Анатолий Подшивалов

Господин изобретатель. Часть V. Миллионщик

Анатолий Подшивалов

* * *

Уважаемые читатели!

Поскольку предлагаемое вашему вниманию произведение относится к жанру «Альтернативной истории», поведение и личностные характеристики реальных исторических персонажей являются вымыслом автора и вариантом их поведения в другой реальности, равно как и случайным является сходство второстепенных героев с реально существовавшими людьми, и автор за это ответственности не несет – это же фантастическая художественная литература.

Также прошу учесть, что описание получения различных химических соединений, в том числе взрывчатых, не соответствует реальному (автором сознательно исключены многие детали и промежуточные каталитические реакции), поэтому не пытайтесь их повторить.

Данное произведение написано от первого лица и представляет собой дневниковые заметки главного героя.

Глава 1. Подводим промежуточные итоги и раскатываем губы

25 июля 1892 г., вилла в пригороде Афин, недалеко от королевской резиденции, раннее утро

Сижу, закутавшись в темно-синий шелковый халат с простроченными обшлагами, в кресле-качалке на террасе и смотрю на встающее солнце. Уже проснулись птицы в саду, а моя птичка все еще сладко спит в огромной постели. Зная, что я встаю рано, денщик приготовил мне кофе и поджарил вчерашние круассаны в виде тостов, положив внутрь кусочек сыра. Так что сижу, наслаждаюсь жизнью, вдыхая аромат роз, доносящийся из розария внизу, и запах хорошо сваренного кофе. Полная идиллия, но на душе как-то неспокойно и где-то, я бы сказал, обидно. Как-то все быстро произошло, еще полтора месяца назад я был полон планов по переустройству Эфиопии, начал тянуть (и довольно успешно) нитку железной дороги вглубь страны, приехали взятые Менеликом на службу инженеры.

Открылись светские школы, Маша составила амхарско-русско-французский словарь-разговорник, русский госпиталь успешно лечил пациентов, в том числе и моим препаратом, и я собирался провести испытания эффективности своих новых препаратов в условиях тропиков. У меня появились надежды закрепиться в Тигре и порте Массауа, построить укрепрайон из цепи дзотов[1], вне досягаемости обстрела с моря и способный удержать территорию от атаки морского десанта, дождавшись подкрепления от основных сил. Снять с части кораблей орудия и устроить пару береговых батарей, с помощью флотских механиков «оживить» минимум одну из захваченных канонерок и крейсер, привезя из Пирея запасные части для машин. Золотые рудники и налоги дали бы мне необходимые для развития провинций средства.

Я считал Ильга и Мэконнена своими союзниками, и вдруг такой удар в спину… Сейчас, по прошествии времени, когда улеглась боль и досада от предательства соратников, я все же пришел к выводу, что с самого начала Ильг лишь прикидывался другом, нащупывая мои слабые стороны и пытаясь выведать планы, не ударяя и пальцем о палец для их осуществления, наоборот, во мне он видел опасного конкурента-европейца за влияние на негуса, желающего провести реформы и направить страну на европейский путь развития. Так как негус доверял Ильгу больше, чем мне, они были друзьями уже полтора десятилетия, то его слово стоило гораздо дороже моего. Также швейцарцу удалось убедить Мэконнына, что русский принц – гораздо более выгодная партия для Маши, а может быть, он это вложил в голову негуса, и Менелик велел начать все это заигрывание с Сандро. Скорее всего, так оно и было, негус никогда не питал никакой симпатии к дочери своего врага и собирался использовать ее лишь как разменную монету в дипломатических играх.

Конечно, Ильг был достаточно умен, чтобы осознавать то, что Сандро никогда не женится на Мариам, но, возможно, зная о моих чувствах к Маше и то, что я этого бы так не оставил, он пытался добиться моего срыва, и тогда бы просто уничтожил меня. То есть всё это – интриги и «тайны мадридского двора», а я как «наивный чукотский юноша» повелся на эту приманку. А что мне оставалось, дожидаться, пока Сандро побалуется с Машей и исчезнет, «сделав ручкой»? Естественно, я пошел на обострение ситуации, но тут немного просчитался Ильг, так как я получил Сандро в союзники, а не во враги. Но, с другой стороны, у Менелика с Ильгом возникла идея отобрать у меня все и выдать в качестве награды Машу, заставив по полной отработать переговоры. Вот зачем Ильг собирался подписать провальный мир? Тут два объяснения – первое то, что премьер Криспи его просто переиграл, подавив мощным натиском, а что может простой инженер против заматерелого дипломата и переговорщика? Второе объяснение – то, что Ильг сам выполнял чью-то волю, находясь уже более десяти лет подле трона негуса, еще с тех пор, когда Менелик и негусом-то не был, а был обычным расом. Ильг помог ему победить других конкурентов, поставив оружие, и соорудил заводик по выделке черного пороха для «мультуков»[2], которыми тогда, да и сейчас еще вооружена большая часть его армии.

Понятно, что, став негусом, Менелик приблизил Ильга и сделал его своим главным советчиком. Ильг сам хотел строить железную дорогу и прокладывать телеграф, а тут является какой-то русский выскочка и начинает делать эту работу лучше его, да еще и показывает себя умелым командиром, чего у Ильга вообще нет. Захват флота был последним сюрпризом, и после восторженного рассказа Мэконнына о поездке в порт и на корабли, швейцарец принимает решение о моем отстранении от дел, собственно, дальше мы с ним не встречались, он держался возле негуса и всячески препятствовал моим контактам с ним. Конечно, от наград по поводу окончания войны он негуса отговорить не мог, это было бы слишком, да и мир не подписан, а вот опала началась – можно вспомнить, как я стоял на солнцепеке в дурацкой шапке из перьев, отдельно от генералитета и сановников при встрече русской делегации, даже русский гимн нам спеть не дали – нет тут русских и всё…

Так что, обвел «белый человек» Альфред наивных чукотских, то есть абиссинских, юношей Менелика и Мэконнына вокруг пальца, даже без бутылки огненной воды, заставив их плясать под свою дудку, ну, или флейту гаммельнского крысолова. «Михалыч»[3] раскатал губы, увидев, что в случае моей опалы ему опять возвращается под полный контроль провинция Аруси вместе с устроенными моими рудознатцами золотыми разработками (а что, худо ли, за полгода – десять пудов золота, а в год – выходит треть тонны?), плюс потенциально вся провинция Тигре, а там, между прочим, тоже золота хватает и полиметаллические руды есть, только взять их надо умеючи). То есть виной моей опалы является банальная жадность «Михалыча», как, впрочем, и Менелика – Ильг же подсказал ему, как не платить русским. И на переговорах я пригодился – и старался изо всех сил только ради Маши.

Видимо, все же вышли на Ильга немцы – толстый генерал Шлоссер обещал со мной рюмочку выпить, а на самом деле, когда Ильг с ним не одну бутылку целебного шнапса распил, понял, что я здесь «калиф на час», так и не попрощавшись со мной, укатил в Берлин, и я не удивлюсь, если эскадра Кайзермарине[4] уже направляется в Массауа, где и будет, в пику британцам, немецкая военно-морская база. Дальше, через знакомые Шлоссеру племена Абу Салеха устанавливается мост с кайзеровской Восточной Африкой и суданскими махдистами через Уганду, и вот уже полки Китченера под Омдурманом встречают не босоногие «дервиши», ложащиеся как срезанные снопы под пулеметными очередями, а вымуштрованные германскими инструкторами туземные полки с крупповской артиллерией, и еще неизвестно, кто кого и куда погонит.

