Осенние расследования

(сборник рассказов)

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Царица горных вершин

Артур Гедеон

1

Крымов сидел на старой рассохшейся лавке в Струговском парке – гигантском зеленом оазисе в центре старого города. Парк брал начало на высоком склоне у драматического театра и спускался к проспекту, за которым простиралась набережная Волги. Андрей курил и высматривал на дорожке одного человека. И этот человек появился – минута в минуту. Бодрый старичок в парусиновом костюме, панаме и белых штиблетах бойко ковылял в его сторону, то и дело попадая в яркие солнечные пятна, щедро разлитые по асфальту. Через плечо у него была переброшена крупная парусиновая сумка небесно-голубого цвета. Чего только не таила эта сумка!

Они пожали друг другу руки. Бодрый старичок приземлился на скамейку рядом с Крымовым, снял с плеча сумку и положил ее на колени.

– Вот и решил выбраться в город. Не все же сидеть под моим яблонями и дикарем трескать с вами наливку, верно?

– Не спорю – вам стоит почаще бывать на людях, – согласился Крымов. – Отползать подальше от вашей библиотеки по демонологии.

– У вас боевое настроение, тем лучше. – Долгополов расстегнул замок на сумке и выудил старую книгу. – «Тайны, легенды и сказания Девьих гор», – прочитал он. – Переводы в изложении писателей Царева.

– У меня была такая, – кивнул детектив. – В детстве.

– Верю-верю. У многих была, даже не сомневаюсь. Но все ли прониклись глубинами этих легенд? В этом я не уверен. Так вот! – Долгополов раскрыл книгу на закладке с графической картинкой, где красовался старик в кроваво-алом плаще и золотой короне, с кривым мечом, нависая над парой молодых людей. – Легенда называется «Любовь и смерть молодой царицы Арьяны».

– Припоминаю, – кивнул Крымов.

– А я читаю: «В незапамятные времена правил в Девьих горах злой и жестокий царь Мардук, и влюбился он в дочь одного из своих вельмож – дивную Арьяну. Царь Мардук сказал вельможе: «Я возьму в жены твою дочь Арьяну и награжу тебя так, как ты не мог и мечтать». – «О мой царь, – ответил вельможа, – о такой чести я не мог и мечтать! Моя дочь будет счастлива сочетаться браком с великим царем!» – «Даже не сомневаюсь в этом», – сказал царь. Но вельможа ошибся, и его дочь не была счастлива от этой новости, напротив, она разрыдалась и упала в ноги к отцу, прося его о милости – не отдавать ее за старого и злого царя. «Я люблю другого! – в слезах сказал она. – Мое сердце принадлежит навеки юному благородному Аркану, а его сердце – мне!» Но рыдать и умолять было бессмысленно. Девушку отдали за Мардука, и с того дня стала она царицей Девьих гор. Самой несчастливой царицей на всем белом свете, потому что даже прикосновения нелюбимого старого мужа, беспощадного в гневе, приводили ее в ужас и лишали сил. Прошел год, за ним – второй, потом третий. И вот царица оттаяла, даже блеск появился в ее глазах. Правда, самые наблюдательные заметили, отчего это происходило. Стоило царю Мардуку погрузиться в государственные дела или уйти с войском, молодая царица садилась на коня и улетала прочь. Тогда же от своих приближенных и слуг исчезал и юный Аркан. Конечно, нашелся тот, кто донес царю на его неверную жену. Говорили, что это была ее старшая сестра, которая всегда завидовала Арьяне. Это она указала время и место, где совершалось прелюбодеяние: в горах, в маленькой пещере, обустроенной под жилище для двух влюбленных. В их отсутствие царь прилетел туда. Он смотрел на порочное ложе и готов был от гнева разрушить весь мир. Вскоре царь сказал, что уезжает по делам, но сам с верными слугами нагрянул к прелюбодеям. Он застал их в самый разгар любовного свидания. Царь не захотел выставлять себя посмешищем перед своим народом и публично казнить преступников. Аркана долго пытали огнем на глазах его возлюбленной, пока он не умер в муках. А потом царь Мардук приказал неверной жене встать на колени и вытащил из ножен меч. «Сейчас и ты умрешь, презренная клятвопреступница», – молвил он. Насмотревшаяся на пытки любимого, сказала последнее слово и юная царица Арьяна: «Я умру только один раз, сегодня и сейчас, но обещаю тебе, проклятый палач, что стану преследовать тебя и в загробном мире, и в этом, если богам будет угодно возвратить нас на землю». В самое сердце поразили слова жены царя Мардука, но тем сильнее был его гнев. «Посмотрим, – молвил он, – но запомни: я буду отсекать тебе голову всякий раз, как ты окажешься на моем пути. Как это сделаю и сейчас!» – сказал Мардук, занес меч и отсек прекрасной Арьяне голову. Тут все отступили. В том месте, куда обильно пролилась кровь царицы Арьяны, вырос ярко-алый мак удивительной красоты. От него исходил божественный аромат. Но Мардук не устрашился знака и растоптал цветок. В тот же день были тайно казнены и две семьи – Арьяны и Аркана. Народу было объявлено, что царица упала со скалы и разбилась, с тех пор ту вершину стали называть Горой Арьяны. Саму же царицу похоронили в скале, в закрытом гробу. Но на этом история не закончилась. Скоро многие люди, жившие в Девьих горах, увидели, как на вершине Горы Арьяны в полночь возникают два силуэта – молодого мужчины и молодой женщины. Они держат друг друга за руки и смотрят на великую реку Ра, огибающую полуостров и Девьи горы. Никто не сомневался, что это Арьяна и ее возлюбленный Аркан, погубленные злым Мардуком, навеки соединились перед Создателем мира. – Долгополов перевел взгляд на Крымова: – Ну, как вам эта история, Андрей Петрович?

– Кровожадная и жестокая. Мне всегда было жалко царицу Арьяну.

– Зато, как видно, правдивая. История-то с продолжением. – Старичок похлопал ладонью по обложке книги.

– О чем вы?

– Местными новостями интересуетесь?

– А что случилось?

– Экспедиция местных археологов, студентов истфака, обнаружила в Девьих горах каменный саркофаг. На самой оконечности Змеиной гряды. На Кузнечной горе, если быть точнее. Прямо в скале. В пещере. Разобрали камни и наткнулись на него. В саркофаге лежала мумия молодой женщины. Волосы черны как смоль. Дама была захоронена предположительно в царском уборе.

– Предположительно – это как?

Антон Антонович поднял крючковатый палец:

– В потешном царском уборе! Железная корона, насквозь проржавевшая, впилась в череп, истлевший плащ из простого сукна, железные сандалии на ногах, – очень символично, чтобы далеко не убежала. Представляете? В руках мумия держала железный скипетр, тоже ржавый. Справа лежал кривой меч, съеденный ржавчиной в центре лезвия, куда могла пролиться кровь от удара. Эта сторона – доказательство правоты. Меч как орудие правосудия. А слева у руки покоилась высушенная мумифицированная змея, предположительно гадюка. Змея, сами понимаете, олицетворение чего?

– Лжи и предательства.

– Именно. Подробности мне рассказал небезызвестный вам профессор Налимов Виталий Эрнестович.

– Товарищ моего покойного отца, – кивнул Крымов. – И ваш агент. Я все помню.

– Он не знает, что является моим агентом, в отличие от вас.

– Сколько лет захоронению?

– Минимум две с половиной тысячи лет. Ровесница этрусским могильникам. Но это предположительно. Появилась, когда племена ариев, двигаясь с севера на юг, обосновались в бассейне Волги и Оки.

– И оставили здесь тысячи каменных осколков своей цивилизации.

– Именно так.

– Какие еще странности этого захоронения обнаружили ваши археологи? Вы же всегда что-то утаиваете от меня – так что у нас за сладкий ломтик на закуску?

– Голова мумии предположительно была отсечена от тела мечом. – Антон Антонович воодушевленно уставился на детектива. – И я почти уверен, это тот самый меч, что лежал в саркофаге. Убийца хотел, чтобы жертва помнила о нем всегда. Вечность! А в руке молодая женщина сжимала высушенный кусочек плоти – забальзамированное сердце. Экспертиза определила по оставшимся сосудам. Этого Налимов Виталий Эрнестович не сказал, но у меня свои источники. – Долгополов выдержал паузу. – И я почти уверен, что это сердце мужчины. Вот вам и закуска.

– Круто, – кивнул детектив. – Но какое отношение все это имеет ко дню сегодняшнему?

– А вот это вам и предстоит узнать, Андрей Петрович, – ответил Долгополов. – Для начала. Виталий Эрнестович Налимов скрывает что-то важное, голову даю на отсечение. Не хочет открывать все тайны! И узнать надо прямо сейчас. Если вы не против, конечно.

– Прямо сейчас?

– Да, тут, у первого причала, вас дожидается катер одного моего знакомого. Милый человек – считает меня профессором ботаники. Слетаете до Девьих гор. Там вас будет ждать джип – смотаетесь до места раскопок. С ветерком, так сказать.

– А кем вас считает водитель джипа?

– Космонавтом. Я сразу определил: у вас нынче боевое настроение! Самое то для прогулки. Пока они все не упаковали и не увезли в город. А там уже концов не сыщешь. Знаю, у вас корочки на всякий пожарный случай имеются. Прикинетесь капитаном полиции или инспектором по охране природы Жигулевского заповедника.

– Но у меня в планах был обед, Антон Антонович.

– В сумке на катере – море еды и коньяк. Видите, я внимательный и заботливый. Все предусмотрел. – Долгополов первым подскочил со скамейки. – Ну, вставайте, вставайте, детектив! Не ленитесь. Я вас до стоянки даже провожу, тоже не поленюсь. А по дороге расскажу, как добраться до этих археологов.

2

Уже через двадцать минут, расположившись на кожаном диване катера, Крымов наблюдал в окошко за быстро уходящими назад берегами Волги. Брызги то и дело осыпали стекло мощного дорогого судна, мотор которого мог дать фору целому табуну лошадей. «И как профессор знакомится со всеми этими людьми? – глядя на кепку худого капитана, очень радушно встретившего его, размышлял Андрей. – Как он им представляется, как заговаривает зубы? Профессор ботаники! Удивительно…»

Через полтора часа он попрощался с капитаном у Южной пристани и поднялся по тропинке до асфальтовой дороги. Еще издалека Крымов увидел черный внедорожник с тонированными стеклами. Не ошибся: машина ждала именно его.

Асфальтовая дорога вела путаной лентой мимо горных вершин, укрытых еще изумрудными коврами лесов, с редкой вязью осенних красок, через медленно желтеющие долины. Далеко слева проплыл Царский утес, грозно нависавший над Волгой. Там же осталось огромное село Смирное. Горный хребет, названный Змеевидным, уходил на северную оконечность полуострова. Цивилизация оставалась позади. Ее сменили удивительные дикие пейзажи.

Они пролетели этот участок полуострова и вновь вырвались на чудесный простор – сразу полыхнула вдали Волга, и все окрасилось в яркие тона. Тут и заканчивался Змеевидный хребет. До последней – Кузнечной – горы в этой череде вершин было рукой подать.

Две красные и одну синюю палатки Андрей увидел очень скоро. Смотрелись брезентовые домики сиротливо – вокруг никого не было, словно все разбежались и бросили лагерь. Джип остановился неподалеку. Крымов поспешно вышел, огляделся. В скале зияла дыра – несомненно, это и был проход к захоронению.

Он хотел было крикнуть, но услышал за кустами женский голос:

– Ну я же тебе говорила, дурья башка, не ешь эту гадость! Сейчас тебе привезут нормальную еду! Бестолочь ты, Рудольф, хоть и красивый. Иди ко мне, ну? Глупый пес!

Голос показался Крымову знакомым. Хлопнул дверцей и водитель. На звуки из-за кустов на детектива вылетел рыжий сеттер и, обалдев от внезапного появления незнакомцев, замер, а потом разразился оглушительным лаем.

– Рудольф, кто там? – спросил тот же женский голос.

Она вышла из-за тех же кустов, и теперь пришлось обалдеть Крымову. В истертых добела старых походных джинсах и короткой синей майке, огненно-рыжая, с лицом, густо усыпанным веснушками, она смотрела на него и хлопала глазами, сейчас особенно ярко-синими. И улыбка восторга буквально расцветала на ее лице – девушка преображалась с каждым мгновением. А потом не просто шагнула – полетела к нему. И Крымов не смог удержаться – прихватил ее на лету за талию. И только потом горячо и тесно прижал к себе.

– Рыжее солнышко! – вырвалось у него. – Ты как здесь? Это же экспедиция профессора Налимова? – нахмурился он. – Его студентов? Я ничего не перепутал?

Затаив дыхание, пес смотрел на радостную встречу.

– Да, его. Ничего не перепутали. Но как вы тут оказалась, Андрей?

Ах, его прекрасная рыжеволосая спутница! А ведь они договаривались созвониться после того расследования в Девьих горах, когда на обрывистых этажах Царского утеса вместе видели призрака барона фон Шварца. И много чего еще – другому человеку на целую жизнь бы хватило.

– До меня дошли слухи о находке экспедиции профессора Налимова, – кивнул Андрей. – У которого я учился, кстати, лет пятнадцать тому назад. И я решил все увидеть своими глазами. А ты как в этой экспедиции оказалась?

– Друзья взяли с собой. Они-то знают, как мне интересно все удивительное и чудесное.

– А где они, кстати, твои друзья?

– Поехали на великах в ближайшее село за продуктами. Ну, и за вином тоже. Не хватило, – улыбнулась она. – Меня и Рудольфа оставили сторожить лагерь.

Отсутствие ее компаньонов Крымова полностью устраивало. Детектив отпустил водителя и, когда они остались вдвоем, стал очень серьезным:

– Я уже многое знаю: возможная мумия царицы Арьяны, голова отрублена, в костяшках руки зажато забальзамированное сердце. Возможно, это сердце ее возлюбленного Аркана.

– Откуда столько информации? Это же тайна?

– Легенду я прочитал еще в десять лет, новости о находке смотрел по телику, – немного преувеличил он, – а вот деликатные подробности мне открыл один человек, хорошо знакомый с Налимовым.

– Да, вам известно многое. Но далеко не все, – лукаво улыбнулась она.

– Так расскажи, милая девочка, – интригующе понизил голос Крымов.

– А что я буду с этого иметь? – та подняла брови. – Какой мой интерес? Кроме сентиментального напоминания, что мы – старые друзья. Хотя этот старый друг даже не позвонил мне. А ведь обещал, и я ждала. А?

– Могла сама набрать номер.

– Мужчина – вы. И вы должны были сделать первый шаг. Так в чем моя выгода, Андрей Петрович?

– Есть хочешь?

– Да! Мы тут с голоду подыхаем последние два дня. На печенюшках сидим.

– У меня полная сумка деликатесов. Ветчина, копченая курица, сыр, горбуша, пирожки с яблоками. И коньячок. Так что, договоримся?

– Издеваетесь? Конечно!

Пир они закатили знатный – на большом камне, похожем на древний стол. Достались кусочки и Рудольфу.

– Вы купили меня с потрохами, – сытая и довольная, наконец вздохнула Кассандра.

Коньячок сделал ее вальяжной.

– Итак, Касси, что не рассказал профессор Налимов моему информатору? Говори сейчас, а то потом твои вернутся. А еще лучше, сразу покажи мне гробницу.

– Вначале секрет. Наши ребята искали этот саркофаг, но совсем в другом месте. И не первый год. Легенду и комментарии к ней выучили наизусть – все впустую. А потом Артем Шубин, мой друг из этой компании археологов, получил подсказку.

Последние слова она произнесла очень загадочным тоном.

– Что значит «получил»? Кто подсказал? Местные жители?

– Во сне он увидел прекрасную девушку, как сказал Артем, в царских одеждах. Это когда мы там все ночевали, в палатках, на другой стороне. Она повела его через весь полуостров, на самый край, именно сюда, и тут показала это место – скалу. А потом строго сказала: «Я лежу тут – ищи меня!» И ушла. Исчезла.

– Ух ты!

– Ему никто не поверил, разумеется. Пальцем у виска покрутили: мол, чокнулся ты. Столько об этом думал, как и все мы, что уже глюки пошли. Так ведь бывает, правда?

– Правда.

– Я тоже не поверила ему. Артем стал мрачным, злым, обиделся на всех и ушел один. А потом, дня через три, прислал нам фотки – камнем был завален проход в скале. Он написал: все это правда. Сам очистил камень по периметру – это точно были двери. Ну, мы быстро снялись с лагеря и покатили на горных великах на другой конец полуострова. Стали копать. С помощью рычагов отвалили эту глыбу, за ней – пещера. А в этой пещере – саркофаг, выдолбленный из камня. Отвалили крышку. Внутри лежала мумия молодой женщины. Думали, ну все – сейчас озолотимся. Как те, что фараонов открыли. Царица же! Все будет золотое. А на ней все железное. Точно поиздевались над покойной. Ржавый меч, ржавая корона, ржавый скипетр, высушенная змея. А потом увидели на крышке гроба, с внутренний стороны, того жутковатого бога…

– Какого бога на крышке гроба? – встрепенулся Крымов.

Об этом ему Налимов точно не говорил. Как и о сне молодого археолога, кстати.

Кассандра сокрушенно вздохнула:

– Ребята могут быть недовольны, что я выдаю тайны.

– Представишь меня своим парнем – взрослым парнем, – добавил он.

– А что, можно?

– Разумеется. Приехал к своей девушке с продуктами – накормить бедняжку и ее друзей. Да я же просто герой после этого, разве нет?

Она улыбнулась:

– Я все время забываю, что вы – профессиональный лжец.

– Только по обстоятельствам, – уточнил Крымов. – Во имя истины и справедливости.

– Ладно, представлю вас моим ухажером – пусть Катюха позавидует.

За горой послышался отдаленный шум вертолетного винта. Они как раз остановились у порога пещеры, прислушались. Вскоре вертолет затих – то ли улетел, то ли приземлился где-то в этом районе.

– Ладно, пошли, – кивнула Кассандра. – Там все расскажу и покажу. Рудольф, – грозно сказала она, – карауль лагерь!

За порогом пещеры в сумке лежало несколько больших фонарей – один Кассандра взяла себе, другой протянула Крымову. Они зажгли их и двинулись по проходу. Метров через тридцать вошли в еще один коридор, небольшой и более аккуратный, а за ним открывалась пещера. Пахло сыростью и мертвечиной. Но прежде луч фонаря Крымова скользнул по стенам прохода.

– Черт! Кто это?!

– А, мне они тоже не нравятся, – поежившись, сказала Кассандра. – Забыла предупредить. Жуть, правда?

По обе стороны в неглубоких нишах стояли примитивные каменные фигуры – люди с песьими головами в натуральный рост. В руках эти древние мутанты держали подобие секир.

– На египетского Анубиса похожи, – подходя к одному из них с фонарем, сказал Крымов. – Охранники мира теней? Поставлены тут, чтобы душа погребенной не покинула свою могилу?

– Наши ребята решили точно так же.

– Ладно, пошли дальше.

Они вошли в погребальную пещеру, небольшую и квадратную – примерно четыре на четыре метра. На высеченном прямоугольном камне стоял каменный саркофаг, уже открытый и укрытый целлофаном. Сама крышка внешней стороной была привалена к дальней стене.

– Ну что, покажешь мне ее? – спросил Крымов.

– А то. – Кассандра медленно и осторожно отвернула целлофан. – Вот она – Арьяна.

Перед Андреем открылась мумия молодой женщины, с черными волосами, ржавой короной на голове, оскаленными зубами и черными пустыми глазницами. Золотисто-черная кожа облепила череп и остатки костей. Не все сгнило, что-то просто намертво высохло. Сердца в руке уже не было.

– Зрелище жутковатое, да? – спросила Кассандра.

– Нормальное для той, что умерла две с половиной тысячи лет назад. Можно даже экспертизу ДНК сделать. А сердце многострадального Аркана где?

– Вот сердце и забрали на экспертизу.

– Ясно. – Крымов приблизился к изголовью гроба и направил луч фонаря на шейный отдел скелета. – Да, насколько я вижу глазом бывшего следователя убойного отдела, изучавшего медэкспертизу, позвонок рассечен надвое, но оружие было очень острым и тонким.

– Значит, еще крепче доказательство, что это – она, Арьяна, казненная своим мужем.

– Ну а теперь тот жутковатый бог, – напомнил Крымов. – Где он?

– Вот. – Кассандра направила луч фонаря на внутреннюю сторону крышки гроба. – Отпугивает, правда?

Андрей присел на корточки рядом с крышкой. В одной руке зло смотревшего божества с длинными волосами был меч, в другой – круг с символами. Все изображено крайне примитивно, но понятно. Глаза бога были плотно закрыты.

– Да, мне он знаком. У многих народов есть подобное божество. Это бог времени. Круг – колесо времени, меч – оружие, которым пресекается человеческая жизнь.

– А почему глаза закрыты?

– Он смотрит в будущее, а не в настоящее. Все, что происходит сейчас, его мало занимает.

– Как интересно! До этого наши ребята не додумались. Так вот, Артем тогда тоже присел перед этой крышкой, ну, как вы сейчас – на моих глазах все это произошло, – и положил на бога времени руку. Тогда это и случилось.

– Случилось – что? – обернулся Крымов и зажмурился от света ее фонаря.

Кассандра отвела его в сторону.

– Парня как током пробило, Андрей, – горячо сказала она. – Вначале он как будто прилип рукой к этому знаку, его затрясло, а потом оттолкнуло. Он отлетел к противоположной стенке. – Она кивнула назад. – Мы подбежали. Смотреть на него было страшно – глаза закатались, одни белки. Брр! Пена изо рта пошла.

– Может, он у вас припадочный? Эпилептик?

– Нет, такого раньше не случалось, как он потом рассказал. Минут пять он был без сознания, а потом случилось нечто еще более жуткое. Ночью в палатке, во сне, Артем вдруг заговорил на каком-то непонятном языке – и так чисто, так эмоционально, словно говорил на нем всю свою жизнь, это и был его родной язык. А когда проснулся утром, то ничего из этого – ну, из своего речитатива – не вспомнил. Только обрывки нового сна.

– Сильно, – заметил Крымов. – История на миллион. И какие картины он видел в новом сне?

– Та самая девушка, которая вела к этому месту, убила его собственными руками – заколола ножом. Прямо в сердце. Теперь у него столько вопросов! Говорит, голова идет кругом. О том, что с Артемом приключилось, ребята даже своему профессору не рассказали, вашему Налимову. Сказали только про знак на крышке гроба, а про его силу решили – не стоит. Дело в том, что еще двое тоже этот знак трогали – и никакого эффекта. И я – как раз перед Артемом. Страшновато было, и ничего.

– А сама как думаешь, Касси? Что случилось с вашим Артемом? Я про эффект удара и толчок.

– Я думаю, Андрей, что так он получил информацию. Нужную только ему и только для него предназначенную. Глупо звучит, да?

– Нисколько. Дай-ка я теперь потрогаю, – сказал Крымов. – Заряжусь информацией.

– Может, не надо, а?

– Надо, – ответил Андрей и положил руку на древний рисунок. – Ничего. Не-а. Я никакой информации не получил. Увы, не для меня этот божок. Ну ладно, сделаю фотки, и пойдем на свежий воздух.

Скоро они вышли на белый свет – рыжий изящный Рудольф так и закрутился у ног Кассандры.

– Вы когда домой поедете?

– Все по-разному. На кого мы Арьяну оставим?

– Верно. А лично ты?

– Я лично завтра собираюсь – мне в редакцию надо.

– А ваш Артем?

– Он вам понадобился, да?

– Угадала.

– Артем дома, сказал: хочу побыть один.

– Разумно. А ведь я могу тебя увезти сегодня домой. Позвони своим, узнай, когда они будут, сколько их ждать.

Через пару минут Кассандра сказала:

– Через час-полтора.

– Отлично. Сейчас и я своего водителя предупрежу.

Через полтора часа пятеро археологов – четыре парня и девушка – приехали с сумками и рюкзаками за спиной на своих горных велосипедах. Крымов представился старым другом Кассандры, который решил навестить и накормить ее, а заодно и всех остальных. Ребята были рады деликатесам, но вопросительно косились на взявшегося из ниоткуда взрослого супермена. Особенно археологиня, Катя. Она даже успела спросить у Кассандры: «Ты где такого мэна нашла, тихоня?» Вскоре и за Андреем приехал джип. Кассандра на прощание душевно расцеловалась со всеми, пообещала вернуться через пару дней и направилась к машине. Отсалютовав археологам, потрепав за ухом Рудольфа и подхватив сумку подружки, Андрей направился к джипу.

– Так ты тихоня, оказывается?

– Я просто скромная, – ответила его спутница. – И не вешаюсь на каждого встречного парня. Вот и все. У Катюхи свои принципы: бери, пока дают.

Они проехали на машине метров двести, когда Крымов, до того смотревший в окно, вдруг выпалил:

– Стой! – и даже хлопнул по спинке водительского сиденья.

Он буквально выскочил из машины и уставился вверх – на вершину Кузнечной горы. Там на фоне закатного солнца неподвижно стояла женщина в черном. Андрей выхватил телефон, навел на незнакомку и приблизил изображение. В черном деловом костюме и темных очках, она смотрела вниз – на археологов, а потом, как показалось Крымову, перевела взгляд на него. Он успел несколько раз сфотографировать ее. Поспешно вышла из машины и Кассандра. Уловив направления взгляда спутника, сама посмотрела туда же.

– Кто она? – спросила девушка.

– Понятия не имею, – ответил Крымов.

Лица было не рассмотреть – слишком высоко забралась путешественница.

– Мой военный бинокль в сумке, – торопливо сказал он. – Достань его, Касси. И побыстрее.

– Сейчас, Андрей.

Но когда она вынырнула из салона машины с огромным биноклем, уже было поздно.

– Повернулась и ушла – как и не было, – сказал Крымов.

– Но вы же сфоткали ее?

– Да, смотри.

Он показал мутноватые снимки незнакомки в очках.

– Я ее не знаю, – отрицательно покачала головой Кассандра.

Они проехали еще с полкилометра, когда Андрей увидел в небе вертолет и привлек внимание девушки.

– Думаете, она прилетала на этом вертолете? – спросила та.

– Если в этой стрекозе та самая дама, то она – богатая штучка и может себе многое позволить, – резюмировал детектив. – Даже вертолет.

Джип крепко подпрыгнул на кочке, но приземлился мягко, как опытный кот.

– Ой! – вырвалось у девушки.

– Но мы люди скромные, обойдемся катером и джипом. Да, милая?

– Уговорили на катер и джип, – улыбнулась она.

Они сделали пересадку. Ревел мотор могучего катера, и тот пушечным ядром летел вперед. На волнах, когда судно взлетало и грузно плюхалось на такой бешеной скорости, брызги перехлестывали за борт. Справа уже открывался грандиозный Царский утес с лысой вершиной.

– Как, Андрей, воспоминания живы? – кивнула в ту сторону Кассандра. – Часто видите во сне призрак старого барона?

– Бывает, – кивнул детектив. – А что, Касси, не наведаться ли нам к твоему Артему завтра, если это возможно? Он поговорит с детективом, твоим любопытным другом? Окажет такую любезность?

– Нет, детективу он откажет. Надо будет придумать что-нибудь другое.

– Хорошо, прояви инициативу. Ну а если он не захочет, мы с тобой вдвоем посидим в какой-нибудь кафешке. Идет? Восполним пробелы. Прямо завтра и восполним. Время будет?

– Для вас, Андрей, я всегда найду время.

Они встретились взглядами. Крымов потянулся и накрыл ее руку своей:

– Отлично.

Тотчас перед глазами явилась недавняя картина – женщина в черном стоит на вершине горы и смотрит в их сторону.

Когда они подплывали на малой скорости к лодочной станции Царева, Крымов вызвал такси. Теперь оставалось доставить Кассандру домой, вернуться к себе и отчитаться перед своим куратором, вдохновенным борцом с демонами и прочей нечистой силой.

Дома он первым делом выпил коньяка. Завалившись на диван, Андрей рассказал Долгополову об увиденном и услышанном. Подробно – об Артеме Шубине, который неосторожно приложился рукой к крышке саркофага, и его отбросило назад. И о последствиях этого прикосновения – о видениях молодого археолога, в том числе и том, как его убивает кинжалом та, которую он любил всем сердцем.

– Этот Артем Шубин – медиум, – задумчиво откликнулся на том конце связи Антон Антонович, и голос его был очень серьезен. – Вам нужно будет встретиться с ним. Обязательно, Андрей Петрович! Поговорить с ним и понять его.

– Я постараюсь – идеи уже есть.

– Хорошо. А фотографии?

– Сейчас пришлю.

Андрей выслал куратору фотографии саркофага, мумии целиком и частями, рассеченных шейных позвонков на женском скелете, рисунка на крышке – бога времени – и наконец двух охранителей гробницы – мрачных получеловеков с песьими головами и секирами в руках.

– Кто они, по-вашему? – спросил Крымов. – Стражи загробного мира?

– Это личные стражи души царицы Арьяны. Тот, кто уложил ее в этот саркофаг, не хотел, чтоб она освободилась.

– Мы подумали точно так же.

– Мы – это кто?

– Археологи и я, ваш покорный слуга. Скажите, что у вас, Антон Антонович?

– Плотные изыскания по нашей теме. Мое дело – книжная сторона, ваша – практическая. Я пытаюсь угадать, как эта находка может отразиться на дне сегодняшнем. Первые результаты скоро будут. Думаю, завтра до обеда. Кстати, о практической стороне. Известием о захоронении заинтересовались сторонние люди, не имеющие, по нашему мнению, никакого отношения ни к истории, ни к археологии.

Крымов щелкнул зажигалкой, затянулся, пустил дым через ноздри.

– И что это за люди?

– Некая дама, меценатка. Она позвонила Налимову и попросила позволить ей посмотреть на предметы, связанные с захоронением, предложила финансовую помощь, если таковая понадобится.

– Да ладно? – всполошился Крымов. – Я же забыл вам сказать о женщине на горе. Сошедшей с небес!

– О чем вы? С каких еще небес?

Андрей рассказал о женщине, предположительно прилетевшей на место раскопок на вертолете.

– Очень интересно, очень! – живо отреагировал Долгополов. – Таинственная дама пообещала Налимову организовать зал в музее, достойный этого захоронения. Но вот в чем дело – она оговорилась, беседуя с Налимовым, бросила очень странную фразу. Он-то, блаженный, не сразу вспомнил об этом. Незнакомка сказала: «Могила царицы Арьяны должна быть достойно представлена этому миру». Она как будто наверняка знала, что древняя легенда и археологическое открытие неразрывно связаны друг с другом.

– У вас есть для меня задачка?

– Да, выяснить, кто эта благотворительница, решившая остаться инкогнито. Узнайте про нее все, а еще лучше – найдите способ и пересекитесь с ней.

Крымов сделал затяжку и выпустил тонкую струю дыма.

– Это будет интересно. Очень надеюсь, что Налимов сможет помочь ученику в этом деле.

Они попрощались. Крымов выпил на кухне еще рюмку коньяку, выкурил на балконе сигарету. Упав на кровать и быстро уходя в сон, Андрей в обрывках подступающей грезы увидел каменный коридор – тоннель, а потом и сам будто оказался в нем. Когда сон крепче взял его в свои цепкие лапы, он увидел и другое: далеко впереди, в бледных лучах света, ее – царицу Арьяну. Стройную, темноволосую, с горящими янтарными глазами ведьмы. В руке она держала длинный меч и, кажется, готовилась к схватке.

3

Крымов пил на кухне крепкий черный кофе из любимого бокала с надписью «Супермен». Иногда она его вдохновляла.

– Виталий Эрнестович? – спросил он в трубку. – Андрей Крымов, ваш ученик. Приветствую. Не отвлекаю?

Было десять утра: самое время звонить трудолюбивому педагогу.

– О, господин сыщик! – воскликнул старый профессор. – Привет-привет! Как ваши дела?

– Да все в норме – тяну лямку. Брожу по лабиринтам человеческих пороков. До меня дошли слухи, что вы откопали удивительный саркофаг в Девьих горах.

– Так и есть, и удивительную мумию.

– И про нее слышал. Вы уже решили, кто она?

– Вы уже знаете, что это – она?

– Знаю.

Повисла торжественная пауза.

– Боюсь даже предположить. Но так хочется!

Крымов усмехнулся:

– Принцесса Арьяна?

– Именно так, Андрей, именно так! – вдохновенно пропел Виталий Эрнестович Налимов. – Но как вам-то пришло в голову?

– Недавно перечитывал «Легенды и сказания Девьих гор», представляете?

– Как же все совпадает с легендой! Возраст саркофага – две с половиной тысячи лет. Возраст захороненной в нем женщины – от двадцати до тридцати. А еще предположительно… – Налимов неожиданно осекся.

– Договаривайте, Виталий Эрнестович.

– Пока рано, Андрей.

– Предположительно отсеченная голова?

– Значит, вы и об этом слышали? Но от кого? Об этом в газете точно не было и по телевизору тоже.

– Слухами земля полнится. В профессиональных узких кругах – особенно. А еще атрибутика: вместо золотых украшений – железо. Ржавая корона. Железные колодки на ногах вместо сандалий. Ржавчиной съеденный меч, которым, очень возможно, была убита жертва. И еще – высушенная змея…

– Да, и окаменевшая змея. И про нее уже знаете, подумать только!

– И про нее тоже знаю. Змея как символ обмана. Все сходится, Виталий Эрнестович, не правда ли? Так мог похоронить свою жену только мстительный царь Мардук.

– Вы правы, Андрей, все сходится! Вы и впрямь детектив. Но если все так, то это находка века! – выдохнул в трубку старый профессор. – Для всего нашего Поволжского края, разумеется.

