще выразительнее, и он начинает хохотать.

Я запечатлеваю на его губах смачный поцелуй. Мне нравится, когда он расслабляется и хотя бы на время забывает о прошлом.

У глаз Себастьена появляются веселые морщинки, черты смягчаются, и даже его походка становится легче. Ужасно хочу, чтобы он чаще расслаблялся и чувствовал себя счастливым. Не всегда получается, но я буду стараться.

Песня заканчивается, и солист наклоняется к микрофону.

– Следующая композиция называется «Протест Кенди Тако», – говорит он на английском с легким акцентом. – Кто-то может найти в ней особый смысл, другим она покажется глупой. Решайте сами.

Солист улыбается слушателям и поворачивается к группе.

– Раз, два… раз, два, три!

Из динамиков гремят клавишные и барабаны, гитарист и басист ударяют по струнам. Ресторан оживает от неистового ритма песни, трясется пол, звенят бокалы, подпрыгивают столы, даже стены вздрагивают.

– Ты черешня, я лимон, нам вместе быть не суждено.

Воду с маслом не смешать, вместе нам с тобой не быть.

Далее следуют сравнения сладкого леденца с мясом и картошкой и заверения, что лодки не могут плавать по дорогам.

Прислушавшись к словам, Себастьен выгибает бровь. Я смеюсь, прижимаясь к нему. Особой глубины я в этой песне не нахожу, но ритм мне нравится. Сердце бьется в такт барабанам и клавишным, а гитарные риффы стучат по коже как теплый летний дождь.

Вокруг нас взлетают руки и покачиваются бедра. Себастьен тоже включается в ритм, несмотря на глупые слова. Я закрываю глаза и отдаюсь музыке.

Солист надрывно поет о несчастной любви, о том, что смесь химикатов может привести к взрыву. К нему присоединяется басист, вещая, что сладость может оказаться опасной, а ржавчина затупляет лезвие.

Неудержимая электронная волна разражается припевом:

– Объявляю, что власть сахарного кубика свергнута братством тако!

– А теперь все вместе! – кричит певец, зрители танцуют и подпевают.

Власть сахарного кубика свергнута братством тако!

Бушующая толпа разлучает нас с Себастьеном. Поймав его встревоженный взгляд, я качаю головой: ничего страшного, каннская вечеринка в саду никак не связана с проклятием, и танцы под песню о борьбе леденцов с тако меня не убьют.

– Я люблю тебя! – одними губами произношу я, и толпа уносит меня к сцене, а Себастьен исчезает в толпе.

Вновь вступает хор, и я погружаюсь в глупые слова. Такого удовольствия я не получала со времен учебы в колледже. Энтузиазм группы возрастает, я завожусь и громко подпеваю.

Внезапно мне на глаза попадается лысый тип, который кажется знакомым, только не могу вспомнить, откуда. Он не танцует, просто топчется на краю площадки в тени динамиков и топиария в виде гигантской акулы. По моим рукам пробегают мурашки.

Наконец я узнаю его – Аарон Гончар с факультета журналистики, только с гораздо меньшим количеством волос, чем в студенческие времена. Его выгнали вместе с Мерриком.

Сердце бешено колотится, ладони потеют. Неужели его прислал Меррик?

Глупости, смеюсь над собой я. Меррик ничего не предпринимал с тех пор, как улетел с Аляски и подал на меня иск за клевету, который адвокаты Weiskopf Group оспорили в суде. С тех пор Себастьен о нем не упоминал.

У меня слишком бурное воображение. Даже если это Аарон, которого я всегда недолюбливала, он не обязательно приехал сюда по мою душу.

После окончания аспирантуры Гончар получил работу в таблоиде TMZ, который специализируется на сплетнях о знаменитостях. Я уверена, что в Каннах он делает репортаж о кинозвездах, приехавших на фестиваль. Просто так совпало, что мы оказались на одной вечеринке.

– А, вот ты где. – Себастьен, протиснувшийся сквозь танцующую толпу, притягивает меня к себе и целует.

– Видишь, ничего со мной не случилось, – поддразниваю я.

– Да, – говорит он и вновь целует меня.

– А ты как?

– Все хорошо, пока ты рядом, – отвечает Себастьен.

Я сжимаю его руку.

– Тогда давай потанцуем.

Музыканты вошли в раж, песня становится еще быстрее и громче. Я хватаюсь за Себастьена, мы машем руками и вместе со всеми вопим какую-то чушь о сахарном кубике, свергнутом братством тако!

Необузданная, бесшабашная энергия песни заразительна, и, возможно, в ней действительно есть нечто глубокое, хотя и не то, что имел в виду певец. Волшебство музыки уносит нас в другой мир, где можно ненадолго затеряться.

Музыка ускоряется, и мы неистово танцуем, подстраиваясь под громкость и ритм. Нас захватывает яростное веселье толпы, и когда песня заканчивается, я напрочь забываю об Аароне Гончаре.

Элен

Июнь мы с Себастьеном проводим в Испании, начиная со Страны Басков на севере. Неспешно гуляем по прибрежным городкам, переходя из одного очаровательного кафе в другое и пробуя пинчос: небольшие ломтики хлеба, посыпанные всевозможными вкусностями – острым перцем, грибами, обжаренными с чесноком. Мое любимое блюдо – «Чангурро доностьярра», запеченные крабы с томатами, посыпанные панировочными сухарями. В Испании у меня проснулся зверский аппетит, и я ем за двоих.

Кроме того, Испания напоминает о Хемингуэе и других писателях и о моей собственной рукописи, которая отдыхает вместе со мной уже пару месяцев. Видимо, настало время стряхнуть пыль с ноутбука и вернуться к работе.

Займусь этим после Барселоны.

Себастьен заказывает частную экскурсию по храму Святого Семейства ранним утром, пока он закрыт для посещений. Это удивительный архитектурный шедевр: как будто кто-то выстроил готическую церковь из кораллов, и я чувствую себя совершенно свободно, гуляя по лабиринтам собора в гордом одиночестве. Беспокоясь о ребенке, Себастьен не хотел, чтобы я осматривала собор вместе с толпой туристов, вдыхала их микробы и бралась за те же турникеты и поручни.

Он перегибает палку, хотя я понимаю его беспокойство и шутливо называю его мамой-наседкой.

Пару дней спустя, когда мы прогуливаемся по парку Гуэль – причудливой волшебной стране, похожей на сказку доктора Сьюза, – я вновь замечаю поблескивающую среди разноцветной мозаики лысую голову. Прищуриваюсь и узнаю Аарона Гончара. У меня екает сердце, и ребенок начинает толкаться, реагируя на мою внезапную панику.

Я моргаю, и видение исчезает – не вижу ни Аарона, ни какого-нибудь другого лысого. Только змеятся волнистые скамейки и причудливые скульптуры, которыми усеян парк.

Странно.

– Давай поднимемся на самый верх? – предлагаю я, указывая на ступени, ведущие к платформе на холме. Хочу получше рассмотреть парк, не прячется ли где-нибудь Аарон, убедиться, что он мне померещился в мареве испанского лета.

– Конечно, – соглашается Себастьен. – Я как раз собирался предложить. Оттуда открывается фантастический вид.

Мы подходим к парадной лестнице, по бокам которой стоят красочные фигуры животных. Из клетчатых кашпо вырываются цветущие деревья, а в лабиринте тенистых пещер можно укрыться от солнца. Когда мы добираемся до вершины, Себастьен указывает на пряничные домики внизу.

– Угу, – рассеянно бормочу я, продолжая высматривать блестящую лысину.

К моему облегчению, ни одна из попавшихся на глаза лысин не принадлежит Аарону.

– Эй, что с тобой? – спрашивает Себастьен.

– Извини. Мне показалось… Не обращай внимания. Гормоны!

Он смеется.

– Думаю, на тебя так подействовал Парк Гуэль.

После Барселоны мы едем в Мадрид, Севилью и Гранаду, а я, вместо того чтобы наслаждаться достопримечательностями, продолжаю высматривать Аарона Гончара.

Он не появляется, и я в конце концов успокаиваюсь. Даже работаю немного над рукописью во второй половине дня, когда становится слишком жарко и все расходятся на сиесту. Впрочем, больше дремлю. Я уже на пятом месяце, и моя грудь похожа на две маленькие дыни, созревающие под безжалостным испанским солнцем. Я ношу свободные платья, а в дни стирки приходится ходить в шортах на резинке. Я растягиваюсь как аккордеон.

В один особенно жаркий и потный день, уснув за ноутбуком, я просыпаюсь и вижу Себастьена, улыбающегося мне с дивана.

– А давай сбежим от адской жары? – предлагает он. – Можно арендовать небольшую лодку и отправиться путешествовать по островам Греции. Бесконечная линия горизонта, прохладный океанский бриз, шум ветра в парусах.

– О боже, настоящий рай, – говорю я, вытирая со щеки каплю пота. На клавиатуре остается влажный отпечаток моего лица. – Когда отправляемся?

– Хоть сегодня.

Я вскакиваю и начинаю бросать в чемодан одежду.

Себастьен

Лето на греческих островах – разгар туристического сезона, и живописные городки с побеленными домиками на фоне сверкающего голубого океана наводнены туристами, которые, словно муравьи, снуют вверх-вниз по узким лестницам, извивающимся среди прибрежных скал. А мы благодаря лодке целыми днями исследуем бухты, ловим рыбу на обед и причаливаем к берегу только по вечерам, когда круизные лайнеры уходят и в городах становится спокойнее.

Мы катаемся так пару недель, абсолютно свободные от всех ограничений и ответственности. Я люблю море, а еще больше люблю Элен. Она выглядит настоящей океанской богиней. Соленый ветер треплет ее волосы, а свободное белое платье развевается на красивом круглом животе, где растет наш малыш.

Я отдаюсь настоящему. Потеряв любимых, люди сожалеют о том, что не проводили вместе больше времени, не расспрашивали подробно об их жизни, не целовали их каждое мгновение. У меня таких сожалений нет, хотя есть много других. Странный побочный эффект дает осознание того, что твоя вторая половинка может скоро умереть. Я прикасаюсь к Элен каждый раз, когда прохожу мимо, и внимательно слушаю все, что она говорит. Потому что осознаю: это может быть в последний раз. В последний раз занимаемся любовью, в последний раз смеемся над какой-то ерундой, в последний раз сидим рядом, ничего не говоря и все понимая. Если наша судьба предрешена, то мы, по крайней мере, заслужили счастье быть вместе все время, что у нас осталось.

Элен со мной уже шесть месяцев. Я почти убедил себя, что этого достаточно. Далеко не всегда я мог так долго радоваться обществу Джульетты; полгода – рубеж, когда я смогу сказать: «Она пробыла со мной шесть замечательных месяцев», и это прозвучит солидно, не то что каких-то два дня или две недели.

На самом деле счастья всегда мало, но я могу сказать хотя бы это, если что.

Надеюсь, не придется.

Элен

– Я хочу, чтобы это продолжалось вечно, – говорю я, с улыбкой глядя на руку Себастьена, лежащую поверх моей на белой скатерти. Мы ужинаем в ресторане на скале в городке Имеровигли, с видом на голубые воды кальдеры Санторини. Солнце садится над океаном в нежно-розовом небе цвета апельсинового шербета, скрипач на заднем плане играет песню о любви. Я никогда не думала, что такое возможно наяву, хотя много раз видела греческие острова на картинках и в кино.