В реальной истории «Лев Африки» генерал фон Леттов[5] партизанскую войну с Британией в Танзании и прилегающих странах всю первую мировую вел, став предтечей другой «африканской зверюги» – «Лиса пустыни» генерала Роммеля, а Занзибар, выкупив у вождей за сущие гроши, другой немец – Карл Петерс преподнес Вильгельму в качестве подарка (правда, потом англичане немцев оттуда поперли). Но в этой реальности все может случиться иначе – немцы уравновесят британское влияние на Черном континенте и присоединят к своей борьбе Италию и Австро-Венгрию – за те же бельгийские и португальские колонии – и вот уже вся Центральная Африка под контролем держав австро-немецкого Центрального блока. Неужели Двуединая монархия[6] и Италия не справятся с менее сильными Португалией и Бельгией? А спичкой, которая все подожжет, вполне может стать скорая Англо-бурская война, вспомним, что отец президента Трансвааля Пауля Крюгера – немец, а вовсе не голландец, как многие думают. С чем бурская армия воевала? Известно с чем – с винтовками Маузера и орудиями Круппа!

Так что Первая мировая может начаться гораздо раньше и не в Европе, а в Африке – за передел африканских колоний. У России, не обладающей африканскими колониями (а зачем, собственно, они нужны – у нас неосвоенных территорий и ресурсов навалом), остается достойная роль – когда все достаточно намутузят друг друга, вместе с САСШ прийти и вытащить за шкирки из свалки плачущих драчунов с расквашенными носами.

Но это все достаточно нескоро, в дальней перспективе, а в ближней тоже все не так просто. Рассчитывал провести медовый месяц здесь, на вилле, которую мне вроде как подарили на свадьбу. Тем более что Маше здесь очень понравилось, особенно красивый розарий в саду. За садом ухаживал садовник, он же и мажордом и слуга – все в одном лице. Жена его была горничной и кухаркой также по совместительству, супруги жили здесь же в небольшом домике у ворот. Территория охранялась королевскими гвардейцами, патруль которых частенько проезжал по дорожке вдоль забора. Дом был неплох, со вкусом обставлен, хотя мебель не такая дорогая, как была в Асмэре, – ну там же работа прославленных итальянских мебельщиков, сделанная из ценных пород дерева, а в Греции – работа местных мастеров из того, что есть под рукой – дуб и орех. Мне лично понравилось плавать в бассейне, а потом сидеть под тентом, любуясь на бухту с кораблями. И вот, когда эскадра ушла на стрельбы к турецким берегам (планировалась стрельба крупным калибром по береговым мишеням в скалах маленького необитаемого греческого островка у самых границ Оттоманской империи) появляется представитель греческого двора с бумагами на владение домом и участком земли. Я его радушно принял, подумав, что это – формальность, ан нет!

Оказывается, дом со всей обстановкой мне передается в собственность бесплатно, как король и сказал (и то только мне, без права его наследования, дарения и продажи), а вот земля с садом и строениями передается в собственность по баснословной цене! Нет, все честно – «царское слово тверже гороха», подарили мне дом, а он, оказывается, вовсе не на бесплатной земле стоит… И стоит она столько, сколько я заработал в Африке, ну чуть-чуть еще останется, чтобы подарки домой купить. Таких цен даже в Питере на Невском нет или на Миллионной в непосредственной близости к Зимнему дворцу. Спрашиваю, почему? Ответ – это земля королевской резиденции, выделенная королем под застройку для его ближайших вельмож. Мол, жить рядом с королем, под охраной – это дорогого стоит. Но не стоит это столько в захолустных Афинах, куда, кроме как морем из России не добраться, наверно, даже в Ницце дешевле, вот и куплю в Ницце особняк с садом. Сказал, что столько денег у меня нет и даже от рассрочки отказался, почувствовав, что меня в общем-то пытаются банально «развести» на спонсорскую помощь молодому греческому государству, недаром все соседние виллы пустые стоят, дураков нет сумасшедшие деньги платить за соседство с королем.

Сказал, что неделю подумаю, и забрал у него договор, а потом, если адмирал Авелан будет не против, пойду с эскадрой в Кронштадт, поскольку «Чесма» пойдет вместе со всей эскадрой на Балтику. Собственно, почему эскадра решила пойти пострелять по береговым целям практически под носом у турок? Цель похода эскадры в Морейский пролив к безымянному островку недалеко от Крита – показать мощь русских двенадцатидюймовок и выучку артиллеристов. Греки просили припугнуть басурман, так как в очередной раз обострились греко-турецкие отношения, они и будут периодически обостряться, вылившись в серию восстаний на Крите, которые в ближайшие годы[7] приведут к Балканским войнам, явившихся одним из факторов, подтолкнувших Европу к Мировой войне. Российские Морское и Военное министерства планируют захват проливов, для чего и реализуется с напряжением всех сил программа строительства броненосцев типа «Чесмы» – с удвоенным носовым залпом. Дальнейший распад Османской империи неизбежен, слишком много внутренних и внешних противоречий, сначала греки будут резать турок на Крите, потом турки будут резать греков в Измире (тогда Смирне). Вот только России бы держаться от этого подальше, нет, мы опять везде лезем, как будто внутри государства проблем нет и тишь, гладь и божья благодать. Так и в Первую мировую влезем воевать за чужие интересы и развалим империю. И никакие попаданцы этот процесс не остановят, так как запущен он давно, еще матушкой Екатериной, и стал плотью от плоти внешней политики Российской империи.

Я, конечно, сообщил в телеграмме Обручеву сразу по прибытии в Пирей текущую ситуацию, генерал просил написать доклад по всей кампании и о моих выводах по ней. Доклад отослать ему с дипломатической почтой, так как периодически крейсера уходят в Кронштадт и заменяются другими кораблями эскадры, офицеры получают плавательный ценз[8] и необходимый опыт. Один из пришедших недавно крейсеров привез орденские знаки для моего отряда, которые были нам даны еще до поступления на службу к негусу, за успешное выполнение задания по доставке послания императора Всероссийского и его подарков негусу, а также за бой с кочевниками в пустыне по дороге в Харар.

К докладу о войне, переговорах о мире и о текущей обстановке в Эфиопии я приложил списки потерь, упомянув и Титова, как «сбежавшего» в Массауа при расследовании недостачи денег. Деньги за трофеи (те, где вычли семьдесят процентов) были поделены, деньги Титова были после возврата половины в счет погашения казенной суммы, также разделены между участниками похода, то есть недостоин оказался интендант трофейных денег, так круг порешил. Об этом я также упомянул в рапорте. Еще отдельным рапортом испросил разрешение на ношение греческих и эфиопских орденов, что по телеграфу мне уже разрешили сделать к свадьбе, когда я уведомил Обручева о том, что женюсь на великой княжне абиссинской. Перед уходом эскадры отдал на уходящий крейсер пакет с докладом и рапортами вместе с уведомлением Менелика о смерти Лаврентьева и рапортом Букина о переходе в подданство Эфиопии. Тогда же контр-адмирал вручил мне орден Святого Владимира 3-й степени с мечами за поход и бой в пустыне еще до службы у негуса. Отдал мне как старшему начальнику и знак ордена Святого Георгия для Артамонова, с чем я его и поздравил, к радости старого денщика. Пришлось несколько разочаровать Ефремыча в том, что не быть ему дворецким на греческой вилле, слишком она дорогая для меня, но служить при мне с тем же жалованьем он все равно остается, если захочет.

Пока размышлял «за жизнь», кофе остыл, сижу, пялюсь в чашку, солнце уже поднялось высоко и стало припекать, пора сделать зарядку, поплавать в бассейне и, позавтракав, поехать с Машей в Афины, заодно и тройку чемоданов прикупить, а то ее платья в узел, что ли, увязывать, когда обратно на корабль поедем.