– Даже не сомневаюсь в этом, – поддержал учителя находчивый ученик. – Но для такой находки и оправа нужна соответствующая?

– Что вы имеете в виду?

– Отдельный зал в нашем музее, конечно. У Джоконды есть свой зал в Лувре? Есть. У супругов этрусского происхождения на вилле Джулия в Риме есть? Тоже. Ну и для царицы Арьяны должен быть свой, пусть небольшой, но зальчик. С подсветками, необходимой влажностью воздуха и так далее. Если они разорятся, конечно, на такую роскошь.

– Полностью с вами согласен, Андрей, и вот что интересно. Не успели мы опомниться от фантастического шока, найдя это сокровище, как вдруг появилась некая дама, по ее словам – благотворительница, и тут же предложила средства для обустройства именно такого зала. Представляете?

Перед глазами Крымова выплыла женщина на горе – строгий силуэт в деловом костюме. Но вновь пришлось врать.

– Да ладно? – удивился он. – А еще говорят, дух меценатства иссяк в наше время. И что за дама такая?

– Она решила остаться инкогнито. Пока. Но у меня есть ее фотография. Правда, она в огромных темных очках, чалма-тюрбан на голове, костюм. Выглядит как кинозвезда.

– Решила остаться инкогнито, но дала себя сфотографировать?

– Нет, не дала. Когда я провожал ее до шикарной машины, наша Юленька, ассистент, выбежала и сфотографировала нас. Незнакомка и возмутиться не успела.

– Какая шустрая у вас Юленька!

– Да, аспирантка, не нарадуюсь на нее.

– Вот бы посмотреть на эту даму – кинозвезду! Что в чалме. Разожгли любопытство – теперь буду думать о ней весь день.

– Красотка. Я бы отослал вам фотографию, да так и не научился.

– Но вы сейчас на работе?

– Разумеется.

– А вы Юленьку попросите, Виталий Эрнестович, я ей потом шоколадку через вас передам. Да и к вам зайду – поболтаем. Расскажу об одном прелюбопытном деле. Я ведь теперь, пока на вашу мумию и тот меч не посмотрю, когда вы их привезете, и змейку символическую в том числе, не успокоюсь. Слово даю!

– Ну хорошо, Андрей, хорошо, – рассмеялся старый профессор. – Юленька! – громко позвал он ассистентку. – Поди сюда, милая! Дело есть!

Не любил Крымов пользоваться чужой простотой, играть людьми, но куда деваться – работа такая. Не в корыстных целях, а только во имя истины и правды, которые обязательно должны восторжествовать.

– Когда вы думаете привезти мумию в музей?

– Когда все будет готово для транспортировки саркофага, конечно. Через пару дней. Администрация города погрузку берет на себя. Наша будущая меценатка тоже интересовалась этим вопросом. Сказала, что будет ждать с нетерпением. И хочет быть одной из первых, кто увидит ее.

«Даже не сомневаюсь в этом», – подумал Крымов.

– И еще сказала, что откроется миру, как только мы используем ее финансовый дар музею – сделаем отдельный зал для нашей Арьяны.

– Разумно, – одобрил пожелание меценатки Крымов.

– Фотографию никому не показывайте, – попросил Налимов.

– Ну что вы, ни в коем случае, – пообещал детектив.

Через пять минут, попрощавшись с профессором, он уже разглядывал присланную фотографию. На фоне капота черного «Мерседеса» стояли двое – профессор Налимов и прекрасная незнакомка в элегантном кремовом костюме, высокой чалме и огромных темных очках «а-ля Софи Лорен». И надо же, будто специально для него между профессором и богатой дамочкой, слева от ее колена, красовался номер автомобиля!

Крымов нашел в телефонном справочнике нужного абонента.

– Алло, Яшин? Здорово, Костя. Слушай, нужно пробить один номерок – одного очень интересного «Мерседеса». Да, есть дело, и важное – как ты угадал? Ну конечно, расскажу, когда сам разберусь. Жду!

Еще через полчаса Крымов знал, что машина записана на крупную в области нефтяную компанию «Экопетролеум». С экрана на детектива смотрел и директор фирмы – Каверзнев Юрий Николаевич. Собранный, волевой, грозный бровями, взглядом, резкой линией губ и всем своим естеством. Немного информации приоткрыли страничку его жизни. Крупнокалиберный нувориш, один из многих преуспевших еще в девяностые, депутат, удачливый деляга, умевший зарабатывать деньги. Вскоре интернет открыл Крымову и супругу директора фирмы «Экопетролеум» – Альбину Георгиевну, модельную красотку, в девичестве – Радневскую.

Крымов бросил сообщение Яшину – просил разузнать об этой семье побольше, и как можно скорее. Капитан в ответ пообещал не забыть.

Не было почти никаких сомнений, что это именно она, Радневская, стояла у капота «Мерседеса» с профессором Налимовым и с непроницаемым лицом уничтожающе смотрела на шуструю ассистентку Юленьку с ее айфоном. И очень возможно, именно она вчера взирала с Кузнечной горы на археологов и машину Крымова. А потом улетела на вертолете нефтяной компании мужа. Но что ей понадобилось на тех раскопках?

Через час перезвонил капитан Яшин:

– Короче, этот тип, что вас интересует, тот еще тип! Он «неприкасаемый». Даже для нас. Обо всем только при личной встрече. Через полчаса в нашей кафешке «Журавель». Кофе за ваш счет.

– Да я тебя обедом покормлю, Костя, – спрыгивая с дивана, ответил Андрей. – Собираюсь и еду.

Через сорок минут они сидели в кафешке в двух кварталах от управления УВД.

– Этот Каверзнев тот еще фрукт, – повторил характеристику Яшин. – В девяностые шел по головам – никого не жалел: ни врагов, ни компаньонов, ни друзей…

Через десять минут Крымов имел полное представление об этом воротиле. Коммерсант с темным прошлым, депутат городской думы, затем областной, потом – директор небольшой нефтегазовой компании, которую они приватизировали с другом детства. Затем друг скоропостижно скончался, и Каверзнев стал единственным владельцем. А затем небольшая компания стала превращаться в огромный концерн. И везде Каверзнев душил, топил, скручивал головы своим конкурентам и смело, без оглядки, по спинам, плечам и теменям взбирался наверх. Пока не оказался генеральным директором концерна «Экопетролеум».

– Класс, – когда рассказ был окончен, сказал довольный Крымов. – Милый человек. С целью по жизни. А его женушка?

– Теперь о женушке, – кивнул Яшин.

Об Альбине Георгиевне и впрямь мало что было известно. Сама Радневская вышла из семьи русских эмигрантов второй волны, училась в Англии – магистр изящных искусств, бакалавр по антропологии. Богатей Каверзнев познакомился с ней на курорте в Анталии, роман закрутился стремительно, в итоге – пышная свадьба.

– Одним словом, она – эрудитка, а муж – успешный барыга, – допивая кофе, заключил Яшин. – Обычный союз – красоты и бабла. Расскажете, зачем они вам понадобились?

– Разумеется, Костя, но пока вопросов больше, чем ответов. Раз этак в сто. Тут задействована археология: ученые и медиумы, памятники древности, призраки и мумии. Одним словом, правят бал дела давно минувших дней.

Едва Крымов распрощался с капитаном и сел в свой старенький «Форд», зазвонил телефон. Это был его неутомимый куратор – Антон Антонович Долгополов.

– Андрей Петрович, вы где?

– В дороге.

– Отлично. Я вам обещал, что сегодня будут новости? Так вот, они есть. Жду в Струговском саду, – сказал тот. – Немедленно.

– С новыми документами? Я о вас.

– А то! Сумка вот-вот лопнет.

– Уже еду.

– Прихватите для меня сок. Лучше манго, но можно и персиковый.

Андрей включил зажигание.

– Какой вы, однако, гурман.

– Да, я такой. И поторопитесь – вас ждут удивительные подробности нашего дела. Я же обещал накопать фактов! И я это сделал.

Крымов заехал в супермаркет, купил коробочку персикового сока с трубочкой и минералку, припарковался на небольшой стоянке у чугунной ограды и сразу зацепил взглядом старого черного немецкого «Жука» Антона Антоновича. Старичок был уже здесь и ждал его.

Спускаясь по лестницам, Андрей внимал яркому солнечному дню. Обширный городской парк, едва тронутый ранней осенью, полнился голосами людей и птиц. Где-то играла музыка.

Крымов обнаружил куратора на вчерашней скамейке. Тот сидел в обнимку со своей небесно-голубой джинсовой сумкой.

– Сок купили? – спросил он.

– Персиковый, – протянул коробочку Андрей и сел рядом.

– И на том спасибо. Хотя я надеялся на манговый.

Антон Антонович оторвал трубочку, освободил ее от целлофана, проткнул фольгу и шумно потянул напиток. И пока не выпил весь – не успокоился. Андрей в это время потягивал минералку.

– Хорошо! Итак, – старичок отправил коробочку в урну и прихлопнул по той же небесно-голубой джинсовой сумке, – первые ответы тут. – Он расстегнул на модной котомке молнию и достал новую книгу.

«Новую», потому что Крымов ее видел впервые. А так она могла достойно перехватить эстафету у прежнего издания – такая же видавшая виды, потертая руками страстных библиофилов, важная, с закладками.

Антон Антонович открыл книгу на первой закладке.

– Слушайте. «Тайны захоронений властителей мира», – торжественно произнес старик. – Редкое издание. Итак, Боэций, шестой век, эрудит конца античности и зари раннего Средневековья, служивший остготам, упоминает об одном из королей своей эпохи, Гардарике Пятом. – В подтверждение своих слов Долгополов похлопал по открытым страницам исторического справочника. – Король безумно любил свою молодую жену, королеву-вестготку, которая, как выяснилось, ненавидела его и изменяла ему с молодым аристократом. Оба были схвачены и казнены, прелюбодей – мучительно, но смерть королевы устроили тайно. Будто бы она выбросилась из башни. Ее похоронили в семейной усыпальнице, но! – поднял указательный палец рассказчик. – В каменной гробнице рядом с останками обнаружили шелковый шнурок и высушенную змею – гадюку. Королеву, несомненно, задушили. А в руке она держала сухой комок – это было сердце мужчины.

– Да ладно?

– Представьте себе. – Антон Антонович открыл книгу на другой закладке. – Филипп де Коммин, знаменитый французский историк пятнадцатого века, пишет об одном из герцогов могущественного Бургундского дома. Тот, Гуго Вислобрюхий, выследил свою неверную жену и под страхом пыток заставил ее с любовником выпить яд. Они погибли в муках. Когда же могила неверной жены была открыта, в ней обнаружили рядом с останками герцогини чашу, из которой и был выпит яд, высушенную змею, тоже гадюку, а в костлявой руке было зажато все то же высушенное мужское сердце.

– Мрак, – покачал головой Крымов. – Кто же насобирал такие легенды? Что за оптимист?

– Группа оптимистов, Андрей Петрович, старательная группа; ученые, скрупулезные профессионалы своего дела. – Долгополов вновь пролистнул книгу и открыл на третьей закладке. – Османская империя. Семнадцатый век. Один из кровожадных султанов, Баразид Громоподобный, расправляется со своей любимой женой, а их у него было двести пятьдесят три. Все то же самое: отрубленная голова, ятаган в гробу, змея и сердце в руке предательницы-султанши. Каково?

– И что же, кровожадный сериал происходил только в царствующих домах?

– Кто вам сказал? Царствующие дома на виду, а сколько таких роковых смертей могло происходить у обычных людей – простых дворян? Купцов? Художников, наконец? Ведь уморил же венецианец Рафаэль дель Торо свою жену и натурщицу, изменившую ему с его учеником? Об этом вот в этой книге. – Долгополов вытащил из сумки еще одно потертое издание. – Несчастную обнаружили в мешке, в канале, на ее груди была змея, кстати. Художник во всем обвинил того самого ученика, юношу схватили и приговорили к смерти, но мальчишка до последнего утверждал, что любил жену хозяина и это сам художник расправился с супругой. Но добрые венецианцы казнили, разумеется, юного прелюбодея. Нечего покушаться на чужое. Утопили беднягу в том же канале. Так что бывали такие случаи и среди простолюдинов. И все они, эти истории, происходили в разные временны́е отрезки, ни разу не наслоились один на другой. Каково?

– К чему вы ведете, Антон Антонович? Есть какие-то идеи? Связи с днем сегодняшним? Существуют подсказки?

– Подсказка одна, и она такова: стоит подобной истории открыться, и она тут же имеет продолжение.

– Как это?

– Эстафета. Когда французы одолели Бургундский дом и могила герцогини была вскрыта, – продолжал сказитель, – а случилось это спустя пару столетий, при дворе появился некий маркиз, который страстно заинтересовался гробом и его содержимым.

– Рисунком на внутренней крышке?

– Именно, – кивнул Долгополов. – Он имеет магическую силу.

– Дарить озарение?

– Как вы угадали?

– Одна милая девушка предположила. Прикладываешь руку, и все тайное становится явным. Бог времени помогает тебе.

– Мудрая девушка. И с женщинами иногда такое случается. Маркиз приложил руку к гербу, как этот ваш мальчишка Артем, а потом долго бился в эпилептическом припадке. Его посетило озарение, по-нашему – он получил информацию.

– Но какую именно? Артем увидел картины из прошлого. Возможно, выдуманные. Мало ли чего приснится? Я в юности летал, как птица.

– Все в юности летали, как птицы, – скептически заметил Долгополов. – Человек в состоянии этого озарения понимает, где его враги, а где друзья. Он видит их и знает, где найти. В этой жизни. Понимаете? – Он вздохнул. – Тот еще не ведает, что он ваш враг, а вы – его. А вы уже знаете. И можете первым нанести удар. Думаю, этот рисунок на крышке саркофага – аномалия. Непредсказуемое чудо. Мардук хотел повесить замок на могиле убитой им жены, даже стражу выставил, а получилось то, что получилось. Окно в будущее. Так бывает. У настоятеля дома Периньона перебродило вино – он хотел вылить его, но оставил. И миру явилось шампанское. Колумб поплыл в Азию, а открыл новый континент – Америку. Повторяю: так бывает.

Антон Антонович печально вздохнул.

– Что? – спросил Крымов.

– Жалко, вы не купили две коробочки сока.

– Очень жалко. В следующий раз найду для вас манговый. Обещаю.

– Я запомню.

Телефон Крымова ожил.

– Простите, – кивнул он Долгополову. – Алло?

– Добрый день, Андрей! – Это была его отважная рыжеволосая спутница Кассандра. – Артем согласился встретиться. Сегодня.

– И что ты ему сказала про меня?

– Сказала, что вы – историк и писатель, пишите книгу о царице Арьяне.

– Ну не фига себе ты замахнулась. Писатель!

– Артем предложил встретиться на свежем воздухе, например в Струговском саду, нормально будет? Через час?

– Да просто отлично, – ответил Крымов.

– Я готова к приключениям, кстати.

– Даже не сомневаюсь в этом. Встретимся у чертова колеса, Касси. У кафе «Бирюсинка». Знаешь где?

– Конечно.

– Съедим мороженое, поболтаем. А там, глядишь, и твой Артем подоспеет.

– Супер! А вы где сейчас?

– Рядом. Совсем рядом.

– Тогда через полчаса?

– Идет. Жду!

Он дал отбой и мечтательно улыбнулся:

– У меня сейчас встреча с девушкой, участницей экспедиции, свидетельницей всей этой истории. Она меня познакомит с Артемом – медиумом.

– Здесь, в этом парке?

– Ага.

– Удобно.

– Кстати. – Крымов нашел фото и показал старику: – Вот фотография дамы, о которой вы говорили. Богатая красавица, жена местного нефтяного магната, которая заинтересовалась археологической находкой и предложила профинансировать экспозицию. Альбина Георгиевна Радневская. Страстно хочет взглянуть на мумию царицы Арьяны и, как я понимаю, на саркофаг. Вот ее фотографии в ранней молодости, когда она работала моделью.

– Так-так-так, – с удовольствием пробормотал Долгополов, разглядывая яркую даму в тюрбане и темных очках, а потом другие ее снимки – длинноногую хорошенькую девицу с высокомерным взглядом.

– Хороша?

– Мила, мила, истинная королева от бизнеса, – усмехнулся старичок. – Нефтяная монаршая особа. Когда думаете встретиться с ней?

– Надеюсь, когда привезут останки царицы Арьяны в каменном гробу.

– Резонно, – кивнул Долгополов. – Только что вы ей скажете?

– Пока что понятия не имею. А вот, очень возможно, она же. – Он нашел еще одно фото. – Дама, которую я увидел на вершине Кузнечной горы и успел снять ее. Она следила за нами. Но эта фотка мутноватая, да и против солнца.

– Как пить дать она. Что-то вынюхивает красотка. Думаете, этот король, ее муженек, и есть наш главный ревнивец-злодей, мстящий своей неверной жене уже две с половиной тысячи лет? Только в разных образах и под разными именами?

– Похоже на то. Вот бы подбросить ему фотографию этого страшного бога времени, а? И проследить, чтобы понять, имеет он к этому отношение или нет.

– Отличная мысль! – резко оживился Долгополов. – Правда-правда! Найдется человечек из моей гвардии, работающий в этом «Экопетролеуме». Он и конверт подсунет Каверзневу, и устроит съемку. А мы поглядим на реакцию нувориша.

– Откуда у вас такой человек? – спросил Крымов.

– Секрет фирмы. Мои шпионы – это мои шпионы.

– Интересно, кем вы ему представились?

– Укротителем львов. Довольны?

– Все эти водители джипов, капитаны катеров, кто они? – поморщился Крымов. – Как вы их собираете вокруг себя? Тоже секрет фирмы?

– Люди ко мне тянутся, – нарочито скромно выдохнул Долгополов.

– Не верю, – скептически усмехнулся тот. – Вот не верю, и все тут. Любого нормального человека вы можете только напугать.

– Я обижусь, Андрей Петрович, честное слово. Это демоны от меня разбегаются, а люди доверяют. Наконец, я же не всем показываю свою библиотеку по демонологии и не с каждым веду заумные беседы. Как вы думаете? И рассказываю, сколько живу на белом свете. Вот вам я открылся. Частично, конечно.

– Частично?

– Вы этого заслуживаете.

– Ну, спасибо.

– На здоровье. А второй персиковый надо было взять.

– Мой промах.

– Вот что, я думаю, вам стоит сделать, когда эта примадонна с вертолета пожалует в музей. Вряд ли она станет знакомиться с посторонним и уж тем более делиться с ним своими секретами, но мы можем кое-что придумать. И вы сами подбросили мне эту подсказку.

– Какую?

– Да такую, – хитро усмехнулся Долгополов. – Слушайте…

Они проговорили еще минут пятнадцать, разложив по полочкам все за и против и просчитав каждый следующий шаг.

Потом Крымов взглянул на часы:

– Мне пора, Антон Антонович.

– Отлично, идите же, идите. А я еще посижу, – на этот раз счастливо вздохнул старичок, – послушаю птиц и детские голоса. Как же этот уголок напоминает мне райские кущи!

Детектив поднялся со скамейки.

– Райские кущи?

– Именно! Ах, дорогой Андрей Петрович, если бы люди могли слышать то, что слышу я, мир воцарился бы во всем мире, – высокопарно и снисходительно добавил Долгополов, – и ангелы небесные позавидовали бы тем, кто живет на земле!

– Да вы – поэт, – констатировал Крымов. – Будем на связи!

4

– Привет, Артем! – издалека помахала рукой товарищу Кассандра.

Полчаса назад Крымов встретил ее у гигантского чертова колеса и кафе «Бирюсинка», где они съели по мороженому и чудно поболтали. И вот теперь направились туда, где их поджидал задумчивый медиум Артем Шубин. Шли в район «Детского городка» – большой площадки с горками, лесенками, песочницами, качелями и забавным глазастым паровозом с прицепным вагоном. И конечно, вокруг было много лавок, где отдыхали взрослые, наблюдая за своими играющими, визжащими на все голоса детками.

Кассандра и Крымов подошли к Шубину. Мужчины пожали друг другу руки. Тот заметно нервничал. Тренированный и уверенный в себе сыщик явно настораживал Артема.

Кассандра села слева от него, Крымов – справа. Как в тиски взяли. Справились о здоровье. Он скромно поблагодарил.

– Я пишу книгу о царице Арьяне, – смело соврал детектив. Ему просто деваться было некуда – надо как-то зацепить молодого осторожного медиума, напуганного тем, что с ним произошло. – Но я не повторяю известную легенду, а пытаюсь проникнуть глубже в тему. Кассандра рассказала, что ваши ребята стали свидетелями необыкновенного события.

– Какого?

– Прикосновение к печати открыло вам нечто.

Шубин бросил косой взгляд на Кассандру, но та лишь легкомысленно пожала плечами: мол, а что тут такого? Да, сказала. Ну все же видели. И от этого история еще интереснее.

– Сразу хочу сказать: я бы мог взять вас в консультанты для моей книги, – уверенно сообщил Крымов. – А если информации будет много, то и в соавторы.

Он решил брать быка за рога, и Кассандра, судя по ее веселым глазам, была не против.

– Не знаю, – нерешительно покачал головой Шубин.

– Меня поразило ваше видение, как царица Арьяна, до того во сне показавшая вам свою могилу, после этого, уже в другом сне, поразила вас ножом в сердце.

– Может быть, это была не она? – пожал плечами Артем. – Или мне это просто показалось? Сны – на то и сны…

– А если вы увидели то, что было на самом деле?

– Вряд ли.

– А почему? Бывают же пророческие сны.

– Ну, в общем, да, но…

Шубин мямлил. Он не знал, что ему отвечать и как себя вести с этим уверенным спортивным типом, совсем не похожим на писателя. Он-то представлял себе бледного слюнтяя с бородкой.

– Но тогда какая ваша роль в истории? Кем вы видите себя в этом уникальном сне?

Медиум усмехнулся:

– Я вижу себя Артемом Шубиным, студентом четвертого курса истфака, которому приснился страшноватый сон. – Он нервно пожал плечами: – Вот и все.

– А вдруг вы и есть легендарный Аркан? – напрямую спросил Крымов. – А ваша возлюбленная жестоко убивает вас? Что тогда?

– Да не могла она убить Аркана! – вдруг очень серьезно возмутился Шубин. – Она любила его, а он – ее! Они были одним целым, как вы не понимаете?! Века, тысячелетия! Одна плоть и кровь! Одна душа!

Крымов и Кассандра опешили от такого выпада. До того старавшийся казаться безразличным, Артем Шубин вдруг вспылил так, словно дело касалось его чести и даже жизни, а может быть, и жизни близкого ему человека, но не в каком-то сне или фантазии, а здесь и сейчас.

Он вспылил и тут же стушевался. Понял, что выдал себя с головой, и тотчас закрылся, захлопнул за собой дверь и саданул задвижкой. Нет, эта история была небезразлична ему! Он был напитан, заряжен и заражён ею, она не отпускала его уже ни на мгновение!

– Что-то мне не очень хорошо, – пробормотал молодой человек. – Наверное, Кася, я пойду домой.

– А у меня для вас кола есть – сделайте глоток, – предложил Крымов, вынимая из сумки банку. – А то на вас лица нет.

На другой стороне детской площадки сидела миловидная девушка с длинными русыми волосами, в джинсовом костюме и темных очках. Крымов сразу разглядел ее и отметил, что она неотрывно смотрит на них. Следит. Она – преднамеренный свидетель их разговора. А еще отметил, что и Артем то и дело поглядывает в ее сторону. И Андрей не ошибся в выводах: когда Артем вспылил, она буквально вскочила со скамейки и, кажется, готова была броситься ему на выручку. И только какая-то сила остановила ее. Было в ее лице нечто очень знакомое, только что? Она походила на изящную девушку хиппи из семидесятых, только сабо не хватало.

– Давайте вашу колу, – вяло сказал Артем, со щелчком вскрыл банку и сделал несколько глотков. – Спасибо.

– На здоровье, – беззаботно откликнулся Крымов.

А вот другого свидетеля их разговора он и не заметил – тот хорошенько спрятался за горкой, по которой то и дело с диким смехом скатывались детки. Это был старичок в парусиновом костюме и панаме, с большой джинсовой сумкой небесно-голубого цвета. Встав со скамейки, он направлялся сейчас к ним, чуть переваливаясь с ноги на ногу, как маленький медвежонок. Все ближе и ближе – шажок за шажком.

– А я смотрю: ты или не ты? – воскликнул он. – Здравствуй, Андрюшенька! Здравствуй, внучок. – Последняя фраза прозвучала особенно радостно и сладко.

– Это мой троюродный дедушка, – с трудом проглотив слюну, представил старичка Крымов. – Человек уникальных профессий, кстати. Ветеран многих наук.

Он уже хотел было представить «дедушку», но тот опередил «внучка»:

– Семен Семенович Астраханский, – перехватив изящную ручку Кассандры в рыжих веснушках, представился Долгополов. – Заслуженный работник цирка, укротитель львов, в прошлом, конечно же. Теперь только кошки, только кошки!

Крымов подумал: а ведь он даже не знает, где живет этот старый чудак. И возможно, у него по дому и впрямь бродит десяток другой котов и кошек. Все ученые-преученые, как сам хозяин. А еще где-нибудь под кроватью живет крокодил или анаконда.

– Как приятно, – сказала рыжеволосая девушка. – Кассандра.

– Опасное имя, – кивнул «укротитель львов».

– Я осторожна с ним, – улыбалась девушка.

Старичок пожал руку вымышленному внуку и протянул сухонькую крепкую ручку парню.

– Артем Шубин, – представился тот.

Глядя прямо в глаза, старичок задержал, и весьма подозрительно, его руку в своей.

– О, молодой человек, – сказал он, – вас что-то мучает. Я чувствую это. Вы готовитесь к чему-то очень важному и опасному, поэтому прошу вас, будьте осторожны.

– Опасному? – переспросил тот.

– Да, поберегите себя.

– Хорошо. – Шубин мотнул головой и залпом вытянул банку колы. – Я пойду, Кася. Правда – устал. Всего доброго, Андрей. До свидания, Семен Семенович. Был рад знакомству.

Он поспешно пожал всем руки, вскочил и быстрым шагом двинулся по аллее. Девушка в джинсе, сидевшая на другой стороне детской площадки, тоже быстро поднялась и поспешила вслед за медиумом. Кассандра этого не заметила, чего нельзя сказать о Долгополове – он проводил девицу-хиппи вопросительным и очень требовательным взглядом.

– Ну а теперь расскажите о ваших гастролях, дедушка, – попросил Крымов. – Пока мы все идем наверх к вашей машине. Ведь вы же, как и прежде, за рулем неизменного «Жука». Я ничего не забыл?

– У тебя отличная память, внучок. Итак, Кассандра, насчет львов…

Пока они поднимались, Антон Антонович очень серьезно рассказал о гастролях во Францию, Аргентину и даже в Китай, который был в восторге от их выступлений, а Китай, как известно, цирком удивить трудно.

Молодые люди проводили «укротителя» до машины, Долгополов сел в своего «Жука» и был таков.

– Какой чудный у тебя троюродный дедушка, – сказала Кассандра.

– О да, – согласился Крымов. – Он – нечто.

– Забыла сказать, – вспомнила она. – Саркофаг привезут уже завтра – так решили городские власти. Пока там ничего не разграбили, а то уже видели каких-то подозрительных туристов. Сегодня туда даже двух полицейских отправили.

– Хорошее известие.

– Особенно для Налимова, – кивнула Кассандра. – Он туда завтра с ними отправится. И вернется с мумией.

– Тогда сегодня еще погуляем? – Ему так не хотелось ее отпускать. – У меня есть пара часов.

– С радостью, – кивнула девушка.

– Хоть так восполню пробел, который сам когда-то оставил.

Кассандра вопросительно посмотрела на Андрея:

– А что же вы делаете вечером? Когда все люди развлекаются после работы?

– Тружусь, милая девочка. Не каждый раз, но бывает. У меня ненормированный рабочий день. Такая вот доля сыщика.

Вечером, вернувшись домой, Андрей вышел на балкон и набрал Долгополова.

– Алло? – отозвался тот. – Внучок?

– Он самый, дедушка. Отличный цирк вы сегодня устроили в парке, Антон Антонович. Я в восхищении. Народного артиста бы вам присвоил.

– Благодарю. Вы заметили ту девчонку, что следила за вами?

– Разумеется.

– Она опасна, точно вам говорю. Я проходил мимо нее – и сразу почувствовал вибрации. Та еще особа. И этого Шубина держит на крючке.

– Уверены в этом?

– Абсолютно. Он у нее под каблуком. В сущности, я и остался, чтобы получше рассмотреть этих персонажей, а еще подержать медиума за руку.

– И как?

– Вот что я вам скажу: дело стремительно близится к развязке. Нужно быть предельно бдительным и осторожным. Некоторые персонажи могут превратиться из агнцев в диких зверей. Да-да, представьте себе. А теперь смотрите и удивляйтесь, Андрей Петрович! Пересылаю вам запись из кабинета Каверзнева, которую сделал мой человек.

– Получилось?!

– Да, – твердо сказал Долгополов. – И для меня уже смонтировали ключевые куски. На конверте, что попал бизнесмену на стол, подпись: «Из археологического общества».

Видео пришло почти тотчас же, и Андрей жадно запустил его. Скрытая камера была установлена где-то на шкафу, выше привычного ракурса, и снимала панорамно. Вот бизнесмен Каверзнев заходит в кабинет, вот он берет конверт, вскрывает его, достает снимки. Смотрит на них. На фото – древняя печать: бог времени с мечом. Не видно, но понятно. Каверзнев безразлично смотрит на снимки, вертит их в руках и бросает на стол. Ноль эмоций. Таймер показывает, что проходит два часа. В кабинет входит незнакомый молодой человек. Осматривается. Подходит к столу. Замечает снимки. И вот тут с ним происходит нечто – он отступает, будто увидел непонятное, страшное, но еще не верит своим глазам. Затем вновь приближается. Хватает снимки, оглядывается, нет ли свидетелей, вновь смотрит на фото, не отрывая глаз, потом садится в кресло. Сидит довольно долго, безучастно уставившись в пространство, пока в свой кабинет не входит Каверзнев и раздраженно не указывает молодому человеку на дверь. Что означает: пошел вон! Кажется, тот просит, чтобы ему отдали снимки. Каверзнев соглашается и вновь указывает на дверь. Молодой человек уходит с фотографиями. Все.

Крымов набрал Долгополова:

– Понравилось?

– Еще бы. Но что это было? – спросил он у всезнающего куратора. – И кто это?

– Это его пасынок, Теодор, о котором мы прежде ничего не слышали. Каверзнев ненавидит его. И, скорее всего, не оставит ему ни гроша, как мне рассказали знающие люди. Его первая жена, мать этого Теодора, погибла в автомобильной аварии. И виноват был именно Каверзнев, но он отделался переломами. Надо полагать, Теодор тоже ненавидит своего отчима. Но пока он его официальный сын, то является наследником наравне с женой.

– Значит, мы ставили не на того? – спросил Крымов. – Нашим джокером был этот Теодор?

– Именно так. Но как он шарахнулся от фотографий, а?

– Да уж. Мне понравилось. Для него они – большая ценность.

– Теперь все будет зависеть от завтрашнего дня, когда жена Каверзнева, бывшая модель Альбина Георгиевна Радневская, пожалует в музей к нашему радетелю археологии Виталию Эрнестовичу Налимову.

– Думаете, она придет завтра?

– Даже не сомневаюсь в этом. Он сам намекнул мне. Благотворительница решила осмотреть залы для экспозиции. Будьте там ближе к вечеру, время я уточню.

– Буду, – пообещал Крымов, полез в карман за пачкой и вытащил сигарету. – Непременно буду.

– Скажите, это Кассандра помогала вам проследить за призраком барона фон Шварца?

– Как вы догадались? – щелкнув зажигалкой и прикуривая, спросил детектив.

– Когда взял ее руку в свою. Она – чудо. Только не берите ее завтра с собой. А если придет, разверните и отправьте домой.

– Почему?

– Кто знает, что может случиться, Андрей Петрович! Я же вам сказал: тучи сошлись и теперь до молнии и грома – один шаг.

5

Когда в семь часов вечера он вошел в музей, его встретил Налимов. Счастливый, запыхавшийся, сияющий.

– Ох, мне сегодня не до вас, Андрей! – пропел он.

– Умру, если не увижу мумию! – грозно взмолился Крымов. – Вот прямо здесь и умру, – пообещал он.

За его спиной хлопнула дверь.

– Я тоже умру, если не увижу ее сегодня, – раздался властный голос.

Крымов обернулся – в компании хладнокровного бугая вошла элегантная красавица лет тридцати пяти в черном деловом костюме по фигуре. Темные очки она только что сняла и держала их в руке. Андрей вежливо поклонился ей. Не было сомнений – это она стояла на Кузнечной горе и сверху по-хозяйски наблюдала за ними.

– Ваше лицо кажется мне знакомым, – неожиданно сказала дама.

– Я пишу книгу о царице Арьяне, – «честно» признался детектив. – Крымов Андрей Петрович. А вы, наверное, та самая благородная дама, что решила помочь музею?

– Да, это я, – польщенно кивнула гостья. И тоже представилась: – Альбина Георгиевна Радневская. Обо мне уже слухи пошли?

– А то! – воскликнул он. – Вы наша героиня!

– Приятно слышать. Люблю откровенную беспардонную лесть.

– Вы пишите книгу, Андрей? – неподдельно удивился Налимов. – О принцессе Арьяне?

– Я историк по образованию или нет, Виталий Эрнестович? Ваш ученик или кто?

– Какой же вы скрытный, Андрей!

– Не хотел говорить раньше времени.

– Ясно, ясно! Ну тогда прошу вас, прошу за мной! – вновь пропел Налимов. – Ничего, Альбина Георгиевна, если мой ученик составит нам компанию?