– Если хочешь, можем поселиться здесь, – говорит Себастьен, и он не шутит. Этот человек готов ради меня на все.

– Я бы слишком сильно скучала по маме и Кэти. Но спасибо за предложение.

Я сжимаю его руку.

Еда возносит меня на верх блаженства. Хлеб и соус из фава-бобов безупречны. Мусака еще невероятнее, не говоря уже о свиных шашлыках и долмадес. Когда мы переходим к десерту, я сыта, однако ребенку нужно сладкое, так что я съедаю три кусочка пахлавы – в жизни такой вкусной не ела!

Официантка спрашивает, не желаем ли мы отведать дижестив. Себастьен отказывается: он не выпил ни капли алкоголя с тех пор, как узнал, что я беременна, не хочет, чтобы я чувствовала себя обделенной.

– Вы уверены? – настаивает официантка. – У нас сегодня моурнораки.

Глаза Себастьена расширяются.

– Что такое моурнораки? – спрашиваю я.

– Чрезвычайно редкий спиртной напиток с острова Крит, – объясняет Себастьен. – Его приготовление – невероятно сложный процесс, и немногие оставшиеся производители обычно оставляют его для себя.

– Тогда попробуй.

– Нет, ты ведь не можешь…

– Попробуй за меня, – говорю я.

Единственный способ убедить Себастьена что-то сделать – представить дело таким образом, что якобы мне этого очень хочется. Я поворачиваюсь к официантке.

– Принесите нам стаканчик моурнораки, пожалуйста.

Она поспешно уходит, пока Себастьен не отказался.

Он смакует моурнораки, глядя на темный океан и восторженно вздыхая после каждого глотка. Я рада, что уговорила его. Во всех своих жизнях Себастьен так много беспокоился о других, особенно обо мне, что забывал о себе.

– Я сейчас вернусь, – говорю я, когда он заказывает второй стакан. – Мне нужно в дамскую комнату.

Как и многие другие заведения на Санторини, ресторан высечен в скале, а между помещениями вьются выбеленные лестницы. Мы сидим на втором этаже, на самом верху, и, чтобы попасть в уборную на первом, я должна спуститься по крутой внешней лестнице. Боясь упасть в море, я крепко держусь за перила.

Закончив свои дела, я направляюсь к белым ступенькам, как вдруг замечаю у подножия лестницы знакомую фигуру. Лысую голову прикрывает греческая рыбацкая кепка.

– Аарон, – выдыхаю я.

Он приподнимает кепку.

– Привет, Элен, вкусный был ужин?

– Ч-что ты здесь делаешь?

– Путешествую по делам, – говорит он, наклоняясь и целуя меня в щеку, как будто мы старые друзья. – Пойдем прогуляемся?

– Значит, я действительно видела тебя в Каннах и в Барселоне. Ты следил за мной.

– Не за тобой, а за твоим женишком, – качает головой Аарон.

– Что? При чем здесь Себастьен? – хмурюсь я.

Аарон бросает взгляд на посетителей за моей спиной и понижает голос.

– Когда он добился судебного запрета в отношении Меррика, тот жутко разозлился и нанял меня, чтобы я раскопал немного грязи.

– Какой судебный запрет?

– Ты ничего не знаешь? – фыркает смешком Аарон. – Твой дружок умеет хранить секреты.

Аарон рассказывает мне об охранниках, патрулировавших лес вокруг дома Себастьена, о частном детективе, которого те выгнали с территории, о встречном иске в суд и запретительном судебном приказе против Меррика.

Теперь я вспоминаю, что Julius A. Weiskopf Group – не просто уважающий личную жизнь респектабельный банк и юридическая фирма, с которыми Себастьен ведет дела веками. Это компания с полным спектром услуг, способная организовать все что угодно, включая поддельные удостоверения личности и круглосуточную охрану.

Почему Себастьен не рассказал мне о фотографиях? Плохо, что он их скрыл, но это прегрешение отступает на задний план по сравнению со шпионством Меррика, который явно пытается меня шантажировать.

– Очевидно, судебный запрет не остановил Меррика, – говорю я, – и он решил действовать обходным путем, да? Вместо разоблаченного частного детектива нанял тебя. Ты всегда был подонком.

Аарон пожимает плечами.

– Я предпочитаю называть это моральной гибкостью. Как ты думаешь, откуда я знал еще во время учебы, что сделаю карьеру в таблоидах? Мой конек – находить скелеты, которые знаменитости и политики прячут в шкафах. И угадай, что я нашел? У твоего Себастьена довольно увлекательная история. Да ты и без меня знаешь, не так ли?

Ребенок начинает брыкаться, как будто предупреждая меня, что такие разговоры нельзя вести в пределах слышимости посетителей.

– Хорошо, – говорю я, беря Аарона под руку. – Давай пройдемся. Только недолго. Говори скорей, что тебе нужно, Себастьен вот-вот меня хватится.

Мы сворачиваем на другую пешеходную дорожку между сувенирными лавками, которые закрываются на ночь, и поднимаемся по ступенькам. Здесь достаточно уединенно, чтобы поговорить, а если понадобится помощь, стоит только крикнуть. Надеюсь, до этого не дойдет: Аарон – подлый охотник за сплетнями, а Меррик – самодовольный эгоист, но оба не гангстеры.

Тем не менее я стараюсь держаться на ступеньку выше Аарона.

– Переходи к делу, – говорю я, скрестив руки на груди. – Что ему от меня нужно?

– Ты знаешь, что у Меррика высокие карьерные устремления – подняться до главного редактора The Wall Street Journal или Los Angeles Times, а для этого нужны связи. А чтобы попасть в элитные клубы, где эти связи можно наладить, ему нужна современная, умная, улыбчивая жена.

Я с улыбкой опускаю взгляд на свой живот.

– А с этим что будем делать? Как мой ребенок от другого мужчины поможет драгоценному имиджу Меррика?

– Ну, можно сказать, что это его ребенок, – пожимает плечами Аарон. – Знаменитости постоянно так делают. Их «отношениями» управляют помощники по связям с общественностью.

У меня падает челюсть. Как можно скрывать от ребенка, кто его отец? Ради рекламного трюка!

Такое могло прийти в голову только законченным негодяям вроде Аарона и Меррика.

– Да пошли вы, – говорю я. – Никогда и ни за что!

Аарон прислоняется к стене и снисходительно улыбается.

– Ты не понимаешь, Элен. Меррик не просит, а требует. Он уже просил однажды, когда полетел на Аляску, и ты ему отказала. На этот раз у тебя нет выбора.

Аарон лезет в карман пальто и достает толстый конверт из плотной бумаги.

– Смотри, у меня здесь досье на Себастьена. Или его зовут Кэмерон? А может, Джек, Ренье или Оливер?

– Нет… – Я опускаюсь на ступеньки и вспоминаю грязные досье, которые Меррик и Аарон составили на редакторов, выгнавших их из газеты. Досье на Себастьена – намного хуже.

Аарон с довольным видом листает досье.

– К сожалению, мы живем в век высоких технологий. Раньше любой мог сменить имя и стать другим человеком, а в наши дни… Развитие технологий жутко неудобно для людей, которые ухитрились прожить по крайней мере двести лет, зато удобно для тех, кто, подобно мне, умеет добывать информацию. Видишь ли, твой Себастьен практически не стареет. Я нарыл фотографии середины девятнадцатого века и портрет ботаника сэра Чарльза Монтегю, написанный в 1827 году, и он как две капли воды похож на одного известного нам ловца крабов.

Меня бьет дрожь. Вся эта информация в руках двух бессовестных ищеек, которые могут опубликовать ее в любой момент, сломает жизнь Себастьена. Правительство США – да черт возьми, любое правительство, не говоря уже о неразборчивых в средствах частных компаниях, запросто посадит его за решетку, чтобы провести обследования и выведать секрет бессмертия.

Почему он живет так долго? Можно ли с помощью его генов создать суперсолдат? Или производить коммерческие продукты для людей, которые хотят жить вечно? Искушение слишком велико, чтобы Себастьена оставили в покое.

Внезапно на меня, как огромный сухогруз, врезающийся в крошечную рыбацкую лодчонку, обрушивается еще одно осознание: в опасности не только Себастьен, но и наш малыш. Они заинтересуются, унаследовал ли ребенок гены вечной жизни.

О боже!

Я прикрываю руками живот, как будто могу спрятать и защитить свое дитя.

А как же Себастьен?

– Что я должна сделать? – шепчу я, не в силах поднять глаза.

– Сама знаешь. Оставь Себастьена. Вернись домой. Будь хорошей женушкой.

Я и рада бы столкнуть Аарона с лестницы, однако не могу собраться с силами. Он победил.

– Где гарантии, что вы не опубликуете информацию о Себастьене, если я вернусь к Меррику?

Громкое разоблачение позволит Аарону сделать карьеру. Они с Мерриком завоюют Пулитцеровскую премию и получат миллионные книжные контракты.

– Никаких гарантий, – спокойно отвечает Аарон. – Но если ты не вернешься, опубликуем наверняка.

Впервые за несколько месяцев я не в силах справиться с тошнотой. Желудок скручивается в узел, и я изрыгаю на лестницу весь свой ужин. Вонючие брызги долетают до лакированных туфель Аарона.

– Тьфу, чтоб тебя! – Он отскакивает, спотыкается и наваливается на стену.

Я вытираю лицо и свирепо смотрю на своего врага – маленькая победа посреди проигранной битвы.

– Передай Меррику, что мне нужно подумать.

– Нет. Хватит. Он и так проявил чудеса терпения.

Чушь! Он просто собирал улики.

– У меня есть билет на самолет на твое имя, вылет через несколько часов. На этот раз Меррик не будет так снисходителен. Мы с тобой прямо сейчас едем в аэропорт.

– Что? Нет! Я не могу так просто оставить Себастьена!

Аарон утомленно закатывает глаза.

– Думаешь, я отпущу тебя в ресторан, чтобы ты рассказала все своему дружку и он принял меры? Ни за что. Кстати, давай сюда телефон.

Я прижимаю сумочку к груди. Аарон машет передо мной папкой.

Выхода нет. Даже если бы я могла вырвать у него папку и выбросить в океан, у них наверняка есть копии.

Аарон отбирает у меня телефон, ломает SIM-карту и сует осколки в карман, даже не считая нужным вернуть мне бесполезный мобильник.

– Машина там. Пошли.

Несколько минут спустя мы выбираемся из лабиринта белоснежных лестниц Имеровигли и мчимся в аэропорт в адски жарком салоне арендованной машины без кондиционера.

Аарон провожает меня до самого выхода на посадку – у него тоже есть билет до Афин, но в очередь не встает.

– Ты не летишь? – интересуюсь я. – А я-то думала, что ты наденешь на меня наручники и лично сопроводишь к хозяину.

Аарон не поддается на провокацию. Зачем, если он уже победил?

– Я посмотрю, как взлетит твой самолет, и останусь на Санторини: проследить за Себастьеном и убедиться, что ты не попытаешься вернуться. Улечу только после звонка Меррика, что он забрал тебя из аэропорта в Лос-Анджелесе.