Сделав зарядку, поплавав в бассейне и приняв душ, пошел будить Машу и звать ее на завтрак. Только нагнулся, чтобы поцеловать ее, спящую, как она открыла глаза, обвила меня за шею руками и повалила на постель. В общем, все закончилось постельными боями к обоюдному удовольствию. Наконец, оседлав меня в позе наездницы, Маша потребовала от меня просить пощады, что я и сделал в обмен на завтрак. Птичка полетела в ванную комнату приводить себя в порядок и прихорашиваться, я же лежал расслабленный и думал, до чего же все хорошо и не надо никаких титулов и богатств – самую большую награду я уже получил. К сожалению, пока мы занимались любовью, время утренней прохлады прошло и на улице стало слишком жарко, чтобы ехать в Афины. Решили посидеть в тени, пока не спадет жара, и совершить вечерний променад.

Ближе к вечеру отправились в порт, благо недалеко. На рейде все те же корабли – дальше в море – «Владимир Мономах», пришедший из Нагасаки[9], но не взятый на стрельбы из-за старых орудий с изношенными стволами и посыльный минный крейсер «Лейтенант Ильин», который уйдет вперед эскадры в Петербург с дипломатической почтой и списанными с эскадры моряками (кто после болезни, а кто и по дисциплинарке). Проехали вдоль пирса (к дому был приписан экипаж, запряженный сивым мерином неопределенного возраста, полагаю, что достаточно преклонного, которым правил садовник-дворецкий. Сначала нас везде сопровождал Ефремыч с револьвером, потом, убедившись, что в Афинах безопасно, он все чаще стал оставаться дома. Вот и сегодня он отпросился, чтобы успеть привести в порядок мой дипломатический «прикид», почищенный и поглаженный, но кое-где требующий починки.

Я путешествовал в белом мундире с шейным орденом Святого Владимира 3-й степени с мечами (его полагалось носить при практически любой форме, кроме вицмундира с глухим воротником) и фуражке. Маша была в летнем платье цвета беж, как уверяла фрейлина королевы, сшитом по последней парижской моде, кружевной шляпке с кружевным же зонтиком от солнца. Впрочем, Маше все шло, и талия у нее была идеальной без всяких корсетов и прочих орудий пыток для дам конца века.

Проехав русскую стоянку военного порта, заметил у причала странное судно длиной около тридцати метров, обтекаемой веретеновидной формы, ржавое, но все же в нем можно было угадать подводную лодку с башенкой-рубкой и торпедными аппаратами снаружи корпуса[10]. Попросил нашего возницу остановиться (грек худо-бедно, но понимал по-французски и по-английски). Маша с ее склонностью к языкам уже знала около сотни слов на новогреческом и с русским у нее обстояло уже очень неплохо, она иногда путала падежи и окончания слов, но все реже и реже. Разглядывая «Наутилус», мы не заметили, как рядом остановился экипаж и какой-то человек, приблизившись и обратившись к нам по-русски как «ваша светлость и ваше императорское высочество», попросил Машу, чтобы она позволила ее мужу (то есть мне) уделить несколько минут внимания и своего драгоценного времени. Сначала я принял незнакомца за корреспондента, тем более что русский у него был с акцентом, но что-то мне этот акцент напомнил.

Ба, да это же мсье Базиль, господин Захарофф собственной персоной!

– Ваше превосходительство, светлейший князь Александр Павлович! Наслышан о ваших подвигах в Эфиопии, следил по немногочисленным газетным публикациям и фотографиям, вот и сейчас в петербургской «Неделе» цикл очерков корреспондента Павлова, бывшего рядом с вами. Очень живо пишет и фотографии его произвели просто фурор!

– Что вы, мсье Базиль, я в отставке. Машенька, позволь тебе представить господина Базиля Захароффа, известного негоцианта и торговца оружием. Представляешь, он продал это железное чудовище грекам, а потом напугал турок чудо-оружием подводного хода, и они купили сразу две подводных лодки.

– Ваша светлость, но ведь перед этим были проведены стрельбы торпедой на Темзе в присутствии британской королевы Виктории, и смею заметить, это был первый пуск самодвижущейся мины Уайихеда с боевого подводного корабля.

– Ну, мсье Базиль, давайте смотреть фактам в глаза! Какого боевого, если торпеда была без заряда и стрельба велась в надводном положении и даже не в мишень, а куда господь пошлет. Тем более британцы не впечатлились и не купили железного монстра Норденфельта. Только благодаря вашему таланту негоцианта удалось сначала всучить железяки грекам, а потом туркам, последние так их боялись, что вторую лодку даже не могли укомплектовать экипажем.

– Ваше превосходительство, вы все же ко мне предвзято относитесь. Поверьте, я нисколько не причастен к несчастному случаю с вами, случившемуся на полигоне. Наоборот, я всегда вас считал энтузиастом новой техники, в частности, вы мне просто помогли продвинуть пулеметы нашей фирмы, так как потом Военное ведомство заказало их три десятка под патрон 7,62×54. Я слышал, что около десятка из них участвовало в войне в Эфиопии, поэтому хотел бы узнать ваше мнение о нашем оружии, так сказать, из первых рук.

– Мсье Базиль, что вам мнение гражданского чиновника, у вас же и без меня дела идут как нельзя лучше.

– Что вы, ваша светлость, Торстен Норденфельт заявил о личном банкротстве[11], заказов нет, Максим удалился от дел, что-то изобретает без особого успеха. Планирую выставить фирму на торги, да вот Виккерс выкупил десять процентов акций и немного поддерживает ее на плаву, обещая заказы.

– Знаете что, мсье Базиль, это разговор не для улицы, так и быть, расскажу кое-какие впечатления об эфиопской кампании, если вы действительно не были причиной моей травмы (тут Базиль стал клясться здоровьем всех родственников и своим личным, что ни сном, ни духом), тогда приглашаю вас к ужину завтра, скажем к шести пополудни. Знаете, где я живу?

Из того, как закивал «Василий Васильевич»[12] и стал благодарить за приглашение, я сделал вывод, что он больше заинтересован во мне, чем я в нем. Посмотрим, может, удастся под шумок лицензию на «Максим» прикупить, а то и вовсе патент, если там дела так плохи.

27 июля 1892 г., вилла в пригороде Афин, недалеко от королевской резиденции, 6 часов пополудни

Днем я купил себе летний сюртук из тонкой светлой ткани, не все же время пугать греков неизвестным мундиром, а также соломенную шляпу-канотье, вроде той, что была у Захароффа. Также была куплена полудюжина тонких сорочек и светлый галстук, который украшала сейчас бриллиантовая заколка работы харарского ювелира Исаака, вместе со сделанными им же запонками с крупными бриллиантами его собственной огранки. Маша была в вечернем платье с рубиновой брошью и бриллиантовым кольцом (все той же харарской мастерской).

Захарофф не опоздал, пришел с роскошным букетом точно к назначенному времени. Ужин был сервирован в гостиной, преобладала средиземноморская кухня, в частности, отлично приготовленный кухаркой запеченный крупный сибас, называемый греками лавраком. Отдав должное красоте хозяйки и щедрости хозяина, похвалив стол, галантный мсье Базиль (а в галантности и умению заговаривать язык ему не откажешь) ждал, когда я начну рассказывать об эфиопских приключениях. Но я не спешил, ждал, пока Маша наестся, и наши разговоры ни о чем утомят ее. Потом мы перешли на террасу с видом на море, где уселись с рюмками коньяка в удобные кресла.