– Буду очень рада. – Дама взглянула на Крымова. – Значит, вы уверены, что это именно принцесса Арьяна? – спросила она, когда они послушно двинулись за профессором. – Ее мумия?

– На все сто, – ответил детектив, затылком чувствуя на себе тяжелый взгляд охранника щедрой благотворительницы. – Столько атрибутики – все совпадает. Буквально! Мстительный муж, этот демон во плоти, я так и вижу его, отсекающего голову несчастной супруге.

– Подлой изменщице, прошу заметить, – вдруг очень серьезно добавила Радневская. – Нарушившей клятву, а еще задумавшей вместе с любовником Арканом убить своего мужа и завладеть его троном.

– Да ладно? – неподдельно удивился Крымов.

– Представьте себе. Вы не так сильно продвинулись в своих изысканиях, Андрей Петрович. Легенды частенько врут. Приезжайте в мой офис – я расскажу вам подробнее об этой истории.

– Буду счастлив, – обрадовался Андрей.

– Прошу сюда! – сказал Налимов. – Сюда, дамы и господа! Мои студенты уже все подготовили. Прошу!

Они вошли в просторную комнату, в центре которой стоял открытый саркофаг. Крышка была приставлена к стене и повернута изнанкой. Внимание самых наблюдательных притягивал рисунок – языческий бог с мечом в руке, с закрытыми глазами. Вокруг саркофага стояли четверо парней, те, что ездили за продуктами, как цепко отметил Крымов, и две девушки – брюнетка Катя и рыжеволосая Кассандра. Артема Шубина не было – он пропустил торжество. Глаза Кассандры вспыхнули, когда она увидела Крымова, но тот отрицательно покачал головой, что означало: потом!

Но ребята выдали детектива с головой, поблагодарив за вкусный обед и коньяк.

– Так вы уже побывали на раскопках, Андрей? – удивился Налимов. – Вы очень скрытный! Недаром – детектив.

– Детектив? – удивилась Радневская.

– Капитан полиции в прошлом, теперь частный сыщик, – с гордостью представил ученика Налимов. – Раскрыл много запутанных дел. Профи.

– Теперь я вспомнила, где видела вас, – кивнула она. – У того джипа, под Кузнечной горой.

– Вы отлично смотрелись на той вершине, – теперь уже по-настоящему честно признался Крымов. – Я был очарован и даже успел сфотографировать вас.

– Нет, я не хочу видеть вас в своем офисе, господин ищейка, – ледяным тоном процедила Радневская. – Предложение отменяется.

– Я разочарован и унижен, – вздохнув, развел руками Крымов. – Но смиряюсь.

– Не думаю, – выдала она, но уже с язвительной усмешкой. – Уверена, что вы клещ еще тот.

– Внимание, внимание! – потребовал Налимов. – Саркофаг так и привезли вместе с содержимым, как пушинку берегли! Спасибо нашему мэру! А теперь я вам расскажу предысторию…

История затянулась минут на пятнадцать. Кассандра подкралась к Андрею сзади и прихватила его за пальцы:

– Привет!

От внимания Радневской, время от времени наблюдавшей за «ищейкой», это не укрылось и вызвало чуть раздраженную улыбку. Несомненно, теперь она вспомнила и девчонку у машины. Когда вступление закончилось, благотворительница подошла к Налимову и что-то прошептала ему на ухо. Он удивленно поднял брови:

– Это обязательно?

– Да, – убедительно кивнула та.

– Хорошо, – немного смутился музейщик и тут же объявил: – Прошу всех проследовать в наше кафе, где ждет шампанское и легкие закуски. Отметим великое событие. Госпожа Радневская нас догонит, – сообщил он уходящим коллегам.

Налимов бодро всех выпроводил, оставив в комнате одну только благотворительницу. Бугай-охранник остался сторожить госпожу у двери. Крымов выходил из комнаты с легкой душой, ни о чем не беспокоясь.

С Радневской пересекаться он более не собирался. А с Кассандрой увидится уже скоро, ему хватило только шепнуть ей на ухо: «До встречи!» Поэтому он выпил свой бокал шампанского, сердечно поблагодарил Налимова, попрощался со всеми и был таков.

Стояла глубокая ночь, когда к его дому энергично подъехал горбатый черный «Жук». Крымов сидел на скамейке и курил, дожидаясь всемогущего куратора. Фонари мутно освещали садик и площадку перед подъездом.

Детектив поднялся навстречу вынырнувшему из машины бодрому старичку:

– Ну что, и в этот раз получилось?

– Я сам пока еще не знаю – мне только передали эту запись. Мой человек еле нашел место, где смог закрепить камеру. Но он специалист по таким делам.

– Охотно верю. Ко мне или здесь посмотрим?

– Да ладно – к вам! Я же не дотерплю! – возмутился куратор. – Здесь, конечно!

Они уселись на скамейку и тесно прижались друг к другу плечами. Антон Антонович включил запись на телефоне. Вот Радневская осталась одна в комнате с мумией, вот подошла к саркофагу. Она долго смотрела на высохший скелет, а затем резко качнула в сторону мумии головой.

– Да она же плюнула на нее! – прошипел Крымов. – На Арьяну!

– Верно, – согласился Долгополов.

– То-то называла ее предательницей и клятвопреступницей! Но кто она?

– Смотрим дальше – потом я скажу, предположительно, кто.

Постояв еще полминуты у каменного гроба, Радневская отошла и направилась к крышке саркофага.

– Долбанет – не долбанет? – зачарованно прошептал Антон Антонович. – Она для этого здесь. Только для этого! Чтобы коснуться рукой заветного лика – бога времени!

Несомненно, задаваясь тем же вопросом, ударит ее или нет, Радневская осторожно протянула руку и коснулась печати – и тотчас ее словно прошибло током. Она отступила на несколько шагов, едва не растянувшись на полу, но удержалась на ногах.

– Долбануло, – констатировал детектив. – Крепкая бабенка. Кто же она в этой истории?

– Терпение, господин сыщик! Это еще не все!

– Вы же не смотрели?

– Чувствую!

Крымов не поверил своим глазам – Радневская вновь приблизилась к крышке саркофага и на этот раз куда основательнее приложила руку к рисунку.

– Да она что, спятила? – возмутился Андрей. – Самоубийца.

– Ей необходимо озарение – нужно понять, кто ее враг!

Радневскую буквально трясло, но она не отступала. А потом повалилась навзничь – на спину. В комнату влетел охранник, вытащил из кармана пузырек и поднес к ее носу.

– Нашатырь! – воскликнул Долгополов. – Она знала, что такое может случиться!

Радневская быстро пришла в себя. Охранник помог ей подняться, вытащил из другого кармана щеточку и смахнул с ее костюма пыль. Радневская отдышалась, похлопала его по мощной груди, что означало: все нормально, я в порядке. Еще раз выдохнула, собралась, и они пошли на фуршет.

– Неплохо, – резюмировал Крымов. – Крутая баба.

– Она всегда была такой.

– Что значит – всегда?

– Вы аналитик и оперативник, я – книжник и аналитик. Так?

– Так, – согласился детектив.

– Эта история обрушилась на меня как снег на голову, – признался Антон Антонович. – Я не сразу зафиксировал и все понял. – Он для убедительности ткнул крючковатым пальцем в свой лоб. – Только читая книгу, мы можем заглянуть в конец и понять, кто есть кто. В жизни все иначе – ты должен пройти этот путь сам. Я не сразу наткнулся на свидетельства того, что рядом с Арьяной, путешествующей по временам, всегда была другая женщина, вот она, – ткнул в экран пальцем Долгополов. – Ее старшая сестра или мать, мачеха или тетка. И всякий раз – завистница! Она хотела занять ее место! Понимаете?

– Отчасти…

– Это она сообщила Мардуку, что его жена изменяет ему, а потом, когда он убил Арьяну, заняла ее место.

– Ну да? На троне?

– Представьте себе. И на троне, и в постели.

– Такую только молния остановит.

– Вот именно! Помните ту девчонку, что следила за вами в парке?

– Разумеется. Девочка-хиппи. Нервная немного.

– Это и была она – Арьяна.

– Что?!

– Елизавета. Так ее зовут. Напуганная, нерешительная, которой отовсюду грозит смерть, в то же время готовая к любым необдуманным поступкам.

– Ясно. Вот теперь – ясно.

– А сейчас мы оба будем оперативниками, – многозначительно добавил Антон Антонович.

– Что это значит?

– Нам нужно успеть спасти Арьяну! – Он вытащил из кармана связку ключей, нашел один, потом другой. – Это – ключи от их особняка, – доверительно сказал Долгополов.

– От чьего?

– А вы догадайтесь!

– От дома Каверзневых?

– Да! Он на окраине, у Волги, в поселке богатых, дерзких и знаменитых. Поехали!

– На вашему «Жуке»?

– Когда надо, он летит по воздуху, Андрей Петрович! Меньше разговоров – больше дела.

Они остановились в частном поселке на окраине города, где каждый особняк окружал забор величиной в крепостную стену.

– А как же сигнализация?

– Ее отключили.

– Все тот же умелец?

– Да.

– А собаки есть?

– Были.

– Вы их убили? Умелец передушил их своими руками?

– Мы что, звери? Усыпили.

– Ясно.

Дверь в сад открылась первым ключом. Они крались к трехэтажному особняку двумя тенями – огромной и крепкой, ковыляющей и смешной. Но очень слаженно, на зависть любым оперативникам спецназа. У парадного тенью лежало грузное тело.

– Кто это? – отшатнулся Антон Антонович.

Андрей вытащил из наплечной кобуры пистолет и только потом присмотрелся.

– Кажется, охранник Радневской. Судя по бульдожьей физиономии.

– Вперед! – обошел труп смелый и собранный Долгополов.

Вторым ключом он отпер следующую дверь, и они вошли в полуосвещенный холл с высоченным потолком и люстрой в темном поднебесье.

– Думаю, нам наверх, – сообщил Долгополов.

Они поднялись на второй этаж и тут уже услышали признаки жизни. Те доносились из приоткрытой двери. Это были сдавленные, едва слышные стоны. Они вошли в полутемную залу. На полу лежали два тела – женщины и мужчины. Она – лицом вниз. Кажется, оба человека были застрелены.

– Лиза?! – вопросил Долгополов. – Елизавета? Это она?

– Нет, это не она, – из глубины залы прошептал человек. Он сидел в кресле и держался одной рукой за живот. – Кто вы?

– Полиция, – держа его на мушке, сказал Крымов. – А вы кто?

– Догадайтесь. Где вы сейчас? В планетарии? – Тот закашлялся. – Умники…

Крымов и Долгополов присмотрелись – в кресле сидел Юрий Николаевич Каверзнев. Кажется, он истекал кровью. Его левая рука была примотана скотчем к креслу. Детектив немедленно освободил его.

– Мы вызовем «Скорую», – пообещал Крымов.

– Это Альбина Радневская, – перевернул труп Долгополов. – А кто с ней?

– Мой ненавистный пасынок, – глухо проговорил Каверзнев. – Благодарю. Дайте мне виски из буфета и налейте, прошу вас, у меня нет сил.

Крымов подал бокал.

– Да, это Теодор, – кивнул Долгополов.

Каверзнев сделал глоток, засмеялся и вновь густо закашлялся. Кровь тонкой струйкой потекла у него изо рта. Но он сделал еще глоток – назло всему.

– Боже, он с ума сходил по этой молодой стерве, чего только не предлагал ей. А она пристрелила его, как собаку. И еще сказала: история изменилась, в этот раз я прикончила тебя. И даже назвала его как-то…

– Как? – спросил Долгополов.

– Барсук, Мардан…

– Мардук?

– Именно так. А вы откуда знаете?

Крымов уже вызывал «Скорую» и полицию.

– Тайна следствия, – ответил бодрый старичок.

– И Альбину назвала как-то, когда держала ее на мушке. – Он сделал еще глоток виски. – Но я не запомнил… А потом застрелила и ее. Глазом не моргнула. Стерва. Когда я хотел перехватить оружие, этот паренек саданул меня ножом в живот. И прикрутил к этому креслу.

– Где они сейчас?

– Собирались уехать на катере. Он там, внизу, на стоянке. Его надо было еще подготовить. Лодка «Магдалина», не перепутаете. Самая крутая. Серебристая. Идите, мне вы уже ничем не поможете…

Рассвет медленно стелился по пляжу. Спокойно шелестела у прибрежного песка Волга. Они наступали в утренний серый песок, тяжелый и сырой. Вдали открывалась стоянка катеров.

– Как невероятно на этот раз переплелись их судьбы, – торопливо шагая, то и дело увязая в песке, заметил Долгополов. – Вот оно, притяжение душ друг к другу! Радневская выходит замуж за бизнесмена Каверзнева, а его ненавистный пасынок оказывается тем, кто две с половиной тысячи лет был влюблен в ее сестру. В полную страстей Арьяну! При этом старшая сестра люто ненавидит младшую и всякий раз, в новой жизни, пытается уничтожить ее. Невероятно! Но это так, Андрей Петрович!

– Да, это так. Но что мы скажем, если застанем их?

– Миндальничать точно не будем.

Стоянка богатых катеров приближалась.

– Просто пальнем, как вы любите?

– Можно и так.

– Но у них тоже оружие, не забыли? А у вас что с собой, опять перочинный нож? Или вы расхрабрились и прихватили газовый баллончик?

– Баллончик! – возмутился Антон Антонович. – Нож, конечно! – Ему приходилось вкладывать в ходьбу всю прыть, чтобы на коротких ножках поспевать за Крымовым. – Как я, по-вашему, должен есть яблоки, с кожурой?

– Так полезнее.

Они уже шли вдоль катеров у небольших причалов.

– Вон она, – кивнул Крымов. – Серебристая!

Они взошли на крепкие мосточки индивидуального причала и двинулись к роскошному катеру, на котором красовалась надпись: «Магдалина». Катер был уже заведен. На корме стояла молодая русоволосая женщина спиной к мосткам. Из-за включенного мотора она не расслышала шагов. Последние метры Крымов и Долгополов шли на цыпочках.

– Артем, можем отчаливать?

– Да, милая! – отозвался знакомый мужской голос из трюма.

Она услышала гостей и обернулась, от неожиданности сделав шаг назад. Пронзительные светлые глаза уставились на Крымова.

– Вы? – Это прозвучало не столько удивленно, сколько утверждающе. Будто она ждала его появления.

В этот момент над палубой показалась голова Артема:

– Мы готовы. Что делать с ней?

– Назад! – приказала любовнику Елизавета, и голова Шубина скрылась. – Они здесь, как я и говорила! Выведи ее! Покажи эту рыжую тварь!

– Пошли, – услышали Крымов и Долгополов приказной тон археолога. – Давай, давай… Болтать надо было меньше.

Елизавета улыбнулась:

– Опустите оружие, господин сыщик. Так будет лучше.

Андрей выполнил требование.

– Теперь можно, – бросила она. – Давай ее.

Над палубой показались голова и плечи Кассандры – ее явно толкали наружу. Глаза у нее были несчастные, лицо зареванное. Артем Шубин вывел ее на палубу и встал за спиной. Руки девушки были связаны. Рот через затылок перехватили тряпкой. Она могла только мычать и давиться рыданиями. А вот Елизавета, напротив, вытащила из кармана ветровки пистолет и направила его на Крымова и Долгополова. Оба оцепенели.

– Я умею с ним обращаться, – сказала Елизавета.

– Только что видел, – кивнул Крымов.

– Это хорошо.

С новой усмешкой она перевела и приставила ствол к голове Кассандры.

– Арьяна, мать твою, – прошипел Долгополов. – Ты что творишь? Ладно мы, но она тут при чем?

– Я отпущу ее, если вы, Крымов, дадите слово, что не станете преследовать меня.

– А зачем мне это – вас преследовать?

– Слово! Я хочу услышать ваше слово! – Вот когда выплеснулась вся ее неистовость, которую она, несомненно, пронесла через тысячелетия, и не важно, в каком облике приходила на землю каждый раз. – Ну же! Думаешь, я шучу?!

Артем, глядя на двух мужчин, тоже с усмешкой покачал головой, что означало: она не шутит, делайте, как сказала.

– Я даю слово, – кивнул Андрей.

– Точно? – усмехнулась Елизавета.

– Да, да!

– Хорошо. Выбросьте пистолет в воду – и как можно дальше.

Крымов размахнулся и забросил оружие очень далеко – только водолазам и доставать.

– А теперь снимите трос с кнехта, – приказала она.

Крымов размотал трос и остался стоять с ним в руке.

– Бросайте его мне.

Андрей бросил трос, и Елизавета ловко поймала его.

– Отлично. Артем, теперь отдай мне ее, а сам за руль. И газу, готовься дать газу! Мы уезжаем.

– Но она… – Молодой человек с сомнением кивнул на Кассандру.

Елизавета прихватила девушку за волосы и поставила перед собой.

– Говорю, за руль!

– Хорошо, – послушался.

Елизавета смотрела на Крымова:

– Я так любила своего Аркана, что в одной из жизней, когда проклятый Мардук решил исполнить мое последнее желание, я попросила разрешения собственноручно убить возлюбленного. Чтобы Мардук не мучил его днями и ночами, не резал на куски живьем. И я заколола своего Аркана – пронзила ему сердце. А потом подставила голову под меч проклятого мужа. Теперь вы понимаете, на что я способна?

Мотор взревел, корабль сильно качнулся.

– Теперь понимаем, – кивнул Долгополов. – И все-таки ты ненормальная.

– Какая есть.

– Ты обещала отпустить ее, – сказал Крымов.

– Я помню, что обещала. Но сделаю так, как считаю нужным. Артем, давай газу! Вперед!

У Кассандры по лицу текли слезы.

– Черт, что она делает? Прыгай! – приказал Андрей Кассандре.

– Стоять!

– Прыгай! – заорал Крымов.

Но Елизавета крепко держала Кассандру перед собой.

– Не ищите нас, не наживайте себе врагов на тысячелетия! – крикнула русоволосая бестия. – Иначе я найду вас – из-под земли достану!

Это были ее последние слова – катер сорвался с места и полетел от причала. Крымов шагнул вперед, но что толку? Он только увидел, как метров через пятьдесят Елизавета толкнула Кассандру – та перевалилась через борт и упала в воду.

Крымов скинул кроссовки и бросился с мостков. Он стремительно плыл в ту сторону, где билась в воде девушка с завязанными руками и уже готова была пойти на дно.

– Вот же тварь! Вот же тварь! – подпрыгивая, приговаривал Антон Антонович Долгополов. – Прав был Каверзнев – стерва!

Андрей выплыл с Кассандрой на берег. Девушка успела наглотаться воды, хоть и бойко работала ногами, пока он плыл к ней. Крымов вытащил ее на песок, распутал руки. Кассандра долго кашляла и приходила в себя.

– Как ты попала к ним, милая? – наконец не удержался и спросил Крымов.

– Артем еще вчера пригласил меня. Сказал, видел такое в очередном сне, о чем может рассказать только мне. Потом опоил меня чем-то, и я очнулась в трюме этого катера. А эта его коза сказала: «От Крымова жди беды. Как пить дать нам понадобится заложница». Вот когда я со страху чуть не умерла. И наревелась за ночь.

Кассандра ткнулась лицом в плечо Андрею:

– Что за люди, не понимаю…

– О-о, – Андрей перехватил взгляд Долгополова, сидевшего рядышком на песке, – это такие люди, что пытаться понять их – себе дороже.

– Откуда ты знаешь? – заморгала Кассандра заплаканными синими глазами.

Первый раз она сказала ему «ты».

– Знаю, и все тут. – Он вновь прижал ее к себе.

– Ничего, мы вас сегодня полечим, – пообещал Антон Антонович. – Коньяком отпаивать будем. Балычок купим. Я котлетки пожарю. По-домашнему все будет. Душевненько.

– У дедушки большая практика по части душевного лечения, – заверил подругу Крымов. – На львах тренировался. Те особенно котлеты его любили. Телячьи. Сейчас сядем в «Жука» и поедем ко мне. Да, милая?

Кассандра положила еще слабые руки ему на плечи.

– Спасибо, Андрей, что спас меня. – Она потянулась и поцеловала его в губы. – Большое спасибо.

Кряхтя, Долгополов поднялся с песка, отряхнулся, обернулся на молодых людей:

– Ну, вы пока объяснитесь, а я поброжу вдоль берега. Кстати, Андрей Петрович, я бы и вашу Кассандру взял к себе на службу, – ковыляя прочь и даже не оглядываясь, сообщил Долгополов. – Без испытательного срока!

– Ни в коем случае! – через плечо крикнул Андрей.

– С премиальными!

– Нет и еще раз нет!

– Пусть подумает! Кассандра Лопухина рождена для этой святой миссии! Она – медиум!

– О чем он? – спросила девушка.

– Так, старческий бред, – сморщился Крымов и привлек ее к себе. – Хочешь еще разок? Я о поцелуе?

Рыжеволосая девушка, намокшая и еще зареванная, счастливо улыбнулась ему:

– А то бы я не догадалась, о чем ты. Хочу, конечно…

Системный подход

Татьяна Устинова

Моя подруга Бэлла Александровна – домашнее имя Белик – темпераментная грузинская красавица, все время о ком-нибудь переживает. Мираб, муж, над ней смеется, но она все равно переживает. Всерьез, от души, широко распахивая и без того огромные темные глазищи.

Вот, к примеру, несколько лет подряд переживала из-за нашего общего друга Димы.

Дима развелся с женой. К счастью, жена оказалась не «подлой и мерзкой», а вполне себе приличной женщиной. Диму отпустила на свободу легко, несмотря на то что человек он небедный и успешный и эксплуатировать его небедность и успешность можно было еще много лет. Но ей надоело его занудство – а он и правда занудный! К тому же домосед и вообще некоторым образом «медведь, бурбон, монстр». Ему в воскресенье подавай с утра футбол, на обед гуся, а в баню веник и жбан пива! На тусовки не ходит, из знаменитостей никого не знает, театральные премьеры не посещает.

Вот супруга, веселая и общительная, в конце концов от всего этого устала и отпустила Диму на свободу.

Дима на свободе очутился, с одной стороны, довольно рано – лет в сорок, а с другой стороны – уже поздно: все же за плечами остались пятнадцать лет брака, не слишком удачный сын в не слишком удачном переходном возрасте, а впереди уже вполне определенно маячил «кризис среднего возраста».

Дима, как истинный выпускник московского технического института, подумал, подумал и решил применить к своей новой жизни «системный подход». Не зря нас учили именно системному подходу!.. Дима решил, что начнет сначала, но не как большинство разведенных мужиков, которые начинают непременно с запоя, продолжающегося иногда годами, а заканчивают эту «новую» жизнь старой, то есть очухиваются, будучи мужем следующей жены и отцом следующего сына, который тоже обещает быть не очень удачным.

Врешь, не возьмешь, сказал себе Дима. У меня все будет по-другому.

Пить не стану. Убиваться не стану. Чувствовать себя лузером не хочу.

Во все тяжкие не кинусь, по рукам не пойду, загорелых силиконовых барышень оставлю загорелым метросексуальным юношам, сожрать себя вместе с бизнесом, счетом в банке и машинкой «Мерседес» не дам никому.

Буду осторожен, сдержан и наконец-то стану жить как хочу. Правда, до конца еще не понятно, как именно хочу…

– У тебя все будет как у всех, – сказала ему Катька, наша общая подруга, когда мы все уже изрядно подпили.

Время от времени мы устраиваемся именно таким образом – сдаем детей родителям, собаку отвозим на дачу, чтобы никто, боже сохрани, не стал свидетелем наших свинств, приглашаем «старых друзей», все еще довольно молодых, а дальше как пойдет. Иногда все вполне прекрасно уходят на своих ногах или уезжают на такси, но чаще остаются спать на диванах в причудливых позах.

У Катьки развод как раз вышел абсолютно неприличный, «бывший» забрал все что смог, а чего не смог забрать, то перепортил – обои со стен ободрал, вырвал встроенный шкаф, а унитаз разбил. Я не шучу. Бывший Катькин муж, выезжая из их общей квартиры, разбил унитаз!..

Я очень четко представляю себе, как этот человек оглядывает свое жилье, в котором прожил много лет. Где ел, спал, занимался любовью. Болел, страдал. На похороны матери поехал именно отсюда. Орал: «Давай, давай!» во время футбольных матчей. Пил кофе и водку. Галстук по утрам завязывал перед зеркалом.

И вот он оглядывает это свое жилье, которое только что разорил – зеркало и то вывез! – вытаскивает с антресолей молоток, видимо как-то там завалявшийся, и начинает крушить унитаз. Да?..

На работе Катька все время плакала, в конце концов ее выгнали, и мой муж Женя долго пристраивал ее на другую работу. Пристроил. Там она тоже все время плакала, но мой муж контролировал ситуацию и уволить ее не дал. Еще она полюбила караоке – как-то ни с того ни с сего! – и справиться с ее трогательным пением нет никакой возможности. Микрофон отобрать нельзя, она не отдает, слушать невыносимо.

Диминому «системному подходу» Катька не поверила. И, как вскоре выяснилось, правильно сделала.

Дима начал с того, что отправился в Таиланд, чтоб «оторваться» немного и «сменить обстановку». «Отрывался» он довольно долго, дольше, чем предполагал, вернулся загорелый, очень метросексуальный и загадочный.

К нам ходить перестал.

– Тань, в субботу ну никак!.. У меня… в общем, у меня тут такое!..

– Ну какое, какое?..

Короткое молчание. Короткий смешок. Загадочный.

– Ты все равно не поймешь. Я и сам не понимал ничего до недавнего времени.

– А теперь, выходит, понял?..

Но задеть его у меня не получалось.

– Дурачок, – говорила Катька, с тоской поглядывая на наш телевизор, у которого есть функция караоке, но мы из принципиальных соображений ее не подключаем. – Он думал, что сейчас у него, такого единственного, все начнется сначала, а у него все началось, как у всех, с конца!..

Потом он нам представил своего фитнес-тренера. Фитнес-тренера звали Света, Дима звал ее «малыш».

Мы с Катькой немного приуныли: на фоне фитнес-тренера стало как-то особенно отчетливо видно, что мы с ней – старые клячи. Ни упругих энергичных грудей, ни персикового загара, ни смоляных волос, как из рекламы шампуня, ни совершенных бедер. Я даже подумывала поехать с Катькой в караоке и там попеть, но Женя подверг нас обструкции, а Бэлла Александровна – домашнее имя Белик – запретила, заявив с сильным грузинским акцентом, что мы сошли с ума окончательно, она все расскажет своей маме и мама специально прилетит из Кутаиси, чтобы вправить нам мозги. Мы перепугались и петь не пошли.

Фитнес-тренер Света отравляла нам жизнь своим совершенством примерно с полгода, а потом на ее место заступила фотограф Оксана, и стало еще хуже.

Дима отрастил волосы, поменял консервативный черный «Мерседес» на стремительную, легкую, белую «БМВ», полюбил серфинг и стал носить бандану.

Катька съездила в отпуск в Турцию, всесоюзную кузницу, житницу и здравницу, и вернулась расстроенная. Белый льняной сарафан, едва прикрывающий попу, на который она очень рассчитывала, не помог. Никто не обращал на нее никакого внимания, и она целыми днями на пляже читала романы, а по вечерам пела в турецком караоке песни Стаса Михайлова.

Осень пришла и почти ушла, холодная, темная, по-московски безысходная, и вдруг однажды в субботу явился Дима – без фотографа, фитнес-тренера и банданы.

– Где-то я просчитался, – сообщил он нам вполне серьезно. – Ничего не получается.

– Чего у тебя не получается? – спросил Женя, тоже вполне серьезно.

Оказалось, что не получается… жизнь. Ни много ни мало. Получается как будто спорт – быстрее, выше, сильнее. Девушки все краше, машины все дороже, волосы все длиннее, загар все более мужественный.

А жизни никакой нету.

Мы все вместе погоревали, и тут Катьку отправили в командировку в Пензу, и Дима поехал туда же!.. Губернатор Василий Кузьмич проводил там форум, экономический, туристический и культурный, как-то так. Катька представляла экономическую сферу, так сказать, изнутри, как аудитор, а Дима снаружи, как предприниматель.

В гостинице они встретились и так обрадовались друг другу, как будто он уходил на войну, а она годами его ждала и дождалась!..

Экономический форум в Пензе оказался самым интересным мероприятием за последние несколько лет, ресторан «Засека» самым вкусным местом на свете, а набережная реки Суры – самым романтическим.

Неожиданно оказалось также, что просто разговаривать, просто шататься по Пензе, просто смотреть на деревья и кособокие купеческие домики и есть счастье. Караоке, бандана и «кризис среднего возраста» неожиданно отправились к чертовой матери.

В антикварной лавке он купил ей стакан с подстаканником за девятьсот рублей. Она о таком мечтала с детства, с тех самых пор, как ездила с родителями на юг в поезде, пахнущем углем, солеными огурцами, жареной курицей и перезревшими грушами «дюшес».

В Москву он привез ее на стремительной белой «БМВ».

Бэлла Александровна – домашнее имя Белик – очень переживает и сердится. Катька к ней не идет, хотя давно пора бы: Катьке давно уже не тридцать восемь, а у нее уже пятый месяц… беременности. А наша Белик – врач-гинеколог.

Когда у меня спрашивают, где я беру сюжеты для своих романов, мне все время приходится врать, что придумываю. Потому что никто не поверит, что «так бывает».

Но мы с Димой и Катькой точно знаем, что только так и бывает.

Скоро свадьба, а в январе ждем прибавления. Придумываем, что подарить. Бэлла Александровна переживает и грозится вызвать из Кутаиси маму.

Вигвам со всеми удобствами

Елена Логунова

– Да я это, я! – Объект моего пристального внимания снял щегольскую шляпу, поля которой затеняли его лицо, и досадливо шлепнул ею по крышке большой плетеной корзины.

Шляпа с корзиной не сочеталась. Объект с окружением – тоже.

Меньше всего я ожидала встретить в пригородной электричке, доставляющей в леса Карелии десант грибников, эстета и сибарита Всеволода Полонского.

Хотя как раз с десантом грибников его корзина сочеталась прекрасно.

«Судя по ее внушительным гарабитам, Сева намерен возглавить отряд добытчиков и поставить личный рекорд по сбору даров природы, – предположил мой внутренний голос. – Хотя сделать это в кожаных итальянских туфлях ручной работы будет сложно: после вчерашнего дождя в лесу наверняка сыро».

Когнитивный диссонанс сподвиг меня спросить:

– Надо же, Сева! И ты по грибы?!

– Что значит «и ты»? – Полонский ответно оглядел меня, явно по достоинству оценил мой белый джинсовый костюм, модную сумочку и тоже ощутил разрыв шаблона. – Что ты здесь делаешь, Кузнецова?

Я плюхнулась на лавку напротив него и честно призналась:

– Последние десять минут присматриваюсь, ты ли это.

– Фланирую туда-сюда, как близорукий шпион, – кивнул Полонский. – Я понимаю твое удивление, сам не ожидал увидеть тебя в таком месте и в подобной компании. – Он окинул слегка презрительным взглядом вагон, полный граждан в немаркой одежде и резиновой обуви. – Сколько мы не виделись? Лет десять?

– Тринадцать, – быстро подсчитала я. – С тех пор как с тебя сняли обвинение в убийстве и вы с мамой уехали, порвав все связи…

– Тише! – Сева шикнул и снова оглядел пассажиров, теперь уже с беспокойством. – Мы порвали не все связи, только некоторые.

– С теми, кто знал, что тебя дважды арестовывали и чуть не посадили, – понятливо кивнула я. – То есть со мной, Алкой, Зямой, Денисом, ребятами из агентства…

– Кстати, как вы все поживаете? – Сева перебил меня, пытаясь вернуть разговор в русло светской беседы.

Я не стала этому противиться. Ясно же: не хочется человеку вспоминать, как он чуть не угодил за решетку.

– Зяма с Алкой поженились и растят сына. Денис уже майор. Агентство все еще работает и преуспевает, Бронич даже регулярно повышает нам зарплату. Меня особо ценит, вот, даже дал внеочередной отпуск, – похвасталась я.

Когда-то мы с Полонским вместе работали в рекламном агентстве МБС и были коллегами-конкурентами.

– Ты ценный выскооплачиваемый специалист, я очень рад за тебя. Но почему тогда едешь в отпуск электричкой по маршруту Петербург – лесная глушь? – Сева чутко уловил несоответствие.

Я не смогла подавить раздражение:

– А ты разве не знаешь, что такое наша полиция?

Сева покривился. О своем знакомстве с нашей полицией он хотел бы забыть.

– Майора Кулебякина сначала отпустили в отпуск, а потом вдруг отозвали из него. А мы уже все спланировали и организовали. – Я саркастически процитировала рекламу: – «Незабываемый отдых в уютном доме на берегу озера в сосновом лесу позволит вам отдохнуть душой и телом»! Хорошо хоть шеф сумел договориться о замене недели на двоих декадой на одного гостя.

– Так это ваше агентство делало рекламу глэмпингу «Озерный берег»? – Сева заерзал. – Ну, мама…

– Да, кстати, а как поживает Нонна Игоревна? – Я сообразила, что нарушила правила светской беседы, не поинтересовавшись делами и здоровьем самого близкого Севе человека – его матушки.

– Прекрасно, – ответил Полонский, почему-то при этом вздохнув. – Завела себе бизнес – глэмпинг в сосновом лесу.

– «Озерный берег»?! – Я ахнула. – Ага, так вот почему ты сказал, что вы не все связи порвали. Твоя мама поддерживает отношения с нашим шефом! И значит, ты тоже едешь в этот глэмпинг?

Я почувствовала, что мое настроение улучшается.

Перспектива провести целых десять дней в лесной глуши без единой родной души меня не грела, а с Полонским, можно надеяться, будет не скучно. Сева товарищ до крайности креативный.