Я крепко зажмуриваюсь.

Диспетчер объявляет, что посадка на мой рейс заканчивается.

– Иди, Элен, – говорит Аарон. – Не зли нас, иначе…

Я открываю глаза и бросаю на него яростный взгляд.

– Хватит, я поняла. Если я не послушаюсь, вы опубликуете все, что знаете о Себастьене.

Себастьен

После ухода Элен проходит пятнадцать минут, и я начинаю беспокоиться. Не хочу поднимать панику: беременность, по ее словам, предъявляет особые требования к женскому организму, поэтому я стараюсь сидеть спокойно и наслаждаться ночью, опускающейся на кальдеру Санторини. Волны насыщенного синего цвета потемнели почти до полной черноты, на скалах вдоль побережья горят огоньки.

По прошествии двадцати минут я ставлю пустой стакан на стол и подзываю официантку.

– Еще моурнораки? – спрашивает она.

– Вообще-то нет. Моя девушка долго не возвращается из уборной, и я беспокоюсь, что она могла поскользнуться и упасть или ей стало плохо. Нельзя ли послать кого-нибудь проверить?

– Без проблем. Я все равно собиралась спуститься за столовыми приборами.

– Спасибо.

Официантка возвращается через несколько минут, качая головой.

– В туалете никого нет, сэр. Вы уверены, что она пошла именно туда?

– Как нет?

– Я проверила все кабинки. Может быть, она пошла прогуляться?

– Она бы меня предупредила…

У меня екает сердце. Случилось что-то ужасное.

– Принесите, пожалуйста, счет. И не могли бы вы одолжить ваш телефон, мне надо позвонить в полицию.

Я мысленно ругаю себя за то, что не взял напрокат мобильный в аэропорту, как предлагала Элен.

– В полицию? – вскрикивает официантка. – Нет-нет, сэр, не надо. Не стоит вызывать полицию в наш ресторан.

Она думает о том, что может выйти скандал, который отразится на клиентах и на ее чаевых.

– Скорее всего, вашей девушке просто захотелось подышать свежим воздухом – при беременности такое бывает. Она скоро вернется…

Я грохаю стаканом по столу.

– Принесите мне телефон!

Она испуганно подпрыгивает и убегает. Посетители за соседними столиками разевают рты.

Я кручу стакан на столе, и вместе с ним закручиваются в спираль мои мысли. Конечно, проклятие! Я ждал, когда оно проявится, чувствовал опасность… То, что было у нас с Элен, и ее вера в то, что проклятие можно снять, – слишком радужно, чтобы быть правдой.

Мой разум начинает перебирать сценарии – что могло случиться. Элен по какой-то необъяснимой причине отправилась на прогулку, потеряла равновесие и упала с обрыва. Нет, на нее напали бандиты, и она лежит раненая в переулке. Или ее сбила машина. Или, или, или…

Да мало ли где подстерегает человека смерть!

Я вцепляюсь в скатерть и лихорадочно осматриваю тротуар внизу, темную скалу и океан, как будто в скудном свете луны разгляжу бесчувственное тело. Она может быть где угодно – только не здесь, рядом со мной.

Официантка возвращается – без телефона, зато с менеджером.

– Сэр, не будете ли вы так любезны пройти со мной, чтобы оплатить счет…

Несмотря на свое недовольство, он дипломатично указывает на нишу для столового серебра, подальше от гостей, которым я мешаю.

Я извиняюсь и расплачиваюсь наличными, оставляя тройные чаевые. После этого менеджер разрешает мне воспользоваться служебным телефоном.

Сотовый Элен не отвечает. Я получаю сообщение на греческом:

«Набранный вами номер недоступен».

Я в панике звоню в полицию.

– Понимаю ваше беспокойство, сэр, – говорит дежурная, когда я объясняю, что произошло. – Однако, исходя из нашего опыта, если нет никаких признаков преступления… Ваша девушка, вероятно, решила прогуляться.

– Это единственное, что приходит вам в голову?

Я пытаюсь говорить спокойно, но невольно срываюсь на крик.

– Сэр, вы не представляете, сколько туристов попали под очарование Санторини! Выходили на минутку полюбоваться видами, а возвращались через несколько часов, рассказывая о потрясающем секретном пляже, на который наткнулись, или о греческой свадьбе с танцами и битьем тарелок, откуда их не хотели отпускать.

– Уверяю вас, Элен не стала бы бить тарелки на свадьбе. Во-первых, она на седьмом месяце беременности…

– Мы начнем ее искать, – обещает женщина. – Не беспокойтесь. Я уверена, с вашей девушкой все хорошо.

Легко сказать – не беспокойтесь! Элен подвержена древнему проклятию, которое каждый раз ее убивает. Как тут не волноваться?

Не полагаясь на полицию, я звоню в единственную больницу на острове и выясняю, что ни одна беременная к ним сегодня не поступала.

«Пожалуйста, пусть она будет в безопасности, – думаю я. – Пожалуйста, пусть найдется разумное объяснение».

Мое сердце сжимают железные обручи. Становится трудно дышать, частит пульс.

Я пробираюсь по лабиринтам белых лестниц Имеровигли. Проверяю каждый уголок, каждую тропинку. Вдруг Элен лежит без чувств в этом переулке? Или там, в темном углу, ограбленная и избитая?

Стоп. Нельзя допускать такие мысли, иначе меня засосет в безумный омут поражения.

Мучительно, как в замедленной съемке, текут секунды. Грудь сжимает страх, сердце готово разорваться от горя за каждым поворотом в лабиринте ступенек и переулков.

Ничего.

Несколько часов спустя я падаю на скамейку на живописной смотровой площадке. Извилистая дорожка вдоль темного утеса почти пуста. Магазины и рестораны давно закрылись, туристы разошлись по отелям.

Я не нашел никаких следов Элен. Проклятие обвивает мои плечи – тяжелое, скользкое, коварное, как удав.

Куда ты пропала, Элен? Не похоже на тебя – так просто исчезнуть.

А в то утро в Амстердаме, когда она улизнула, чтобы сделать тест на беременность?

Бывшего мужа она ведь тоже бросила, подала на развод и ушла от него в тот же день!

Ночное небо вокруг меня смыкается. Вдруг она и меня бросила?

Что я сделал не так в последнее время? Я слишком усердствовал, защищая ее и ребенка. Например, сегодня вечером я четыре раза спрашивал официантку, нет ли в выбранных нами блюдах чего-нибудь сырого или непастеризованного. Элен снисходительно все терпела, понимая: чтобы не сойти с ума, мне нужно верить в свою способность ее защитить. Из-за моей повышенной тревожности она прозвала меня мамой-наседкой.

Больше никаких прегрешений за собой не припоминаю. Мы с Элен отлично дополняем друг друга. Она не умеет готовить и любит мыть посуду, а я – наоборот. Для работы ей нужна тишина; я неразговорчив и тоже люблю тишину. Столетия превратили меня в фаталиста, а Элен остается несгибаемой оптимисткой. Мы с Джульеттой всегда были такими. Инь и ян.

У меня вновь сжимается сердце: что-то здесь не так. Произошло непредвиденное.

Я опускаюсь на колени на краю обрыва, зажмуриваю глаза и начинаю молиться о том, чтобы Элен нашлась. Я молюсь Гере, богине семьи и деторождения. Афродите, богине любви. Гигее, Сотерии и всем другим греческим богам и богиням, каких только удается вспомнить.

Это не мои боги, но отчаянные времена могут поколебать даже самые здравые убеждения, и я молюсь, сосредоточившись на самом главном: пожалуйста, пусть не сбудется проклятие.

Элен

Перелет из Санторини в Афины промелькнул как одна секунда, я и глазом моргнуть не успела. В Афинах у меня пересадка. Я продолжаю терзаться невеселыми мыслями. Люди в переполненном аэропорту избегают зрительного контакта, пытаясь в отсутствие физического пространства создать вокруг себя хотя бы ментальное. Мне это кстати: никому нет дела до грустной беременной женщины в красивом вечернем платье, съежившейся на твердом сиденье, которую увезли в аэропорт прямо с ужина.

Как я здесь оказалась? Я нашла в себе мужество оставить Меррика, потом судьба привела меня на Аляску, и я встретила человека, о котором мечтала с восьмого класса.

А теперь вот так просто вернусь туда, откуда начинала?.. Я закрываю лицо руками.

Женщина рядом со мной встает, и на ее место усаживается неприятный тип в засаленной майке. От него разит табаком, и он давно не принимал душ, что само по себе отвратительно, а уж в середине лета…

Я терплю – сидеть лучше, чем стоять. Но потом он достает бутерброд с жирной рыбой, и я убегаю, пока не стошнило опять.

Надо попросить у кого-нибудь сотовый и позвонить Себастьену. Угораздило же меня влюбиться в единственного мужчину в мире, у которого нет мобильного! На яхте нет стационарного телефона, а в офисе среди ночи никого не застанешь. Значит, я никак не могу с ним связаться. Он наверняка сходит с ума от беспокойства.

Присесть некуда, и я расхаживаю по проходу. Перелет из Санторини в Афины занял меньше часа, теперь надо ждать посадки на рейс в Лос-Анджелес.

Проходя мимо гейтов, я замечаю мигающее табло отправлений. От нечего делать я читаю названия городов, будто могу сесть в другой самолет, который избавит меня от всех проблем.

Лиссабон: вылет через пятьдесят пять минут.

Марокко: вылет через сорок минут.

Пекин: скоро начнется посадка.

Женева: идет посадка.

О, Женева, там штаб-квартира Julius A. Weiskopf Group. Возможно, они сумеют нам помочь. Если у них хватило средств отправить охрану к дому Себастьена в глуши на Аляске и если он им доверяет, то, возможно, они остановят Меррика и Аарона.

Только станут ли они меня слушать? Строго говоря, я не их клиент, хотя они и помогали мне с бракоразводным процессом. По просьбе Себастьена.

Тем не менее сдаваться нельзя. Надо испробовать все средства. Я не позволю Меррику уничтожить Себастьена и разрушить мою новую жизнь, которую с таким трудом построила. Время есть. Меррик ничего не узнает, пока не выяснит, что я не прилетела в Лос-Анджелес.

Рейс на Женеву отправляется через тридцать минут. Я бегу к стойке и нетерпеливо переминаюсь с ноги на ногу, пока агент обслуживает двух пассажиров передо мной.

Наконец, когда до вылета остается пятнадцать минут и двери самолета могут в любую минуту закрыться, подходит моя очередь. Я атакую стойку.

– Здравствуйте, мне срочно нужно в Женеву, пожалуйста, могу я поменять свой билет в Лос-Анджелес? – выпаливаю я, протягивая посадочный талон.

Мужчина сначала теряется, затем берет себя в руки и растягивает губы в улыбке – что взять с ненормальной американки?

– Сейчас посмотрю…

Он медленно тычет в клавиатуру двумя указательными пальцами.

Я барабаню руками по стойке: ну скорее же! Он останавливается и поднимает брови, я сжимаю кулаки. Я не хотела его обидеть.

Он продолжает неторопливо клевать кнопки.

Гормоны беременности, не выдержав напряжения, прорывают плотину, и я разражаюсь слезами.