– Мсье Базиль, вы явно ждете, когда я начну вам рассказывать не только о своих геройских подвигах, но и о том, как показала себя ваша техника. Показала ожидаемо: в умелых руках она не творит чудес, но наносит врагу урон, а в неумелых – не только не приносит ущерба, но и достается противнику в качестве трофея. Так, один отставной есаул, взяв без спросу семь пулеметов, два испортил и бросил, а один достался итальянцам в отличном состоянии, после этого берсальеры гнали его отряд целые сутки, из-за чего четверть личного состава была убита и четверть попала в плен.

– Это были абиссинцы под командованием европейских инструкторов?

– Нет, все – европейцы. В этом сражении особого урона противнику отряд не нанес. А вот под моим командованием (я сам был в роли пулеметчика) при столкновении с полком итальянской конницы, кавалеристы потеряли два эскадрона убитыми. В другом столкновении с кочевниками три пулемета положили семь сотен всадников на верблюдах. Правда, все это было тогда, когда кавалерия атакует горстку пехоты, будучи уверена в легкой победе и огонь пулеметов оказывается для нее сюрпризом. Если противник знает про пулеметы, он легко подавит их на расстоянии с помощью артиллерии. Да и в обоих случаях не обошлось без другого сюрприза.

– Уж не о каких-то чудовищных ручных бомбах, сравнимых по воздействию с полевой артиллерией вы говорите? Некоторые газеты писали о нем, причем со слов очевидца – лейтенанта Пьетро Антонелли. Именно этими бомбами был уничтожен арьергард генерала Дабормида? Потом о них упоминали бежавшие из плена моряки, с пяти захваченных боевых кораблей. Они говорили, что их корабли были буквально взяты ночью на абордаж, после того как голые абиссинские головорезы скрытно подплыли к борту кораблей и закидали палубы и внутренние помещения этими ужасными снарядами, дававшими рой летящих во все стороны осколков.

– Да, именно о них, – я выложил на столик «лимонку». – Не волнуйтесь, она разряжена, это – учебная граната, я ее использую для тренировок в метании, рука у меня после перелома из-за несчастного случая на полигоне действовала не очень, но сейчас я уже восстановил дальность броска и свободно бросаю ее дальше сорока метров, а осколки от гранаты летят максимум метров на тридцать – тридцать пять, так что сам метатель остается в безопасной зоне. Зато такое «яблоко смерти», или «лимонка», как прозвали эти бомбы, если попадает в центр атакующего полувзвода, выводит из строя до семидесяти процентов личного состава, а тесном кубрике или блиндаже всем достанется по осколку. Главный секрет – взрывчатое вещество, которое запатентовано в САСШ и ведущих европейских странах, но в достаточном количестве производится на моем заводе – берите хоть тонну и снаряжайте им бомбы. Вещество плавится при 80 градусах Цельсия и плотно заполняет любые объемы.

У Василия Васильевича загорелись глазки, и он, взяв гранату в руки с интересом ее рассматривал. Я рассказал, зачем здесь кольцо, еще добавил сказок в его же стиле об ужасном действии ТНТ, что позволило голым абиссинцам утопить современный итальянский крейсер и захватить другой в малоповрежденном состоянии. Потом перешел к успехам компании Виккерс – Захарофф, раз и Максим и теперь уже Торнстен покинули бизнес.

– Вы вчера говорили о том, что вообще хотите продать компанию и только Виккерс не дает. Но ведь подводные лодки и картечницы сейчас прибыли не дают, одни убытки, за пулеметами Максима в очередь тоже не выстраиваются. Чем же вы собираетесь торговать?

– Да, ваше превосходительство, времена сейчас неблагоприятные для нашего бизнеса, нужны новые идеи, особенно апробированные в бою и уже имеющие этим рекламу. Что бы вы сказали, если бы я попросил продать лицензию на ваши ручные бомбы?

– Да, бомбы – вещь хорошая, тем более что они не попадают под действие Гаагской конвенции о разрывных боеприпасах, там речь идет только о запрете оружия с весом менее 400 граммов, а эта малая граната весит пятьсот граммов, есть еще и с вдвое большим содержанием взрывчатки – там вес более 700 граммов, но разлет осколков этой бомбы до двухсот метров, то есть это оборонительное оружие, применяемое из укрытий, окопов или со стен крепостей. И еще стоимость, в отличие от вашего пулемета, это – очень дешевое оружие, которое может изготавливаться на любой фабрике в любой стране, при наличии взрывчатки, конечно. Я бы согласился обменять лицензию на бомбы на лицензию на пулемет для производства в двух странах (бомб же тоже два вида).

Дальше пошла нудная торговля, по поводу ТНТ, я бы не хотел пока давать на него лицензию, взяв обязательство на минимальный предоплаченный объем поставок для производства бомб. Когда Захарофф утомился, я задал ему вопрос в лоб: а за какую сумму в золоте он продал бы патент на «Максим»? Делец стал что-то лепетать о том, что патент является собственностью акционеров и каждому принадлежит его доля согласно числу акций, так, мол, в уставе было записано, когда Максим принес свой патент в качестве «вступительного взноса» в компанию.

– И во сколько же вы оценили тогда тридцатипроцентную долю Хайрема Максима?

– Это было около десяти лет назад и франк стоил немного по-другому, но если это будет золото, то в сумму, эквивалентную двумстам тысячам франков.

– То есть это будет десять тысяч двадцатифранковых монет по 6,45 грамма золота 900-й пробы в каждой или 64 с половиной килограмма золота, не так ли, мсье Базиль? И это эквивалентно 33,3 % акций вашей компании, если сам патент на пулемет является собственностью акционеров пропорционально их вкладу в компанию? Вы также обмолвились, что Торстен Норденфельт владел сорока процентами акций компании, десять принадлежали господам из «Виккерса», а ваша доля составляла контрольный пакет в пятьдесят процентов и одну акцию?

– Все совершенно правильно, ваше превосходительство.

– Хорошо, мсье Базиль, а если я выкуплю долю Торстена в сорок процентов акций, внеся эти шестьдесят четыре с половиной килограмма золота и добавив лицензию для всех акционеров нашей компании на изготовление ручных бомб с обязательством поставлять минимально предоплаченное количество взрывчатки к ним? И как у вас делится количество лицензий на выпуск пулеметов в зависимости от вклада акционеров?

– Ваша светлость, мне было бы приятно видеть вас в числе акционеров, и я счел бы за честь совместное дело с вами, но все же я должен запросить британских акционеров (по уставу у нас не может быть более пяти акционеров, сейчас, если считать Торстена и меня, четыре). Лицензии каждого рассчитываются от деления десяти на процент участия, то есть я обладаю пятью лицензиями на пулемет, а господа из Туманного Альбиона – одной (но им хватает, поэтому они и не спешат с расширением участия).

– Если так, то практически по рукам, поскольку контрольный пакет компании у вас – вы и принимаете решение, и, поскольку вы мне сказали «да» о согласии видеть меня акционером, то так оно и будет. Если господа из «Виккерса» заупрямятся, то я могу купить и их пакет акций. И вообще, давайте без титулов и званий: зовите меня по имени и отчеству, и я вас также буду величать, как вас звали в России – Василий Васильевич, устраивает?

Естественно, это Базиля устроило, как и мое предложение отказаться от производства «полуподводных лодок» – время субмарин еще не пришло, и картечниц – а их время уже вышло. Я предложил сосредоточиться на производстве пулеметов с некоторыми моими улучшениями конструкции, причем использовать тот же завод Норденфельта в Швеции, зачем терять квалифицированные кадры и качественную шведскую сталь. И быстро, по горячим «эфиопским следам», наладить производство гранат и продать их, например, бурам, там скоро начнется война. Дешевое, но эффективное оружие придется по душе дядюшке Паулю[13], стоит ему сказать, что уж если кафры (так буры презрительно называли всех чернокожих) выкинули в море итальянцев, то уж его молодцы скинут в другое море ненавистных ему ойтландеров[14].