– Мы едем, – поправил меня креативный товарищ и приподнял крышку своей корзины. – Поздоровайся!

– Пр-ривет! Хэлло! Салют! – донеслось из плетенки.

– Да ла-адно?! – Я не поверила своим ушам. – Не может быть! Это Кортес?! Жив, курилка?

– Чему ты удивляешься? Большой ожереловый попугай Крамера живет в среднем пятнадцать-двадцать лет, а при правильном уходе – до тридцати, – просветил меня Сева, ласково щелкнув по высунувшемуся из корзины массивному клюву.

Я не усомнилась, что Полонский создал своему ожереловому попугаю лучшие условия проживания. В конце концов, именно благодаря Кортесу была распутана та детективная история с убийствами, в которых обвиняли Севу[1].

– Фоти! Фифти! – Кортес не позволил хозяину остановить счет на тридцати и продолжил повышать ставки.

– Пятьдесят лет? Так ты нас всех переживешь, – возразил попугаю Сева, впрочем, не выразив протеста. Чувствовалось, что его с питомцем связывают самые теплые отношения.

– Ты до сих пор не женился? – догадалась я.

– Нам с Кортесом и так хорошо, – отговорился тот.

– Зер-р гут! Мар-равилосо! Фельчан хао! – подтвердила птица, для убедительности повторив сказанное на разных языках.

Когда мы виделись в последний раз, попугай-полиглот выдавал фразы на пяти языках, но исключительно европейских.

– Он же вроде не знал китайского? – удивилась я.

– Учит, – лаконично ответил Сева и аккуратно закрыл корзину. – Готовимся на выход, следующая станция наша, надо успеть высадиться всего за одну минуту.

До глэмпинга мы добрались легко и быстро. Лаковые туфли щеголя Севы почти не запылились: оказалось, к озеру ведет проезжая дорога. Не асфальтированная, но щедро посыпанная чистым песочком, почти прямая и имеющая лишь пару ответвлений – даже с диагнозом «застарелый топографический кретинизм» заблудиться трудновато.

– Там детский лагерь. – Полонский мотнул головой, как спасающаяся от овода лошадь. – Летом мелких короедов автобусами завозят. В это время я тут стараюсь не появляться.

Я не без зависти посмотрела на деревянные домики за щелястым забором. Везет же каким-то мелким короедам! В их распоряжении обширный лес и настоящее озеро! Мы с братом Зямой в детстве вынуждены были довольствоваться родительской дачей в пригороде – слишком близко к цивилизации.

«Хотя вы и там умудрялись так азартно играть в индейцев на тропе войны, что обитатели местных курятников массово лысели», – с удовольствием припомнил мой внутренний голос.

В связи с упоминанием пернатых логично было поговорить о Кортесе.

– Не боишься, что твой попугай улетит в лес и станет там добычей диких зверей? – спросила я.

– Да какие тут дикие звери? – искренне удивился Сева.

– Вайлд энималс! Вери вайлд энималс! – заблажил по-английски пернатый полиглот в корзине.

– Какие именно? – заспорил с ним Сева. – Медведи? Лоси? Волки?

– Бирс, мус, вулфс! – одобрил все предложенные кандидатуры попугай-англоман. Немного подумал и добавил от себя: – Энд хиенас.

– Вот гиены тут вряд ли водятся, – не согласилась я.

В ответ из корзины понеслись пугающие звуки натурального гиеньего хохота.

– Это просто сарказм? Или он действительно встречался с гиеной? – спросила я Севу.

– Ах, с кем мы только не встречались, – вздохнул тот.

Но я не успела расспросить его о жизни в мире экзотических животных – мы как раз пришли.

– Инночка, милая! – с высокого крыльца большого дома легко спорхнула Нонна Игоревна Полонская. – А ты все хорошеешь! Я так рада! Как твои маменька, папенька? Я покупаю все новинки милой Баси!

– Я ей скажу, она будет польщена, – улыбнулась я.

«Милая Бася», она же Варвара Кузнецова, – известный автор хорроров и триллеров. Я тоже отношусь к числу ее произведений, но не ужасных, а прекрасных (хочется думать). Знаменитая писательница – наша с Зямой родная мама.

– А бабушка твоя? А милый Зямочка? – Нонна Игоревна стрекотала и порхала стрекозой, явно не нуждаясь в моих ответных репликах. – А Денис, такой хороший мальчик, хоть и из органов. – Она стрельнула глазами в Севу, при упоминании органов привычно сделавшего кислое лицо, и поспешила сменить тему: – В дом, скорее в дом! Прогноз нам обещает дождь, и вот увидите, он польет внезапно, без всякого предупреждения! У нас на озере погода меняется моментально.

– Инстантанементе! – авторитетно подтвердил попугай из корзины. Кажется, по-испански.

– Кортичек, птичка моя! – обрадовалась Нонна Игоревна. – Приехал подышать свежим воздухом, поклевать червячков, расправить крылышки…

«Я смотрю, у попугая тут богатая развлекательная программа», – с легкой завистью пробормотал мой внутренний голос.

– А где мое бунгало? – Я огляделась. – Или как это правильно называется – вигвам?

– Ах, деточка! – Нонна Игоревна всплеснула руками. – Вне зависимости от названия было бы совершенно неправильно поселить тебя одну в дремучем лесу! Нет-нет, прости, но я все переиграла: ты будешь жить с нами здесь, в большом хозяйском доме!

Я вопросительно глянула на Полонского. Он пожал плечами:

– Так и вправду будет лучше. А то вдруг бирсы с вулфсами придут, а тебя некому защитить.

– Меня?! Это бирсам с вулфсами может потребоваться защита – я ведь имею большой опыт изготовления индейских нарядов из перьев и шкур!

– О, я тоже в детстве играл в индейцев! – оживился Сева. – Помнишь, мам? – Он оглянулся на Нонну Игоревну, но та уже скрылась в доме. – Папа очень не одобрял, а мама, бывало, составляла мне компанию.

Я кивнула. Севин папа, профессор Полонский, был доктором математических наук и наверняка хотел видеть сына за более интеллектуальными занятиями, чем пляски с томагавком, не говоря уже о курении трубки мира. А Севина мама хоть и подвизалась в науке, но в какой-то гуманитарной. Кажется, в этнографии. И вроде как раз мифологию Южной и Центральной Америки изучала.

«Понятно, почему ей нравились игры в индейцев, – резюмировал мой внутренний голос. – Может, потому она и глэмпинг с вигвамами себе завела».

– А скажи мне, Сева, только честно. – Я развернулась к своему спутнику, крепко взялась за пуговку его твидового пиджака и заглянула в красивые голубые глаза. – Твоя матушка не планирует ли тебя женить?

– Спит и видит, – подтвердил Полонский и аккуратно расцепил мои пальчики, высвобождая пуговку. – Но не на тебе, не волнуйся.

– Почему это не на мне? – вырвалось помимо воли.

Было время, Всеволод Полонский активно за мной ухаживал, но проиграл в брачном поединке лейтенанту Кулебякину. Теперь уже майору…

– Во-первых, мама знает, что ты живешь в гражданском браке со своим ментом, – чуточку брюзгливо ответил Полонский. Как видно, давнее поражение все-таки его тяготило. – А во-вторых, она очень хочет, чтобы я забыл о той криминальной истории, о которой ты, если будешь постоянно у меня перед глазами, станешь напоминать.

– В таком случае странно, что она позвала тебя сюда, когда здесь я, живое напоминание…

– Она не звала. – Сева подставил мне локоть, предлагая за него уцепиться, и мы продолжили чинную прогулку по дорожке между разбросанными там и сям бунгало. – Я сам приехал. Захотелось маму проведать, подышать свежим воздухом…

Он показательно глубоко вздохнул и закашлялся.

– Расправить крылышки, поклевать червячков, – кивнула я. – Кстати, а как тут насчет рыбалки?

– Рыбалка? – Сева бросил взгляд на озеро, к которому мы почти пришли – осталось только обогнуть стоящий почти на берегу домик. И неожиданно резко развернулся, потащил меня в другую сторону.

– Стой! А озеро?! – Мы вообще-то шли посмотреть как раз на этот водоем.

– Будет тебе озеро, – пообещал мой провожатый.

И не обманул, вывел меня на берег в другом месте.

Я оценила красоту открывшейся пасторальной картины: зеркальная гладь воды, чистый светлый песочек, на нем – перевернутая лодка… И тут Полонский не в тему и совсем не в настроение помянул чью-то мать.

– Ну я же просил! Говорил, что лодку надо починить!

– Она вроде целая, – осторожно заметила я, не понимая причины расстройства.

– В ней щели с палец! – Полонский поскреб рассохшееся дно. – В мае одна сладкая парочка – гостили тут у нас молодожены – чуть не утонула! По-хорошему, нужно было купить новую лодку или хотя бы починить старую, но мама, как я вижу, решила на этом сэкономить. Значит, гости все лето обходились без водных прогулок, а ведь они заявлены в списке предоставляемых услуг!

– В рекламе, которую мы делали, водные прогулки не упоминались, – успокоила я. – И вообще, куда тут плавать? Насколько я вижу, вокруг озера один и тот же лес. Или на другой стороне есть что-то интересное?

– Да как везде – грибы, ягоды, коряги, бурелом. – Сева успокоился, но не повеселел и расхотел продолжать прогулку. – Идем назад, что-то я неважно себя чувствую, хочу прилечь.

– Свежим воздухом надышался, – посочувствовала я. – Горожанам его надо принимать в малых дозах, в большом количестве он с непривычки вызывает головокружение.

Мы вернулись в хозяйский дом – теперь уже я придерживала спутника под руку, а не он меня, – и Сева поспешил уединиться в своей комнате. Даже от ужина отказался, огорчив этим Нонну Игоревну, которая хотела организовать маленькое торжество и встретила нас принаряженной, с прической и макияжем.

– Ах, как жаль! – вздохнула заботливая матушка, проводив сына в его опочивальню. – Я думала, мы мило посидим все вместе…

– Успеем еще, – успокоила я ее.

И понимая, что праздничный ужин на двоих – это совсем не то, что планировала добрая женщина, тоже отказалась от трапезы, сославшись на усталость с дороги.

Зря я не поужинала. Глава нашей семьи, неутомимый кулинар-изобретатель, приучил всех домочадцев питаться крайне регулярно: если пропустишь трапезу – папуля очень обижается. Отказавшись от ужина, я обеспечила себе раннее пробуждение от громкого, как сигнал будильника, голодного урчания в животе.

Если бы я жила, как планировалось, в отдельном домике, организовать себе завтрак не составило бы проблемы. Гостевые вигвамы хоть и выглядели скромно, как ленинский шалаш в Разливе, были оборудованы мини-кухнями со всем необходимым – я знала это из рекламы, которую сама же и делала. Но гиперзаботливая Нонна Игревна поселила меня в хозяйском доме, и я не понимала, вправе ли кашеварить на чужой территории.

Терзаясь сомнениями, я все-таки прошла в кухню и сразу успокоилась. На видном месте в центре большого стола уже стояло блюдо с пышными оладьями, которые еще не успели остыть – это я выяснила, без промедления стянув верхний в горке. Блюдо окружали розетки с вареньем, медом, сгущенкой, кленовым сиропом и сметаной. Одинаковый уровень содержимого в них и идеальная (до моего прихода) пирамидальная форма горки оладьев свидетельствовали, что к завтраку еще никто не приступал.

Я не особо нуждалась в компании, поэтому не стала никого дожидаться. Высмотрев в углу кофеварку, приготовила себе бодрящий утренний напиток и села за стол, в отсутствие всякой конкуренции заняв лучшее место у окна.

Из него открывался вид, достойный кисти Шишкина. Мачтовые сосны, красиво ныряющая под накренившееся дерево узкая тропинка – не хватало только пары-тройки пресловутых бирсов, по-русски – медведей.

Вместо топтыгина из-под импровизированной арки с неподходящей к общей картине поспешностью выступила фигурка в красном с золотом – Нонна Игоревна в шикарном атласном халате. Я несколько удивилась этому явлению, а мадам Полонская вскоре ворвалась в кухню и с ходу спросила:

– Севу не видела?

Невероятно: обычно крайне вежливая Нонна Игоревна даже не поздоровалась! Еще не понимая причины ее волнения, я с недоумением ответила:

– Со вчерашнего вечера – нет. – Поставила на стол чашку и вернула на тарелку надкушенный оладушек, дожидаясь объяснений.

– Ах, боже! Боже мой! – Нонна Игоревна всплеснула руками и заметалась по кухне, как самоходный язык пламени.

Я встала, перехватила ее в хаотичном забеге и аккуратно направила к стулу:

– Присядьте-ка. Что случилось?

– Случилось страшное! – Она плюхнулась на стул и тут же попыталась вскочить с него, но я ее удержала. – Севочка пропал!

– Как это? – уточнила я.

Мало ли, вдруг заботливая матушка обнаружила, что ее примерный сын покатился по наклонной и именно в этом смысле пропал.

– Вот так! Его нигде нет! – Нонна Игоревна заломила руки, широкие рукава красно-золотого халата взлетели и заплясали слепящими огненными языками.

Я невольно зажмурилась. Пытаясь сосредоточиться и что-то понять, опять уточнила:

– Нигде – это где?

Может, Полонский не дай бог внезапно покинул мир живых? Это объяснило бы запредельное волнение его матушки.

– В доме нет! На территории нет! На камерах нет!

Я удивилась:

– На каких камерах?

– Ах, боже мой… – Нонна Игоревна схватилась за голову и закачалась, как китайский болванчик. Экзотический атласный халат к этому образу очень подходил. – У нас есть камеры наружного наблюдения. Не на территории – тут они были бы неуместны, мы же обещаем гостям покой и приватность, – а на ограде с внешней стороны. Подступы к глэмпингу просматриваются. И я уже проверила записи – Севы на них нет! Вот как пришли вы с ним вдвоем вчера, так больше и не появлялся! – Нечастная женщина беспомощно посмотрела на меня и скривила губы, явно собираясь расплакаться.

– Так, давайте без слез, они мешают думать, – довольно жестко одернула ее я. – Расскажите по порядку: когда вы обнаружили, что Сева пропал?

– Утром я пошла позвать его к столу. – Командный тон подействовал, Нонна Игоревна передумала раскисать. – Мальчик не поужинал, и я беспокоилась, у него же гастрит. Приготовила завтрак, потихоньку заглянула в его спальню…

«Какая дурная привычка – потихоньку заглядывать в спальню к взрослому сыну, – не удержавшись, отметил мой внутренний голос. – Материнская гиперопека – реально страшная вещь!»

– …а Севы нет! Даже постель не смята! – закончила Нонна Игоревна и сделала круглые глаза. Они тоже прекрасно сочетались с атласным халатом – именно такие очи размашисто рисуют своим персонажам китайские и японские мультипликаторы.

– То есть он не ложился, – заключила я. – А его телефон?

– Тоже пропал. И я звонила – вне доступа.

Я встала:

– Можно и мне заглянуть в Севину спальню? И посмотреть записи с камер наружного наблюдения? Вдруг увижу то, чего не заметили вы.

Нонна Игоревна провела для меня импровизированную экскурсию по всему дому. В данный момент обитаемых комнат в нем было три – Севина, его мамы и гостевая, в которой поселили меня.

В спальне Полонского все оказалось в полном порядке. Не похоже, что Сева покидал опочивальню в спешке. Элемент хаоса вносил только попугай, сумевший опрокинуть корзину, которая теперь лежала на боку, опасно нависая над краем стола. Кортес беспокойно возился внутри, и плетенка качалась, как на волнах.

«Туча по небу идет, бочка по морю плывет», – кстати вспомнил пушкинские строки мой внутренний голос.

Я хихикнула – округлая корзина и вправду напоминала бочку, – но представлять в роли Гвидона попугая было очень смешно. Нонна Игоревна, не поняв причины моего веселья, еще больше расстроилась и даже всхлипнула.

– Не вижу повода для беспокойства, – поспешила ее утешить я. – Судя по всему, Сева просто не ночевал у себя.

– А у кого же он тогда ночевал? – Нонна Игоревна озадаченно задумалась.

Мы осмотрели и проходную комнату с функциями холла и гостиной, и все остальные помещения, включая чердак, кладовку и скромную келью, носящую гордое звание «Вторая гостевая». Там на тумбочке теснились игрушечные звери – целый мини-зоопарк. Я вопросительно глянула на Нонну Игоревну.

– Эта комната по умолчанию Машенькина, – объяснила она.

– А Машенька у нас кто? – Я с запозданием подумала: отсутствие у Полонского законной жены не означает, что он не обзавелся ребенком.

Но оказалось, что Машенька у нас, то есть у них, – давняя подруга Нонны Игоревны. Ей под шестьдесят, и в дом у озера она приезжает погостить регулярно, обычно прихватывая с собой внука Петеньку. Для ребенка в тесной комнате сооружают подобие кровати из надувного матраса, который обычно лежит вторым на основном спальном месте.

Кроватями я особенно интересовалась, поскольку с детства помнила, что это прекрасные места для того, чтобы прятаться. Лучше них в этом плане только просторные шкафы и столы, накрытые старомодными плотными скатертями до пола. Я, разумеется, заглянула во все такие укрытия, но Полонского в них предсказуемо не обнаружила.

Не нашелся он и на записях с камер, простреливающих довольно широкие полосы вдоль забора глэмпинга. Однако просмотр видео позволил мне обнаружить в системе безопасности зияющую брешь:

– А со стороны озера камер нет! И подходы к нему не просматриваются!

– Потому что там нет забора, – кивнула Нонна Игоревна. – И было бы возмутительным нарушением приватности снимать происходящее на берегу озера, в котором некоторые гости порой купаются в первозданном виде.

– То есть голышом?

– Голышами. – Нонна Игоревна понизила голос и округлила глаза, позволив мне самой догадаться, что некоторые гости на лоне природы не только купаются, но и предаются иным занятиям, требующим первозданного вида.

– Так, может, Сева тоже купается в озере? – предположила я.

– Сейчас, в начале сентября? Вода уже холодная, а у Севочки хронический тонзиллит! – шокировалась Нонна Игоревна.

– Может, он начал моржевать, чтобы закалиться?

– Ну нет! Он даже летом не заходит в воду, если ее температура ниже двадцати пяти градусов! И плещется только у берега, потому что плохо плавает. К тому же я сразу посмотрела у озера, Севочки там нет. И Вениамин Кондратьевич его не видел, а он сидит на мостках с удочкой с пяти утра.

«Вообще-то, то, что Севочки не видно у озера сейчас, не означает, что его там не было и нет», – вкрадчиво подсказал мне внутренний голос. Воображение тут же нарисовало расходящиеся по водной глади круги, а в центре – поднимающиеся из глубины пузырьки.

Я предпочла игнорировать этот нехороший намек и продолжила расспрашивать Нонну Игоревну:

– Кто такой Вениамин Кондратьевич?

– Наш постоянный гость, он с супругой приехал вчера утром. Вениамин Кондратьевич заядлый рыболов, дай ему волю – с рассвета до заката будет с удочкой сидеть.

– Говорите, вчера приехали?

Я подумала: если мы не можем понять, куда и как вдруг пропал Полонский, может, надо выяснить, почему он исчез? Была же какая-то причина? И возникла она, похоже, внезапно. Еще вчера, когда мы гуляли по лесу, Сева планировал наше совместное времяпрепровождение на выходные. Обещал сводить меня на ягодные полянки и показать блиндаж времен Великой Отечественной…

– Вчера, как и вы с Севочкой, только раньше – еще утром, – уточнила время прибытия заядлого рыболова Нонна Игоревна. – Вас я встретила в полдень, Олечку – в половине десятого, а Вениамина Кондратьевича с Ларисой Ивановной – в девятом часу.

– Еще и Олечка какая-то объявилась?

– Почему – какая-то? – мадам Полонская обиделась за неведомую мне Олечку. – Очень милая интеллигентная женщина, дипломированный переводчик, в торгово-промышленной палате работает. Прекрасно образованная, деликатная, с хорошими манерами. И появилась она не вдруг, а предупредила о своем приезде.

– И где эта прекрасная женщина сейчас?

– В своем бунгало, я полагаю. – Нонна Игоревна пожала плечами.

– Так не у нее ли Сева? – подмигнула я.

– Нет, Олечка не видела Севочку ни сегодня, ни вчера, я ее уже спросила. – Мадам Полонская вдруг глянула на меня виновато: – Я отвела Олечке тот домик, в котором планировала поселить вас с Денисом. Ты не в обиде?

– Да с чего бы, мне и тут хорошо, а даме повышенной интеллигентности и деликатности в уединении, наверное, комфортнее, – отговорилась я.

А сама подумала, что надо бы посмотреть на эту даму и старика-рыболова с супругой. Уж слишком безобидными они выглядят по описанию Нонны Игоревны. Что, если невинными овечками прикидываются злые волки? Вайлд энималс, как сказал бы Кортес.

Севе Полонскому уже случалось впутываться в криминальные истории. Может, он опять во что-то вляпался?

Спрашивать об этом Нонну Игоревну не имело смысла: любящий и заботливый сын не стал бы тревожить маму рассказами о своих проблемах.

«Сами разберемся, – поддержал меня внутренний голос и тут же принялся командовать: – Ну, дом осмотрели, пора пройтись по территории!»

– Пойду-ка я, пожалуй, прогуляюсь, – сказала я.

– И я! – заторопилась Нонна Игоревна. – Обойду все домики, поспрашиваю, не видел ли Севочку кто-нибудь из гостей.

– Обратите особое внимание на красивых молодых женщин, – посоветовала я. – Не зря же говорят – шерше ля фам!

– Ах, если бы! – невпопад ответила Севина мама, уже убегая.

Я проводила ее задумчивым взглядом. Что это еще за «ах, если бы»? Сева перестал интересоваться красивыми молодыми женщинами?

– Фам фаталь! – донеслось из открытого дверного проема.

Я оглянулась на голос и снова зашла в комнату Севы, смекнув, что там есть кое-кто, с кем можно поговорить о его женщинах! Правда, не по-французски. В отличие от пернатого полиглота, этого языка я не знаю.

Я подняла корзину, надежно утвердила ее на столе, откинула крышку – и из-под нее тут же настойчиво полезла голова с хохолком. Я дождалась, пока попугай выберется на верхний край корзины, и сказала ему:

– Привет. Нам нужно поговорить.

– Хэллоу. Ду ю спик инглиш?

– Давай по-русски, – попросила я. – Ты, часом, не в курсе, где Полонский?

– Поланд?

– Поланд – это Польша по-английски. Сева точно не там, и я просила по-русски, – напомнила я, начиная раздражаться.

Разговаривать с попугаем – так себе тест на нормальность, но я не забыла, что однажды допрос Кортеса помог мне раскрыть преступление. Уж не знаю, насколько попугаи умные-разумные, но этот конкретный пернатый товарищ – живой аналог диктофона, он прекрасно запоминает то, что слышит. Конечно, вряд ли Сева специально делился с питомцем своими планами, но мог случайно обронить что-то такое…

– Сева, – сказала я, садясь на стул, чтобы глаза попугая оказались на одном уровне с моими. Он, впрочем, тут же очень подозрительно их отвел. – Где Сева?

Допрос попугая – дело непростое, требующее терпения и определенных навыков. К счастью, у меня они имелись.

– Слушай меня внимательно. – Я качнулась ближе и произнесла по слогам: – Се-ва. Се. Ва.

– Се се[2], – откликнулась Кортес. Немного поразмыслил, вертя башкой, и разговорился: – Пхи се. Биень се. Лян се[3].

– Это по-китайски, что ли? Не то. – Я помотала головой. – Не нужны мне все возможные се, что бы они ни значили. Меня интересуется только Се-ва. Полонский.

– Полон и просторен край! Одно лишь горе… – объявил попугай.

– Вижу, при тебе читали стихи Цветаевой, в приличном обществе вращаешься, – одобрила я. – Хозяин твой где, я спрашиваю? Куда ушел?

– Куда, куда вы удалились? – загрустил пернатый любитель русской поэзии.

– Тьфу на тебя. – Я досадливо хлопнула себя по коленкам и встала. – Ладно, допрос окончен. Пойду-ка я прогуляюсь.

– Гоу! – обрадовался Кортес, с готовностью перейдя на английский, и, не дожидаясь приглашения, перелетел с корзины на мое плечо. – Волкинг![4]

– Может, даже медвединг, – припугнула я его. – Места глухие, пропасть раз плюнуть, вон, Сева уже сгинул. Ты точно хочешь со мной?

Попугай затоптался на моем плече, разворачиваясь к двери.

– Ну, сам напросился.

Для начала я внимательно рассмотрела установленный на входе стенд с планом территории глэмпинга. Ощущала я себя при этом несколько неуютно, поскольку, стоя у карты с попугаем на плече, наверняка имела карикатурное сходство с Джеком Воробьем в женском обличье. Впрочем, в пиратов мы с Зямой в детстве тоже играли, так что и к этой роли мне было не привыкать.

Изучение плана позволило сориентироваться на местности. Я проложила путь по дорожкам среди сосен таким образом, чтобы в процессе перемещения по сложной кривой осмотреть всю территорию. Это не должно было составить труда, весь маршрут из точки А в нее же, если верить карте, растянулся примерно на два километра.

– Ну, тронулись, – скомандовала я Кортесу, чувствуя себя при этом и впрямь малость тронутой. – Смотри по сторонам, не забывай – мы ищем Севу.

– Мы все порой забываем про сев, – укоризненно заявил попугай.

– Это же Лебедев-Кумач! – удивилась я: стихи пролетарского поэта нынче мало кто помнит, а наша бабуля их любит и часто читает наизусть. – «Мы все порой забываем про сев. Поздней ночью по переулкам, Идя с заседаний, спеша на завод, Мы нюхаем запах свежей булки, Забыв, что булки не падают в рот!»

– Рот Фронт! – провозгласил попугай.

– А ты чувствуешь дух эпохи, – одобрительно заметила я.

И тут же сама почувствовала дух, но другой эпохи. Кажется, Цинь. Или Хань. Или еще какой-то китайской династии: в воздухе отчетливо запахло сандалом и пряными травами. Я недовольно поморщилась – терпеть не могу курительные палочки – и чихнула так, что попугай на моем плече подпрыгнул, а потом разразился пугающим смехом.

– Надо не ржать, а сказать «Будь здорова!», – упрекнула я.

– С кем ты разговариваешь, Инночка? – Из-за поворота тропинки выступила Нонна Игоревна. Лицо ее осветилось надеждой и тут же погасло: видимо, она думала, что я беседую с благополучно нашедшимся Севой. – Ах, ты одна…

– Вы не нашли сына? – догадалась я.

– Его нигде нет! А я зашла буквально в каждый домик.

«То есть во все вигвамы, – ворчливо уточнил мой внутренний голос. – И еще в какую-то пагоду, похоже».

Я поняла, о чем он: благовониями пахло от Полонской.

Кортес, достойный тезка жестокого конкистадора, не проявил никакой чуткости и снова захохотал, как гиена.

– Кортичка, птичка моя! – только теперь заметила его расстроенная Нонна Игоревна. – Я про тебя совсем забыла, а ты же, наверное, голодный! Иди ко мне. – Она забрала у меня птицу и побрела к дому, уныло причитая: – Бедные мы с тобой, бедные, как же теперь будем без Севочки…

– Бедный Йорик! – то ли заспорил, то ли, наоборот, согласился с ней попугай.

Мне не понравился их пессимистичный настрой – почему сразу «бедные» и «без Севочки», зачем сразу вешать нос и клюв, все еще образуется!

«Но не само, – назидательно заметил мой внутренний голос. – Чтобы все образовалось, кто-то это должен образовать».

– Спасение утопающих – дело рук самих утопающих, – подтвердила я и быстрее зашагала по дорожке, спеша выйти к озеру.

Хотя, если Сева, не приведи Боже, утонул, уже можно не торопиться. С того момента, когда встревожившаяся Нонна Игоревна начала его поиски, прошло не меньше полутора часов. Точно помню, профессорша военно-медицинской кафедры в университете рассказывала: реанимировать утонувшего, если он провел под водой больше шести минут, невозможно.

Думать об этом мне не хотелось, поэтому я постановила не записывать Полонского в утопленники раньше времени.

«Ну! – по-своему поддержал меня внутренний голос. – Как будто нет других вариантов! Может, Сева просто свалился в яму или овраг».

– Орал бы, – заметила я, высматривая на местности ямы и овраги и прислушиваясь. – Звал бы на помощь.

«Может, он в обмороке. Или вообще сломал шею. Какие крики, какая помощь?»

– Да тьфу на тебя! – рассердилась я. – Помолчи, а? Сначала все осмотрим, потом будем делать предположения.

Я прошлась по всем изгибам затейливо петляющей дорожки и раз пять, не меньше, сходила с нее, чтобы присмотреться к куче хвороста или подозрительному бугру, похожему на лежащего человека. Все сигналы оказались ложными. Зато увидела много грибов. Жаль, я в них не разбираюсь, могла бы набрать.

Наконец я вышла на озерный берег и прошлась уже по нему, приглядываясь к песку под ногами. Крупных отпечатков – у рослого Севы сорок пятый размер обуви – не увидела. Полоска пляжа вообще выглядела зализанной – под утро прошел дождик, следов волочения большого, тяжелого тела тоже не было.

Внутренний голос заикнулся было: «Вот, к примеру, в Питере некоторые преступники своих жертв в каналы и реку не целиком отправляют, а мы же в Ленобласти, нехорошее поветрие могло и сюда докатиться», но я не стала его слушать. Однако все же прошла на мостки, где сидел лысый дед с удочкой, и внимательно там осмотрелась. Даже поболтала ладонью в воде. Не знаю зачем. Наверное, символически протягивая гипотетическому утопленнику руку помощи. Хотя, если бы он за нее ухватился, я сама бы пополнила ряды внезапно упокоившихся.

– Ты чего мне тут рыбу разгоняешь, девка? – заворчал на меня лысый рыболов. – И так сижу, как у пустого таза, – с утра ни карасика!

– Давно сидите?

– Так точно.

– Извините. – Я ретировалась с мостков, села на пышную травяную кочку на берегу и стала сверлить спину лысого взглядом, полным подозрения и сомнения.

«Не, это не он, – прочитав мои мысли, высказался внутренний голос. – Если бы лысый утопил Севу, то давно бы скрылся с места преступления».

– Не факт! – заспорила я. – Может, он затем и сидит тут, как приклеенный, чтобы все подумали: «Не, это не он, а то бы скрылся с места преступления».

«Да брось, – не согласился внутренний голос. – Судя по тому, что в комнате Полонского все в порядке, за шкирку его из дома не вытаскивали, сам потихоньку вышел. И, скорее всего, еще ночью или поздно вечером, иначе постель была бы все-таки смята».

– И что это меняет? – не поняла я.

«Все, кроме ориентации. – Мой невидимый собеседник хихикнул. – Не мог же Сева пойти на ночное свидание с лысым дедом?»

– Значит, все-таки надо шерше ля фам, – рассудила я и встала с травки, оказавшейся неожиданно жесткой, как проволока.

Впору было пожалеть, что я не сопровождала Нонну Игоревну на обходе здешних вигвамов. Увидела бы, есть ли среди гостей одинокие симпатичные женщины.

Заглядывать в домики без хозяйки глэмпинга я не рискнула: не придумала, как объяснить свой интерес. Но одинокая симпатичная женщина сама окликнула меня, когда я уже шла от озера к лесу.

– Здравствуйте! Прошу прощения, вы Инна? – Через перила веранды ближайшего вигвама опасно перегнулась изящная фигурка в синем – под цвет глаз – кимоно с вышитыми драконами.

– Вообще-то, Индия. – Мне почему-то захотелось представиться полным именем. Наверное, чтобы не выглядеть тускло на фоне экзотической мадам. – А вы?

– Я Ольга, очень приятно, мне о вас хозяйка глэмпинга рассказывала. – Мадам свесила руку, и потревоженный резким движением воздух заполнил мои ноздри ароматом курительных палочек.

Я проигнорировала приглашение к рукопожатию, отшатнулась и чихнула. Синеглазая Ольга нервно ойкнула, засмеялась над собственной реакцией и снова извинилась:

– Простите, напугала вас. Просто хотела спросить, там Всеволод не нашелся?

Я оглянулась на озеро и помотала головой:

– Там, к счастью, не нашелся.

– Ой, я имела в виду – в большом доме. Вы же в нем живете?

– А почему вы спрашиваете? Я имею в виду – о Севе?

– Так хозяйка, такая приятная пожилая дама, очень волнуется. Прибегала ко мне, спрашивала, – Ольга виновато улыбнулась. – Хотелось спокойного тихого отдыха без всяких драм и происшествий, а тут, похоже, ЧП…

– Пока непонятно, ЧП это или просто недоразумение, – сказала я несколько холодно. – Севе, знаете ли, уже случалось бесследно исчезать без предупреждения. Как сейчас помню, тринадцать лет назад это было. Мы тогда его искали, искали… – Я осеклась, сообразив, что Полонский не хотел бы широкого распространения информации о том, что это «мы» включало полицейских с собаками.

– И нашли только сейчас?! – впечатлилась Ольга.

– Как раз сейчас не нашли, – отговорилась я и поскорее отступила за сосны, пробормотав неискреннее извинение.

Не понравилась мне эта Ольга. И лысый дед тоже.

«Он сказал «так точно», как военный, – припомнил внутренний голос, едва я присела на уединенную лавочку, чтобы без помех суммировать и обдумать информацию. – И он не дед еще, совсем не старый и не дряхлый, вряд ли гражданский пенсионер. Что, если лысый выходец из какой-то спецслужбы?»

– Типа, опытный киллер? Специально явился, чтобы грохнуть Полонского? – Я не отвергла идею с ходу, решила ее обмозговать. – А почему именно сейчас? Нонна Игоревна сказала: лысый – постоянный гость, уже не раз был в глэмпинге.