Он поднимает на меня встревоженный взгляд.

– Извините… Я просто… мне просто… оч-чень н-нужно… в Жене-еву.

Я исхожу соплями и слезами.

Агент внезапно обретает способность печатать двумя пальцами с невероятной скоростью.

– Не плачьте, мисс. Сейчас все сделаем.

Разумеется, купленный Мерриком билет, который дал мне Аарон, возврату и обмену не подлежит. Себастьена, который мог бы задействовать связи, здесь тоже нет.

Старая Элен сломалась бы. Смирилась бы с неизбежным, вернулась к выходу на посадку в Лос-Анджелес, молча страдала рядом с вонючим любителем сэндвичей и села в самолет до Лос-Анджелеса.

Новая Элен не позволит Меррику ее уничтожить.

К счастью, я получила доступ к деньгам. Когда адвокаты Weiskopf Group разблокировали мой текущий счет, я сняла свою половину и положила на отдельный счет в другом банке. И завела новую кредитную карту, которая принадлежит только мне.

– Тогда продайте мне новый билет, – прошу я, протягивая кредитку, и тут раздается объявление:

– Посадка на рейс до Женевы заканчивается. Регистрация закрывается.

Агент начинает действовать: хватает телефон, звонит на гейт, где идет посадка в Женеву, одновременно стуча по клавиатуре и проводя мою кредитку. «К вам направляется еще одна пассажирка. Придержите дверь», – просит он своего коллегу.

Минуту спустя, зажав в руке посадочный талон, я бегу к гейту 33 – вперевалочку, с максимальной для беременных скоростью. Представляю эту картину: обезумевшая от страха утка, убегающая с фермы по производству фуа-гра.

– Я здесь! Подождите!

Не успеваю я шлепнуться на свое место и пристегнуть ремень, как самолет трогается с места. Милая старушка в кресле у окна похлопывает меня по ноге.

– Молодец, девочка. Отдыхай. Теперь можешь расслабиться.

Ха, расслабиться. Я думаю, как свернуть Меррику шею, и всей душой надеюсь, что Julius A. Weiskopf Group поможет мне в этом благородном начинании.

Себастьен

После нескольких часов бесплодных поисков с участием полиции я поднимаюсь по извилистой тропинке в один из многочисленных отелей Имеровигли. Я мог бы вернуться на лодку, но мне нужен доступ к телефону. По иронии судьбы я попадаю в курортный отель со спа-салоном. Да, оздоровление и омоложение мне сейчас как никогда кстати.

В отеле нет свободных номеров, за исключением самой дорогой виллы с двумя спальнями. Плевать. Я протягиваю кредитку, заказываю кофе и, пошатываясь, бреду в комнату. В отеле имеется огромный бассейн с видом на океан, в динамиках звучит успокаивающая музыка, и в мой номер немедленно доставляют кофе вместе с полным набором греческих закусок. Но единственное, что меня здесь по-настоящему радует, – это телефон на столе.

Я набираю Сандрин. Компания предоставляет номер президента лишь горстке избранных клиентов, и я стараюсь не пользоваться им без крайней необходимости.

Она берет трубку после первого гудка.

– Сандрин Вайскопф.

– Себастьен Монтегю. Прошу прощения, что разбудил.

– Вовсе нет.

Сандрин – настоящий профессионал, в ее голосе не слышно даже намека на сонливость.

– Чем могу помочь, Себастьен?

Набрав побольше воздуха, я объясняю, что Элен пропала и ни я, ни греческая полиция не нашли никаких следов.

– Я немедленно отправлю команду из Афин, – обещает Сандрин. – Они прибудут на остров через два часа. Тем временем я попрошу наших специалистов заняться доступом к записям с камер видеонаблюдения, списками пассажиров паромов и поездов, поискать цифровой след и так далее.

Я облегченно выдыхаю – впервые с тех пор, как исчезла Элен. Я все еще волнуюсь, но, по крайней мере, мне не придется искать ее в одиночку.

– Спасибо. Позвони мне по этому номеру, если появится какая-либо информация. Я не буду выходить из комнаты.

– Не волнуйся, мы ее найдем. Постарайся отдохнуть, Себастьен, – заканчивает разговор Сандрин.

Отдыхать я, конечно, не собираюсь. Несмотря на усталость, наливаю себе чашку кофе и жду.

Элен

Я прибыла в Женеву несколько часов назад и трясусь от холода на пороге офиса Julius A. Weiskopf Group.

Добрая соседка в самолете нашла мне их адрес с помощью телефона, и, когда мы приземлились, я взяла такси в аэропорту и попросила, чтобы меня привезли сюда. Я не подумала, что еще слишком рано.

Таксист немного побаивался высаживать беременную женщину, когда на улице темно, а еще беспокоился, что я замерзну, поэтому открыл багажник и дал мне куртку, забытую кем-то из предыдущих пассажиров. Спасибо ему – я бы уже простыла в своем вечернем платье.

Поднимается солнце, и деловой район начинает оживать. Включается фонтан на площади, омывая утренней росой черную авангардную скульптуру в центре.

Ранние пташки стекаются в офисы, чтобы начать рабочий день.

Перед входом в штаб-квартиру Julius A. Weiskopf появляется женщина в элегантном сером костюме, с дорогим кожаным портфелем в руке. Я вскакиваю с каменной скамьи и бегу за ней.

– Извините! – кричу я.

Она не оборачивается, сканирует свой бейдж и проскальзывает в черную стеклянную дверь. Раздается щелчок. Я подхожу и дергаю за ручку – дверь не открывается.

Я стучу в дверь.

– Эй! Откройте!

Сквозь темное стекло почти ничего не разглядеть. Женщина направляется к лифту, делая вид, что не слышит.

– Я ваша клиентка! – кричу я через дверь.

Это неправда, но у меня нет другого способа объяснить, что я не городская сумасшедшая, даже если на мне куртка с чужого плеча из багажника такси.

Двери лифта открываются и освещают силуэт женщины. Она входит в лифт. Я могла бы обратиться к другим сотрудникам, но придется ждать официального начала рабочего дня, а мне нужно поговорить с кем-нибудь как можно скорее. Через несколько часов самолет, на котором я должна была лететь в Лос-Анджелес, приземлится, и Меррик узнает, что меня на нем нет. Да и холодно очень.

– Меня зовут Элен Янсен, и ваш клиент Себастьен Монтегю в опасности, – кричу я через дверь. – Пожалуйста! Мне нужна ваша помощь! Ему!

Двери лифта закрываются.

Нет!

Я прижимаюсь лбом к черному стеклу и закрываю глаза.

– Ничего страшного, – успокаиваю я себя. – Она не одна здесь работает. Придет кто-то еще. Потерпи.

Бомба тикает. Меррику с Аароном хватит нескольких секунд, чтобы опубликовать компромат на Себастьена. Нужно их остановить как можно скорее.

Я прижимаюсь лицом к стеклянной двери и широко распахиваю глаза. Та самая женщина! Вернулась!

Я отступаю, чтобы она могла открыть дверь.

– Элен Янсен, вы сказали?

Я ожесточенно киваю.

– Меня зовут Сандрин Вайскопф, я президент этой компании. Себастьен вас ищет. Пойдемте в тепло, позвоним ему.

Себастьен

Ночное отчаяние липнет ко мне как дешевый жир для жарки.

Где ты, любовь моя?

Как там наш малыш?

Тебе лучше без меня?

Последний вопрос – удар в солнечное сплетение, напоминание о том, что, возможно, Элен ушла от меня по собственной воле. Маловероятно, и все же… В три часа ночи я получил сообщение от Сандрин. Ее команда обнаружила, что Элен расплатилась кредитной картой за билет в аэропорту Афин. К сожалению, из-за строгих европейских законов о конфиденциальности они пока не смогли узнать, куда. И зачем.

Когда я заканчиваю мыть голову, звонит телефон. Я выскакиваю из душа и бросаюсь к столику. Номер штаб-квартиры Julius A. Weiskopf. Должно быть, Сандрин пришла на работу пораньше.

– Сандрин! Ты ее нашла? С ней все в порядке? Она…

Я не заканчиваю вопрос, потому что боюсь ответа. «Она от тебя уходит. Она ранена. Она… погибла».

– Себастьен, это я.

Я чуть не роняю телефон в раковину.

– Элен! Почему ты звонишь от Сандрин?

Нет, это не важно. Я сползаю на мраморный пол. Пожалуйста, пусть не будет никакого проклятия. Пусть все будет хорошо.

– С тобой все в порядке? Ты в безопасности?

– Опасность угрожает тебе. Себастьен, прошлой ночью…

– Что бы ни случилось, не важно, только бы с тобой и ребенком все было в порядке.

– Ты не понимаешь, – говорит Элен. – Я прилетела в Женеву, потому что Меррик знает о твоем прошлом, и мы должны его остановить.

– Что он знает?

Мыльная пена стекает по лицу и по руке, угрожая добраться до телефона. Я накидываю халат и хватаю полотенце. Только короткого замыкания не хватало.

– Он, э-э…

В разговор вступает Сандрин:

– Оставить вас наедине?

У меня сжимается сердце. Меррик знает о моем прошлом. Элен не может сказать ничего более определенного, потому что рядом Сандрин.

Я никогда не рассказывал сотрудникам Weiskopf Group о своем бессмертии – не было необходимости. Они обслуживают клиентов, не задавая лишних вопросов, и в то же время я уверен, что им интересно, почему мой счет открыт так долго и почему мне каждые два десятка лет нужны новые документы.

Я тру глаза.

– Нет, Сандрин, останься. Пора тебе узнать. Продолжай, Элен.

Заговорив, Элен не может остановиться. Со вчерашнего вечера в ней гнездился всепоглощающий страх, и меня поражает, что так могли поступить с ней люди, которым она когда-то доверяла. Меня не оказалось рядом, когда она нуждалась в помощи, а она беспокоится, чтобы не раскрыть мой секрет. Я в бешенстве от того, что Меррик ее шантажировал и похитил.

– Я вылетаю в Женеву, – кипя от злости, заявляю я.

– Нет, не надо, – говорит Элен. – Аарон за тобой следит. Если он увидит, что ты улетел с Санторини, то поймет, что мы что-то задумали.

Я бью кулаком по стене. От удара остается вмятина, которая мне дорого обойдется.

Черт с ней.

– Сандрин, я хочу, чтобы ты уничтожила Меррика и Аарона, – говорю я. – Чтобы от них мокрого места не осталось. Используй все доступные средства.

– Подождите, – вмешивается Элен. – Главное – отобрать у них досье на Себастьена.

Открывается дверь: кто-то вошел в конференц-зал штаб-квартиры Weiskopf Group.

– Я попросила присоединиться к нам Кевина Хасана, главу отдела кибербезопасности, – поясняет Сандрин.

Видимо, она отправила ему сообщение, пока Элен объясняла, что произошло прошлой ночью.

– Всем доброе утро, – говорит Кевин, постукивая по ноутбуку.

Сандрин коротко вводит его в курс дела.

Я закрываю лицо руками. Вот дурак! Если бы я рассказал им правду много лет назад, мы не оказались бы в такой ситуации. Команда нашла бы и стерла цифровые следы моих прошлых личностей. Возможно, не все, хотя бы то, что нарыли эти подонки, Меррик и его ищейка Аарон.