Мы еще оговорили некоторые детали сделки, в частности, то, что я внесу эти шестьдесят четыре с половиной килограмма золота золотым песком и мелкими самородками, и, если потребуется аффинаж, то есть очистка и доведение до пробы 995, являющимся международным стандартом, и переплавка в слитки, то количество золота будет чуть меньше, по процентному содержанию чистого золота. За доведение до нужного стандарта я доплачу сам золотыми монетами по 20 лир, эквивалентным по содержанию золота франкам как французским, так и швейцарским, или могу расплатиться монетой. Договор о передаче акций я буду подписывать с Норденфельтом, кому и передам золото, а также должен получить бумагу на вступление в члены акционерного общества, подписанную всеми вкладчиками, вместе с заверенной выпиской из устава о коллективном владении патентом и количеством лицензий в зависимости от числа акций.

Мсье Базил заверил меня, что государственный банк Греции является участником Женевской ассоциации[15], поэтому я могу провести аффинаж, отливку, апробирование и клеймение слитков в Афинах по Международному стандарту 995-й пробы (что в те времена считалось высшей пробой, соответствующей чистому золоту, для монетной чеканки добавлялось 10 % меди – проба была в таком случае равной 900. Если я буду платить слитками 995-й пробы, то вес их составит 59 кг (с округлением в пользу покупателя). Захарофф договорится с Норденфельтом, что тот подготовит договор и пришлет его курьерской почтой в Афины вместе с акциями, и я в присутствии мсье Базиля дам поручение перевести 59 килограммов золота на счет Норденфельта, после чего при телеграфном подтверждении о получении золота Норденфельтом Захарофф передает мне акции.

После этого мсье Базиль распрощался и раскланялся со мной и Машей. А я сел размышлять о практически заключенной сделке. Денег мне было не жаль, по моему послезнанию я был уверен, что уже в ближайшее время они вернутся минимум в десятикратном размере, я бы и всю компанию купил, но пока доступны лишь сорок процентов, а этого уже хватит, чтобы, сохранив мастерские Норденфельта в Швеции, обучить русских мастеров и перенести производство в Россию. Кроме того, я собирался посетить Данию, ведь майору Мадсену уже пришла в голову идея ручного пулемета или ружья-пулемета. Да и вроде не Мадсен играл там главную роль, а мало кому известный и инженер-лейтенант, а генерал Мадсен только задействовал административный ресурс, став министром обороны, чтобы наладить выпуск в общем-то сложного и капризного механизма (недаром в России его называли «чертова балалайка»), в отличие от хотя и тяжелого (а я знаю, как его облегчить), но неприхотливого и ремонтопригодного «максима», который был непривередлив к безобразному качеству российских патронов, убивавших «мадсены» и мог использовать любую смазку, вплоть до паровозной, тогда как «балалайка» использовала только «родное масло». Но, тем не менее, я собирался перехватить в самом начале разработку первого в мире серийного ручного пулемета.

Глава 2. Золотая лихорадка и встреча с Агеевым в Тулоне

1 августа 1892 г., вилла в пригороде Афин, недалеко от королевской резиденции, 10 часов до полудня

Сижу в кабинете, разбираю только что доставленные бумаги, прибывшие из Александрии с дипломатическим курьером на пароходе Доброфлота. Еще чиновник из русского посольства сообщил, что сегодня в четыре утра на рейде Пирея бросил якорь пароход «Диана» под итальянским флагом с полусотней казаков из моего отряда на борту. Турки не пропустили их через Дарданеллы и задержали на входе в пролив, но капитан ночью снялся с якоря и, пользуясь темнотой и ненастной погодой, ушел в море, оторвавшись от преследующего миноносца. Казаков разместили в Морских казармах недалеко от порта, все здоровы, только слегка отощали.

Эскадра все палит по необитаемому острову и когда придет в Пирей, неизвестно. Еще чиновник передал мне шифровку из Главного штаба и, пока я ее расшифровывал и готовил ответ, успел попить кофе и позавтракать в компании Маши, чему был крайне рад. Чиновник был молодым титулярным советником МИД и воображал, что я, «превосходительство», отхватил такую красотку не иначе, как бесприданницу из хорошей семьи. Мне он явно давал лет на двадцать больше, чем было на самом деле, и при таком мезальянсе[16], считал свои шансы на внимание моей жены не такими уж низкими и несбыточными. Не стал разубеждать мальчика и, пока он сыпал комплиментами и очаровывал Машу, быстро расшифровал и пробежал глазами по тексту телеграммы.

Это был ответ на мой запрос, немного запоздавший, все же на свадьбе я уже был в дипломатическом мундире со всеми орденами. Ответ же заключался в том, что я уволен со службы с правом ношения мундира действительного статского советника МИД в ранге посланника ЕИВ и государь император разрешил мне носить иностранные ордена наряду с российским, при условии их правильного размещения на мундире[17]. На мою просьбу направить в Эфиопию Чрезвычайного и Полномочного Посла[18] с целью недопущения попадания эфиопского императора под влияние других держав, прежде всего Германии, было сказано, что сейчас этот вопрос рассматривается МИДом.

Еще Обручев написал, что он очень ждет подробный отчет об экспедиции, а также карты. Ответил, что отчет и карты провинции Тигре, которая раньше мне принадлежала, отправлены вчера с крейсером «Владимир Мономах» и ориентировочно будут в Петербурге через три недели. Остальные карты похода готовились штабс-капитаном Букиным, встретиться с которым мне не дали, лишь передали его рапорт о смене подданства и вступления в военную службу начальником штаба Менелика II в чине генерал-лейтенанта и возведения в графское достоинство. О последнем мне было сообщено устно негусом. Кроме рапорта Букина приложено заключение о смерти в эфиопской тюрьме есаула Лаврентьева.

Написал короткое письмо начальнику ВМА Пашутину о том, что с крейсером «Владимир Мономах» в Петербург отправлен раненый казак с огнестрельным переломом бедра, которому был наложен аппарат моей конструкции. Состояние раненого хорошее, он сам передвигается на костылях. Сопровождает его фельдшер титулярный советник Семиряга. Лечение раненого с помощью аппарата внешней фиксации вызвало живой интерес местной медицинской общественности, в госпиталь ходили целые делегации греческих и иностранных врачей, так что пусть Академия будет готова выполнять иностранные заказы – у меня уже спрашивали, где можно приобрести аппарат, и, узнав, что я его изобретатель, главный французский военный госпиталь прислал заявку на две сотни таких устройств – приложил ее к письму.

Отдал послания и свернутые в рулон карты из кабинета и сейфа генерала Баратьери мальчику из посольства, сказав, что письмо в ВМА можно отослать обычной почтой, ничего секретного в нем нет, и занялся принесенными мне личными посланиями.

Первым прочитал письмо Лизы, в котором она сообщала, что все у них хорошо, маленькая Маша хорошо кушает и ползает, пытается вставать, но это еще не очень получается (и не надо спешить, а то ножки кривенькие будут, а для девочки прямые ножки – это очень важно), что-то лепечет и прижимается к маме, просится на ручки. Прорезался один зубик, в общем, все как надо у полугодовалого малыша. Сергей очень любит играть с девочкой и много уделяет ей времени, гораздо больше, чем Лиза, поскольку она учится, но сейчас у нее каникулы и они больше времени проводят все вместе.

Сразу написал ответ, в котором сообщил, что женился, сейчас у нас медовый месяц в пригороде Афин, на вилле, что презентовала на время королева эллинов. Как только вернется эскадра, возвращусь в Петербург, будет остановка в Тулоне, правда, неизвестно когда, но я дам телеграмму, так как мы простоим там неделю – все-таки это официальный визит русской эскадры во Францию, и я бы хотел их увидеть, но, понимая, что Лизе трудно оставить ребенка, хотя бы повидаться с Сергеем.