«Правильно: приезжал, присматривался, готовился к мокрому делу. И вот теперь совершил его».

– Логично. Но я не вижу мотива.

«Поищешь – найдешь, – заверил внутренний голос. – И мотив, и тело…»

Я вздохнула. Ничего такого искать не хотелось. Но куда, в самом деле, пропало Севино тело – живое или мертвое?

Логически рассуждая – скорее всего, никуда. Наиболее вероятно, что Полонский прячется где-то на территории. Зачем и от кого – это уже другой вопрос. Может, как раз от маменьки, которая имеет обыкновение бесцеремонно заглядывать к нему в спальню. Это первая версия.

Вторая подразумевает, что Сева тайно покинул глэмпинг. Но как он это сделал, если не выходил за ворота и не перебирался через забор? И плохо плавает, значит, без лодки, которая некстати прохудилась, не мог уйти по воде. Не улетел же он, в самом деле?

Я подняла голову, проехавшись взглядом по стройным стволам высоких сосен. Может, Полонский сидит на дереве? Может, у него в кроне одной из сосен секретный домик? Надо спросить Нонну Игоревну, не играла ли она с сыном в лесных эльфов.

«Или в хоббитов, – тут же подсказал неугомонный внутренний голос. – Помнишь, они тоже на соснах сидели? А потом их оттуда орлы сняли. – И тут же придумал новую версию: – Может, Севу прямо с территории глэмпинга унесла гигантская птица?»

– Какая еще птица? Подружка Кортеса? – съязвила я.

«Ну, не птица, так вертолет».

– Вертолет кто-нибудь услышал бы.

«Ну, не вертолет, так воздушный шар. Помнишь, в «Особенностях национальной охоты» мужик улетел на стуле, привязанном к метеозонду? Этот фильм, кстати, где-то поблизости снимали, как раз в Карелии дело было».

Воображение услужливо нарисовало ряд картинок, проиллюстрировав все версии разом: показало мне Севу, который вертикально взмывает на стуле, который привязан к шару, который с лету клюет огромная птица, которая улетает прочь с демоническим хохотом, который слышит лысый, который ждет у озера, в которое с неба падает стул с Севой, который не может выбраться из воды, по которой плывут пузыри и круги…

«Точно! – обрадовался внутренний голос. – Лысый его к стулу и привязал, теперь все сходится!»

– Схожу с ума, – пробормотала я. – Но в этом что-то есть…

Я потрясла головой и встала. Возникшую идею следовало проверить.

Рюкзачок для обещанного похода по ягодным местам я собрала загодя, еще накануне вечером. Скучно мне было, нечем заняться… Теперь я добавила к бутылке воды и пачке крекеров пару банок тушенки из хозяйской кладовки и power bank – подзаряжать телефон было некогда, день уже перевалил на вторую половину. Бродить по лесу в потемках я не планировала.

– Гулять идешь? Денек нынче солнечный. – Нонна Игоревна, увидев меня в походной экипировке, поджала губы.

В доброй женщине явно боролись гостеприимная хозяйка и встревоженная мать. Думаю, она желала иметь рядом человека, на которого можно излить свои волнения и страхи, но мне совсем не хотелось играть эту благородную роль.

– Черники наберу – варенье сварим, – бодро пообещала я и зашагала в сторону озера.

Лысый все так же сидел на мостках, как приклеенный. Веселая компания не очень трезвых людей играла на пляже в волейбол. От установленных за вигвамами мангалов тянуло запахом шашлыка. Я легкой поступью морского котика на марше двинулась по полоске не вспаханного ногами песка вдоль края воды.

Карта в мобильном приложении утверждала, что озеро можно обойти по берегу.

Как водится, карта не врала, но недоговаривала. Сразу за ухоженной территорией глэмпинга узкая полоска берега превратилась в свалку обломков кораблекрушения, и мне то и дело приходилось углубляться в лес, чтобы обойти завалы из камней и палок. В лесу их тоже было полно. Разница заключалась лишь в том, что на берегу деревяшки были гладкие и сваленные в кучу, а в чаще – присыпанные сухой хвоей и коварно торчащие. От мысли о том, что кто-то мог совершить марш-бросок в обход озера в ночной темноте, я отказалась очень скоро.

Блиндаж, обещанный мне Севой, я обнаружила почти случайно: двигалась в низком присяде, собирая чернику, и уперлась в стенку из трех замшелых бревен. Сверху невысокий квадратный сруб был накрыт лоскутом полиэтилена – совсем нового, еще не помутневшего. Я осторожно заглянула в дыру, похожую на лаз в берлогу (внутренний голос с интонациями попугая Кортеса предостерегающе гаркнул: «Ахтунг! Вайлд энималс! Волкинг, медвединг!»), в темноте ничего не увидела и отступила. Высмотрела еле заметную тропку и прошла по ней к берегу – куда менее захламленному, чем в других местах.

Подход к озеру был расчищен, в воду уходила леска самодельной удочки, установленной на рогатину. Неподалеку горел костерок, рядом помещался надувной матрас, на котором в позе рембрандтовской Данаи и почти в ее же наряде – одних трусах – возлежал в золотых лучах Полонский. Ближайшая сосна была красиво украшена развешанными на просушку одеждами. Все вместе смотрелось очень интересно.

– И как улов? – спросила я, подойдя. – Уха получится или будем есть мою тушенку? Вениамин Кондратьевич за полдня ни одного карасика не поймал.

– Инка! – Сева подпрыгнул лежа, как карасик на сковороде. Матрас глухо ухнул, не одобряя такую физкультуру. – Как ты меня нашла?!

Я сняла с ветки и бросила ему штаны, чтобы не беседовать с мужиком в неглиже.

– Пришлось постараться, подумать, раскинуть мозгами.

Сева встал и запрыгал на одной ножке, натягивая штаны, а я села на освободившийся матрас и похлопала по нему:

– Это же тот самый, на котором спит внук Машеньки Петенька, я правильно понимаю?

– Все-то ты знаешь. – Полонский застегнул штаны и взял удочку, проверяя, нет ли чего-то потенциально съедобного на том ее конце, который мок в воде. – М-да. Посрамить Вениамина Кондратьевича не вышло. Что ты говорила про тушенку?

Я открыла свой рюкзачок и одну за другой перебросила ему пару банок. Сева поставил их на горячие угли и тоже сел на Петенькин матрас. Покосился на меня, спросил:

– Кто-то знает, что ты здесь?

– Ты хотел спросить, знает ли кто-то, что ТЫ здесь? – поправила я вопрос. – Нет, ни с кем не делилась своими предположениями. Тебе первому расскажу, хочешь? – Я достала из рюкзака бутылку с водой.

– Давай. – Сева принял воду и приготовился слушать.

– Сначала я совершенно запуталась. Судя по камерам, ты не выходил за территорию, но при этом пропал. Я рассматривала самые разные версии – от банальной ночевки у прекрасной дамы до полета на воздушном шаре…

Сева фыркнул:

– С шаром ты загнула!

– Не скажи, как раз в связи с шаром я вспомнила о надувном матрасе! Он же у вас многофункциональный: хочешь – используй как отдельное спальное место, хочешь – как дополнительный тюфяк. Я повторно наведалась в гостевую номер два, разворошила единственную постель и убедилась, что надувного матраса на кровати нет. И мне стало ясно, что ты его использовал как плавсредство.

– Почему сразу такой вывод? Мало ли, куда мог деться матрас? С чего ты решила, что я уплыл на нем на другой берег?

– С того, что в глэмпинг приехал кое-кто, с кем ты решительно не желал встречаться. Случайно узнал об этом, когда мы вместе гуляли по территории. Я позже сообразила: Кортес захохотал, как гиена, в том самом месте, где ты сначала чихнул, а потом сказался больным, прервал прогулку и вернулся в дом.

– Кортес-то здесь при чем?

– Кортес мне очень помог. Я отметила: он начал употреблять китайские слова, значит, при нем кто-то говорит на этом языке. Кто же? Ты не знаешь китайского, Нонна Игоревна тоже. Но есть какая-то Олечка, переводчик в торгово-промышленной палате, которая портит свежий лесной воздух дымом курительных палочек и носит синий халат с драконами. А твоя мама с утра нарядилась в такой же новенький красный. И бегала к этой Олечке справляться, не у нее ли ты прячешься. Думаешь, трудно было понять логическую связь?

– То есть она еще и с подарком к маме явилась?! – Полонский рассердился. – А ведь я ясно дал понять, что серьезных намерений не имею, знакомить ее с мамой не хочу, жениться не собираюсь!

– Ты не собираешься, а Нонне Игоревне очень хочется тебя женить, и Олечку она явно считает подходящей кандидатурой. Чтоб ты знал, они уже общаются за твоей спиной. Олечка предупредила Нонну Игоревну о своем приезде, и та специально поселила ее не в доме, а в вигваме, где должны были жить мы с Денисом.

– Хотела создать нам все условия для романтического свидания. – Сева отчетливо скрипнул зубами.

– И приготовила праздничный ужин, который не состоялся из-за твоей ретирады, – напомнила я. – Кстати, как вышло, что Олечка приехала раньше, чем ты?

– Так я же специально сказал ей, что моя машина сломалась и мне придется ехать на электричке! Олечка терпеть не может общественный транспорт. Я был уверен, что она не станет проситься со мной. А она, выходит, прикатила на такси! – Сева развел руками, коснулся нагревшейся банки, ойкнул, обжегшись, и почти восхищенно пожаловался: – Такое коварство! И упорство! Преследует меня, как дикий зверь!

– Вот, точно! Это еще один момент, который помог мне все понять, – оживилась я. – У твоей распрекрасной Олечки есть один недостаток. Она смеется, как гиена! А умница Кортес, едва учуяв знакомый запах благовоний, проассоциировал его с твоей новой подругой и очень похоже изобразил ее хохот.

– Она еще и кортеча мне испортила, – проворчал Полонский. – Такой хороший был попугай…

– Ага, если бы у меня был такой попугай, я бы, может, и не женился, – поддакнула я голосом кота Матроскина.

Мы переглянулись и захохотали, как две гиены.

Темная вода

Евгения Михайлова

Все персонажи и события – вымышленные

Дмитрий Китаев в свои сорок два года оставался стройным, легким, подвижным. Доверчивый и доброжелательный взгляд светло-серых глаз, интеллигентное лицо, немного виноватая улыбка. Носил блекло-голубые, застиранные джинсы и легкую ветровку. Таким был облик солидного заведующего редакцией на радио. И конечно, никто из сослуживцев, знакомых и соседей не называл его ни Дмитрием Ивановичем, ни даже просто Дмитрием. Он был Дима и так сам к этому привык, что невольно напрягался, когда его называли более официально.

У Димы было положение и неплохая зарплата, но он прекрасно понимал, что он не гений, не могущественный магнат, не вершитель судеб. Зато он был человеком на своем месте. Он прекрасно чувствовал чужой талант и мог помочь талантливому человеку добиться успеха.

А еще у Димы была тайна. Он только сейчас почувствовал себя молодым и сильным. Вырвался из-под гнета властного отца с тяжелым характером. Затем освободился от вечного безденежья и уцелел от соблазнов – продавать ложь и клевету, предавать свою человеческую позицию. Вышел из сумрачного подполья неуверенности в собственных возможностях.

Диму любили друзья, он нравился женщинам, его уважали коллеги. А эта тайна – душа, рвущаяся вверх и вдаль, как будто жизнь только началась, – его главная тайна была видна всем. Что и делало Диму на редкость приятным, позитивным человеком.

Собственная легкая и светлая душа должна была бы обеспечить счастье Димы Китаева. И он был бы счастлив, если бы не одно «но». Дима знал, где оно находится, но не позволял себе об этом задумываться. Там был провал, глубина с темной водой. И для нормальной жизни, работы, просто для ровного дыхания Дима оттаскивал себя от края. И радовался, что всегда так занят и на праздные размышления не остается времени.

Дима был удачно женат, так считали все. Они с Кирой даже внешне были похожи. Оба голубоглазые, русоволосые. Кира смущенно и немного виновато улыбалась, всегда тихо и вежливо со всеми здоровалась. Их дочери Маше было десять лет. Высокая и худенькая, как отец, тихая и скромная, как мама. Но глаза у Маши были большие темно-карие. Обычно у светлоглазых родителей рождаются светлоглазые дети, Кира сначала даже была встревожена, ходила советоваться с разными врачами. Она боялась проявлений скрытых патологий. Но выяснилось, что у Киры была темноглазая бабушка. И сама Кира была носителем гена карего цвета. У Димы после этой истории остался неприятный осадок. Ребенок был совершенно здоровым, спокойным, родным, а Кира готова была увидеть в красивых глазах дочки какой-то дефект, подозрительно присматривалась и прислушивалась к ней. Успокоилась только тогда, когда получила формальное заключение: девочка имеет полное право быть кареглазой.

С Кирой Дима познакомился двенадцать лет назад, в Варшаве. Он там работал в пресс-службе российского посольства. Кира была бухгалтером. Миниатюрная, стройная, она хорошо и со вкусом одевалась, была сдержанной, немногословной, умела слушать. Дима не влюбился, просто девушка ему очень понравилась, как многие, впрочем. Им обоим было уже за тридцать. И когда Кира пригласила его вечером к себе попить чаю, он не переоценивал значение этого события. Да, он остался у нее на ночь, но утром не был уверен, что захочет повторить. Кира была очень скованной в постели. И дело даже не в этом: эта милая женщина при близком знакомстве оказалась абсолютно лишенной женской привлекательности. Ноль соблазна и чувственности. Но через день она встретила Диму в коридоре и спросила:

– Когда мы зарегистрируем наши отношения?

Дима смущенно улыбнулся и ответил:

– Хоть завтра.

Он сделал лишь один вывод: Кира – женщина настолько строгая и порядочная, что для нее ночь, проведенная с мужчиной, – событие жизни. А почему нет? Он никем и ничем не связан. А найти верную, преданную жену, наверное, совсем не просто. Ему повезло.

И действительно, его жизнь кардинально преобразилась. Теперь у него появилась образцовая семья. Дома чисто, всегда готов обед, жена всегда приходит домой раньше, чтобы встретить мужа. Кира взяла на себя не только все бытовые хлопоты, но и все финансовые дела, ведала семейным бюджетом. Дима хвастался друзьям, какое сокровище на него свалилось. Он был полностью беззаботен. Даже в те вечера, когда он возвращался после встреч с друзьями и от него откровенно пахло пивом или вином, Кира оставалась ровной и невозмутимой. Ни слова упрека. Она подавала ужин и делала вид, что ничего не заметила.

Они вернулись в Москву, родилась Маша. Дима продал квартиру покойной мамы, добавил денег и купил скромную, но вполне удобную трешку в тихом, зеленом районе. Новые соседи приняли их доброжелательно, и вскоре все стали называть его Димой, Киру – женой Димы, Машу – дочкой Димы. Его общительности и позитивности хватало на троих. И в семейной жизни тоже.

Кира узнавала все новости только от мужа. Она была не просто не любопытна, она к любой информации относилась тревожно: словно пыталась понять, что плохого ей это может принести. А Маша ждала папу, чтобы поиграть, посмеяться, подурачиться. Она рано поняла, что папа – залог ее прав: быть веселой, шумной, нарушать привычный режим, а иногда и вовсе делать все наоборот. Кира никогда не делала дочери замечаний при муже. Такой образцовой она была женой.

Дима по-прежнему любил рассказывать знакомым, какое сокровище на него свалилось. «Никаких проблем», – говорил он. А сердце все чаще сжималось при этих словах. У него было очень правдивое сердце, оно реагировало на любую ложь.

Но таким ведь ни с кем не поделишься. Это не по-мужски.

В один из последних теплых вечеров года Дима возвращался домой. Шел пешком от метро. Он так и не стал правильным начальником. За материалами для срочных репортажей мчался сам, не отдавая никому интересное событие. А чтобы не опоздать, удобнее всего пользоваться общественным транспортом. Он легко и быстро прошел два квартала, с наслаждением ощущая теплое и неторопливое дыхание ранней осени, вошел в свой двор. И ноги вдруг отяжелели. У подъезда подошвы прилипли к сухой земле. Он курил сигарету за сигаретой, приветствовал редких соседей и уходил от любых разговоров, что было для него совсем не характерно. Дима не хотел возвращаться домой. Ему там было плохо… Просто шаг до станции «нестерпимо». Он целый день не думал о Кире, но она сидела острым шипом в его мозгу.

Это случилось накануне утром. Дима приехал на встречу, а встречу отменили. Появилось несколько свободных часов. Дима решил вернуться домой.

Он вошел в квартиру, предвкушая, что сейчас увидит дочку. С вечера ей нездоровилось, и Кира позвонила в школу, попросила свободный день. Если завтра Маше не станет лучше, они вызовут врача и возьмут справку. Эту нежданную паузу утром рабочего дня отец с дочерью вдвоем как-то отметят. Пусть Маша лежит в постели, укрытая. Он найдет для нее отличный фильм, сбегает в магазин за ее любимым вишневым пирогом. Кира ненавидела готовить. Это тоже следствие ее отвращения к человеческой физиологии. Обеды и ужины первого года семейной жизни давно ушли в прошлое. Сейчас комплексные обеды им привозили из самого дешевого интернет-магазина готовой еды. Кира посчитала с калькулятором, насколько это дешевле, чем готовка из нормальных продуктов. Впрочем, выпечку и сладости, которые Дима приносил Маше, она с удовольствием ела. И даже не просто ела – поглощала, жадно и торопливо, как будто внутри ее сидел голодный, ненасытный зверь. Дима старался даже не смотреть, как жена ест.

Дима открыл входную дверь, снял куртку и кроссовки, стараясь не шуметь, ведь Маша, наверное, спит. Направился к гостиной. И вздрогнул от страшных звуков. Сдавленный хрип, стон… Это голос Маши! Ей плохо, у нее удушье! – испугался Дима. Вдруг у девочки воспаление легких?

Он влетел в детскую и застыл на пороге.

Маша в ночной рубашке стояла на коленях на полу, а Кира душила дочь, схватив за горло, потом вцепилась ей за волосы, стала бить по щекам и губам. Дима был так потрясен, что даже не сразу вмешался. Голос пропал, ноги парализовало.

Потом он самого себя видел как со стороны и в тумане. Он оттаскивает Киру от дочери, с силой ее толкает. Она едва не падает, но удерживается на ногах, уцепившись за спинку кровати. Дима хватает Машу на руки, прижимает к себе и качает, словно в младенчестве. Носит по комнате и приговаривает:

– Мой маленький Маш, папин дочь, мой любимый малыш. Маш будет сейчас спать, мой мышонок.

У них с Машей с ранних лет была такая игра, чтобы Дима не жалел, что у него родился не сын.

«Я лучше, чем сын, – сказала Маша в пять лет. – Я – папин дочь».

И Маша, не ожидавшая такого быстрого спасения, действительно заснула у него на руках. Она вся горела. Кира избивала больного ребенка!

Свои свободные два часа он провел у кровати Маши, слушал дыхание. Потом вышел в кухню, где у стола сидела скорбная Кира, она пила сердечные капли. Дима молчал. А Кира принялась жаловаться на дочь, как она своим поведением подрывает здоровье матери:

– Она убивает меня своей расхлябанностью, безответственностью и неблагодарностью! Вчера я посылала ее в магазин за продуктами: молоко, кефир, хлеб, яйца и несладкое печенье для меня. Положила ей деньги в кармашек сумки. А она пришла без продуктов, говорит, что не смогла дойти до магазина, голова закружилась. Я была уверена, что деньги остались в сумке, и не стала вынимать. А сейчас заглянула – денег нет! Она их потеряла! Неблагодарная дрянь!

– Один вопрос: за что она должна тебя благодарить?

– Как за что? Я кормлю. Я стираю. Я…

– Хватит! Если бы я знал, что моего ребенка будут убивать из-за моих же копеек, я бы никогда не лег с тобой в постель. И так… В общем, я увидел. Понял, что это не первый раз. Если не последний, если еще раз позволишь себе так обращаться с дочерью – конец всему. Как-нибудь проживем с Машей.

Вечером Кира встретила его как ни в чем не бывало. И в час супружеского долга ждала его, чтобы получить подтверждение в незыблемости их порядка. Ее порядка, вбитого и в его голову.

И ведь на поверхности ничего не изменилось. Порядок, тишина, ее молчаливое, тактичное присутствие. И электронные часы на стене в гостиной, угол которой – его кабинет. Эти часы показывают время, когда он непременно должен войти в спальню. Его никто не гонит, не заставляет. Просто их жизнь состоит из таких пунктов и порядковых номеров, которые никак нельзя отменить. Потому что нарушение их порядка – это есть разрушение всей жизни. Кроме этого порядка, Дима в ней ничего больше не видит.

Дима вспоминал прошедшую ночь. Эти проклятые часы, которые отбирают его личное время. Хлопнула дверь ванной. Кира вышла оттуда в своей дорогой, закрытой и страшной, как саван, ночной рубашке. Он выкурил свою прощальную сигарету, почистил зубы и вошел в спальню вслед за женой. Там в свете самого тусклого ночника, какой Кира сумела отыскать, – белоснежные простыни, пододеяльник. На белой наволочке – сероватое лицо Киры. У нее вечные проблемы то с желудком, то с печенью, причем никакие врачи еще ничего не нашли. Дима давно поставил жене диагноз. Это психопатический характер, загнанный глубоко внутрь, отравляет ее организм. Это подавленное раздражение, злоба, отвращение ко всему, что связано с физиологией, нетерпимость к отклонению от своих догм. И да, такая мерзость, невыносимая для интеллигентного человека, как алчность. Кира скупа и жадна в степени маниакальности. Деньги – это венец ее потребностей и представлений о счастье.

Как же были плохи ее дела на поприще поиска мужа, если она остановила свой выбор на нем, часто думал Дима. На нем, безалабернее и щедрее которого и нет никого.

«Ты не человек! – орал когда-то отец. – Ты – карман с дыркой! Ничего ты не добьешься, помрешь в нищете».

А он добился всего, чего хотел. Даже не добивался особенно. Все, что ему нужно, его нашло. И что не нужно, тоже нашло и отомстило за свободу от тупой власти отца.

Дима лег рядом на свою подушку и потянулся к жене, чтобы обнять. И нарушил собственное правило последних лет – не смотреть ей в лицо. В идеале вообще не смотреть на нее. Закрывать глаза, как от блаженства. А тут он посмотрел.

Как он мог когда-то увидеть в этой жесткой и непроницаемой маске женскую миловидность? Дима почувствовал резь в глазах, как от песка. От его прикосновения маска перестала быть непроницаемой. В сжатых накрепко сухих и блеклых губах – отвращение и обреченность, как перед пыткой. А в глазах – будто темная вода. Поверхность болота, в котором тонут или прячутся уродливые и агрессивные эмоции.

– Что-то сердце закололо, извини. Пойду попью воды, подышу на балконе. Пройдет. Ты спи, не жди меня.

Она не сдержала вздох облегчения, этот вздох стукнулся в его спину. Она, конечно, ничего не поняла, как всегда. Просто у нее сегодня не будет одной неприятной процедуры, значение которой – цементировать семейный порядок. И она, конечно, поверила, что у него просто заболело сердце. В ее плоские представления не могла поместиться правда: муж ее никогда не любил, просто терпел и мог бы терпеть всю жизнь. Но после сцены с истязанием Маши жена ему стала отвратительна, страшнее самого страшного сна. А Кира даже не связала его отторжение с тем, что он увидел, узнал утром.

Дима выронил из пальцев окурок и долго давил, растирал его ногой, как врага. Вошел в лифт тяжелыми ногами. У двери в квартиру остановился и оглянулся на спасительный лифт. Еще не поздно сбежать. Ночь в пустом и тихом кабинете редакции казалась сейчас верхом блаженства. Но он вспомнил глаза Маши, карие, тревожные озера, и достал из кармана ключ.

В квартире пахло какой-то разогретой едой. Кира вышла в прихожую, придвинула к нему комнатные тапки, подняла свое лицо без выражения, кивнула в сторону кухни. Что значило: ужин готов. Что значило: все у них в порядке. Дима заглянул в детскую: Маша лежала с книжкой в постели. Горло было завязано теплым шарфом. Ее личико осветилось при виде папы, в глазах зажглись золотые блестки. Дима весело ей подмигнул: мы с тобой сейчас что-то придумаем.

Весь вечер он провел с дочерью. Рассказывал обо всех своих делах и встречах. Она его понимала, ей это было интересно! И фильмы с ней легко выбирать. Им нравится одно и то же. Они смеются и грустят в одних и тех же местах. То ли Маша старше своего возраста в душе, то ли Дима остался вечным ребенком.

Когда Маша уснула, Дима, как всегда, долго сидел за своим столом, курил, смотрел на электронные часы их порядка. И в тот самый момент, когда стукнула дверь ванной и оттуда явилась Кира в рубашке-саване, Дима пошел к входной двери. Бросил Кире на ходу:

– Пройдусь немного. Очень хочется подышать. Наверное, кислородное голодание.

Он вдыхал ночной воздух жадно и глубоко. Так, чтобы запах свежести и сырости коснулся сердца и легких, оживил их, успокоил.

Как хорошо просто бродить без цели и дела. Дима чувствовал себя совершенно свободным и беззаботным. Пусть на час, на полчаса. Но он открыл для себя возможность побега. Ему хорошо думалось о разных делах. Ему удалось забыть о том, чего не хотелось помнить. И вдруг какой-то странный лисенок запутался в его ногах и посмотрел в лицо блестящими бусинками глаз. Дима нагнулся, погладил рыжий теплый мех, поднял голову и увидел Василису, жену своего сослуживца еще по посольству в Польше. Эта пара по возвращении в Москву тоже купила квартиру в этом районе.

– Привет, Вася, сто лет не встречал вас обоих. Даже не знал, что вы завели такого зверя. Это кто? Лис или собака?

– Это Гарик, корги, – серьезно сказала Василиса. – Он – собака. Ему всего годик. Я купила его после смерти Коли. Да, Дима, Коля умер, я теперь вдова. Это было так внезапно и ужасно, что я не смогла всем сообщить.

– Что случилось?

– Самолет разбился. Ты, наверное, знаешь об этой катастрофе.

Дима был в ужасе. Его хорошее отношение к большинству людей выражалось, кроме прочего, в паническом страхе перед их смертью. Дима не умел расставаться с теми, кто ему нравился. У него много знакомых, они не видятся годами, но он должен время от времени узнавать, что все они в порядке. И как он ничего не узнал о Коле?

Они не были друзьями, просто импонировали друг другу. И было у приятного, добродушного Коли такое достоинство, как прелестная жена со сказочным именем Василиса. Над нею не подшучивал только ленивый, называя мужским именем Вася. Но это имя странно шло полноватой, очень женственной блондинке с нежным, круглым лицом и большими синими глазами. Глазами, как волшебные озера.

Дима проводил Васю с Гариком до их дома. Они постояли у подъезда, поговорили о Коле, вспомнили, как интересно и дружно все жили в Варшаве. И Дима ответил согласием на приглашение выпить чаю с тортом.

Дима никогда не был в такой уютной квартире. Вроде бы обычная мебель, только необходимые вещи. Простая посуда, чай в пакетиках, такой же, как на ходу покупает он, чтобы не возиться с заваркой. Трюфельный торт, который так любит Маша.

– Съешь его, пожалуйста, весь, – улыбнулась Василиса. – Не могу не покупать сладкое. Только оно и вытаскивает меня из депрессии. Но вес… Каждое утро – битва с джинсами за то, чтобы сошлись на мне.

– Ты очень хорошо выглядишь, – сказал Дима.

А хотел сказать: «Ты такая же милая и прелестная, как раньше». Но сейчас ночь, они наедине, у нее горе. Слишком восторженные комплименты неуместны и неприличны.

Василиса легко заговорила. Она делилась с Димой самыми дорогими воспоминаниями, говорила о своем одиночестве и тоске. Дима понимал, почему так уютно в этой квартире. Ее обживали любящие, добрые люди, похожие во вкусах и потребностях. Эта квартира не могла остыть после смерти мужа. Преданная жена поддерживает в ней огонь.

Дима выскочил в круглосуточный магазинчик неподалеку, вернулся с бутылкой вина. Они помянули Колю. Василиса расплакалась у Димы на груди. Его жалость разрасталась, колотилась в сердце. Он гладил пышные золотые волосы, целовал заплаканное лицо, чище и добрее которого никогда не видел.

Очнулись они оба, когда отхлынула волна нестерпимого притяжения. Когда вздохнули в унисон их горячие влажные тела.

– Господи, так вот как это бывает! – искренне сказал Дима. – Ты не поверишь, Васюта, но я, муж со стажем, ничего об этом не знал. Я так не уверен ни в чем, что не разрешаю себе ничего загадывать наперед. И потому скажу сейчас быстро и прямо. Я люблю тебя, Василиса. Ты кажешься мне единственной и лучшей женщиной моей жизни. Я сделаю все, чтобы к тебе вернуться. Если ты этого захочешь.

– Я захочу, – просто ответила Василиса.

Так Дима поверил в свое везение. В самый черный час его жизни, в такой беспросветный, что об этом никому и не расскажешь, именно в этот час судьба зажгла для него золотую звезду. Встреча с Василисой открывала для него мир чудес, секреты невероятных деталей, каждая из которых стоит многих лет жизни. И они оба, два скромных, нежных, очень похожих человека, расходовали свое тихое счастье несмело и экономно. Встречались редко, тайком, чтобы никто не видел. Никогда не говорили о будущем и о семье Димы.

Метров тридцать между их домами, но Дима после работы неизменно возвращался домой. И даже если перед сном выходил на улицу подышать, то чаще всего просто ходил вокруг дома Василисы. И было ему так хорошо представлять, как она в халате и тапочках хлопочет на кухне, разговаривает своим милым голосом с корги Гариком, читает книгу. У Димы было чувство, будто он должен постоянно доказывать судьбе, что достоин такого подарка, такой тайны. Что он заслуживает такого богатства. Он приходил к Василисе после особенно тяжелой недели, после трудной и удачной работы, после моря тоски…

Разумеется, им только казалось, что их встречи остались тайной для соседей. Но Диму любили, ситуация с Кирой и Машей становилась для многих все очевидней и неприятней. И Кира была не из тех женщин, с которой другим хотелось бы пообщаться. Даже ради удовольствия «раскрыть жене глаза». А Василиса, которая никогда особенно не наряжалась, не красилась, не кокетничала с мужиками и не раздражала хвастовством, не вызывала у других женщин зависти. Это значит, что сплетен у дворовых бабушек практически не было. Только деликатная информация на ухо.

Так продолжалось три года. В этом переплетении четырех судеб не изменились внешне только Дима и Василиса. Светлые глаза у обоих стали еще мягче и добрее. Кира подурнела: лицо и некогда аккуратная фигура стали абсолютно бесполыми. Не каждый выдерживал ее колючий взгляд. А жесткий рот и агрессивно выдвинутый вперед подбородок делали ее особенно отталкивающей. Голос у Киры теперь был громкий, резкий, она не говорила, а заявляла, поучала. И она была совершенно одна. Ни подруг, ни просто знакомых для обычной соседской болтовни. Маша очень вытянулась. На худом бледном лице трагически темнели глаза. Она редко улыбалась даже отцу. И Дима, глядя на Машу, обреченно думал о том, что это его главная миссия: нести вахту при драме дочери, которой он не смог обеспечить нормальную жизнь. Для этого нужно было так много: выбрать ей нормальную мать. Он страховал, как мог, свою девочку на границе безумия ее матери. И все равно чувствовал себя предателем. Ведь у него, в отличие от Маши, было тайное убежище. У него был близкий человек. И к нему, наконец, пришла любовь. Та, которая навсегда и не зависит от расстояния.

Дима ценил и боготворил свою Василису. Его отношение стало для нее самой большой болью. Ей разрывала сердце мысль о великой несправедливости. Нельзя людям, связанным таким чувством, расставаться. Видеться тайком и урывками. Это убийство их предназначения. Но Василиса все знала о Маше и Кире. Она тоже не видела другого выхода. А Дима пытался скрывать от нее свое тревожное ожидание. Он постоянно был готов к новым страшным открытиям и ударам. Деградация Киры была слишком очевидной. И такой же неизбежной казалась Диме собственная казнь за слишком яркое счастье.

Нельзя таким невинным и простым людям, как Дима, судить о собственной вине перед остальными. Потому что они по открытости и беспомощности непременно свою казнь притянут. Беда случилась. Ничего Дима не уберег на границе Машиной драмы. Зря лишил себя теплых дней и ночей. Три года великой любви вытекли сквозь пальцы, как мгновение, не смягчив зловещий рок.

В тот день Дима не мог ни на чем сосредоточиться на работе, неважно себя чувствовал. Он все чаще и болезненнее ощущал свое сердце. И приехал раньше домой. И не удивился, когда группа возбужденных соседей у подъезда повернулась к нему. Они явно его и ждали. Что произошло в семье Димы, люди поняли из обрывочных фраз Киры и полицейских. Кира вызвала полицию и заявила, что Маша ее избила, возможно, хотела убить. По ее звонку прибегала и классная руководительница Маши. Когда полицейские, опросив мать и дочь, учительницу и соседей, уехали, Кира с учительницей вывели Машу и увезли куда-то в такси. Участковый сказал, что повезли к психиатру.

Через час, когда Дима уже места себе не находил в пустой квартире, жена и дочь вернулись. Маша молчала и смотрела мимо отца, она не плакала, но была смертельно бледной и совершенно ко всему равнодушной. Кира, напротив, была оживлена и активна. Она горела желанием поделиться своей версией событий. Дима прервал ее рассказ сразу. Проводил Машу в ванную, подождал, пока она умоется, предложил поесть. Девочка отказалась. Затем Дима уложил ее спать, сел у кровати, тихо приговаривая что-то ласковое и глупое, чтобы она уснула. Маша прямо и неподвижно смотрела в потолок. Затем шепнула:

– Это все неправда, папа.