А я, пережиток ушедшей эпохи, не подумал об этом. В доцифровую эпоху получить новый паспорт, избавиться от прежней личности и влиться в новую было проще простого. В последний раз я менял имя на рубеже тысячелетий. Интернет-соединения тогда еще были коммутируемыми модемами, а веб-сайты состояли из объемного текста, на буферизацию которого уходил час. Технологии не представляли для меня никакой угрозы.

Я не учел, насколько все изменилось, и подставил под удар нашу безопасность – мою, Элен, ребенка. Я угрожаю им самим своим существованием.

Я во всем виноват.

– Значит, – говорит Элен, – нужно найти компрометирующие файлы, выяснить их источники и уничтожить и то и другое. Только как это сделать, если мы не знаем, как они называются и где хранятся? У Меррика и Аарона, видимо, есть несколько резервных копий в облаке. И одному богу известно, где Аарон откопал информацию.

– Положитесь на меня, – говорит Кевин. – Мне нужна любая цифровая информация о Меррике: электронная почта, личная и рабочая, номер телефона, номер социального страхования и тому подобное.

– Зачем? – напоминаю о себе я.

– Получив доступ к электронной почте Меррика, – объясняет Кевин, – я смогу отследить переписку между ним и Аароном за последние несколько месяцев. Сколько у меня времени?

– Восемь часов до того, как Меррик поймет, что я не прилетела, – говорит Элен.

– Всего-то? – присвистывает Кевин. – Негусто… Ну ладно, прорвемся.

Я не понимаю по его скороговорке, волнуется он или вошел в азарт. Я лично нервничаю. Я боюсь не только за Элен и ребенка, но и за себя. Если меня раскроют, я окажусь за решеткой и навсегда останусь подопытным кроликом. Я не могу умереть. Даже ухитрившись сбежать, я не смогу спрятаться. На меня будет охотиться весь мир.

– Если кто-то и справится, так это Кевин со своей командой, – вступает в разговор Сандрин. – Таких хакеров мечтают заполучить и не могут себе позволить ЦРУ, МИ-6, Моссад и другие ведущие разведки мира.

Меня терзают сомнения, а Элен облегченно выдыхает. Я по-прежнему злюсь на себя, а еще больше на Меррика с Аароном.

Ущерб мы минимизируем, но как наказать этих двоих? Они перешли границы. Шантажировали и похитили Элен. Угрожают мне.

Я выхожу из ванной и направляюсь в гостиную, окна которой выходят на панорамный бассейн. Возникает дикое желание избить этих молодчиков до кровавого месива, а потом подержать их головы под водой.

– Я хочу их дискредитировать и опозорить на весь мир, – рычу я в трубку. – Лишить репутации и карьеры. Отобрать то, что для них важнее всего.

Ведь именно это они пытались сделать со мной.

– Себастьен, – тихо говорит Элен, – по-моему, ты на самом деле этого не хочешь.

– Нет, хочу.

– Ты просто злишься и пытаешься защитить меня и ребенка. Ты не мстителен. Ты не хочешь их уничтожить.

– Меррик пытался украсть у нас нашу жизнь.

– Знаю.

– Он заслуживает того же самого.

– Согласна. Только зачем ему уподобляться? Мы лучше, чем он, Себастьен. Если Кевин сможет найти и уничтожить опасную для тебя информацию, то давай больше ничего не предпринимать. Просто оставим их в покое и будем счастливы – ты, я и наш ребенок.

Счастливы. Как будто это возможно.

Я опускаюсь на диван. Так хочется быть с ними, а не сидеть одному на Санторини.

С другой стороны, это к лучшему. Во мне живет Ромео, а он всегда был слишком импульсивным.

– Позволить Меррику и Аарону уйти? – стараясь сдерживаться, спрашиваю я.

– Да.

Я молчу.

– Если тебе от этого станет легче, – добавляет Элен, – мы можем заручиться гарантиями.

– В каком смысле?

– Соберем досье на Меррика. Он всегда считал меня смирной, покладистой женой, и хотя я никогда не высказывалась против него, пока мы были вместе, я тоже журналистка, и у меня есть глаза и уши. Есть информация, которая может погубить его карьеру; если ребята Кевина сумеют получить доступ к аккаунтам Меррика, я объясню им, что искать.

– А что с Аароном? – спрашиваю я.

– Я уверена, что мы найдем компрометирующую информацию и на него, – подключается к беседе Сандрин.

Услышав ее острый, как лезвие бритвы, голос, я радуюсь, что она работает на меня, а не против.

– А ты как думал? – спрашивает Элен. – Не только Меррик и Аарон могут играть в такие игры. Единственное – я не хочу использовать информацию без необходимости. Просто сообщим им, что мы ею располагаем.

Я хмурюсь: убить их готов. Однако Элен права.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Используем компромат только в случае крайней необходимости.

План согласован. Элен записывает необходимую Кевину информацию о Меррике, и тот убегает объяснять задачу своей команде.

Восемь часов.

– Элен, давай мы устроим тебя в отеле тут рядом, отдохнешь, – предлагает Сандрин.

– Я лучше останусь у вас. – Голос выдает, как она устала.

– Если что, звони. – Я вынужден оставаться на Санторини, пока Аарон за мной следит. – Телефон всегда при мне. Поспи немного, любовь моя.

– В прошлый раз, когда Меррик отправил частного детектива на Аляску и тот нас сфотографировал, ты мне ничего не сказал, – припоминает Элен.

– Я был неправ, прости, – вздыхаю я. – Я должен был верить, что ты справишься, а не пытаться тебя оградить. А сейчас… давай договоримся, что Сандрин тебе позвонит, если будут какие-то изменения?

Я представляю, как морщит нос Элен, решая, будем мы держать ее в курсе или нет.

– Ладно, – говорит наконец она. – Только разбуди меня, как только Кевин займется аккаунтами Меррика.

– Положитесь на меня, – обещает Сандрин.

Элен

Мне сняли номер в бизнес-отеле за углом; я смогу вернуться в офис, как только появятся новости. И дали новый сотовый, на случай, если неудобно будет связываться по линии отеля. И даже номер нового телефона совпадает со старым. Я полагала, что не смогу заснуть, но, видимо, у ребенка свое мнение, и я отключаюсь, как только голова касается подушки.

Четыре часа спустя звонит телефон.

– У Кевина получилось, – сообщает Сандрин.

– Слава богу, – отвечаю я, хотя понятия не имею, что именно «получилось».

Сандрин пускается в объяснения. Короче говоря, Кевин не смог войти в аккаунт Меррика в Gmail, потому что у Google одна из самых строгих систем кибербезопасности в мире, зато ему удалось взломать сайт Wall Street Journal, он узнал адрес электронной почты Аарона, взломал ее, нашел счет за мобильный телефон и выяснил номер.

– Круто, – говорю я. – Но до того, чтобы найти досье на Себастьена и источники, откуда они получили информацию, еще далеко.

Аарон показывал мне толстую папку, набитую бумагами и копиями старых фотографий. Если хакеры не смогут уничтожить все следы, то будущее Себастьена, мое и нашего ребенка – правительственная лаборатория вроде Зоны 51, куда нас упрячут во имя науки и сделают подопытными кроликами.

– Не волнуйся, Кевин и его команда этим занимаются, – говорит Сандрин. – Хочешь что-нибудь перекусить? Можешь заказать все что угодно в номер за наш счет. Я там прислала тебе сменную одежду. Коридорный не хотел тебя будить и оставил коробку под дверью.

Я бросаю взгляд на часы. Самолет из Афин приземлится в аэропорту Лос-Анджелеса через три часа сорок шесть минут. Есть я точно не смогу.

– Если вы не против, я приму душ и переоденусь, – отвечаю я, – а потом вернусь к вам в офис. Мне легче находиться поближе к центру управления полетом.

– Конечно, – говорит Сандрин. – Скоро увидимся.

Когда я прихожу в офис, до прибытия самолета остается три часа.

– Спасибо за одежду, – благодарю я Сандрин, встретившую меня в конференц-зале со стеклянными стенами. Она или ее ассистент прислали мягкий кашемировый джемпер, джинсы для беременных и легкое весеннее пальто, которое сидит гораздо лучше, чем подаренная таксистом куртка.

– Рада, что мы угадали размер.

Она ставит компьютер на стол и дружелюбно болтает со мной, как будто мы новые друзья, собравшиеся выпить кофе, а не два незнакомца в разгар напряженной технологической войны. Я понимаю, что Сандрин пытается меня отвлечь, и ценю ее усилия. Она расспрашивает о моей семье, о работе, что мне больше всего понравилось в Европе. Мне трудно сосредоточиться, и я поднимаю взгляд всякий раз, когда кто-то проходит мимо стеклянных стен конференц-зала, а Сандрин мягко возвращает меня к разговору. Так проходит еще час. До посадки самолета остается два часа, и в комнату входит Кевин. Его волосы заметно более растрепаны, чем раньше, на рубашке, которая теперь не заправлена в брюки, свежие пятна от кофе, и он вертит в руках миниатюрный кубик Рубика. Складывая его за тридцать секунд и вновь перемешивая, он сообщает нам, на каком этапе они находятся.

– Мы нашли и удалили файлы, – говорит Кевин.

– В самом деле?

У меня отвисает челюсть, однако я быстро вспоминаю, что это только второй шаг в целой серии действий, которые им необходимо выполнить. Кто знает, сколько копий файлов хранится в облаке. И еще есть первоисточники, где Аарон нашел информацию и старые фотографии Себастьена.

– А как насчет остального?

Кевин вновь вертит кубик Рубика.

– Мы работаем над поиском копий. Одна из девушек просматривает всю электронную почту в поисках облачных аккаунтов. Несколько уже нашли и уничтожили.

– Хорошо, – говорит Сандрин. – А выяснили, откуда изначально взялись эти материалы?

– Этим занимается половина команды. Остальные ищут компромат на Меррика и Аарона, включая то, о чем рассказала Элен.

– Молодцы, – кивает Сандрин. – Только работы много, а время на исходе. Действуйте.

Кевин отдает честь кубиком Рубика и бежит обратно к лифту, чтобы спуститься в командный центр в подвале.

Мы с Сандрин звоним Себастьену, чтобы сообщить, как идут дела.

Ассистентка Сандрин приносит нам обед, но я совсем не голодна. Когда до посадки самолета остается час, в конференц-зал врывается девушка лет двадцати с розовой стрижкой пикси.

– У нас есть кое-что на этих ублюдков!

Она размахивает пачкой бумаг.

Я не хочу знать подробности. Конечно, я сама им сказала, что искать, чтобы разрушить его карьеру. Однако наверняка у Меррика еще множество отвратительных секретов. Например, с участием Крисси. Но я не успеваю опомниться, как она начинает болтать, как будто речь идет о забавной игре.

– Черт, какие развратники! Нашлись непристойные фотографии обоих, которые они определенно не хотят публиковать, например вот эта…

Я откидываюсь на спинку стула, уже представляя себе Меррика и толпу шлюшек.

– Хватит, Эми, – обрывает ее Сандрин.

Хакерша с розовыми волосами моргает, не понимая, что она сделала не так. Затем до нее доходит, кем приходятся мне эти люди, и ее глаза расширяются от ужаса.