Второе письмо было от управляющего заводами. Он сообщал о том, что спрос на все препараты хороший, общая прибыль от заводов превысила за полгода полтора миллиона рублей, просто ажиотажный спрос на противотуберкулезные препараты, их сразу разбирают и записываются в очередь, было несколько крупных заказов из Франции и Британии. ТНТ тоже хорошо продается, на него пришел первый заказ из Военного министерства, французы тоже купили десяток пудов. Пока мощности справляются, но при таком спросе надо будет строить еще один цех. СЦ вышел на плато по спросу, препарат диарум прошел испытания в ВМА, но врачи про него мало знают и пока заказы только из Петербурга. В аптеках есть наша ацетилсалициловая кислота АСЦК (немецкий «Байер» так еще ничего подобного на рынок пока не вывел), но покупатели ее берут вяло.

Написал ответ с рекомендацией строить дополнительные цеха для производства противотуберкулезных препаратов, особенно обратить внимание на тубецид, так как спрос на него будет в 3–4 раза выше, чем на фтивастоп (бывший ПАСК), а на диарум дать рекламу в медицинских журналах. Продумать рекламу на АСЦК и провести конкурс на название, но пока рекламную кампанию не начинать, я буду в Петербурге через полтора месяца, а потом приеду в Москву, там и решим – как раз угадаем под сезон простудных заболеваний, когда понадобятся жаропонижающие. А вот для диарума сейчас – самый сезон, поэтому попрошу провести рекламную кампанию незамедлительно.

Было еще письмо от доктора Синицына, лечащего врача Хакима, где он писал, что справа лицо Хакиму уже сделали, и он очень доволен, смотрит на себя в зеркальце и передает мне привет и благодарность. Теперь будут делать левую половину, там будет полегче – меньше площадь дефекта. Справа держится небольшой отек, но это потом пройдет. В письме была небольшая фотографическая карточка – конечно, на месте левой щеки еще была дыра и были видны зубы, но справа – щека была одутловатая, но в целом лицо отставного ассасина напоминало армянское – нос сливой и пухлые щеки. Если бы еще борода росла, вообще было бы незаметно, а так придется накладную растительность носить…

В ответном письме поблагодарил доктора и сообщил, как и всем до этого, что писать мне можно на адрес броненосца «Чесма», посыльные корабли доставляют такие письма. Передал привет Хакиму и поздравил его с новым лицом.

Вчера была очередная встреча с Захароффым. Мсье Базиль принес подписанную им бумагу – согласие владельца контрольного пакета акций компании на передачу мне 40 % пая акционерного общества. Сказал, что и получил от Торстеном Норденфельтом него согласие на продажу условленного пакета за озвученную ранее сумму. Порядок оплаты его устраивает, и он хотел бы получить слитки чистого золота в количестве 59 кг.

Меня вполне устраивала такая ситуация, пусть мне пришлось бы доплатить за очистку металла, но вывезти его из России невозможно, а на ввоз в европейских странах тоже могут быть ограничения, так что воспользуемся переводом – это еще два процента минус, но безопаснее. Дело в том, что Александр III, планируя переход на золотой стандарт, начиная с этого года, принял достаточно беспрецедентные меры для накопления золота и введения в широкий оборот золотой монеты, что позволит провести безлимитный обмен ассигнаций на золотые монеты. Пользуясь своим послезнанием, я помнил, что после введения золотого стандарта цена курса ассигнаций по отношению к золоту упадет – то есть за рубль золотом давали два рубля ассигнациями, потом курс стабилизировался на отметке 66,3 копейки золотом за рубль ассигнациями и удерживался на этом уровне вплоть до прекращения размена ассигнаций на золото с началом Первой мировой войны.

Для меня было важным то, что сейчас полностью запрещен вывоз золота, как рассыпного, так и в виде слитков и монет за пределы Российской империи. Кроме того, на ввоз тоже существовала небольшая пошлина, которую отменят в 1903 году (здесь это может случиться и раньше, так как такая пошлина не стимулирует приток золота от таких лиц, как я, ввозящих в страну старательское золото). Кстати, из золота, приносимого «вольными сдатчиками» на монетный двор после аффинажа и доведения до необходимой пробы, в это время позволялось чеканить монету, то есть сдатчикам просто выдавали золотые империалы вместо принесенного металла эквивалентно содержанию в нем золота, практически не взимая денег за услуги Монетного двора.

Вроде парадокс, но на самом деле, так удалось существенно насытить рынок золотой монетной регалией[19]. Все это создало предпосылки для внедрения в оборот золотой монеты, которую раньше обыватели, да и купцы видели редко, а уж крестьяне и подавно держали в руках только медные деньги и мелкое разменное серебро. Конечно, и добыча золота в Империи в конце XIX века была на уровне 50–60 тонн в год (а это тогда было очень много, Россия была на 3-4-м месте в мире, уступая Австралии, САСШ и Африке, иногда обходя последнюю (статистика почему то считала именно весь африканский континент).

Чеканка монеты из золота вкладчика в России меня бы вполне устроила, если бы не запрет на импорт золота из страны, я же планирую международные операции с золотом, прежде всего в нейтральных странах, которые не должна затронуть мировая бойня. Именно с этой точки зрения меня и привлекали шведские заводы Норденфельта, за которые я хотел заплатить частью эфиопского золота. В перспективе я планировал купить долю в крупной фармацевтической фирме. Почему не всю фирму и почему не строить завод с нуля? Да потому что имеющаяся марка – бренд уже узнаваема и не вызовет отторжения у покупателей, что было бы, назови я фирму в Швейцарии «Степанофф» или что-то в этом роде. В своем мире я некоторое время после демобилизации работал в крупной компании «Сандоз», которая потом, слившись с другой швейцарской компанией «Сиба-Гейги», превратилась в «Новартис»[20], удерживающий 2-3-ю позиции на мировом рынке после компаний «Джонсон и Джонсон» и «Авентис».

Поскольку я работал в «Сандозе», то я хорошо знал историю компании, с этого начинался первый тренинг, который я проходил в Австрии в 1995 году. Так вот, эту компанию в 1886 году основали два человека – объехавший полсвета авантюрист и негоциант Эдуард Сандо[21] (именно так, с ударением на последнем слоге, произносилась его фамилия, а не как говорят в России и Африке – с ударением на первом и акцентируя звонкое «з») и химик Альфред Керн. Керн был талантливым химиком-органиком, специализировавшимся в том числе и на анилиновых соединениях, но в моем мире он умрет от сердечного приступа в 1893 году и Сандо выкупит его пай – общая стоимость фирмы составляла 300 тысяч франков, причем Керн внес треть от этой суммы. Вот для того, чтобы выкупить пай Керна, мне нужен Агеев и деньги в Швейцарии – я хочу выкупить треть будущего фармгиганта, перенести туда производство препаратов по своим патентам и, возможно, начать в недалеком будущем выпуск антибиотиков. Почему я не хочу делать это в России? Очень просто: во-первых, уровень технологии и квалификация рабочих в Европе на порядок выше, чем в России; во-вторых, у меня нет никакой уверенности, что при самодержавном правителе Российская империя не вляпается в мировую войну и революцию. По крайней мере, сейчас я не вижу никаких предпосылок к кардинальному изменению хода истории. Да хоть сотня попаданцев сюда прилетит – их просто «схарчит» царская камарилья и не подавится, слишком уж прогнило все, народ темен и дик и все, несомненно, закончится русским бунтом, бессмысленным и беспощадным. И потом, хорошо, представим на минуту, что я каким-то чудом сохраню Романовых на троне, а оно нужно? Представить, что «обновленная» царская Россия выдержит удар нацистов, получит ядерное оружие и запустит человека в космос – это бред из нездоровых для психики романов в области альтернативной истории. Все произойдет так, как и должно произойти, сколько бы «бабочек Бредбери» ни раздавила ржавая колесница Истории, разве что колея ее будет отклоняться в ту или иную сторону. Может быть, мне удастся продлить жизнь доктору Чехову, и Антон Павлович напишет еще несколько гениальных пьес, став самым выдающимся российским писателем, но ведь от этого не заплачет горючими слезами Володя Ульянов и не уйдет в земские учителя. Да если и уйдет, найдется другой, кто влезет на броневик с «апрельскими тезисами».