– Я знаю, детка. Все будет хорошо. Я с тобой.

Когда Маша уснула, Дима вошел в спальню к Кире, закрыл за собой дверь.

– Рассказывай.

И Кира рассказала, как она сделала Маше замечание из-за очередной провинности, а та вдруг на нее набросилась, сбила с ног, начала душить. Кира показала царапину на руке – от ладони до локтя. Она вызвала полицию, все рассказала, настояла, чтобы Машу поставили на учет в детскую комнату. Затем свозила дочь на прием к районному психиатру. Маша никому не сказала ни слова, что говорит о ее неадекватности. Кира была полна решимости поставить девочку на психиатрический учет, возможно, отправить на лечение в стационар.

Дима слушал спокойно. Жена и не догадывалась, что его сердце сейчас может выбить ребра и полететь горящим снарядом в ее голову. В том, что она говорила, не было и капли правды. Он очень хорошо представлял себе, что произошло. Но все проверил: задал ей несколько уточняющих вопросов. Кира отвечала так же прямолинейно и нагло, как говорила с полицией. Но Дима – не мент. Он хороший и опытный журналист. И вышел к ней с разговором, имея улики про запас.

– Говоришь, набросилась в ответ на мирное замечание? Уронила тебя и душила? А почему царапина только на руке? На той руке, которой ты ее избивала. Маша никому не показала свои синяки. Такие хорошие профессионалы – твои полицейские, врачи, да и учительница: они именно ее не осмотрели. А на скуле у нее синяк, и на шее именно у нее пятна от твоих пальцев. У нее просто появились силы, чтобы тебя оттолкнуть, вот ты упала и поцарапала руку. Я даже знаю, обо что ты ее оцарапала: стеллаж в комнате Маши немного сдвинут. Кира, или ты сама даешь всем отбой, предварительно озвучив правду, или это делаю я. Но во втором случае я пойду дальше. Подниму всех своих знакомых юристов и врачей. В стационар лечиться поедешь ты. Ты – больная, сумасшедшая садистка. И тебя должны по суду лишить материнских прав. Я больше не могу оставлять свою дочь наедине с потенциальной убийцей.

Кира долго и тупо молчала. Она ждала, что неожиданно сильная реакция Димы, как обычно, быстро сойдет на нет. Ушла на кухню, повозилась там с обедом. Когда Дима отказался есть, поела сама с отличным аппетитом. Затем легла отдыхать. Она изменилась в лице и повадках, лишь когда Дима вошел в спальню в сопровождении пяти мужчин. Это журналисты, юрист и психиатр. Люди известные, с авторитетом, именами.

Беседа была четкой, информативной, Дима все записывал на диктофон. Когда все точки над «и» были расставлены, он произнес:

– Я обещал ей, что не стану нападать сам, если она даст отбой и во всем признается. Но я передумал. Я на самом деле хочу освидетельствования, суда, лишения материнских прав. И если врачи скажут, что Кира не сумасшедшая, пусть отвечает за истязание ребенка как преступница. Впрочем, я забыл, что в России это не преступление. Но что-то же я могу потребовать как отец. И я хочу, чтобы она на дух никогда больше не приближалась к Маше.

Кира возмущалась, жаловалась, что у нее был нервный срыв. Изображала рыдания без слез: плакать она не умела. Каялась. Когда привели Машу, она даже пыталась на колени плюхнуться. Маша брезгливо отвернулась и сказала отцу:

– Не надо, папа, с ней связываться. Не нужно никаких судов. Я не хочу, чтобы мы тратили на это жизнь. Я взрослая. Помоги мне уехать в другую страну. Здесь она мне все испортила. Я хочу закончить нормальную школу, стать нормальным свободным человеком. А ты ко мне приедешь.

Это было самой трудной, правильной и главной работой Димы – он все сделал, как хотела Маша. Все друзья объединились для помощи ему. Когда Маша уехала учиться в колледж в Париже, Дима отнес заявление в суд о разводе.

И наступила его счастливая пятница. После работы он поехал к Василисе. Он не был у нее два месяца, пока занимался делами дочери. Он мечтал, как они вместе отдохнут, отогреются у костра своей любви. И с понедельника начнут совсем другую, удивительную жизнь.

Она прильнула к нему в прихожей, выдохнув свои тоску и страхи. Сказала, что у него высокая температура, наверное грипп. Два дня поила его чаем с малиной, кормила с ложечки куриным бульоном. Диму мучил озноб. Но он отсчитывал каждую минуту своего неслыханного блаженства.

Так они прожили два дня. В понедельник Дима собрался на работу, подошел к входной двери и вдруг беспомощно произнес:

– Не могу отсюда уйти. Такое ощущение, что все убийцы мира ждут меня на улице, чтобы выстрелить в сердце. Так оно ноет. Для него слишком много любви.

Василиса помогла ему вернуться в комнату, сесть в кресло. Вышла за сердечными каплями и водой. Когда она вернулась с лекарством, Димы уже не было. Он улетел в облаке своей непереносимой любви подальше от земли с ее темной водой.

«Осень жизни»

Галина Романова

Осень началась слишком рано. Еще бы пару недель благодатного сентябрьского тепла с прозрачным утренним воздухом, летящей паутиной и ароматом созревающей антоновки. Еще бы пару недель сухих дорог и распахнутых настежь окон. Он бы и в город тогда не стал спешить. Задержался бы на даче. И пусть поселок наполовину опустел. Не стало детского гомона, криков, смеха. В тишине даже лучше. И подумать, и подремать.

Вот еще бы пару недель тепла…

Иван Степанович Закатов накинул на плечи старую телогрейку, обулся в резиновые сапоги и пошел на улицу.

Холодно, мокро, противно. Под подошвами чавкает. С веток стекает за воротник. Закатов поежился, втянул голову в плечи. И недовольно глянул в хмурое небо. Просветов не видно. А тут еще дымом все затянуло.

Сосед через две дачи взялся сгребать мусор. Начал еще позавчера. И, невзирая на запрет, поджег. И удушливый дым пополз во все стороны. Два дня висел плотным облаком над их улицей, а после дождя опустился на мокрую землю отвратительной вонью отсыревшего тлена. Иван Степанович вчера долго возился в кровати, укрывался толстым одеялом с головой, пытаясь избавиться от этого жуткого запаха. Но в старом дачном доме им пропиталось все: от разношенных домашних тапок до того самого теплого одеяла, под которым он пытался укрыться.

Он постоял у забора, откинул крючок на калитке, толкнул ее и вышел за пределы своего участка, купленного еще его дедом в далекие советские времена. Повернул налево и пошел к соседу, устроившему дымовую завесу.

– Доброе утро.

Закатов недобро посмотрел в сторону новой кучи мусора, которая точно к вечеру заполыхает, отравляя ему жизнь и последние дни дачного отдыха.

– А-а-а, Степанович, здорово.

Илья – так звали соседа – отставил в сторону старые мощные грабли, потянулся к нему с рукопожатием. Тут же опомнился, вытер руку о широкие спортивные штаны. Закатов нехотя пожал крупную ладонь.

– Ты чего творишь, Илья? – Закатов прищурился, оглядел участок. – Ты чего жжешь-то, вообще? Листва еще не облетела. Картошку еще не вырыл, ботвы нет. От чего избавляешься?

– Чет это я избавляюсь? – Крупная голова молодого мужика резко опустилась на грудь. Он глубоко задышал. – От мебели старой избавиться решил. Новую завезли с Ноной.

– А выбрасывать не пробовал? Тут до свалки триста метров.

Теперь понятно, откуда такая вонь. Старая клееная мебель, отсыревшая за годы в старом доме, пахнуть при горении березой не могла. Клей, лак, плесневая стружка.

– Охота была триста метров со шкафами таскаться, – огрызнулся Илья. – Тебе-то, Степанович, не все равно?

– Задыхаюсь я, Илья. Дышать нечем. А ты вон снова кучу нагреб.

– И я задыхаюсь! – крикнул кто-то со спины.

Закатов резво обернулся. Повиснув грудью на заборе, им весело улыбалась молодая женщина. Незнакомая. За все лето Закатов с ней не пересекся ни разу. Это он точно помнил. Память у него была отменная.

– Вы знаете, уважаемый, что разведение костров запрещено? – Молодая женщина пошла из калитки в их сторону. – Это отравляет атмосферу, людей. Это запрещено экологами. Не слышали?

– Нет, не слышал. – Илья резко отвернулся и быстро пошел прочь от забора к крыльцу.

– Какой он… – цокнула языком женщина, и в сторону Закатова потянулась узкая нежная ладошка. – Меня Саша зовут. Александра. Если желаете, Шура.

Он осторожно прикоснулся к женской ручке. И неожиданно разволновался. Давно уже этого не случалось – таких вот неожиданных прикосновений к женщине. С тех самых пор, как развелся со своей женой. Грубо развелся, грязно. Выставил ее вон из дедовой пятикомнатной квартиры-сталинки. Без копейки денег оставил. И не виделся потом с ней целых десять лет. Не желал! Потому что предала. Потому что изменила с лучшим другом. Потому что выедала ему мозг долгие годы, ревнуя к каждой юбке, а сама…

Он и с детьми не виделся целых десять лет. И даже не созванивался. Ушел с головой в работу. Считал, что дети предали его тоже, приняв сторону матери.

– Александра, – произнес он тихо, пробуя на язык ее имя. – Красивое имя.

– Спасибо.

Она все так же приветливо улыбалась. Зубы белые, ровные. Щеки румяные. Фигура стройная, но без современной худобы. «Наливное яблочко», – тут же дал определение ее внешности Закатов. Кольца на пальце нет. Одинокая или забыла надеть?

– А я Иван Степанович Закатов, – церемонно представился он, чуть склонив голову.

– А можно просто Иван? Вы ведь еще не старый, чтобы вас по отчеству величать. – Она бегло осмотрела его с головы до ног и обратно. – И очень сильный.

– Скажете тоже! – Он так засмущался, что руки задрожали, как у того пацана летом, застигнутого за воровством его садовых яблок. – Мне уже за пятьдесят.

– И что?

Она повела плечом, на котором была накинута толстая серая кофта. Кофта соскочила. Плечо оказалось именно таким, как и представил себе Закатов, – загорелым, крепким, гладким даже на взгляд.

– Мне уже хорошо за пятьдесят, – поспешил он уточнить.

– Подумаешь. – Она повела вторым плечом, и со второго плеча кофта соскользнула. Александра еле успела ее подхватить, чтобы на землю не упала. – А мне за сорок. Хорошо за сорок!

И расхохоталась – звонко, весело, как смеялась, бывало, его жена в далекой молодости. И он рассмеялся ей в ответ. И стало легко и свободно на душе. Даже дым от костра соседа не мешал. А он ведь снова поджег кучу, паразит. Пока Закатов зубоскалил с незнакомкой, Илья снова поджег кучу мусора.

– Идемте отсюда, – подхватил Закатов Александру под руку. – Дышать тут нечем совершенно.

– А куда пойдем? – Она сделала два несмелых шага.

– А идемте ко мне. Мой дом вон он. – Закатов ткнул пальцем в сторону старого деревянного забора, который ставил еще его дед. – У меня прекрасный чай имеется. И банка великолепного шотландского печенья. В жестяной банке такой.

– Звучит заманчиво. – Она зашагала рядом чуть смелее. – А ваша жена? Она не заругает?

– Один я. Нет у меня никакой жены, – ответил Закатов, поняв, что впервые со дня развода говорит об этом без сожаления. – Холост. Как вы утверждаете, молод. Силен и крепок.

– Так и есть, так и есть, – снова весело рассмеялась Александра, вышагивая рядом, уже в ногу с ним. – Рано списать себя собрались. Очень рано. У меня дядюшка есть. Виталий. Всех заставляет так себя называть. Ему уже семьдесят пять, а он такой ходок, скажу я вам…

И снова они смеялись. И уверяли друг друга сквозь смех, что любви все возрасты покорны. Хотя прежде Закатов на таких вот «виталиев» смотрел с презрением. Считал их выжившими из ума. И вообще после развода не доверял ни одной женщине. И даже сторонился их.

Но Александра была другой. Она была особенной. Она смеялась его неумелым шуткам. Находила его умение заваривать чай виртуозным. А подсохшее старое печенье – восхитительным.

Он проводил ее до дома, что был напротив дома Ильи. Подивился, что ни разу за лето не встретил ее, хотя, с ее слов, дом она купила еще прошлой зимой. И договорились уехать в город вместе.

– Моя машина в ремонте, – странно смущаясь, призналась Александра. – Все делают ее, делают.

– Моя машина в полном порядке, – чуть заносчиво отозвался Закатов.

Он своим недавним приобретением страшно гордился. Иномарка. Внедорожник. Прямо из салона. Полный пакет.

Когда старшая дочь позвонила и узнала о его покупке, она просто дара речи лишилась.

– Па, зачем тебе такая тачка?! Ты знаешь, как дорога она в обслуживании?!

– Справлюсь, – коротко ответил Закатов, уже пожалев, что похвастался.

Наверняка дочурка позавидовала. Ее муж-неудачник ничего не мог позволить себе, кроме подержанных авто. И те из ремонтов не выходили. И семье без конца приходилось ездить на городском транспорте.

– Ну, ну, справляйся… Кстати, я что звоню тебе…

И дочь тут же принялась клянчить у него деньги.

После того как они возобновили общение, она всегда звонила только по этой причине. Других не существовало. Младшая – Машка – та могла позвонить просто так. Спросить, как у него дела. Могла напроситься на ужин. Или позвать его к себе. И у них даже получалось хорошо провести время. Потому что они тщательно обходили тему родительского развода. И все получалось почти здорово.

Почти…

Закатову все равно приходилось глушить в себе жгучую обиду на своих дочерей, которые после развода отказались жить с ним. Он так и не понял их выбора в пользу матери и ее нового мужа. Так и не понял…

Машиной Закатова Александра восторгалась всю дорогу. Ей нравилось все буквально. Все до кнопочки. Она поднимала и опускала солнцезащитный козырек. Без конца смотрелась в зеркало. Подкрашивала губы. Открывала и закрывала стекло. Закатов не сердился, хотя Машке выговорил в прошлый раз, когда подвозил. Объяснил пылью, которая летит в салон.

Александре было все можно. Она ему очень, очень понравилась. И он, честное слово, почувствовал себя вдруг молодым, крепким и очень симпатичным. Это Александра сочла его таким. И он поверил.

– Вас куда, милая Саша? – спросил он на заправке на въезде в город.

– Ой, домой, наверное. – Она сразу как-то вдруг погрустнела. Принялась покусывать нижнюю губу.

– Почему «наверное»? – не понял Закатов, разволновавшись из-за ее погрустневших глаз.

– Да там у меня ремонт. Тоже ремонт. Я, честно, вся погрязла в этих ремонтах! Машина в ремонте, никак не заберу. В квартире ноги сломать можно. Побелка, краска, обои, рабочие снуют туда-сюда. Летом дача спасала. Теперь и не знаю, как быть.

– А может быть, они уже закончили? Пока вы летом на даче жили?

– Да не-ет, – протянула она со вздохом. – Ездила на прошлой неделе. Дело будто и движется, но очень медленно. Месяца два еще точно. И я…

– А поехали ко мне, Саша?

Он даже не понял, как это вышло, что он ее позвал. Как-то само собой. Как черт из табакерки выскочило из недр души давно сдерживаемое желание: побыть наедине с красивой женщиной. И загонять его обратно Закатов точно не собирался.

Он устал от одиночества. Устал от подозрительности. От недоверия и собственного ворчания устал.

– К вам?! – Она испуганно отпрянула и вжалась в машинную дверцу. – Да вы что! Это… это неправильно! Неприлично! Ваша семья…

– Да нет у меня никого, Саша. – Закатов мысленно попросил прощения у дочерей. – Один я живу. В пяти комнатах один. Скука смертная. Одиночество!

– Предлагаете мне скрасить ваше одиночество? – она серьезно смотрела на него. – Каким, интересно, образом?

– Это не то, что вы подумали, Саша. – Закатов страшно смутился, до красных щек и заслезившихся глаз. – Я ведь могу сдать вам комнату на время вашего ремонта? Могу.

– Наверное, – она осторожно кивнула.

– Возьму символическую плату.

– Сколько? – Она сцепила пальцы в замок и прижала их к груди, ожидая ответа.

– Надо подумать. – Иван закатил глаза, беззвучно зашевелил губами. И ответил: – Если вам несложно будет готовить еду из продуктов, которые я стану покупать, то и достаточно.

– Да-а? И все?

Глаза Александры распахнулись так широко, что ему удалось рассмотреть крохотные серые крапинки в безупречной голубой радужке. И это ему тоже очень понравилось. У бывшей жены Ирины были непроницаемо-черные глаза. Он ничего не мог прочесть в них.

Ничего, кроме злости.

А сейчас, глядя в прекрасные глаза новой знакомой, Закатов ничего, кроме признательности, в них не рассмотрел.

Ничего, кроме искреннего изумления и признательности…

Маша стояла возле окна в своем номере и отчаянно мерзла.

Мать – еще тот затейник – подарила ей ко дню рождения путевку в санаторий. Двухнедельный курс лечения в пригороде. Это так круто! Маша едва не фыркнула, принимая подарок. Еле сдержалась.

– Ты должна поехать. Не поедешь – маман сильно обидится, – повертела в руках путевку старшая сестра Светка. – Не отдых, конечно, говно, но попробуй мать убедить в обратном! Она искренне считает, что местные санатории восстанавливают здоровье в разы лучше заграничных. Тем более что путевку ей всучили по знакомству.

– Ключевое слово – всучили, – кисло лыбилась Маша, собирая вещи. – Туда наверняка, кроме пенсов, никто не ездит.

– Ладно, не ной. – Светка швырнула поверх вещей в ее чемодане злополучную путевку. – Гайморит свой подлечишь. Отоспишься. Все равно без вариантов. Далеко лететь у тебя денег нет. Папаша отказал.

– Я не просила, – соврала Маша.

– Ладно врать-то! – фыркнула Светка и полезла на высокий барный стул возле подоконника в Машиной кухне. – Он же звонил мне полтора месяца назад. Жаловался на тебя. Говорил, что ты совсем совесть потеряла. Попросила у него денег на поездку в Израиль. Какая ты, Маша, бессовестная!

– Ну, попросила, и что? – Маша накрыла чемодан крышкой, осторожно присела сверху и принялась застегивать заедающую в трех местах молнию.

– А он отказал?

– Отказал.

– А знаешь почему? – Светка, вытянув шею, таращилась сквозь окно на улицу. – Совсем захолодало. Середина ноября, а словно февраль. Уже снег выпал.

– Почему, Света? Почему он мне отказал? Я же впервые обратилась к нему за помощью. А он…

– А он бабу себе завел, малыш, – ответила Светка, притворно зевая. – Молодую! Красивую! Алчную!

– Да ладно! – С открытым ртом Маша с силой опустилась на чемодан, и в нем что-то печально хрустнуло.

Чемодан был стареньким, изъездившим полмира. Она прежде часто путешествовала. Отец знал об этом. И этим мотивировал свой отказ в помощи. Типа, насмотрелась уже, хватит. Пора и дома пожить. И покрутить головой по сторонам в поисках настоящего человеческого счастья.

– Вот что он имел в виду под человеческим счастьем! Поняла, наконец? – оскалилась Светка в ядовитой улыбке. – Имелось в виду простое бабье счастье. Муж, дети, бла-бла-бла.

– А я говорила ему, что хочу замуж? Что-то не помню.

Маша слезла с чемодана, распахнула и принялась заново перебирать вещи. Что-то же хрустнуло. Может, пряжка от ремня на платье? Оно было единственным в чемодане. И его не очень хотелось брать. Не представляла, куда в нем можно было выйти в загородном санатории для пенсионеров!..

Удивительно, но в санатории не обнаружилось ни единого пожилого человека. Одна молодежь. Точнее – несколько спортивных команд, проходивших профилактическое лечение дыхательных и каких-то еще систем организма. Спортсмены были шумными, веселыми, подвижными. Что-то постоянно случалось в их номерах. И как следствие, случались постоянные разборки. Вечерами голосили песни под гитару сразу в четырех номерах. Она нарочно считала. Народ после завершения культурной санаторной программы в одиннадцать ноль-ноль высыпал на улицу. Включалась музыка, начинались танцы. И никто их разогнать не мог. Никого они не слушались. Никакие угрозы на них не действовали.

В какой-то момент Маша даже пожалела о том, что рядом с ней не поселились тихие милые старички, укладывающиеся спать в десять вечера. Она совсем не отдохнула и не выспалась, хотя Светка ей и обещала. Но гайморит излечила. И рада была уже и этому.

До окончания ее отдыха оставалось три дня, когда позвонила мать.

– Как дела, дорогая? – вкрадчиво поинтересовалась она. – Как отдых?

– Нормально, – буркнула Маша.

Она только-только открыла бутылку красного вина, разрезала на четыре дольки крупное красное яблоко, влила вина на четверть в бокал, взяла в руки книгу. И тут звонок.

– Ни с кем не познакомилась? – еще более странным голосом спросила мать. – Там, я слышала, санаторий забит под самую крышу спортсменами.

– Я не люблю спортсменов, мам. – Маша закатила глаза и поставила на столик бокал с вином.

– Почему?

– Они слишком шумные. Агрессивные какие-то. Пьют, орут, пляшут до утра.

– А разве это плохо? – с непонятной обидой отозвалась та. – Это и есть молодость.

– Я уже не так молода, ма. Мне двадцать восемь, – напомнила ей Маша. – И орать песни до утра я не люблю. Не любила никогда. Да я и петь-то не умею.

– Понятно… – Мать помолчала и вдруг всхлипнула: – Твой отец пропал.

– В смысле?! – Маша подскочила на кровати. – Как пропал?!

– В том самом, что совершенно свихнулся из-за молодой девки.

– Ох, господи! Ма, ты… ты формулировки подбирай, пожалуйста.

Маша встала и пошла к окну, за которым было холодно и противно.

– А как еще?! Он вчера Светку на порог не пустил. Она приехала к нему с детьми, а он не пустил. – Мать уже всерьез плакала.

– Не верю.

Маша качнула головой. Ей вдруг стало очень холодно, хотя в номере была жара и она на ночь укрывалась одной простыней, убрав толстое одеяло в шкаф.

– Он даже не вышел к ней. Открыла эта шлюха! – сорвалась мать на крик. – Почти голая. И не пустила Свету с детьми. Сказала, что Ваня спит. А я не верю!

– Почему? Почему не веришь?

Холодом обдавало шею, лопатки. Казалось, изморозь скрипит на зубах. Маша даже провела рукой вдоль подоконника. Может, из рамы дуло? Нет. Все нормально. Пластиковые окна надежно защищали от ветра, терзающего голые деревья в санаторной парковой зоне. Чего ее так колотит?

– Потому что твой отец за всю свою жизнь ни разу не спал днем! Ни разу!

– Ма, ты без него уже больше двенадцати лет. Его привычки могли поменяться сто раз. К тому же… Молодая жена отнимает много сил и…

– Не мели вздор, Машка! – заорала на нее мать в полный голос. – А к нотариусу он зачем ездил, а? Не знаешь?

– Нет. Не знаю.

Она и правда не знала. Не сочинять же для матери удобный ответ.

– Я тоже не знаю, – чуть тише добавила мать. – Но догадываюсь.

– И?

– Квартиру с дачей на нее наверняка переписал. И теперь пропал.

– Мама! Ты…

Маша зажмурилась. Сжала пальцы свободной от телефона руки в кулак. Потрясла им в воздухе, словно обороняясь от невидимого противника.

– Хватит выдумывать. Твои веселые картинки, в кавычках, кого угодно сведут с ума. Что Светка по этому поводу говорит?

– Светка… А что Светка? Она тоже в шоке. Попыталась до него дозвониться, абонент вне зоны. Вечером сидела в засаде.

– Где? В подъезде?

– Да нет. В машине во дворе. Наблюдала за окнами.

– И что увидела?

– Увидела отчетливо эту девку. И какого-то мужчину. Но это точно был не отец. У меня самые нехорошие предчувствия, детка. Надо что-то делать.

– Что?

Маша с сожалением глянула на вино в бокале. На разрезанное яблоко. На распахнутую книгу. Отдыха не будет. Это она уже понимала.

– Светка едет к тебе. За тобой, – призналась мать. – Она хочет поговорить с тобой. Хочет забрать тебя оттуда. Чтобы как-то действовать. А ты уж сама решай.

– Что я должна решать?

Маша закусила губу, чтобы не заорать по примеру матери. Санаторий, в который она не хотела ехать, в котором мучилась, отдыхая, вдруг показался ей самым благодатным местом на земле. Крохотным, шумным, но благодатным. И она, честно-честно, не хотела теперь возвращения на Большую землю к матери, к Светке. Не хотела быть участником странной истории, которая, возможно, произошла с их отцом.

Возможно…

Она сидела в холле на мягком диване уже час, ожидая застрявшую где-то Светку. Рядом стоял ее видавший виды чемодан. На нем лежала ее сумочка. В руках Маша держала все ту же книгу, все на той же странице, не сумев прочесть ни строки.

– Привет, – раздалось над ее головой.

Она подняла взгляд. Парень. Высокий. Широкоплечий. В джинсах и легком пиджаке темно-синего цвета, под ним водолазка светлая, с неряшливым пятном на груди. На ногах белые кеды. Хорошая стрижка. Вроде симпатичный. То ли молодой, то ли не очень. Не понять из-за опухшего лица и мутных глаз. Перегаром несло ощутимо. Маша, не раскрывая рта, кивнула.

– Уезжаете? – спросил он и без приглашения уселся рядом с ней на диване. – А жаль. Я только-только хотел с вами познакомиться. Вас ведь Машей зовут, так? Я узнавал специально у дежурной.

Она не ответила. Демонстративно сморщила нос и помахала ладошкой перед лицом, словно разгоняла воздух. Он понял:

– Извините, – и тут же полез в карман пиджака за жевательной резинкой. Кинул в рот сразу три подушечки. – Вчера победу праздновали. Я вообще-то не пью. Поэтому и набрался. Не умею потому что.

Она все еще молчала, гадая про себя, спортсмен он или кто-то еще. Наверное, все же спортсмен, раз праздновал победу. Хотя тоже сомнительно. Что же это за спортсмен такой, если напивается?

– А я все хотел с вами познакомиться, хотел, да… не осмелился, – произнес парень вполне серьезно. – Слишком вы серьезная. Неприступная. Даже высокомерная.

Маша чуть не фыркнула. Светка всегда называла ее простушкой. Мать – чрезвычайно доверчивой. Отец – легкомысленной.

– Почему уезжаете раньше времени? У нас же с вами еще три дня?

– Послушайте… – Маша повернулась к нему, строго глянула. – Вам-то какое дело?

– Волнуюсь, – ответил он, неуверенно улыбаясь. – Раз раньше времени съезжаете, значит, по причине. Может, случилось что-то.

– Может, просто не понравилось, – перебила она его.

– Тогда уехали бы раньше. Почти сразу. Я так хотел сделать. Задержался из-за вас. И каждый день репетировал речь. И не вышло. И вот теперь…

– И вот теперь, с похмелья, решились?

– И вот теперь вы уезжаете. А можно я с вами уеду? Мне без вас тут делать нечего. И вообще… – Он помолчал, рассматривая ее внимательным приятным взглядом. – Меня Пашей зовут. Павел. Павел Окунев. Павел Иванович Окунев. Не слышали?

– Нет.

Маша отвернулась. Его взгляд ее волновал. Его взгляд ей нравился. И это было глупо и легкомысленно, как сказал бы отец.

– Я не занимаюсь спортом. Не знаю поименно знаменитых и не очень спортсменов. И я…

– А я не спортсмен. Я адвокат. И победу накануне мы праздновали с нашей конторой адвокатской. Они все приехали сюда на выходные. Арендовали зал, чтобы отпраздновать. Выиграли дело. Отстояли нашу территорию, офисное здание. Нас выселить пытались. Мы отстояли. Сложный был процесс. Тяжба три года тянулась. Мы победили.

– Поздравляю. – Она краем глаза заметила, как он вытащил из кармана визитку и протягивает ей. – Вот, возьмите, может, понадобится. Хотя лучше бы нет. Лучше бы мы безо всяких прочих дел с вами просто так общались. Читать любите?

– Люблю. – Маша решительно захлопнула книгу, начала совать ее в сумочку.

– И я люблю читать. Сейчас мало кто читает. Это скверно. – Павел заметно сократил между ними расстояние, пододвинувшись по дивану. – Так почему раньше уезжаете, Маша? Что-то случилось?

– Почему что-то должно непременно случиться? – задала она вопрос скорее себе. – Вы во всем происходящем вокруг вас подозреваете беду? Потому что адвокат по уголовным делам?

– Нет. Не поэтому. – Он с силой мотнул головой, но, видимо, перестарался, тут же зажмурился и прижал к вискам пальцы. – Черт! Как молотит-то!

– Дать таблетку?

– А есть? – он глянул с надеждой.

Маша порылась в сумочке, достала сильное обезболивающее, велела положить таблетку под язык и помолчать минуту. Павел послушно выполнил все ее указания. И потом снова пристал:

– Маша, точно – все в порядке? Вы выглядите очень озабоченной. – Он обнаглел настолько, что дотронулся до ее плеча. – Я могу вам помочь?

Она вскинулась, чтобы нагрубить нахалу. Чтобы он отстал уже. Дал ей возможность подумать, дожидаясь Светку. Чтобы не трогал ее и не смотрел так, что ей нравилось. Но вдруг передумала. И выпалила:

– Да. Нет. Не знаю.

– А точнее? – Павел сделался серьезным. – Вас кто-то обидел?

– Да не обижал меня никто. – Она поморщилась: – Отец… Боюсь, что мой отец попал в скверную историю.

И взяла и рассказала этому незнакомому парню все, все, все. И про долгое счастье, в котором жила их дружная семья. И про развод родителей, который стал для них для всех полной неожиданностью. А для Маши вообще ударом. В шестнадцать лет ее саму ломало, а тут еще и предки учудили. Так мать потом еще и отчима им со Светкой навязала. С отцом не заладилось. И продолжалось это долгих десять лет: холод, отчуждение, непонимание.

– Два года назад он наконец позвонил. Сам. И только-только все пошло хорошо, и тут – бамс! – Маша ударила кулачком в распахнутую ладошку. – Какая-то молодая женщина. В неглиже. В нашей квартире. И не это самое странное. А то, что отца никто не видел уже неделю. Телефон выключен. Эта дама живет в квартире отца, нас туда не пускает. Вернее, Светку не пустила с детьми. А еще…

Маша снова повернулась к адвокату по уголовным делам – Окуневу Павлу Ивановичу. И снова взгляд его ей очень понравился. Он смотрел именно так, как должен был смотреть порядочный надежный мужчина.

– А еще Светка вчера сидела в засаде. Во дворе в своей машине. И видела, как в окнах квартиры отца то и дело появляется эта дама. И еще какой-то человек. Но не отец. А еще, по словам матери, отец неделю назад навещал нотариуса. И я думаю, что…

Договорить ей не удалось. Стеклянные входные двери разлетелись в стороны. В холл ворвалась Светка – ее родная старшая сестра. Высокая, худая, нарядная. Маша всегда поражалась, как это Светке удавалось так выглядеть даже в заурядных дешевых вещах. Красная курточка до пояса. Черные джинсы. Полусапожки, отороченные мехом. Без головного убора. Длинные темные волосы хаотично разбросаны по плечам. Так свежо, так стильно…

Она скосила взгляд на свою дорогую, в принципе, шубку до колен. Замшевые высокие сапоги, в которые она всегда заправляла джинсы. Все в разы дороже, чем у Светки, но не то все, не то.

– Привет, дорогая, – подлетела сестра к ней, наклонилась, клюнула ледяными губами ее в щеки. – Ты собралась, это хорошо. Идем…

Она схватила Машину сумочку, подтолкнула ногой к ней чемодан и повернулась, чтобы уйти. И вдруг резко встала. Обернулась. И ее красивые модные брови полезли вверх.

– Окунь?! Ты?!

– Света… – Его лицо вытянулось, адвокат полез с дивана. – Сколько лет, сколько зим!

– Да лет пятнадцать, никак не меньше прошло с выпускного в универе, – покивала сестра. – Ты чего тут? Насморк лечишь?

– Я тут… – Он развел руки. – Я тут решил немного отдохнуть, подлечиться и… неожиданно влюбился в твою сестру. Маша ведь твоя сестра?

– Ну да. – Светка ошарашенно вращала глазами. – Что могу сказать… Повезло Машке. И так неожиданно. Не обидишь?

– Буду стараться, – ласково улыбнулся в Машину сторону адвокат.

Маша решила вмешаться. Встала с дивана и пощелкала пальцами в воздухе между Светкой и Павлом:

– Эй! Ничего, что я здесь?

Эти двое весело рассмеялись.

– Света, Маша сказала, что у вас что-то стряслось?

– Боюсь, что да. – Ее лицо мгновенно сделалось тревожным. – Сегодня, Маш, с утра опять заезжала. Отца мне снова не показали. Эта особь дверь открыла и внутрь не пустила.

– Дело – дрянь. – Маша шагнула к выходу. – Едем. Будем брать квартиру штурмом.

– Не надо штурма. Подождите меня, я с вами. Сейчас только за сумкой сбегаю.

Сбегал он быстро. Они ждали в холле. Вместе пошли к Светкиной машине. Расселись, как она велела. А велела она им сесть вместе сзади.

– У меня тут детское кресло впереди. Убирать не стану, – буркнула она и покосилась на Пашу в зеркало: – А ты чего пешком? На колеса не заработал?