– Ой, извините.

Я растягиваю губы в улыбке и отмахиваюсь.

– Лишнее подтверждение, что Меррик ублюдок.

– Верно, – говорит Сандрин. – К сожалению, нескольких компрометирующих фотографий может оказаться недостаточно, чтобы остановить этих ребят. А как насчет зацепок, которые дала вам Элен? Скажите Кевину, что надо копать глубже. У вас есть пятьдесят четыре минуты, и время идет.

Страшно подумать, что обличительные фотографии не остановят Меррика и Аарона. Тем не менее Сандрин права. Этот позор они переживут. Когда Меррик жаждет крови, его ничто не остановит, кроме реальной угрозы жизни и благополучию.

Я начинаю ходить туда-сюда по комнате. Должно быть, Сандрин это выводит из себя – когда остается сорок минут, она предлагает мне прогуляться.

– Обойди пять раз вокруг квартала, – говорит она. – Свежий воздух пойдет тебе на пользу.

Я гуляю с небывалой для беременных скоростью и возвращаюсь в офис в рекордно короткие сроки.

Осталось двадцать восемь минут. Прошу Сандрин еще раз проверить расписание рейсов. Она хмурится, глядя на экран.

Мое сердце уходит в пятки.

– Что?

– Самолет приземляется раньше времени.

– Черт! Сколько осталось?

– Семь минут.

Нет… оставалось же около тридцати!

У Сандрин звонит мобильный.

– Привет, Себастьен, – говорит она. – Да, мы только что видели обновленное время прибытия. Сейчас идем с Элен в отдел кибербезопасности.

Он остается на связи, пока мы бежим к лифту, спускаемся в подвал и входим в комнату без окон. Это огромное помещение из металла и бетона, где все серое, если не считать мерцающих экранов, различных хакерских устройств и проводов.

Кевин склонился над компьютером. Большая часть его команды – дюжина хакеров, включая розоволосую Эми, – тоже работает за ноутбуками.

– Шесть минут, – говорит Сандрин.

– Оставалось же полчаса… – Кевин не отрывает взгляда от экрана.

– Скорость ветра сегодня не на нашей стороне, – констатирует Себастьен.

Один из хакеров открывает на своем компьютере страницу со статусом рейса авиакомпании и проецирует ее на стену, чтобы все могли видеть обратный отсчет.

– Я сделаю все, что могу, – говорит Кевин. – Где наш компромат? – кричит он своей команде.

– Сейчас будет! – отзывается с другого конца комнаты Эми.

– Доложите, что у нас есть!

– Мы нашли то, о чем говорила Элен! – кричит Эми. – Меррик отправляет своим репортерам сообщения, в которых призывает их приукрашивать истории или выдумывать источники. Ему платят и за выдуманные истории. Что касается Аарона, мы нашли доказательства, что он подкупал копов, чтобы получить доступ к фотографиям знаменитостей и конфиденциальным полицейским отчетам. Электронные письма, банковские переводы, все остальное.

Сандрин кивает. Я перевожу дыхание. Я просила Кевина искать именно такие вещи – это лучше, чем сальные фотографии. Кто поверит в историю о бессмертии Себастьена, если ее распространяют два нечистоплотных выдумщика? К тому же карьера для Меррика и Аарона – все. Не видать тебе Пулитцеровской премии, если есть доказательства, что ты инструктировал репортеров сочинять. Черт возьми, вообще не дадут работать журналистом. А если выяснится, что Аарон подкупал полицейских, он отправится в тюрьму.

– Загрузи этот файл сейчас же! – кричит Кевин.

Его пальцы так быстро порхают по клавиатуре, что почти размываются. Мой пульс нарастает до такого же бешеного темпа.

Четыре минуты до посадки самолета.

– Окончательная проверка файлов Монтегю завершена, – объявляет Кевин. – Все копии в облачных аккаунтах уничтожены.

Три минуты.

– Мы заменяем файлы Монтегю нашими досье, – говорит Эми. – Если… когда Меррик или Аарон попытаются открыть улики на Себастьена, они наткнутся на данные о себе.

Эми одобрительно мне кивает, как будто мы обе состоим в тайном сообществе крутых девчонок. Признаю, план гениальный, и его придумала я. Загрузка длится целую вечность. Осталось шестьдесят секунд. Загрузка завершена! Кевин ухмыляется, что-то вспомнив, и его руки порхают над клавиатурой еще быстрее.

Когда статус рейса на стене меняется с «предполагаемое время прибытия» на «прибыл», Кевин нажимает еще на одну кнопку и торжествующе вскидывает руки.

– Готово! Заблокировал этим мерзавцам доступ ко всем их аккаунтам и сменил пароли. Им будет чем заняться еще до того, как они обнаружат, что мы подменили файлы.

– А вы удалили источники, откуда они брали исходные материалы? – спрашивает Себастьен.

– Все до единого, – отвечает Кевин, закидывая ноги на стол и победоносно вертя в руках кубик Рубика. – Теперь вы Себастьен Монтегю, и никто больше. И мы с помощью технологий поможем вам идти дальше.

Похоже, Кевина не смущает, что его клиент бессмертен, и я испытываю глубочайшую благодарность к Weiskopf Group.

Вся комната, вместе с бетонными стенами, облегченно выдыхает.

– Спасибо, – говорю я Кевину, Эми, всей команде и Сандрин. – Вы буквально спасли жизни Себастьена и нашего ребенка.

– Ты сыграла в этом главную роль. – Я впервые вижу, что Сандрин улыбается. – Мы всего лишь воплотили в жизнь твой план.

Мне приходит в голову мысль позвонить Меррику, позлорадствовать. Нет, я выше этого. С ним покончено. Пусть ищет меня по всему Лос-Анджелесу. Когда надоест, он придет в ярость и позвонит Аарону. Потом, воспылав праведным гневом из-за того, что я осмелилась бросить ему вызов, решит опубликовать досье Себастьена. Для начала ему предстоит пообщаться с техподдержкой, пытаясь войти в свои аккаунты. А когда он наконец откроет файлы с компроматом на Себастьена… то найдет там свое собственное грязное белье, готовое к вывешиванию на всеобщее обозрение.

Себастьен

Когда аплодисменты стихают, я наконец дозваниваюсь до Элен, которая остается одна.

– Поздравляю.

– Спасибо тебе, – говорит она. – И еще я очень благодарна, что ты согласился не разрушать жизни Меррика и Аарона, хотя они это заслужили.

– У тебя всегда было доброе сердце. Я люблю тебя еще и за это. Ты правда хорошо себя чувствуешь?

Я до сих пор мучаюсь чувством вины за то, что меня не оказалось рядом и ей пришлось пройти через такие испытания в одиночку.

– Правда, – говорит Элен. – С ребенком тоже все в порядке. Она толкнулась, когда услышала твой голос.

– Привет, малышка, – шепчу я.

– О-ой, снова! Она скучает по тебе.

Несмотря на неприятности, которые устроил нам Меррик, голос Элен звучит жизнерадостно. Самая прекрасная музыка в моей жизни.

– Я тоже скучаю по вам обеим. Оставайтесь в Женеве, я прилечу первым же рейсом.

– У меня есть идея получше.

– Какая?

– Поехали домой, Себастьен, туда, где все началось. Давай встретимся в Вероне.

Элен

Когда мой рейс приземляется в Вероне, я получаю голосовое сообщение от Меррика.

– Ты победила, Элен. Я ухожу. Пусть будет по-твоему.

В его голосе нет сарказма, только покорность судьбе. За все годы совместной жизни Меррик ни разу не признал себя побежденным, и я рада, что это наконец произошло.

Следующее голосовое сообщение от Сандрин подтверждает, что Меррик подписал документы о расторжении брака.

Меня разбирает смех, не могу остановиться. Я свободна и чувствую такую легкость, что сейчас взлечу.

Я иду с коробкой пирожных в руке по булыжным улочкам Вероны к отелю, адрес которого дал мне Себастьен. Он приехал раньше меня, и мое сердце бьется быстрее в предвкушении встречи.

Конечно, я видела Верону на фотографиях. Разумеется, девочка, играющая Джульетту в школьном спектакле, мечтала там побывать, но в жизни городок еще очаровательнее, чем в Интернете или в кино. Узкие улочки с разноцветными домами по обе стороны, расположенными так близко, что соседи могут болтать через дорогу, не повышая голоса. Под окнами горшки с цветами, и повсюду крылатые львы, олицетворяющие бывшую Венецианскую республику, – на верхушках колонн, на арках, даже на фасадах зданий.

На каждой улице, в каждом переулке теснятся уличные кафе, за столиками полно посетителей – пьют послеобеденный эспрессо с выпечкой. Я не удержалась и тоже заглянула в пекарню, купила коробку шоколадных корнетти с ореховой начинкой. С тех пор как мы покинули Аляску, я не съела ни одного корнетти, а в Италии сам бог велел их попробовать. Надеюсь, у Себастьена в номере можно приготовить кофе.

Я сворачиваю в переулок, и передо мной предстает отель. Только Себастьену могло прийти в голову выбрать жилье, которое выглядит как старинная усадьба. Трехэтажное здание из старого серого камня поддерживают четыре величественные арки; на краеугольном камне каждой установлен мраморный бюст человека, который, должно быть, в прошлом был известным жителем Вероны. Очевидно, это принцы или богатые лорды. Вдоль второго этажа тянутся французские окна и балконы. На верхнем этаже тоже много окон, а вверху выгравирован фамильный герб.

Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть герб – волк и два меча.

– Ого, – выдыхаю я, потому что узнаю герб по описаниям в дневниках Себастьена. В этой жизни я его ни разу не видела, но откуда-то знаю. – Герб Монтегю.

Это не отель, а дом Себастьена. В кафе через дорогу, у меня за спиной, скрежещет по брусчатке металлический стул. Я оборачиваюсь и вижу старичка с чашкой эспрессо. Он салютует мне чашкой и произносит на ломаном английском:

– Ты разгадала секрет.

– Прошу прощения?

Он указывает на дом Себастьена.

– Туристы идут к так называемому дому Ромео на Виа Арче Скальере. Они не знают, куда переехала семья Монтекки после страшной трагедии.

Я рассматриваю особняк с возрастающим интересом.

– А сейчас там живут?

Знает ли этот человек, кто такой Себастьен?

– Airbnb. Весьма печально, – качает головой старичок. – История Италии… пуфф!

Он разжимает кулак, чтобы проиллюстрировать свою мысль, затем раскрывает газету и начинает читать. Очевидно, ему нечего добавить к беседе, после того как он осудил жадность современных капиталистов.

Я улыбаюсь про себя. Я знаю больше секретов этого особняка, чем он. На балкон второго этажа выходит красивый голубоглазый мужчина в халате, с густой копной темных волос. По моему телу проходит электрический разряд. Я вдруг вспоминаю, что сегодня десятое июля, и у меня на секунду перехватывает дыхание.

Нет, это не считается. Мы с Себастьеном уже встречались. И вообще, сегодняшний день не подходит для проклятий. Он создан для радостных начинаний и окончательного разрыва с прошлым.

Проклятие снято, напоминаю я себе, делаю глубокий вдох, и мне начинает казаться, что все встало на свои места.