Попробую, конечно, попрогрессорствовать со стороны, используя передовые технологии развитых к этому времени стран, чтобы помочь многострадальной Отчизне, но гарантировать, получится или нет, не могу. «Лакмусовой бумажкой» в этом будет Русско-японская война – хорошо было бы вообще туда не соваться, а если уж придется воевать, то победить «малой кровью».

Как показал опыт, прогрессорствовать в странах без какой-либо политической системы и четких законов, где все зависит от того, что «левая пятка» обожаемого монарха изволит, вроде Эфиопии, занятие провальное. Можно потратить десятилетия, вложить деньги и жизнь, а потом следующий монарх, да и тот же самый, что брал на службу, выкинет тебя, отняв все нажитое, спасибо, если при этом жизни не лишит. И куда пойдешь жаловаться? Не иначе только в «Лигу сексуальных реформ» как советовал незабвенный Остап Бендер.

Написав все письма, собрался и велел ехать сначала на почтамт, а потом в порт, к русским казармам. В казармах нашел Нечипоренко, и вот что рассказал есаул:

– Сначала все хорошо было, без приключений доплыли до входа в пролив. Турки встретили пароход и пошли к капитану. Потом что-то лопотали с ним, и самый важный турок объявил, что пароход везет военную контрабанду, лошадей и оружие, на которое нет коносамента, а фрахт вообще оформлен до Эритреи, поэтому пароход, груз и вооруженные люди будут арестованы. Нам предложили сойти на берег, оружие оставить на борту и взять все личные вещи для досмотра.

– Но ведь это незаконно, Аристарх Георгиевич, досмотр проводится на борту, там территория той страны, флаг которой развевается над пароходом. Сойдя на берег, вы оказываетесь в Турции и подчиняетесь ее законам. Короче говоря, турки могли бы сделать все, что им угодно: все отнять и в тюрьму посадить, а там жди, пока русский консул приедет.

– Александр Павлович, вот и мы так рассудили и сказали, что никуда не пойдем, пусть приедет русский консул или еще кто-то из посольства, воды и фуража у нас на несколько дней хватало. Турки поставили вооруженных часовых в рубке и у трапа, а потом еще и миноноска пришла.

– И что вы сделали, раз здесь оказались? Сбежали? Надеюсь, турок хоть не поубивали?

– Нет, сначала повязали часовых и переоделись басурманами. Потом, когда шлюпка пришла со сменой, взяли и их, сами в шлюпку, а когда мимо миноноски проходили, посигналили чего-то им фонарем, и пока часовой вызвал офицера или унтера, мы уже на борту были. Унтера турецкого по башке пришлось двинуть – он за револьвер схватился. В общем, повязали всю сонную команду, согнали их в кубрик и заперли. Потом Джузеппе (это капитан корабля, ему свой пароход как-то тоже терять не хотелось) тихонько снялся с якоря и пошел в море. Отойдя в море верст на двадцать, выгрузили турок в шлюпку, одному руки развязали, дали два весла и показали, где берег. Надо было подальше отойти…

– А что так?

– Да их быстро какая-то фелюка[22] подобрала и назад свезла, ну, а дальше миноносец за нами кинулся, и ход у него в два раза быстрее нашего. Хорошо еще небо облаками затянуло, совсем темень наступила и штормить начало. Видели, как миноноска прожектором в темноте светила, но нас не нашла, мы не совсем назад пошли, а на север, а басурмане думали, что мы кратчайшим путем на запад побежим, откуда пришли. Потом мы заблудились, Джузеппе этот – он все-таки бестолковый, карт у него нет, он только в составе каравана транспортов плавать собирался, а уж карты архипелага Ионических островов, куда нас занесло, у него вообще не было, да и на камни он только чудом нас не посадил, в последний момент отвернули.

– Как же вы в Пирей добрались?

– Да греки-рыбаки или контрабандисты подсказали, они и карту какую-то ему нарисовали и координаты, штурман у него какой-никакой есть, вот и привел нас в Пирей. Но пока мы блуждали, с водой и фуражом совсем плохо стало, и половина лошадей у нас пала, уж как казаки убиваются… Все же было с этим пароходом задумано, чтобы лошадок своих не бросать.

– Хорошо, Аристарх, подумаю, как вам помочь. С этим пароходом вам точно не светит через турок пройти, да и в том, что его бестолковый капитан проведет свое судно вокруг Европы в Петербург, я тоже сильно сомневаюсь, еще утопит вас, и не увидите родной станицы. Так что попробую поговорить с послом по поводу парохода Доброфлота, что имеет возможность взять лошадей, и лучше, если тоже пойдет он в Петербург, а то примелькались уже в Константинополе и ваши физиономии, и лошадки характерные… Вы хоть там нигде не говорили, что вы русские?

– Нет, ваше превосходительство, мы – галапагосцы, ашкеры галапагосского князя Искендера.

28 июля вернулась эскадра, был смотр и молебен. Поговорил с послом по поводу казаков, он ответил, что в ближайший месяц-два рейсов на Петербург пароходов Доброфлота, оборудованных для переселенцев на Дальний Восток, точно не будет. Переселенцев почти всегда забирают из Одессы, из Петербурга может быть один-два рейса в год. А по поводу «Чесмы» посол получил распоряжение, что после официального визита в Тулон через две-три недели и торжеств по этому поводу, «Чесма» с великим князем должна вернуться в Петербург, возможно, в этой телеграмме какие-то инструкции для меня, и посол вручил мне запечатанный конверт.

Шифровку от Обручева я прочитал дома. Генерал предлагал мне с женой вместе с великим князем прибыть в Петербург сразу после завершения визита в Тулон. По пути великий князь посетит некоторых европейских монархов с визитом вежливости, но в любом случае это будет быстрее, чем мне самому добираться до Петербурга, да и безопаснее. Государь хочет встретиться со мной лично и услышать рассказ о моих приключениях. Узнав о визите в Тулон, отправил Ефремыча на телеграф дать телеграмму Агееву, что через десять дней я буду в Тулоне и останусь там на несколько дней, хочу поговорить, в том числе и о совместном деле.

Потом забрал золотой песок и самородки, взяв четырех казаков для охраны, и поехал на аффинажную фабрику. Сделали анализы, золото чистое, с небольшой примесью платины, меди и никеля. Очистят быстро и проклеймят слитки, я их могу получить в Афинском банке.

Через 4 дня получил сообщение банка о готовности, заплатил два процента за аффинаж: из 6 пудов рассыпного золота вышло 84 кг золота 995-й пробы в стандартных слитках по 400 унций – около 12,4 кг – всего 7 слитков, еще мне отдали стограммовый слиточек платины. В банк мы поехали вместе с мсье Базилем, и он был свидетелем того, как я дал поручение отправить в Стокгольм на счет Норденфельлта 4 слитка и остальной вес до 59 кг золотыми монетами (с пересчетом по пробе). После телеграфного подтверждения транзакции Захарофф передал подписанный Норденфельтом и заверенный Захароффым документ о вступлении во владение пакетом из 40 процентов акций компании. Так что теперь я получаю сорок процентов прибыли от каждого произведенного пулемета «Максим».