– Меня сюда привезли и отсюда забирают. Машина в подземном гараже по месту жительства, – пояснил Паша, незаметно так подкрадываясь к Машиной руке. – А теперь я хотел бы услышать во всех подробностях о твоих визитах в квартиру отца, Света…

Саня Рыба отсидел больше, чем себя помнил. Еще мальчишкой загремел в колонию, и пошло-поехало. А все почему? А все потому, что имел невероятный талант – открывать замки любой сложности. И прибирать к рукам все, что пытались спрятать людишки за этими замками любой сложности. Последняя ходка далась ему особенно тяжело. Постарел, подряхлел, кашель замучил. И уже к концу срока решил, что завяжет. И как только вышел, сразу позвонил своему адвокату – Окуневу. Он на этого молодого малого просто молился. Такой толковый, такой по понятиям. С ним даже не в падлу откровенничать было.

Позвонил Окуневу. Попросил помощи. И тот помог. И в правах на собственное жилье восстановиться. А то, пока сидел, соседи расплодились, и на его территории тоже. И с работой помог. Устроил в цех металлических дверей замки монтировать. Сашу Рыбу поначалу боялись. И спецзаказами обносили. Но потом, когда поняли, что он слово держит, начали привлекать и к серьезной работе. Очередь выстроилась из желающих получить самый надежный замок.

Саша начал прилично зарабатывать. Приоделся. Обставил комнату. Стал хорошо питаться. И все чаще задавался вопросом: а почему он раньше-то так не пробовал жить? Воровал, потом сидел, на волю выходил редко и ненадолго, жрал толком нечасто. Одеваться хорошо вообще было некогда. И сладко спать не приходилось. То на нарах, то на стреме. Так и жизнь прошла. Хорошо, на старости здоровье подвело, хоть попробовал на вкус настоящих вольных хлебов. Ему понравились. Да и любимым делом он занимался, чего уж говорить. И еще он стал часто ходить в храм. Проповедей не слушал, нет. Просто ходил, подолгу стоял под образами, ставил свечи. Молился. В основном за Окунева. И еще гадал, как бы отплатить добром молодому правильному адвокату. Деньги он ему платил, конечно, базара нет. Но это было все не то. Это было, как часто говорит его теперешний начальник, по́шло.

Саше Рыбе хотелось отблагодарить Окунева делом. Только каким?

И когда адвокат неожиданно позвонил ему, попросил о помощи и сказал, что именно надо делать, Саша даже голову вверх задрал. Счел, что его просьбы там, наверху, были услышаны…

К нужному дому на машине Окунева они подъехали втроем: Саша, адвокат и какая-то кудрявая симпапуля, назвавшаяся Машей.

– Саня, все запомнил? – спросил Окунев, внимательно просматривая территорию двора. – Как только она выйдет из квартиры. Ни минутой раньше.

– Понял, – кивнул Саня.

– А вдруг там этот… Ну, чей силуэт видела Светка? – прошептала симпатичная кудряшка Машка.

– Разберусь. – Саня достал из кармана крохотный баллончик с газом. – Слона усыпит с одного пшика.

– Лицо не свети, Саня. Камер в подъезде нет и во дворе тоже. Но мало ли… Вдруг соседи?

– Понял, гражданин адвокат. Чё ты меня лечишь, как маленького? – Сане даже стало немного обидно за свою квалификацию. – Все пройдет тип-топ.

– Надеюсь, – произнес со вздохом Окунев. – Давай, с богом!

Саня ушел. В машине стало так тихо, что Маше казалось, она слышит, как медленно стекает пот по ее спине.

– Дурная затея, – обронила она вдруг, глянув на часы. – Десять минут прошло, а от него ни слуху ни духу.

– Так любовница твоего отца еще не вышла. Он ждет.

– Дурная затея, – повторила она настырно. – Надо было просто войти туда с полицией.

– Да? И что бы это дало? Да и оснований нет. – Окунев поднял и опустил плечи. – Отец давно живет от вас отдельно. С вашей мамой в разводе. С вами редко видится. Завел себе женщину.

– Он не отвечает на звонки. Его телефон выключен, – возразила Маша.

– Может, он намеренно его отключил, чтобы не мешали. Мог номер поменять, опять же, чтобы… – Окунев помолчал и неуверенно закончил: – Не мешали. Лишь бы Рыба не полез в квартиру.

– Вы же сказали ему: просто открыть замки.

– Я-то сказал. – Паша вдруг вытянул шею, рассматривая что-то за ветровым стеклом машины. – Ага! А вот и она. Торопится куда-то. С сумками. Ну что, Мария, наш выход?

Они дождались, когда любовница отца Маши скроется за углом, выбрались из машины и почти бегом бросились к подъезду.

Саня Рыба не пошел в квартиру. Открыв все три замка, он ждал их на лестничной клетке, внимательно рассматривая аккуратно выкрашенные стены.

– Все нормально? – спросил его Окунев. – Не входил?

– Нет. Зачем. Там нет никого.

– Как это нет?! – Маша растерянно заморгала. – А папа?

– Ты же сказал, что не входил?

– Не входил. А мне и не надо. – Саня притворно зевнул. Со скучающим видом пнул какой-то крохотный камешек. – Я и так понимаю, когда в доме кто есть, когда нет.

– И вы решили, что папы там нет? – Маша взялась за дверную ручку. – Не входя в квартиру?

– Так точно, барышня. – Рыба улыбнулся ей щербатым ртом. – Там никого. Так что, Пал Иваныч, я пошел?

– А закрывать потом кто будет? – возмутился Окунев.

– Замки так захлопываются. Я не нужен.

И, махнув на прощание рукой, Саня Рыба пошел вниз по лестнице.

Маша вошла в квартиру отца.

– Тихо, – шепнула она Окуневу, наступающему ей на пятки. – Может, и правда папы нет? Тогда где он?

– Машенька, давайте мы все же все осмотрим для начала, – предложил ей адвокат по уголовным делам.

Осмотр квартиры ничего не дал. Отца не было. И телефона его тоже.

– Вещи? Вещи все на месте? – с надеждой глянул на нее Окунев.

– Да откуда же я знаю, какие у него теперь вещи? Мы виделись нечасто. Тапочек… тапочек домашних нет. Всегда возле двери стояли. Хорошие такие, добротные. Светка ему их из Турции привозила в подарок. Тапочек нет.

Они снова лазили по шкафам, осматривали каждый угол. Никаких следов.

– Никаких следов насильственных действий, Машенька. Никаких затертых пятен крови на коврах. А их вон у него сколько. Разбитых зеркал.

– А это тут при чем? – Она повернула к нему побелевшее намертво лицо. – Намекаете, что его могли… могли убить?!

– Если с ним что-то и сделали, то не здесь, – не стал он сглаживать острых углов. – В квартире чисто. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Вы не знаете, где он хранил документы на квартиру? На дачу?

– Нет.

Она растерянно осмотрелась в огромной гостиной, заставленной дедовой мебелью. Старинной, массивной, раритетной.

– Может, в бюро?

И пошла к резному бюро с множеством выдвижных ящичков. Один из них оказался запертым.

– Эх, рано вы своего подзащитного отпустили, – покусала Маша губы. – Ключа нет.

– Погодите. Замочек простой. Может, и у меня получиться.

Окунев не стал ей рассказывать, что ради спора с Саней Рыбой не раз пробовал открывать нехитрые запоры. Иногда выходило, иногда нет. Но кое-чему бывший подзащитный его все же научил. И замок в выдвижном ящике старинного бюро поддался с третьей попытки.

– Документы! – ахнула Маша, выхватывая папку из ящика.

Она листала недолго. Бумаг было немного.

– Странно… – произнесла она через десять минут. – Все в порядке.

– Что именно?

– Документы на квартиру, дачу, машину. Все здесь. Завещание в нашу со Светкой пользу. Что тогда он делал у нотариуса?

– Мог составить еще одно завещание. Это от какой даты? – Окунев осторожно вытянул из ее руки завещание. Прочел. – Два года ему уже. Мог еще одно составить, и это автоматом перестает быть действительным.

– Тогда где оно?

– На руках у того, кому завещано. – Окунев почесал макушку. – Как-то… не нравится мне это.

– Что именно?

– Не похоже на квартирных аферистов. И женщина эта утром выглядела расстроенной какой-то. Может, мы чего-то не знаем? Или понимаем не так?

Голос от порога гостиной заставил их застыть на месте:

– Что вы делаете?!

У порога стояла Александра – та самая девка, как называла ее Светка. Ее глаза были широко открыты, пальцы тискали ручку дамской сумочки, которую она держала у груди.

– Вы воры?!

– Нет, мы не воры. Я – дочь Закатова Ивана Степановича. Младшая дочь Маша.

Она тяжело дышала, так ей показалось стыдно быть застигнутой за нехорошими делами.

– Маша… – эхом отозвалась женщина, роняя сумку на пол. – А что вы здесь делаете, Маша? У вас есть ключи?

– Есть, – соврала она. И, разозлившись вопросу, спросила с вызовом: – И разве мне запрещено бывать в квартире отца? Если запрещено, то кем? Вами?

– Нет, конечно. Упаси бог.

Женщина криво усмехнулась. Прошла, не разуваясь, по светлому ковру к столу, села на стул. Тяжело села, словно обессилела.

– Воронье налетело, – обронила она едва слышно. – Не рановато ли? А это кто? Ваш муж или адвокат?

– Это неважно. Где отец? О каком воронье речь?

Машу почти мутило от ситуации, которую ей навязала Светка и слилась в последний момент, сказавшись занятой.

– Воронье? А, неважно, – она махнула рукой. – А отец ваш в больнице.

– Что с ним? Инсульт?! Инфаркт?! – закричала Маша, подскакивая к ней. – Вы! Вы виноваты! С ним все было хорошо! Он был здоров! Пока вы… Где он?!

– В больнице по соседству. Я только что от него. Кушать носила. Только у меня ничего не взяли. Тяжелый он. Очень тяжелый. – Ее лицо вдруг сморщилось. И она заплакала. – Если бы я знала, ни за что не отпустила бы его. Ни за что!

– Куда?! Что с ним?! – еле шевелила посиневшими губами Маша.

– Он вдруг засобирался на дачу, – начала рассказывать женщина, облокотившись на спинку стула. – Говорю: Ваня, зачем? Мы только приехали. Надо, говорит. Мысль одна возникла. И уехал. Было это неделю назад. Уехал, и тишина. Я звоню, телефон вне зоны. Собралась, не выдержала и поехала туда. А дом на замке. Я не знаю, что думать. Пошла в полицию, а они заявление не принимают. Говорят, не родственница. Не жена. Никто.

– А детям позвонить не судьба? – вставил Окунев, слушавший ее со скептической улыбкой.

– Хотела… Да… Ваня не очень жаждал общения. После того как у нас с ним сложилось. Стыдился как-то, что ли. Да и телефонов я не знаю. И в записях его нигде не нашла. А когда его старшая дочь приехала, я перепугалась. Не знала, что ей говорить стану, сама же ничего не знаю. И не пустила… А вы документы просматривали, – она с пониманием хмыкнула, покосившись на папку в Машиных руках. – Разволновались, что он свое имущество на меня перепишет?

– А разве не за этим вы с ним? А разве не за этим он ходил к нотариусу? – вставил Окунев.

– К нотариусу?! – Лицо женщины вытянулось. Первый вопрос она словно не услышала. – Ничего об этом не знаю. Да и не нужно мне его добро. Своего хоть отбавляй. Я не нищая. Не бесприданница. К нотариусу… Как его зовут? Не Илья Сергеевич?

Маша сверилась с подписями на завещании. Кивнула.

– Он говорил при мне с ним по телефону. Напрашивался на встречу. Все говорил, что ему что-то надо уточнить. Что у него есть какие-то подозрения.

– Какие? Что уточнить? – Маша швырнула папку с документами на стол, схватилась за голову.

– Я не знаю, – женщина жалобно улыбнулась. – Потом он уехал и пропал. А потом мне позвонили из полиции. Заявление-то я заставила у меня принять. Сообщили, что нашли его неподалеку от дачного поселка. Явился участковый, все ходил и ходил по квартире.

– Нашли?! Что значит «нашли»?!

Маша вдруг почувствовала, что начала заваливаться. Если бы не крепкие руки Окунева, подхватившие ее и усадившие на дедов диван, грохнулась бы на пол.

– Кто-то сбил его. На машине сбил.

– А его машина где?

– Его во дворе стоит. Разве вы не заметили? Он уехал на дачу на электричке. Не захотел грязь месить, как мне сказал. Да и машину только с мойки выгнал. А потом, по дороге от дачи до станции, его кто-то сбил на машине. И скрылся. И он теперь лежит в больнице в тяжелом состоянии. Я отвечаю на множественные вопросы, ответа на которые не знаю. И вы теперь еще тут роетесь…

И она разревелась. Искренне и так горько, что даже Окунев проникся. А слез он повидал немало.

Он заметался по комнате. Сбегал в кухню. Принес два стакана ледяной воды, вложил их в руки Маши и Александры. Заставил выпить и успокоиться. И сказал:

– Надо идти к нотариусу. Он может что-то знать. Чего это он вдруг сорвался? Ни с того ни с сего. О чем вы говорили, Александра? Вспомните. Может, имена какие-то звучали? Как вообще состоялось ваше знакомство?

– Знакомство?

– Да, при каких обстоятельствах? – отозвалась Маша с дивана.

– На даче, – наморщила лоб Александра. – Сосед напротив моего дома жег мусор. Два дня жег. Мы задыхались. Иван сделал ему замечание. И я подключилась. Так и познакомились. Он подвез меня до города. А у меня ремонт. Затянулось все как-то. Но вы не переживайте, я съеду сегодня же… Ваня поселил меня у себя. И у нас все как-то закрутилось. Все неожиданно и… красиво.

Последние слова она произнесла с упреком, поочередно глянув на них.

– Так. Хорошо. О чем он говорил с нотариусом? Вспоминайте, Александра.

– Он… что-то хотел у него уточнить. И… Нона.

– Что – Нона? – не понял Окунев.

– Точно звучало это имя.

– Нона? – Маша завертела головой, зажмурившись. – Это соседка папы по даче. Через два дома. Вдова генерала. О ней он говорил?

– Наверное. Не знаю. Просто слышала это имя, и все.

– Ясно. Едем, – скомандовал Окунев, звонко хлопнув в ладоши. И выразительно глянул на обеих. – Все вместе едем!

Узнав из телефонного разговора обо всем, Светка решила к ним присоединиться.

– Илья Сергеевич с вами и разговаривать не станет, – фыркнула она в телефонную трубку. – Это он меня держал в детстве на коленках, не Машку. Со мной он может и поговорить.

И ведь права оказалась. Не произвело на Илью Сергеевича никакого впечатления ни удостоверение Окунева, ни слезы Александры. Только Светка смогла уговорить старика поговорить с ними, напомнив о каких-то смешных историях из своего детства. И даже пальчиком ему грозила.

– Был, был у меня Ваня, признаюсь, – поднял он обе руки вверх, словно сдавался. – Ох, Светлана, какая же ты плутовка…

– Что хотел, дядя Илья? Завещание переписывал в ее вон пользу? – недобро косилась она в сторону Александры.

– Нет. Своим добром он давно распорядился, – хитро улыбался нотариус, потягивая кофе из стеклянной чашки. – Все он беспокоился о соседке своей по даче. Генеральская вдова. Я еще в былые годы пытался за ней ухлестывать. А она – нет! В трауре и все такое. И тут вдруг молодого мужика завела. И мало этого…

– …все ему подписала? – закончил за него Окунев и догадливо кивнул: – Обычная история.

– Подписала, – нехотя признался Илья Сергеевич. И тут же приложил палец к губам: – Но вы ведь понимаете…

– Конечно! – выпалили они в три голоса.

– И Ваня приехал ко мне с вопросами. Я ему честно ответил, как другу. А он разволновался страшно. Говорит, Нона пропала. Мол, не видел и не слышал ее неделю перед отъездом. И на телефон не отвечает. Хотя собиралась тоже с дачи съезжать. Детей нет. Родственников никого. Один муж молодой. И он, со слов Вани, костры какие-то мощные жег. И Ваня подумал, что он Нону, того…

– И поехал выяснять? – Маша прижала ладонь к губам.

– И его машина сбила!

– Как сбила машина?! – ахнул нотариус. – Я ничего об этом не знал! Он жив?!

– Да. Но в крайне тяжелом состоянии. – Александра снова расплакалась. – Это я виновата. Он стыдился наших отношений. Не хотел видеть дочерей. Пока… И на звонки не отвечал. Говорил, станут его учить жизни. А они бы… предостерегли. Я виновата…

Маша смотрела на нее уже почти с сочувствием. Светка вообще не смотрела в ее сторону. Но все же сказала:

– Я была в больнице. Говорила с врачами. Сказали, что наблюдается положительная динамика. Выкарабкается наш вояка. Вот увидите! С вопросами лезть, конечно, не позволили. Так что делать будем? Вдруг этот Илья и правда Нону сжег? А кто ее хватится? Кому она нужна?

– Нам нужна, – тихо произнес Окунев. – Надо разобраться. Я сейчас позвоню кое-кому.

– Опять уголовнику?! – округлила Маша глаза.

– Нет. На этот раз в полицию. Обыщем участок. И дом. Тряхнем этого Илью как следует…

… – Хорошо-то у вас как, Илья Андреевич. Тишина. Чистота на участке – любо-дорого глянуть. Мало кто сейчас из молодежи так сельским хозяйством увлекается. Ни мусоринки, ни травинки. Любо-дорого глянуть. – Ласково улыбаясь хмурому небу, участковый, по странному стечению обстоятельств носивший фамилию Аниськин, вдруг спросил: – А хозяйка где?

– Что? – Илья, провожавший участкового после затянувшегося чаепития к калитке, вздрогнул.

– Нона где? Генеральша? Мы ее тут все называем – генеральша! А знаете почему, Илья Андреевич?

– Почему?

Илья хмуро смотрел на участкового, впершегося без приглашения и без особой, казалось бы, причины. У кого-то на соседней улице дом вскрыли, а он при чем? Он не видел ничего и не слышал. Всех он, видите ли, опрашивает. Ну, опросил и вали, вали подобру-поздорову. Чего в дом поперся? Чего чая запросил? Время рабочее тянет?

– Не потому, что она генеральская вдова, нет, Илья Андреевич, а потому, что она тут два десятка лет председателем была. Председателем садоводческого товарищества. И получалось у нее. Еще как! Генеральша, как пить дать генеральша! – Аниськин похихикал, похлопал себя по карманам. – Нет закурить, Илья Андреевич?

– Не курю, – буркнул тот.

– Так где Нона-то, не расслышал?

– В город уехала.

– Странно… В город уехала и не доехала. А перед этим все добро на вас переписала, Илья Андреевич. Это как-то…

– Как? – Карманы куртки оттопырились, Илья сжал в них кулаки.

– Подозрительно, да. Вы ее, часом, не того?

– Что «не того»?

– Не кокнули, Илья Андреевич? – Аниськин еще более противно захихикал и даже подмигнул и зашептал доверительно: – Они ведь бабы такие! Кого хочешь доведут. А особенно генеральша! Мне вот ее лично придушить своими руками сотни раз хотелось. А вам, Илья Андреевич? Нет?

– Некогда мне, – вдруг буркнул Илья и настороженно покосился в сторону дома.

Ему показалось, что там как-то шумно.

– Да и мне некогда. Уже сейчас… – Участковый Аниськин глянул на часы и произнес: – Уже сейчас все закончится.

– Что закончится?

Илья напружинился. Шум стал отчетливее. И даже послышался какой-то слабый вой, или стон, или плач. И когда все это стало еще громче, он вдруг побежал.

– Да куда же вы, Илья Андреевич? Куда? Вот чудак-человек! – недобро улыбался ему в спину участковый Аниськин. – Окружено же все. Бежать-то некуда. Уже некуда. А и ладно. Пойду гляну, как она там – наша генеральша.

Нона лежала на носилках, на которые ее уложили, вытащив из холодного погреба. До невозможности истощенная, бледная, глаза ввалились.

– Аниськин, ты?! – прохрипела едва слышно Нона. – Спасибо тебе, спас! На воде и хлебе второй месяц. Убить не решился. Все ждал, подлец, когда я подохну.

– Ох, Нона, – участковый присел перед ней на корточках. Странно нежным жестом пригладил ее спутанные седые волосы. – Разве же ты так просто можешь подохнуть!

– Сволочь, – прошептала она и улыбнулась.

– Еще какая, Ноночка. Ведь просил тебя выйти за меня. Нет, старый, говоришь ты. Выбрала молодого. А он тебя не кормит! В подвале держит. Как ты поддалась, генеральша моя? Как так?!

– Не ворчи, – попросила она жалобно, по бледному лицу побежали слезы. – Ты тревогу забил?

– Нет. Ванька Закатов.

– Ваня?! А он с чего? Мы же с ним почти не общались?

– Да странным ему показалось, что твой молодой избранник мебель твою старую вдруг начал жечь. Он же знал, как она тебе дорога была. И вдруг в костер. Он тревогу и забил. И к Илье неосмотрительно явился с вопросами. Тоже чудак! Никому ничего не сказал и прямо в логово к зверю. А Илюша твой его выслушал, головой покачал, все отрицая. Выпроводил. А потом за поселком нагнал и машиной сбил. Эксперты уже нашли подтверждение на его левом крыле.

– С Ваней что?

– Да жив Ваня, жив. Поправится, врачи говорят. – Аниськин ревниво покусал губы. – Про меня даже не спросишь!

– А что про тебя спрашивать? Вот ты, рядом. Живой, здоровый. Верный.

– Верный. – Аниськин провел ладонью по ее лицу, вытирая слезы. – Эх ты, моя генеральша. Какая же ты…

– Какая же я теперь генеральша, товарищ капитан? Капитанша. Теперь капитанша, – прошептала Нона сквозь слезы и тут же уснула от укола, который ей успели поставить медики.

Аниськин понаблюдал, как ее грузят в машину «Скорой». Подергал дверь, проверяя надежность.

– Смотри у меня! Головой отвечаешь, – погрозил он пальцем молодому водителю. – Самое дорогое везешь.

– Кого же?

– Мою невесту. Очень надо, чтобы до свадьбы все на ней зажило. Теперь-то уж она не отвертится…

Утиная охота

Марина Крамер

Тело мужчины лежало в овраге, небрежно закиданное уже опавшими листьями – осень в этом году решила явиться в конце августа, все время шли дожди, листва пожелтела и начала опадать довольно рано. Участок вокруг трупа был огорожен стоп-лентой, на краях оврага стояли полицейские, внизу уже работали эксперты.

Олеся Вадис все еще возилась у машины, переобуваясь, – меняла ботинки на каблуке на резиновые сапоги, которые всегда валялись у нее в багажнике. В зависимости от сезона их сменяли теплые угги или старенькие кроссовки. Также в багажнике имелся большой термос с горячим зеленым чаем и бутылка минералки, а в бардачке – шоколадка, которую исправно подбрасывал туда муж. Иногда во время работы Олесе срочно требовалось сладкое, и Федор, зная об этом, создавал жене «стратегический запас».

– Олеся Ивановна, ты так и будешь в машине отсиживаться или, может, снизойдешь до нас, грешных? – раздался из оврага голос эксперта.

– Сейчас, – отозвалась Олеся, быстро забрасывая ботинки в багажник и прихватывая с заднего сиденья папку с протоколами. – Грязно же, – объяснила она, спустившись при помощи полицейского.

Семеныч скептически оглядел ее сапоги:

– А лукошка нет?

– Нет. А зачем? – не поняла Олеся, за что и поплатилась:

– Так видок-то у тебя – как за грибами.

– Ха-ха-ха, как смешно, – ледяным тоном отрезала она, присаживаясь на корточки рядом с телом. – Документы есть?

– У меня – есть. А у него – нет, не нашли. Но супруг твой со своими операми поехал уже в это охотничье хозяйство, глядишь, по дороге чего и выяснит, мобильник убиенного с собой забрал. – Эксперт, продолжая осмотр, забубнил: – Мужчина, лет сорок – сорок пять, смерть наступила около восьми часов назад, точнее скажу после вскрытия. Причина смерти – два пулевых ранения, в область грудной клетки и в пах.

– В пах? – переспросила Олеся и, переведя взгляд, увидела расплывшееся по камуфляжным брюкам кровавое пятно, уже засохшее. – Интересно…

– Да уж куда интереснее… Отстрелил кто-то парню… это самое… А потом прямо в сердце добавил, чтобы уж наверняка.

– Думаете, женщина?

– Да легко. Уж больно демонстративно. И труп не спрятан, а просто слегка листьями закидан, собака моментально нашла.

– Собака? Какая собака?

– А вон, видишь, у нашей машины стоит мужик в камуфляже и с ружьем? Его собака и нашла. Мы ее пока в машине попросили запереть, это недалеко, за лесочком.

– Охотник, что ли?

– Да и убиенный-то наш тоже из них. Ты, если хочешь вопросы задавать, иди к операм, а нам не мешай, мы закончим и все тебе в бумажках отпишем, – сварливо пробурчал Семеныч. – А если хочешь труп осматривать, так молча это делай.

Олеся только вздохнула. С Евгением Семеновичем она работать любила, он всегда очень дотошно относился к месту преступления и его осмотру, поэтому практически не допускал оплошностей. А ворчал больше по старой памяти – помнил Олесю Вадис и подростком, и курсанткой Школы полиции, и стажером, так что относился вполне по-отечески.

– Все-все, я молча посмотрю, – пообещала Олеся.

Убитый, видимо, при жизни был довольно привлекательным мужчиной, следившим за собой. Это сейчас его лицо исказила предсмертная судорога и та боль, которую он пережил до второго, смертельного, выстрела, а раньше он наверняка очень красиво улыбался, на щеках становились видны ямочки. Его темные волосы не имели даже следов седины, и, присмотревшись, Олеся поняла, что они подкрашены. Ногти на руках ухоженные, хотя сейчас под ними земля – умирая, он цеплялся руками за пожухлую траву, видны следы. На правой руке Олеся заметила дорогие часы. «Левша, что ли? И часы не сняты, значит, точно не с целью ограбления убили. На безымянном пальце – обручальное кольцо… Ботинки тоже дорогие, хорошей фирмы, специализирующейся на товарах для туризма и охоты. Словом, довольно состоятельный человек был… Вот только что он здесь делал?»

– Недалеко охотничий клуб, – сказал Семеныч, вставая. – Так ты и не отвыкла вслух думать.

– Охотничий клуб? – переспросила она, не обращая внимания на очередной подкол.

– Да. Кстати, нашел его тоже член этого клуба. Они вчера приехали, вечером – сегодня же охота на уток началась, открытие. Ну, подвыпили вечерком, сегодня на зорьке выдвинулись. Да что я опять тут распинаюсь, будто у меня своих дел нет? – вдруг рассердился Евгений Семенович и, защелкнув чемодан, буркнул своему стажеру: – Собирай манатки, поехали к себе. Труп можно забирать! – громко объявил он мявшимся наверху санитарам. – Следователь не возражает, надеюсь?

– Не возражаю. Я к вам попозже подъеду, еще раз гляну.

– Пирожков купи по дороге, – попросил он, уже поднимаясь по склону оврага. – С мясом, с картошкой и с капустой.

– Хорошо. Вам, Евгений Семенович, ничего аппетит отбить не может.

– Я старый, у меня режим питания. А с вами как его будешь соблюдать?

– Я, что ли, охотника убила?

– Ну, надеюсь, что не ты, – вздохнул Семеныч.

Олеся направилась к машине, возле которой курил обнаруживший тело охотник. Рука с сигаретой подрагивала, мужчина заметно нервничал, то и дело оглядываясь в сторону оврага, откуда поднимали тело в черном мешке.

– Здравствуйте. – Олеся показала развернутое удостоверение. – Я следователь Вадис Олеся Ивановна.

– Бураков, Анатолий Петрович. – Мужчина затушил сигарету о подошву ботинка и сунул окурок в мятую пустую пачку.

– Расскажите, пожалуйста, как вы обнаружили труп.

– Да как… – Он снова посмотрел на грузивших черный мешок. – Дар в овраг спустился, залаял… Это пес мой. – Бураков кивнул на машину, в которой на заднем сиденье лежал бело-рыжий сеттер. – Позвал его, но он не послушался. Спустился сам, а тут… Я-то думал, он утку подраненную нашел…

– Вы тоже член местного охотничьего клуба?

– Да. Сезон открылся, нас тут много…

– Вы были знакомы с убитым?

– Не особенно… Так – по имени только, он второй год вроде в клубе, виделись несколько раз. Слава его зовут… звали, – поправился Бураков. – Но кто и что, не знаю. Они всегда своей компанией приезжают, человек пять на двух джипах.

– А где сейчас его друзья, не знаете?

– На озере, наверное, вчера еще выехали. А как он тут оказался, не знаю даже, у них лодки были. Я-то с лодки не охочусь, не люблю.

– А на территории клуба сейчас кто-то есть?

– Управляющий и обслуга, повара там, официантки и охрана. Ну, может, кто из охотников вернулся…

– Спасибо, Анатолий Петрович. Вам нужно будет в Следственный комитет подъехать, я повестку пришлю. Можете быть свободны пока. – Олеся записала данные и закрыла папку.

– Поохотился… – пробормотал Бураков, глядя под ноги.

У огороженной высоким забором территории охотничьего клуба уже стояли приехавшие из города оперативники, и Олеся почти сразу услышала голос мужа. Майор Мезенцев прямо у ворот разговаривал с коренастым мужчиной в камуфляжном костюме:

– Я не собираюсь нарушать покой ваших постояльцев, но мне необходимо осмотреть комнату, в которой остановился Сольский Вячеслав Алексеевич.

– Это частная территория, господа, как еще вам объяснить? – упирался его собеседник. – Владелец клуба будет недоволен…

– А будет ли он доволен, когда узнает, что вы препятствуете расследованию убийства одного из членов его клуба? – Олеся вошла в просторный двор и показала удостоверение. – Следователь Вадис. Будьте добры, предоставьте оперативным сотрудникам доступ в комнату убитого, а мне – координаты владельца, я с ним свяжусь. Вы, кстати, управляющий?

– Да… Семенов моя фамилия… Документы в кабинете.

– Так идемте в кабинет, заодно и владельцу позвоним. Федор Ильич, а вы пока осмотрите комнату номер… – Она выразительно посмотрела на управляющего: – Кстати, у вас ведь ведется учет всех, кто приезжает, правда? И наверняка есть картотека на всех членов клуба? Мне необходимо взглянуть.

Но управляющий уперся:

– Я не могу вас впустить без распоряжения владельца.

Мезенцев еле сдерживался, чтобы не сгрести его за шиворот. Олеся прекрасно видела это по сжатым губам и засунутым в карманы куртки кулакам – Федор всегда так делал, когда старался удержать рвущийся гнев. Она незаметно ткнула мужа в бок и отрицательно покачала головой.

– Федор Ильич, я, кажется, в машине забыла ручку, не принесете?

Мезенцев хмуро кивнул и ушел, а Олеся, вздохнув, обратилась к управляющему:

– Господин Семенов, вы, я вижу, так и не поняли, что дело серьезное: убит один из членов вашего клуба. У владельца будут неприятности, потому что я сейчас могу перевернуть тут все и найти что-то еще, помимо трупа, правда? Да, потеряю пару часов, пока из города привезут ордер на обыск, но потом, уж поверьте, обшарю каждый угол. Так что – будем владельцу звонить или пошлем опера в Следственный комитет за ордером?

Семенов бросил на нее откровенно неприязненный взгляд, но вынул мобильник и, отойдя на пару шагов, набрал номер:

– Алло… Виктор Максимович… извините, что беспокою… да… у меня тут следователь… ну, какой… девка какая-то из Следственного комитета, коркой трясет… говорит, убили кого-то из наших, ей надо комнату осмотреть… да, сейчас… Это вас. – Он сунул трубку Олесе и демонстративно закурил, давая понять: отлично понимает, что сейчас она услышит.

– Следователь Вадис Олеся Ивановна, – представилась она. – С кем я говорю?

– Виктор Максимович Хлопов, владелец охотничьего клуба. – Мягкий баритон приятно лился из трубки. – Чему обязан вашим визитом?

– Дело в том, Виктор Максимович, что на территории охотничьего хозяйства найден труп мужчины, который, по словам обнаружившего тело, является членом вашего клуба. Мне необходимо осмотреть его комнату и опросить всех, кто может чем-то помочь. Человек убит с особой жестокостью, думаю, подробности вам не понравятся.

– И чего вы хотите от меня, Олеся Ивановна?

– Чтобы вы разрешили оперативникам доступ на территорию клуба, минуя формальности, на исполнение которых уйдет время.

– Нет вопросов, – вальяжно сказал Хлопов. – Можете осмотреть все, что нужно, а я подъеду через пару часов и покажу все бумаги – вы ведь, как я понимаю, интересуетесь картотекой?

– Да, это облегчило бы нам работу.

– Договорились. Передайте, пожалуйста, трубочку Семенову, я распоряжусь.

Олеся вернула телефон управляющему, тот выслушал все, что сказал владелец, и с недовольным лицом пробурчал:

– Идемте…

Олеся махнула остановившемуся неподалеку Мезенцеву и его оперативникам:

– Федор Ильич, работаем. Давайте так – вы осмотрите комнату, а я пока попробую с кем-то из персонала поговорить. – Она посмотрела на управляющего: – Кто из горничных обслуживает домик, где остановился Сольский?

– А я помню? – огрызнулся тот. – Надо график посмотреть, у нас тут дежурства…

– Так давайте в первую очередь это выясним, да? – Краем глаза Олеся увидела, как из-за спины одного из оперативников Мезенцев показывает ей поднятый большой палец – молодец, мол, так и продолжай.