Себастьен меня еще не видит. Я отбрасываю мысли о сегодняшней дате, улыбаюсь и кричу:

– О, Ромео! Где ты, Ромео?

Услышав мой голос, Себастьен опускает взгляд. Его глаза вспыхивают радостью, словно ледники, купающиеся в лучах нескончаемого лета.

– Но тише! Что за свет блеснул в окне? О, там восток! Джульетта – это солнце.

Старик у меня за спиной фыркает, и все его прежнее уважение ко мне улетучивается. Живя в Вероне, он наверняка слышал, как взывают друг к другу Ромео и Джульетта, не меньше тысячи раз. Правда, не в оригинале.

Господи, как же замечательно вернуться домой и вновь подшучивать над Себастьеном! Я чувствую себя на своем месте.

– Послушай, – говорит Себастьен, перегибаясь через перила, – мы все перепутали. Первым должен говорить Ромео, а потом Джульетта.

– И сцена неправильная, – отвечаю я. – Я должна стоять на балконе, а ты здесь, внизу.

– Справедливое замечание. Может, сбросить тебе веревочную лестницу?

Я опускаю взгляд на свой шестимесячный живот.

– Сомневаюсь, что у меня получится. Кроме того, мне придется пожертвовать корнетти.

– Почему ты сразу не сказала?

Себастьен достает из кармана халата ключ и бросает его через перила. Он падает прямо на коробку с корнетти.

– Войди через парадную дверь, только будь осторожна. Что бы ни случилось, береги корнетти.

Я со смехом вбегаю в дом.

Себастьен

Как только Элен входит в особняк, я стремглав несусь по мраморной лестнице вниз. Я и раньше считал Джульетту красивой, но здесь, в фойе поместья Монтегю, она великолепна: сияющие глаза и окружающий ее светящийся ореол веселья. Начинаю верить в «долго и счастливо».

Я бросаюсь к Элен, и коробка с корнетти чуть не выпадает из ее рук.

– Осторожно, корнетти!

– Забудь.

Я подхватываю коробку и ставлю на перила.

– Ты сказал, что их нужно сберечь любой ценой.

– Я передумал. Коробка нас разделяет.

Я заключаю ее в объятия, и она обнимает меня за шею. У нее теплая и слегка сладковатая кожа, наверное, сахар просыпался. Но во время поцелуя я ощущаю вкус не корнетти, а медового вина. Я целую ее, а потом веду наверх, чтобы заниматься любовью – медленно, нежно и долго, пока воспоминания о разлуке не сменятся воспоминаниями о блаженстве на скомканных простынях.

Элен

В спальне Себастьена царит приглушенная элегантность другой эпохи. Большая кровать из тяжелого темного дерева, тонкое постельное белье кремового цвета. Шкаф, комод и зеркало напротив кровати тоже в этом стиле, диван в гостиной обит светло-серым бархатом. Мягкий, золотистый свет проникает сквозь прозрачные занавески, развевающиеся на открытых балконных дверях. Стены оклеены обоями цвета королевской бронзы.

Себастьен укладывает меня на ложе и начинает раздевать. Снимает куртку, джинсы, целует, поднимаясь от лодыжек вверх по икрам и по внутренней стороне бедра. Его пальцы медленно продвигаются выше, приподнимают край блузки, отчего по моей коже бегут мурашки. Он целует округлость моего живота, на мгновение замирая с закрытыми глазами, словно отдавая дань уважения новой жизни, растущей внутри меня.

Мы оказываемся лицом к лицу, и на краткий миг наши губы встречаются. Затем его губы опускаются к моей шее, скользят по ключицам… Нежное, как дуновение ветерка, в то же время обжигающее прикосновение. Я изнываю от желания.

– Я люблю тебя, Элен, – шепчет он.

– И я тебя.

Мои руки развязывают пояс его халата. Наши тела соприкасаются. Мы растворяемся друг в друге.

Себастьен не просто занимается со мной любовью. Он меня боготворит. Теперь я знаю простую истину: каждая женщина достойна того, чтобы за ней ухаживали, как за Джульеттой, лелеяли, словно королеву, и почитали, как богиню. Судьба распорядилась так, что Себастьен видит во мне всех троих.

Себастьен

Три благословенных месяца мы каждое утро пьем кофе с корнетти в уличных кафе. Днем Элен работает над рукописью, потом мы занимаемся любовью и вместе засыпаем, а по вечерам прогуливаемся под руку по улицам Вероны. Летний зной сменяется тихой осенней свежестью.

Однажды в начале октября, готовя на кухне обед, я вдруг слышу из столовой звон разбитого стакана. Элен вскрикивает. Я роняю деревянную ложку в кастрюлю с томатным соусом и бегу в комнату: прошлые страхи ревут в ушах.

– Что случилось, любимая? С тобой все в порядке?

А она вдруг начинает смеяться и смотрит на кафельный пол. Проследив за ее взглядом, я не вижу ничего особенного, только разбитый стакан и лужицу воды.

– Что смешного? – недоумеваю я.

Элен, все еще смеясь, смотрит мне в глаза.

– Ничего. Это замечательно, прекрасно, невероятно. Себастьен… у меня только что отошли воды.

– Ребенок, – шепчу я, наконец-то сообразив, в чем дело.

Мне тревожно: я ждал этого момента не одно столетие. Губы расплываются в улыбке.

Она улыбается в ответ.

– Да. У нас скоро появится маленький.

Элен

В больнице все говорят по-итальянски, и лирическая музыка этого языка наполняет вечер блаженством. Я чувствую схватки, резкие и настойчивые, и радуюсь им, несмотря на боль, ведь это наша малышка объявляет о своем появлении на свет. Она хочет, чтобы мы стали семьей.

И лишь этот факт занимает мои мысли. Медики проводят необходимые процедуры, а для меня все как в тумане: медсестра вставляет мне в руку капельницу, анестезиолог делает эпидуральную анестезию, другая медсестра проверяет раскрытие шейки матки, подсчитывает время пауз между схватками.

Я начинаю обращать внимание на происходящее, когда в палате появляется доктор – добрая бабушка с волосами, собранными в пучок на затылке. Заметив перекошенное лицо Себастьена, она подходит сначала к нему.

– Все в порядке, папаша, molto buono, очень хорошо, – говорит она, успокаивающе похлопывая его по плечу. – Не волнуйтесь.

– Да, милый. – Я подзываю Себастьена к себе. Его рука дрожит. – Ты скоро станешь папой.

Я вижу, как он напуган: думает, что смерть прячется где-то в темном углу, выжидая удобного момента, чтобы схватить меня. Себастьен опускается на колени рядом с кроватью, закрывает глаза и склоняет голову, словно в молитве.

– Я люблю тебя, – почти неслышно говорит он, а потом повторяет это вновь и вновь, на всех языках, которые мы когда-либо знали.

T’amu.

Ich liebe dich.

Eu te amo.

Jag älskar dig.

Ti amo.

Σε αγαπώ.

我愛你

Je t’aime.

По моей щеке стекает слеза – я оплакиваю все его потери, всех Джульетт, с которыми ему пришлось расстаться, всех его любимых, кого он не мог отпустить.

Я сжимаю руку Себастьена.

– Я пронесла бы любовь к тебе через сотню жизней, через тысячу.

Он подавляет мучительный всхлип.

– Но я пока не ушла, – ласково продолжаю я. – И буду с тобой еще долго. Договорились?

– Да, – шепчет он.

– Да, – повторяю я, как бы скрепляя сделку.

И у меня начинается серия схваток, самых сильных за все время.

Себастьен

Я никогда не надеялся стать отцом, даже не думал, что это возможно. И вот наша маленькая девочка встречает яркий свет больничного зала радостным криком, широко раскинув руки, словно готова обнять всю вселенную, и с первого вздоха смотрит в будущее с оптимизмом. Медсестра уносит ее в другой конец помещения, чтобы вымыть и привести в порядок; я машинально следую за ними. Первый крик моей дочери – тропический шторм, который обволакивает меня теплой волной безусловной любви. Я хочу броситься к ней, прижать к себе, защитить от голода и холода, от чудовищ и проклятий, от боли, страха и вообще всего плохого.

У нее курносый носик, как у Элен, и крошечные розовые губки, а тоненькие волосики цвета ирисок похожи на сахарную вату. У нее по пять пальцев на руках и ногах, идеальный вес и идеальный рост. Она самый красивый ребенок на свете.

Медсестра передает мне мою маленькую девочку, и я прижимаю ее к груди.

– Здравствуй, ягодка моя, – шепчу я.

Малышка протяжно, счастливо агукает и блаженно растворяется в моих объятиях. Наконец она здесь.

– Можно мне тоже на нее посмотреть? – спрашивает Элен задорным, но усталым голосом, и я внезапно понимаю, что забыл о проклятии и, держа на руках нашего ребенка, на один чудесный миг избавился от всех страхов.

С Элен все хорошо, даже отлично. Когда я подношу к ней ребенка, ее щеки розовеют, она сияет от любви и гордости за крошечную жизнь, которую мы сотворили.

– Congratulazioni, – поздравляет меня докторша, похлопывая по плечу в манере итальянской бабушки: «Видишь? Я же говорила, что все будет хорошо».

– La ringrazio tanto, – отвечаю я, хотя ни в одном языке мира не найдется слов, чтобы выразить мою благодарность. Элен и наша дочь со мной. Живые и здоровые.

Врачи и медсестры, закончив необходимые процедуры, покидают нашу маленькую семью, чтобы мы могли побыть вместе.

Я стою у кровати и смотрю на двух самых главных женщин в моей долгой, непростой жизни, чувствуя такое спокойствие, что становится не по себе.

– Иди к нам, – говорит Элен, освобождая мне место.

Я забираюсь на кровать. Из-за тесноты мы прижимаемся друг к другу, а дочь уютно посапывает у нас на груди.

– Ангелочек наш, – говорю я, поглаживая пушистые волосики малышки. – Счастье наше.

– Мы сами счастье, – отвечает Элен.

Я вопросительно смотрю на нее.

– Последние десять месяцев были самыми счастливыми в моей жизни, – поясняет Элен. – Большинство людей никогда не знали такой любви, как наша. А мы испытываем ее вновь и вновь.

Я качаю головой. Не хочу сейчас об этом говорить. Не хочу разрушить прекрасное мгновение.

Элен переплетает свои пальцы с моими и нежно кладет наши ладони на тельце дочери.

– Я думаю, никакого проклятия нет, Себастьен. Это благословение. Провести со своей второй половинкой вечность – райское счастье.

– Но все эти ужасные события произошли из-за меня.

Белая простыня, которой укрыта Элен, напоминает о белом платье Джульетты в гробнице Капулетти, и я мысленно переношусь туда.

– Все началось с ножа Ромео.

– Это несчастный случай. Ты не хотел. Такое случается.

– А каждая последующая жизнь? Изабелла утонула, Космина сгорела заживо, Амели попала в руки мятежной толпы…

– Ты не виноват, – тихо, но убежденно говорит Элен. – Такова жизнь. Радость всегда идет рука об руку с горем. Нельзя заострять внимание на трагичном финале. Дочитав до конца твои дневники и собрав воедино наше прошлое, я поняла, Себастьен: главное в нашей истории – не вечная печаль, а нерушимая любовь.

Неужели она права? Я так долго верил в проклятие, в роковую силу предсмертных слов Меркуцио! Много веков подряд я стремился либо умереть, либо избавиться от страданий.

А если Меркуцио нас не проклинал? Если в бесконечный круговорот горя меня вовлекло чувство вины? Я так зациклился на смерти Джульетты, что ничего больше не замечал, хотя мне предоставлялось немало возможностей измениться. Я слишком боялся, что больше никогда ее не увижу, потеряю навсегда, и поэтому не отпускал.

Объясняет ли это ее бесконечные возвращения?

Я вспоминаю наши жизни. С первой Джульеттой произошла трагедия, однако Элен права: это несчастный случай. Я был молод и вспыльчив, а строгий кодекс чести той эпохи требовал, чтобы мы с графом Парисом устроили поединок в гробнице Капулетти.

Мне не было предначертано судьбой убить Джульетту, так сложились обстоятельства.

Сломленный, я бежал на Сицилию, и почти два десятилетия спустя в мою жизнь вошла Изабелла – точная копия Джульетты. Во время нашего медового месяца она погибла на перевернувшемся пароме, я вновь начал жалеть себя, и это затянулось надолго.

Я каждый раз любил Джульетту… и всегда боялся. Клара, Флоранс, Мэг, Китри – какая-то часть моего существа всегда оставалась в прошлом, словно муха, попавшая в паутину давно умершего паука. Что бы ни случилось, я винил себя, и угрызения совести увековечивали мои страдания.

А вдруг проклятие не существует отдельно от меня? Что, если покончить с ним могу только я сам?

Наша дочь распахивает глаза – голубые, как у меня, с проблесками солнца, унаследованными от Элен. Я знаю, новорожденные не умеют улыбаться, и все же… она улыбается. Она протягивает ручонку и касается невероятно крошечными пальчиками моего лица.

Впервые за несколько столетий я начинаю плакать. Я всю жизнь об этом мечтал: гулять по солнечной стороне улицы с моей прекрасной женой и дочерью. Видеть цветущие розы, а не увядающие. Не бояться грозовых туч, а видеть за ними золотой свет солнца.

Я хочу вернуться на Аляску и помириться с Адамом. Вырастить дочь, научить ее водить машину, познакомить с удивительным миром, в котором она проложит собственный путь. Я хочу отдать мою душу Элен, испытать счастье, несчастье и все, что между ними, смеяться, плакать, жить. Не бояться. Не винить себя.

Меняться всегда трудно, и все же я попытаюсь.

– Надежда, – тихо говорю я.

Элен удивленно наклоняет голову, не понимая, что я хочу сказать. Да, это слово не связано с нашим предыдущим разговором. Но прошлое меня больше не занимает. Главное – это мгновение и три сердца, бьющиеся вместе.

Никому не гарантировано вечное счастье, и мы еще не преодолели даже двухлетний рубеж, и тем не менее движемся вперед.

Я целую нашу маленькую девочку в нежную щечку.

– Ее зовут… Думаю, мы должны назвать ее Хоуп[2].

На лицо Элен ложится улыбка. Она сжимает мою руку, и сломанные часы у нее на запястье вдруг начинают тикать.

Примечание автора

Я люблю человека, который может умереть в любую минуту.

Мы с Томом поженились в две тысячи восемнадцатом году. Не прошло и года, как выяснилось, что у него неизлечимое заболевание: идиопатический фиброз легких. Страшный диагноз, поставленный в столь ранний период нашего брака, поставил меня лицом к лицу с вопросом: как можно любить человека, зная, что у тебя очень мало времени?

На рассказ о Себастьене и Элен меня вдохновила наша собственная история.

Жизнь не дает никаких гарантий. Еще труднее, когда судьба ставит на грудь твоей второй половинки клеймо. Как можно любить, если горе подстерегает за каждым углом? Возводить стены, бежать, запретить себе чувствовать? Или найти способ остаться, несмотря на осознание неизбежного?

Через шесть месяцев после постановки диагноза у Тома полностью отказали легкие. Его срочно доставили в больницу и подключили к усовершенствованной системе жизнеобеспечения, которая откачивает кровь из организма и насыщает кислородом, потому что легкие не могут выполнять свою работу. Шли дни, недели, ему становилось все хуже. Он был уже при смерти, когда мы вдруг получили шанс на новую жизнь: двойную пересадку легких.

Пересадка легких – невероятно сложная операция, ведь они каждую секунду подвергаются воздействию внешнего мира. Постоянную угрозу представляют отторжение органа или всевозможные инфекции. Том может быть здоров несколько месяцев, и кажется, что худшее позади, как вдруг мы вновь оказываемся в больнице. Я люблю человека, который в некотором смысле перевоплотился и все равно может умереть в любой день.

И все-таки мы с Томом выбираем любовь, чего бы это ни стоило. Мы живем, чувствуем, дорожим каждым днем, месяцем, годом. Я успокаиваю себя тем, что конец – на самом деле не конец. Мы обязательно найдем друг друга вновь, так или иначе.

Благодарности

В этой книге – вся моя душа, и невозможно должным образом отблагодарить тех, кто помог ее выходу в свет, но я попытаюсь.

Моему великолепному редактору Энн Гроэлл. Ты знала, какой должна быть эта история, и помогла, очень нежно, вытащить ее из моего раненого сердца. Спасибо за твое видение романа, за доброту и великодушие, за то, что верила в Элен и Себастьена не меньше, чем я.

Спасибо всей команде «Del Rey» и «Penguin Random House».

Они окружили эту книгу любовью, энтузиазмом, креативностью и гениальностью! Скотт Шеннон, Кит Клейтон, Триша Нарвани, Алекс Ларнед, Бри Гэри, Реджина Флэт, Джослин Кикер, Дэвид Менч, Джордан Пейс, Эшли Хитон, Сабрина Шен, Лиза Келлер – я не смогла бы собрать лучшую команду для «Ста историй любви Джульетты», даже если бы придумала вас всех с чистого листа. Для меня большая честь работать с вами.

Моему агенту Тао Ле. Не знаю, как отблагодарить тебя за непоколебимую веру в меня и мою работу, за мудрые советы и за талант всегда находить подходящее место для моих рассказов.

Андреа Кавалларо и всем моим зарубежным издателям и переводчикам. Мне доставляет огромную радость возможность делиться своими историями как с близкими, так и с далекими людьми. Спасибо, что разнесли мои слова по всему миру.

И Джоди Хочкисс за то, что подарила фильму «Сто историй любви Джульетты» билет в Голливуд.

Спасибо Дане Элмендорф и Джоанне Феникс за чтение моих ранних набросков и за ваши проницательные идеи, а также Карен Грюнберг за ваши прекрасные навыки корректуры. Спасибо Тому Стриплингу, Хуану Дэвиду Пиньеросу Хименесу и Элизабет Фама за помощь в изучении иностранных языков. Все ошибки в переводе этого романа – мои.

Посвящается Элизабет Фама, Анджеле Манн, Бетси Франко, Эйми Лусидо, Джоанне Феникс, Карен Грюнберг и Сейне Ведлик. Наши чайные салоны всегда такие познавательные и вдохновляющие (и вкусные). Я действительно счастлива, что вы есть в моей жизни.

Всем моим читателям и невероятному сообществу книготорговцев, библиотекарей и книголюбов в социальных сетях. Кто-то из вас был рядом с момента выхода моего самого первого романа много лет назад, другие появились в моей жизни только сейчас. Спасибо, что позволяете мне сочинять для вас истории. Это великая честь.

Команде по трансплантации легких из Стэнфордской больницы, которая спасла и изменила нашу жизнь. Огромное спасибо за ваш профессионализм, доброту, неутомимость, за все. Меня вдохновил на эту книгу о реинкарнации, надежде и любви второй шанс, который вы дали нам с Томом.

Нашим врачам: доктор Диллон, доктор Муни, доктор Чатвани, доктор Ахмад, доктор Энсон Ли, доктор Сузуки, доктор Радж, доктор Альберт Лин, доктор Макартур, доктор Шер, доктор Малдонадо, доктор Бриттон, доктор Зейн, доктор Реза и доктор Уилер.

Нашему неутомимому координатору медсестер: Эллен Арсе; Дженни, Фифи, Лианн, а также остальным медсестрам и помощникам врачей.

Медсестрам из реанимации: Коринн, Леше, Саманте (Сэм), Джуди, Дороти, Миган, Ромео, Джейсону, Райне, Майклу, Ксении, Еве, Елене и Алайли.

Нашим перфузиологам: Ари, Барри и Аллану.

Медбратьям и медсестрам: Майклу Э., ДеАндре и Джозефу, Бриттани, Клэр, Мак, Эрин, Хизер, Рене, Джанне, Лорен, Кэтрин, Кили, Лоре, Райану, Мэри, Келли, Аннике, Уитни, Гарри, Чанти, Мелиссе, Эми, Брайану и Глэдис.

Нашим респираторным терапевтам: Кефе, Тейлор, Джону и Кэти.

Физиотерапевтам и логопедам: Бену, Каролине, Грете и Николь.

Спасибо за каждую лишнюю минуту, когда вы заботились о Томе или утешали меня и остальных членов нашей семьи в самые страшные для нас часы, дни, недели и месяцы. Мы никогда не забудем, что вы для нас сделали.

Я бесконечно благодарна донору органов Тома и его семье. Невозможно отблагодарить достаточно за дар жизни, который приносят люди, столкнувшиеся с собственной трагедией. Я бесконечно сожалею о вашей потере и бесконечно благодарна за ваш самоотверженный поступок. Мы дорожим новыми легкими Тома и обещаем жить так, чтобы быть достойными вашего сострадания.

Спасибо маме и папе. Вы были моими первыми поклонниками и всегда говорили, что я смогу сделать все, что захочу. Спасибо, что научили верить в себя и в то, что нет ничего невозможного.

Наконец, я благодарна Риз и Тому. Я плачу, когда это пишу, потому что вы – вся моя вселенная. Спасибо, что так сильно меня любите, несмотря на (или за) мою девственную идиосинкразию. Я люблю вас всем сердцем.

Примечания

1

Смор – традиционный американский десерт, изготавливаемый на костре во дворе или в летних лагерях в США, Мексике и других странах. Он состоит из поджаренного маршмэллоу и кусочка шоколада, сложенных между двумя крекерами.

2

Хоуп (Hope) на английском языке означает «надежда».

Content

Эвелин Скай
Сто историй любви Джульетты

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Версаль, Франция, 1789

Элен

Элен

Себастьен

Военно-морская база Перл-Харбор, Гавайи, октябрь 1941 года

Себастьен

Элен

Себастьен

Оксфорд, Англия, 1839 год

Элен

Элен

Себастьен

Элен

Элен

Верона, 1376

Себастьен

Сицилия, 1395

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Элен

Элен

Себастьен

Элен

Элен

Элен

Себастьен

Элен

Элен

Элен

Себастьен

Трансильванские Альпы, 1682

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Майнц, Германия, 1456

Лиссабон, Португалия,1498

Трансильвания, 1682

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Элен

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Элен

Себастьен

Примечание автора

Благодарности

Примечания