Муж всегда упрекал Олесю в том, что она порой излишне мягко ведет себя с подозреваемыми и свидетелями, а потому не сразу добивается нужного результата, затрачивая куда больше времени, чем ее коллеги. Но Олеся считала, что иногда мягкость действует на людей куда убедительнее, чем напор и жесткость. Сегодня, выходит, Федор одобрял ее манеру себя вести…

Она иной раз ловила себя на том, что присутствие мужа мешает ей, превращает в маленькую девочку. Но работать с Мезенцевым никогда не отказывалась, доверяя его опыту и чутью.

Семенов тем временем довел их до крайнего домика, у крыльца которого стояла перевернутая резиновая лодка.

– Вот… тут вся их компания остановилась… только нет сейчас никого, они часа в три на озеро ушли, одну лодку взяли, а эту оставили.

– Как давно эта компания приезжает в ваши угодья?

– Года четыре, может, чуть больше. Нормальные мужики, при деньгах… никогда ничего лишнего. Ну, выпьют вечерком, не без этого, но чтоб порядок нарушать – нет.

В это время из домика вышла невысокая девушка в камуфляжном костюме и кроссовках. В одной руке у нее было ведро, в другой – швабра.

– Здрасьте, Антон Антонович, – буркнула она, и управляющий удивился:

– Надя? А ты чего здесь, неделя ж не твоя вроде?

«А говорил, что график не помнишь, – отметила Олеся. – Зачем соврал?»

– Лариска приболела, попросила на выходные подменить, – ответила девушка, бросив на Олесю настороженный взгляд.

– Скажите, Надя, кто-то из живущих в этом доме возвращался с озера? – спросила Вадис, разворачивая удостоверение.

– Нет… а что?

– То есть с ночи никто еще в доме не был?

– Нет, конечно, как ушли часа в три, так и стреляют еще – слышите?

Со стороны озера периодически доносились звуки выстрелов, и Олеся подумала, что надо бы это прекратить, пока работает опергруппа.

– И вы уже убрались в номере?

– Только мусор не вынесла.

– Отлично, – обрадовалась Олеся. – Тогда я осмотрю, если вы не возражаете? – Это относилось к управляющему. Тот махнул рукой:

– Я так понял, мое мнение тут особо никого не интересует. В общем, хозяин приедет – с ним и разбирайтесь. Картотеку я сейчас подготовлю.

– Готовить не надо. Пройдите со мной, пожалуйста. – Олеся шагнула на крыльцо и взялась за дверную ручку. – А вы, Надежда, тоже задержитесь, я должна вас опросить.

Ей показалось, что девушка затравленно взглянула на управляющего, но тот даже не смотрел в сторону горничной. Олеся вошла в темный коридорчик, где на вешалке висели куртки и стояло несколько пар кроссовок – все, как заметила Вадис, дорогие и хороших спортивных марок. «Ну, судя по всему, сюда люди со средним достатком вообще не попадают», – отметила она про себя.

В кухне, где стояло мусорное ведро, готовое к выносу, было тепло, пахло почему-то яблочным пирогом. Олеся огляделась, но никаких признаков выпечки не нашла.

– Есть чистый мусорный пакет? – спросила она у прислонившейся к дверному косяку Нади. Та молча кивнула, прошла в кухню и достала упаковку из ящика стола. – Спасибо, одного достаточно.

Расстелив пакет на полу, Олеся вывернула содержимое и принялась рассматривать.

– Там еще в туалете ведро имеется, – не удержался управляющий.

– Если будет нужно, осмотрим и его, а вы мне поможете, – невозмутимо пообещала Олеся, внимательно вглядываясь в остатки еды, упаковки от продуктов, окурки и сигаретные пачки. – Так… понятно. Погодите… – Она ногтями вытянула резинку для волос – пластиковую пружинку фиолетового цвета с зацепившейся за один из витков прядью рыжеватых волос. – Видите? – Олеся показала находку управляющему и Наде. – Среди охотников есть женщина?

– Нет! – уверенно заявил управляющий. – Они никогда сюда с ба… простите, с женщинами не приезжают, всегда мужской компанией. Да и правило у нас – мы женщин даже с охотничьими билетами в клуб не принимаем.

– Дискриминируете, выходит, любительниц охоты? Не боитесь, что феминистки узнают и разнесут ваши угодья по бревнышку? – упаковывая находку в маленький пакет, которые всегда носила с собой, поинтересовалась Олеся.

– Да не в том дело… Просто… ну какая охота – с женщинами?

– Тогда кто-то из ваших постояльцев – длинноволосый рыжеватый тролль, да?

Надя вдруг развернулась и выскочила из домика так стремительно, что Олеся даже не успела понять, куда делась горничная.

– Что это с ней? – удивленно спросила она у управляющего.

– А я знаю? Девки такие психованные пошли… вроде деревенские, должны быть и к работе, и к стрессам всяким устойчивые, а вот поди ж ты… И Лариску, напарницу Надькину, как подменили – девка была работящая, веселая, а примерно с год назад – ну как кто плюнул. Работает кое-как, злющая, глазами молнии так и мечет, огрызается… Я бы выгнал, но мать жалко, одна семерых тянет, Лариска старшая. – Управляющий снова махнул рукой. – Я в этом году сестру ее младшую тоже сюда взял… Ну что, вы тут все посмотрели?

– Пока нет. Но осмотр личных вещей без постояльцев делать не могу, так что давайте картотеку посмотрим.

Они вышли из домика и направились к стоявшему поодаль административному зданию, построенному в виде терема – Олеся видела такие в детских книжках с русскими сказками. В кармане завибрировал мобильный. Звонил Мезенцев:

– Олеся Ивановна, а вы труп хорошо осмотрели? – В голосе мужа звучало недовольство, и у нее нехорошо забилось сердце. Федор разговаривал таким тоном в случаях, когда жена совершала профессиональный промах.

– Насколько позволили обстоятельства и условия…

– Так вот… эксперты уехали и сразу начали вскрытие. Могу сообщить, что убит гражданин из пистолета. Из пистолета, понимаете?

– И что? – не сразу догадалась Олеся.

– И то! У убийцы был пистолет, а не охотничье ружье.

– Но это ведь не исключает из круга подозреваемых находящихся здесь охотников! У кого-то из них вполне может быть и пистолет, и разрешение на его хранение и ношение.

– Так потрудитесь об этом тоже расспросить! – И Мезенцев сбросил звонок.

Олеся сунула в карман телефон и нахмурилась. Ничего особенного не произошло, а Федор опять устроил ей разнос. Похоже, все-таки придется просить не давать ей дел, по которым работает группа Мезенцева, иначе семейная жизнь окажется под угрозой.

Устроившись в просторном кабинете, куда ее привел управляющий, Олеся окинула взглядом три выдвижных ящичка наподобие библиотечных, в которых хранят каталоги, вздохнула и притянула к себе ближний.

Картотека была организована очень удобно, по алфавиту, каждая карточка содержала паспортные данные, данные о документах на оружие, домашние адреса – словом, бери и записывай. Олеся сосредоточилась на членах веселой компании, чей домик осматривала, нашла их данные, выписала в ежедневник.

«Ребята все сплошь небедные, должности высокие, возможности тоже… – думала она, рассматривая записи. – Сюда приезжают пару раз в год, на утиную охоту обязательно, зимой редко бывают. Членами клуба стали почти одновременно, через год после основания. Ну и что мне это дает? Пробить разрешения на оружие? Узнать, был ли у кого-то пистолет? Ерунда, слишком женский почерк – никогда мужчина не станет стрелять в пах, это нонсенс… Пистолет… Федор прав, надо искать пистолет. И не факт, что среди этой компании – кто угодно мог… Повздорили, перепили – мало ли… Нет, способ убийства абсолютно женский, не мог это быть мужчина…»

Данные убитого Сольского Олеся обвела в квадрат и теперь рассеянно водила ручкой по контуру. Владелец рекламного агентства, тридцати девяти лет, проживал в центральном районе города в элитном жилом комплексе. В охотничьем клубе состоял немного дольше остальных членов своей компании – очевидно, по его рекомендации они сюда и попали.

В этот момент дверь кабинета распахнулась и на пороге появился крепкий седой мужчина с короткой стрижкой и волевым лицом. Одет он был в камуфляжный костюм, в руке держал мобильный – видимо, только что закончил с кем-то разговаривать.

– Олеся Ивановна Вадис, я полагаю? – спросил он, закрывая за собой дверь. – Я Хлопов.

– Еще раз здравствуйте, Виктор Максимович. Спасибо, что так быстро приехали.

– Вижу, картотеку Семенов вам предоставил? – кивнув на ящики, сказал Хлопов и придвинул ногой стоявший неподалеку стул. – И как, нашли, что искали?

– Данные нашла. Но меня, как вы понимаете, интересует не столько это…

– Да уж… Неплохо сезон начался, ничего не скажешь. Мне только скандала не хватало, – Хлопов нервно дернул щекой. – Никогда такого не было.

– Сочувствую. Скажите, а вы вообще с членами клуба как-то общаетесь?

– Конечно. У нас жесткая система вступления, я всегда провожу собеседование, не хочу неприятностей – все-таки такое количество мужчин с оружием на одной территории… Мало ли что у кого в голове.

– А Сольского хорошо помните?

– Славку-то? Конечно. Он один из первых членов клуба, хороший мужик. И охотник отличный, всегда с трофеями.

– Он только на уток охотился?

– С чего вы так решили?

– Сравнила даты его визитов. Он приезжает только в начале осени, как раз в это время открывается охота на уток – разве нет?

Хлопов засмеялся:

– Я выпустил из виду, что вы следователь. Да, Славка на охоту приезжает только раз в год… приезжал, – поправился он, нахмурившись.

– А почему вы сказали – «на охоту приезжает», как будто уточнили? – вдруг спросила Олеся.

Хлопов пожал плечами:

– Да он иногда и в несезон заскакивал дня на два-три, такие визиты у нас не регистрируются. Ну, нравится людям место, почему не отдохнуть и помимо охотничьего сезона? Но что сейчас-то могло произойти, как вообще такое возможно?

– Вот это я и пытаюсь выяснить. Скажите, Виктор Максимович, а у кого-то в их компании мог быть пистолет? – спросила Олеся и заметила, как у Хлопова снова дернулась щека.

– Пистолет… – повторил он. – Вот когда всплыло…

– Всплыло – что? – насторожилась Олеся.

– Да понимаете… в прошлом году у нас тут неприятный случай произошел… У Гены Шапошникова, одного из друзей Славки, пропал «Глок». Шума не поднимали, решили, что сам где-то посеял. Славку из «Глока» застрелили?

– Это эксперты установят. Но убит он точно выстрелами из пистолета.

– Выстрелами?

– Да. В грудь и в пах.

Хлопов скривился, передернул плечами:

– Однако… Жестковато, вам не кажется?

– Кажется. Мужчина, скорее всего, стрелял бы в голову.

– Вы думаете…

– Точно сказать пока не могу, но почерк вполне женский. Однако ваш управляющий клялся и божился, что женщин на территории вашего клуба не бывает, кроме тех, кто здесь работает.

– Да, все верно. Это правило не нарушается никем, сюда даже моя жена ни ногой.

– Придется допросить ваших горничных.

– Пожалуйста. Я Семенову скажу, он вызовет даже тех, кто сейчас на выходном. Но вряд ли…

– С этим я, с вашего позволения, разберусь сама, хорошо? – Олеся внимательно наблюдала за Хлоповым, но он не выражал никакого беспокойства, наоборот, всем видом демонстрировал готовность к содействию.

– Может быть, вы пообедать хотите? – спросил он.

– Нет, спасибо. Я хочу быстрее закончить с опросом и не вызывать у ваших постояльцев дискомфорта своим присутствием.

– Ну, как хотите, не буду настаивать. – Хлопов поднялся. – Сейчас Антон горничных соберет.

– Если можно, начать я бы хотела с Надежды, которая работает сегодня.

Хлопов кивнул и вышел из кабинета, а минут через пять в дверь постучали.

– Входите, – отозвалась Олеся. На пороге появилась Надя.

– Мне Антон Антоныч велел зайти… Только можно поскорее, мне еще в трех домиках убирать.

– Это зависит только от вас. Ответите на мои вопросы и сможете вернуться к своим обязанностям.

Девушка устроилась на самом краю кресла, как будто готовилась в любую секунду сорваться и убежать. Олеся отметила, что и дверь девушка оставила приоткрытой.

– Скажите, Надя, – после обычных формальностей спросила Вадис, внимательно глядя на горничную, – вы давно работаете здесь?

– Да… почти со дня открытия. Другой работы в поселке нет, а тут хорошо платят.

– И как работается среди такого количества не всегда трезвых мужчин?

– Ну… мы не заходим в домики, когда постояльцы возвращаются. Все должно быть убрано в то время, когда они на озере.

– Тогда откуда взялась резинка для волос в домике компании Сольского? Кстати, вы ведь знаете, кому она принадлежит?

Надя вздрогнула:

– Н-нет… я не знаю… правда. Честное слово!

Олеся почувствовала, что попала в точку – девушка прекрасно знает, кому принадлежала резинка, но говорить об этом почему-то не хочет. Даже не так – она боится говорить об этом.

– Надя, вам кто-то угрожает? – спросила Олеся, не сводя глаз с лица горничной, ставшего вдруг совершенно белым. – Не бойтесь, скажите, я смогу вас защитить.

– Вы?! Меня – защитить?! – вскрикнула Надя, закрывая лицо руками. – Да вы себе не представляете, что тут теперь будет…

– И что же?

– Я не могу, понимаете? Не могу сказать, я слово дала…

– Надя, я ведь могу поступить проще – задержать вас за отказ от дачи показаний и противодействие следствию. Поверьте, трое суток в следственном изоляторе совсем не то же самое, что отдых в профилактории.

Девушка отняла руки от лица и удивленно посмотрела на Олесю:

– А что, так можно?

– Запросто, – вздохнула Вадис. – Не хочется доводить все до задержания, но вы не оставляете мне никакого выбора. Совершено убийство, и вы, Надежда, похоже, покрываете того, кто это сделал. Можно еще провести это как соучастие…

– Я никого не убивала! Я даже не знала, что сегодня… – Надя закрыла ладонью рот, поняв, что сболтнула лишнего.

– Так… То есть я права и вы знаете, кто убил Сольского? Надежда, рассказывайте. Вам совершенно ни к чему собственными руками заталкивать себя на скамью подсудимых, вы ведь ни в чем не виноваты, правда?

Девушка молчала, так и не убирая ладони от губ, словно боялась, что слова вырвутся сами собой. Но в ее глазах Олеся увидела выражение отчаяния – так смотрит человек, который понял, что загнан в угол, из которого теперь не выскользнуть.

В это время зазвонил телефон, и Олеся снова увидела номер Мезенцева.

– Я слушаю.

– Олеся, тут такое дело… Участковый местный подъехал, интересную вещь рассказал.

– Ну?

– В общем, три года назад к нему обратилась мать некой Ларисы Плужниковой, попросила поговорить с дочерью – мол, с девчонкой случилось что-то, вернулась как-то под утро вся в синяках, сутки прорыдала, запершись в комнате. Мать заподозрила неладное, попыталась расспросить, но дочь замкнулась.

– А участковый-то тут при чем? – не поняла Олеся.

– А участковый тут навроде священника – к нему все идут со своими бедами, он по мере сил помогает. Мне показалось, хороший мужик, душевный. – Это лирическое отступление натолкнуло Олесю на мысль, что Мезенцеву участковый понравился – Федор редко вот так, с первого разговора, располагался к людям, он привык сперва подозревать, а потом уж…

– И что участковый?

– Он, конечно, Ларису эту к себе вызвал, но она наотрез отказалась разговаривать, сказала, что мать выдумывает.

– Не понимаю, при чем тут сегодняшнее убийство.

– Работает эта девушка в охотничьем клубе горничной. Кстати, ее младшая сестра тоже, и вчера как раз была ее смена. Вот и подумай в эту сторону. – Федор сбросил звонок.

Олеся перевела взгляд на замершую на самом краешке стула Надю и заметила, что та вся вытянулась и напряженно ждет продолжения разговора, потому что слышала все, о чем сейчас говорил Мезенцев.

– Лариса Плужникова, – произнесла Олеся, не сводя взгляда с лица Нади. – Она ведь работает здесь, да? Как и ее сестра. И вы знакомы. – Надя медленно кивнула. – С Ларисой произошло что-то три года назад, да?

Девушка зажмурилась и замотала головой:

– Я не знаю, не знаю!

– Знаете, Надя. И я думаю, что именно Лариса застрелила Сольского. Он виноват в том, что с ней случилось. А вы ее покрываете, потому что хорошая подруга, да?

Девушка внезапно уперлась и, глядя в пол, произнесла:

– Я ничего не знаю.

– Хорошо, – сдалась Вадис. – Тогда я задерживаю вас на трое суток. Пока, – с нажимом добавила она. – А дальше будет видно.

Когда Надю увели, Олеся встала, походила по просторному кабинету хозяина охотничьего клуба, разглядывая фотографии на стенах и стараясь успокоиться. Выходило, что муж опять оказался прав – она не смогла так надавить на обычную девчонку, чтобы та рассказала ей все, что знает – а ведь знает, в этом Олеся почти не сомневалась. И Лариса эта ее подруга, и знает Надя, кто и за что расправился с Сольским. Даже наверняка сама в этом как-то замешана – прямо или косвенно. Но опять не хватило характера, чтобы ее дожать.

«Может, Федор прав и следствие – это не мое? – почти с отчаянием думала Олеся, глядя в большое окно на площадку возле здания, где было припарковано несколько дорогих машин, принадлежавших членам клуба. – Может, действительно уйти куда-то в аналитический отдел? Папа расстроится… Почему я постоянно живу, оглядываясь на чужое мнение? Как будто все время жду оценки – похвалят или отругают… А я следователь, у меня полно раскрытых дел, между прочим, так что, возможно, я все-таки на своем месте».

– Олеся Ивановна, там приятелей убитого привезли. – В кабинет заглянул один из оперативников.

Она повернулась на голос:

– Да-да, я сейчас… пусть пока Мезенцев начинает.

Опрос друзей Сольского затянулся допоздна, но никакой более-менее ценной информации получить от них не удалось. Мужчины были шокированы произошедшим – Сольский в компании считался беспроблемным, везучим и удачливым, всем казалось, что с такими ничего никогда не случается. При упоминании каких-то событий трехгодичной давности все только руками разводили – мол, не было ничего. И Олесе не показалось, что кто-то из них врет или скрывает.

Домой возвращались уже за полночь, Федор сидел за рулем и хмуро вглядывался в убегающую под колеса дорогу. Она устало прислонилась к стеклу и дремала.

– Как думаешь – эта девчонка знает, кто убил? – вдруг спросил муж.

Олеся встрепенулась:

– Я в этом практически уверена. И дело как раз в том, что три года назад Сольский был замешан в каком-то происшествии.

– Почему тогда никто из его друзей ничего об этом не знает? Они ведь в один голос все отрицали, – заметил муж. – Возможно, что-то и было, но это никак не связано с сегодняшним убийством. С чего мы решили, будто обращение матери одной из горничных к участковому и убийство Сольского – это звенья одной цепи?

– Только потому, что горничная Надя отреагировала на вопросы об этом очень болезненно. Она аж в лице изменилась, когда я назвала фамилию ее напарницы, а потом замкнулась – и все.

– Ничего, переночует в КПЗ, станет посговорчивее.

– Страх – не лучший помощник…

– Перестань, Олеся, – перебил Федор. – Для человека, никогда не бывавшего в таком месте, это само по себе стресс. За ночь она взвесит все и подумает, стоит ли и дальше покрывать кого-то ценой собственной свободы.

– Ну, будем надеяться, ты прав… – пробормотала Олеся, понимая, что муж действительно не ошибается. А ей просто жалко эту напуганную вусмерть Надю, не отдающую себе отчета в том, что она делает своим молчанием.

… Они уже улеглись, и Олеся даже успела выключить ночник на своей тумбочке, когда зазвонил мобильник Федора.

– Да, слушаю, – садясь, ответил он. – Кто? А, понял. Что? Когда? Ни в коем случае не отпускайте, я ее на экспертизу сам отвезу. Да. Ни в коем случае! Только сами. – Федор бросил трубку на кровать и посмотрел на Олесю, которая тоже села и снова включила свет. – Представляешь, участковый позвонил: к нему пришла сестра Плужниковой Людмила. Ее изнасиловали вчера в охотничьем клубе.

Олесю как пружиной выбросило из постели:

– Я с тобой поеду!

– Не кричи, – поморщился Федор, тоже вставая. – Для того и рассказываю, чтобы ты со мной поехала. Похоже, вот она, причина убийства.

– Но не Людмила же… – начала Олеся, натягивая водолазку.

– Может, и не Людмила. И даже, скорее всего, не она. А вот сестра ее старшая – могла. И я так думаю, что она и была первой, так сказать, жертвой три года назад.

– Опять же – пистолет не так давно пропал у одного из этой компании, – добавила Олеся. – Похоже, надо как следует трясти эту Надю, потому что Людмилу спрашивать сейчас явно бесполезно.

– Ей шестнадцать лет всего, кстати, – заметил Федор, выходя из спальни и включая свет в прихожей. – Ты бы чуть быстрее шевелилась, а? Время-то уже к двум часам, пока доедем, то да се…

– Да уж ясно, что выспаться сегодня не получится, – буркнула Олеся, завязывая шнурки кроссовок. – А ты ведь дежуришь с утра?

– Ну, что делать… может, удастся в кабинете вздремнуть часок.

Участковый встретил их на крыльце небольшого домика на краю поселка – он курил, опираясь на перила, и сразу пошел навстречу съезжающей с дороги машине.

– Быстро вы, – козырнув, сказал он сиплым, прокуренным голосом. – Думал, утром только приедете.

– Время не ждет. – Федор вышел из машины. – Потерпевшая где?

– Да где ей быть… ревет в дежурке у меня, – махнул рукой участковый.

Мезенцев, ничего больше не спрашивая, быстро поднялся на крыльцо и вошел в дом.

Олеся, тоже выбравшись из машины, подошла и развернула удостоверение:

– Следователь Вадис Олеся Ивановна, веду дело об убийстве в охотничьем клубе.

– Лейтенант Лавочкин, – пробурчал участковый. – Думаете, связано как-то?

– Пока не знаю, но мне нужно поговорить с девушкой. Она ведь сестра Ларисы Плужниковой, так?

– Так. Младшая. Их там, как гороха в стручке – мал мала меньше, и все девки. Мать одна колотится, вот они и подрабатывают, чтобы как-то… А оно, видишь… – Участковый снова махнул рукой. – Вот ведь скоты какие, думают – раз деньги есть, то все можно. А про Лариску… я вам так скажу – с нее и началось. Она, дуреха, думала, я не догадался, сказала, мол, все нормально, а я-то не вчера родился, вижу ведь, как глаза потухли у нее. Такая была веселая девчонка, заводная – и вдруг как мешком прибило, по улице идет – все в землю смотрит, вроде как уронила что-то, и глаз на людей не поднимает. А прошлой осенью вдруг снова что-то случилось, Лариску опять как подменили – дерзкая стала, грубить начала и матери, и всем, кто с ней заговорит. И все с Надькой Большаковой куда-то бегали, уйдут – и пропали на полдня. И вот еще что… – Он внимательно посмотрел на Олесю и, понизив голос, произнес: – В лесу, километрах в двух от поселка, я гильзы стреляные нашел и дерево со следами выстрелов.

– Где?! – вскинулась Олеся.

Участковый поморщился:

– Ну не кричите, ночь ведь еще… Если хотите, я покажу. А гильзы у меня в сейфе лежат. За грибами я туда хожу, место больно хорошее, городские туда не добираются, знать надо. Ну, и ягодник там приличный…

– А когда вы гильзы нашли?

– Гильзы-то? Да вот осенью и нашел первый раз, в прошлом году.

– Первый раз? То есть потом еще были?

– Были, – кивнул Лавочкин. – И буквально на днях свежие, три штуки. Вы не волнуйтесь, я их аккуратно в мешочки разложил, даже даты подписал, чтобы не перепутать.

Гильзы действительно были упакованы и подписаны. Олеся убедилась в этом, когда Лавочкин, кряхтя, открыл старый обшарпанный сейф. Осторожно взяв один из пакетов ногтями, она посмотрела его на просвет – три гильзы, наверняка Федор сможет на глаз сказать, из какого оружия они выпущены. Муж отлично разбирался в пистолетах разных марок и систем, потому Олеся могла доверять его слову точно так же, как эксперту.

Мезенцев тем временем пришел в кабинет вместе с худенькой девушкой с длинными рыжеватыми волосами, заплетенными в косичку. Ее лицо было опухшим от слез, под правым глазом цвел синяк, губы разбиты, на запястье левой руки Олеся заметила черно-фиолетовые пятна, похожие на следы пальцев.

– Садись, Люся. – Мезенцев отодвинул стул и усадил девушку. – Не бойся, это следователь Олеся Ивановна, она ищет того, кто убил Сольского.

Люся вздрогнула всем худеньким телом, обхватила себя за плечи:

– Я… я не знаю… не знаю ничего… – пробормотала она, глядя в пол.

– Люся… – мягко произнесла Олеся, садясь напротив девушки. – Я понимаю, вам сейчас трудно говорить. Но мне важно понять, связано ли то, что с вами произошло, с убийством.

– Я его не убивала! – вскинула голову девушка. – Но очень рада, что… что кто-то это сделал вместо меня.

В ее тоне было столько ненависти, что в другое время Олеся удивилась бы – как может девочка так сильно желать кому-то смерти. Однако в этой ситуации она даже разделяла это мнение.

– Люся, а где сейчас ваша сестра Лариса? – спросила она, и девушка опять вздрогнула:

– Она уехала… в город.

– Зачем?

– Не знаю, она не докладывается…

– А когда Лариса уехала?

– Два… нет, три дня назад. – Олеся буквально услышала, как Люся врет.

– Точно?

– Да, точно! – слишком быстро ответила девушка. – Три дня назад.

– Она же должна была всю неделю работать, так управляющий сказал.

– Ну… не знаю, отпросилась, наверное… и вообще – мы с сестрой не подруги, у нее своя жизнь… – Люся шмыгнула носом и опять заплакала, закрыв руками лицо. – Как по поселку ходить теперь… все же узнают…

– Сдурела? – вмешался Лавочкин. – Кто узнает, если сама не сболтнешь? Что ж теперь поделаешь, Люсенька, надо жить дальше. Не все кругом подонки…

Мезенцев вдруг поманил Олесю рукой, приглашая выйти из кабинета, и она встала, оставив участкового утешать рыдающую Люсю.

Они вышли на крыльцо – уже должно было начать светать, но опустился густой туман, и даже соседний дом скрылся в этом плотном «молоке».

– Она знает, кто убил. И пришла к участковому потому, что знала – насильник мертв, ничего уже не сделает. А ее рассказ должен как бы обелить убийцу, – произнес Федор, подпрыгивая и усаживаясь на широкие перила.

– Думаешь, это все-таки ее сестра?

– Почти уверен. Дожми Большакову – будем знать точно.

– Что скажешь про гильзы?

– От «Глока» навскидку, эксперт точнее скажет. И надо сравнить с пулями из тела Сольского. Забираем, в общем, Людмилу, и поехали к себе. Мне на дежурство, а тебе еще с Большаковой работать.

Надю Большакову привели в комнату для допросов, и Олеся сразу увидела, что ночь далась девушке непросто – она явно не сомкнула глаз и теперь выглядела измученной, напуганной и уставшей. Олеся решила не растягивать допрос, а сразу выложила про найденные в лесу гильзы.

– Ничего не хотите сказать?

– А я ничего не знаю. Мало ли, может, это охотники из клуба там стреляли.

– Надя, перестаньте. Это место находится совершенно в другой стороне от охотничьего клуба.

– Ну и что?

– Ничего. Только гильзы эти от пистолета, из которого был застрелен Вячеслав Сольский. Совершенно ни в чем не виновный человек, семьянин, у него остались жена и дети. – Эту фразу Олеся произнесла специально, и не ошиблась: ее слова попали точно в цель.

– Да так ему и надо! – Надя вдруг расплакалась, вытирая бегущие слезы кулаками: – Вы просто не знаете, что это за урод был! Сволочь! Думал, если при деньгах, а мы деревенские, так с нами все, что угодно, можно… Семья у него, как же! Приезжал сюда от семьи этой отдыхать… какие утки… не охота ему нужна была… все знали, все! А он управляющему денег дал, тот и сказал нам: только пикнете кому… Я хотела Виктору Максимовичу пожаловаться, а Семенов… он меня так избил, я месяц работать не могла… а теперь вообще убьет… заступиться некому, у меня только бабушка, а она старенькая…

– Надя, успокойтесь, – попросила Олеся, наливая воду в стакан и протягивая девушке. – Давайте более связно. Я же обещала, что вас никто не тронет. Рассказывайте по порядку.

Она быстро набрала сообщение мужу: «Федя, задерживай управляющего Семенова и тряси из него сведения о происшествии трехгодичной давности. Он хорошо знаком с Сольским».

Надя, выпив воды, немного успокоилась, вытерла глаза:

– Он… точно меня не тронет?

– Если вы расскажете все, что знаете, то ему, скорее всего, будет не до вас. Я так понимаю, три года назад между Сольским и Ларисой Плужниковой что-то произошло?

– Да, – вздохнула Надя, опустив глаза. – Он Лариску изнасиловал и пригрозил, что убьет и ему за это ничего не будет, связи у него… Лариска тоже сперва к Семенову побежала, а тот ей сказал: заткнись, дура, и делай, что гость хочет, он тебе за это еще и приплачивать будет, мамке поможешь. А не будешь слушаться – никто не найдет. Ну и… потом со мной то же самое случилось и еще с двумя девчонками…

– И что же – никому в голову не пришло в полицию пойти?

– Куда?! – вскрикнула Надя. – Да Сольский сказал, что там все куплено. И нас, шалав деревенских, вообще никто слушать не станет…

– Ну, а участковый ваш что же? Я так поняла, он хороший человек, хотел Ларисе помочь.

– Что он мог сделать? Его бы тоже запросто прибили где-то, он ведь уже немолодой… Нет, мы дядю Сеню подставлять не хотели… Лариска план придумала… Я однажды, когда эта компания в очередной раз приехала, убираясь, пистолет нашла, ну, Лариска его украла и спрятала. Нас тогда особо не расспрашивали – они пили много в тот раз, ну, хозяин пистолета и решил, что сам где-то выронил. А Лариска научилась стрелять, мы с ней в лес уходили поглубже, чтобы не услышал никто…

– А патроны где брала?

– У парня какого-то в городе… я точно не скажу, честное слово! – Надя прижала руки к груди. – Знаю только, что три пачки она у него купила, деньгами мы все сбрасывались… Лариска сказала, что отомстит за всех, выжидала, когда момент удобный будет… А вчера… – Она снова всхлипнула.

– А вчера Сольский изнасиловал сестру Ларисы, да? И это ее резинку вы увидели в мусоре. А Лариса рано утром подкараулила Сольского и застрелила, верно?

Надя кивнула, не поднимая головы.

– Где сейчас может находиться Лариса Плужникова? – снова берясь за телефон, спросила Олеся.

– Должна была… в город…

– А пистолет?

– Мы его в озеро бросили… Лариска… – пробормотала Надя. – Что теперь будет?

– Будем искать с помощью водолазов. Ларису объявят в розыск.

Надя вдруг выпрямилась и зло посмотрела на Олесю:

– То есть Лариска виновата? А этот козел – просто потерпевший? А Семенов? А мы как же? Я… и девчонки? Нам как жить?

– Надя, мы во всем разберемся, я обещаю. И Семенов ваш тоже за свое ответит. Но Лариса убила человека, вы ведь понимаете, что это преступление, чем бы оно ни было мотивировано.

– Как у вас все просто… а если бы Лариска этого урода не застрелила, он бы так и продолжал на свою охоту ездить, да? Только не на уток, а на девчонок. И ничего бы ему не было – раз он при деньгах и связи имеет. А мы не утки бесправные, понятно? – выкрикнула Надя. – И раз никто за нас не заступился, мы сами… сами! И про Лариску я больше ничего не скажу…

Дома за ужином Олеся все время молчала. Мезенцев, обеспокоенный странным поведением жены, пытался задавать вопросы, но ответов не получал.

– Лисенок, ну что ты? – мягко спросил он, садясь перед ней на корточки и беря за руку.

– Знаешь, о чем я думаю? Этот «глухарь» станет тем, чем я буду гордиться. Я не хочу искать Ларису Плужникову. И не хочу, чтобы ее нашли. Права эта Надя – они не бесправные утки. А со связями Сольского мы действительно вынуждены были бы все замять. И ты не хуже моего это знаешь, Федя. Деревенские девчонки против влиятельного бизнесмена – ну, каковы шансы на успех? Он ведь даже откупаться бы от них не стал.

Мезенцев молчал. В душе он был согласен с женой, но говорить об этом Олесе не собирался. Она и так постоянно сомневается в выборе профессии, хотя на самом деле следователь хороший. Со временем идеализм, конечно, исчезнет, но глубоко внутри Федор очень не хотел, чтобы это произошло. Ему нравилось, что Олеся может смотреть на подследственных как на людей, умеет им сочувствовать и старается понять причины. И было бы хорошо, чтобы так оно и осталось. А «глухарь»… ну, тут она, пожалуй, права – это не самый страшный случай.

Примечания

1

Читайте об этом в романе Елены Логуновой «Декамерон по-русски».

2

Спасибо (кит.).

3

Ботинки, туфли, сандалии (кит.).

4

Прогулка (англ.).

Content

Осенние расследования
(сборник рассказов)

Царица горных вершин

Системный подход

Вигвам со всеми удобствами

Темная вода

«Осень жизни»

Утиная охота

Примечания