12 августа 1892 г., пятница, раннее утро, рейд военного порта Тулон, Франция, недалеко от Марселя

Сегодня у нас торжественный прием по случаю прибытия эскадры, ожидается сам президент Французской республики Сади Карно. Поскольку я второй чин IV класса на эскадре, кроме контр-адмирала Авелана, то, как бы я ни хотел увильнуть, участвовать в празднествах мне придется. Еще с вечера Ефремыч приготовил парадный дипломатический мундир, увешанный орденами как новогодняя елка, не забыть бы шпагу. В Эфиопии я как-то прекрасно обходился без этого бесполезного с военной точки зрения предмета, а в Афинах королева эллинов приметила ее отсутствие и на прощание подарила мне шпагу с золотым эфесом и бриллиантами.

Мы расстались друзьями, хотя Ольга Константиновна с сожалением отпустила меня из Греции. Кстати, когда я сказал, что вынужден отказаться от подаренного дома, так как он мне не по карману, она не удивилась и ответила, что такую цену установил король, и, судя по всему, я не первый отказался от такого «щедрого» королевского подарка (вспомнил о пустующих виллах по соседству). Входя на рейд, флагманский броненосец дал «салют наций» из орудий главного калибра, форт тоже ответил 21 залпом, так что грохота было хоть отбавляй. Команды были выстроены на палубах, президент вместе с французским адмиралом, год назад посетившим Кронштадт[23] на катере обошли строй русских кораблей и поднялись на флагман. При прохождении катера на кораблях оркестры исполняли «Марсельезу» и команда кричала «Ура». Казаки и охотники наблюдали действо через иллюминаторы, так как новой парадной формы у них не было, и моряки не пожелали присутствия странных сухопутных личностей на виду у иностранных гостей.

Казакам пришлось оставить лошадей в Пирее в подарок королевской армии (все же лучше, чем эфиопской, как рекомендовало Военное ведомство, в любом случае они получат денежную компенсацию), зато Ольга Константиновна одарила их дорогими подарками и сказала, что казачьи лошади послужат для выведения новой неприхотливой породы кавалерийских лошадей для греческой армии, обещала лично проинспектировать, как будут заботиться об оставляемых лошадях (я объяснил королеве, что значит для казака боевой конь – это друг и соратник, который может спасти жизнь, поэтому многие казаки плакали, прощаясь с лошадками).

Потом меня и командира корабля пригласили на флагман, где состоялся торжественный прием. Мне понравился президент Карно, очень демократичный симпатичный дядька, как мне сказали, неплохой инженер в прошлом. Хотя президентство его было омрачено «Панамским скандалом» и разгулом анархии (один из таких анархистов и убьет президента через год, вот только не помню, когда), но он оставил о себе хорошую память в истории как основатель франко-русского союза. Мне и Авелану вручили ордена Почетного Легиона 4-й степени (офицер), командирам кораблей 1-го ранга – 5-й степени (рыцарь), прочие получили папки с благодарственной грамотой, подписанной президентом. Великий князь удостоился третьей, командорской, степени.

После легкого фуршета президент и французские гости покинули эскадру, сказав, что жители Тулона будут праздновать всю неделю и уже подготовились к визиту русских моряков, везде объявлено, что в заведениях первая рюмка для русских – бесплатная.

– Ох и наберутся же сегодня наши матросики, – сказал стоящий рядом Вальронд, – они же будут обходить все заведения, пока не упадут.

После ухода президента начались шуточки о том, что в борделях первая девушка – тоже бесплатно за счет французского правительства, но адмирал пресек веселье, сказав, что увольнение на берег – не более четверти команды. Потребовал выделить от каждого корабля специальные боцманские команды для сбора упившихся и доставки на корабли, а также жестко пресекать возможные дебоши и драки.

Я сменил раззолоченный дипломатический мундир на белый китель с шейным орденом Святого Владимира, и вместе с Машей и Артамоновым мы съехали на берег. Тулон оказался красивым и ухоженным городом с широкими бульварами и вовсе не производил впечатления суровой военно-морской базы. Везде были трехцветные транспаранты и перетяжки через улицы «Vive la Russie, vive la France». Улицы были заполнены гуляющими наряженными людьми, русских буквально за руки тащили в кафе и угощали. К нам тоже пристал какой-то усач, кричавший, что теперь мы покажем «проклятым бошам» и отомстим за Седан[24]. Озираясь в поисках Агеева, я ответил, что да, конечно, покажем, и тут увидел Сергея в сером костюме, с белым крестиком офицерского Георгия на груди и пустым правым рукавом. Он тоже нас заметил и стал пробиваться сквозь толпу, ринувшуюся к причалу по случаю прибытия очередного «русского десанта». Выбравшись из толпы, Сергей подошел к нам.

– Маша, позволь тебе представить полковника Сергея Семеновича Агеева, моего друга и в прошлом начальника.

Маша подала руку для поцелуя, Агеев сказал: «Чрезвычайно рад знакомству, ваше императорское высочество», на что Маша засмеялась и сказала, что для моих друзей она просто Маша.

Артамонов же встал во фрунт по стойке смирно и доложился по всей форме, я представил его как моего «няня»: «Вот видишь, Сергей, китель, а ведь в Африке в нем и в седле, и на брюхе под пулями ползал, а он такой же белоснежный, как новый – заслуга Ефремыча! Он со мной и из пулемета вторым номером стрелял, отбивая атаку кочевников с пиками на боевых верблюдах, за что и Егорием награжден, так что – кавалер и заслуженный воин, прошу любить и жаловать».

– Да, китель и впрямь белоснежный, но главное – петлички действительного статского, так что ты теперь не только эфиопский князь, но и русский генерал, «обскакал» своего начальника.

Потом Сергей предложил поехать подальше в центр, к Оперному театру, там красиво и не будет толпы с пьяными матросами, которые непременно появятся через час.

И вот мы цивилизованно сидим в кафе и ведем неспешные разговоры. Ефремыч, чтобы нам не мешать, деликатно удалился в кафе попроще, но сидит, как и мы, прямо на бульваре и смотрит, не понадобится ли чего. По первому времени Агеев стеснялся Машу, но потом все прошло, мы даже перешли с французского на русский, видя, что она все понимает.

По словам Сергея, живут они нормально, достаточно скромно, уж точно не шикуют. Устроиться на работу в службу охраны, как он хотел, ему не удалось, кому нужен однорукий охранник, несмотря на то что он демонстрировал, как он стреляет и приемы рукопашного, а скорее «ногопашного» боя, которые отточил до совершенства. Возможно, что наниматели предпочитали более молодых и местных. Кроме того, однорукий охранник – это как-то несолидно, мол, на нормального денег не хватило, вот и взял инвалида. Так что Сергей получает пенсию, которую переводят в банк, поскольку золото из России переводить нельзя, то здесь рубли ассигнациями меняют на франки по грабительскому курсу, везде теряешь. Еще приходится тратиться на няньку-кормилицу, она же горничная и кухарка. Так что ждем, когда Лиза выучится на доктора.

И что тогда, подумал я, да, через пару лет к Бестужевским курсам добавится медицинский институт для женщин, но врачами его выпускницы работать никак в России не смогут, в лучшем случае акушерками-фельдшерицами. Даже в Мировую войну, когда врачебных кадров остро не хватало, женщины-врачи, в том числе получившие свои врачебные дипломы за границей, могли работать только лекарскими помощниками, то есть фельдшерами. Ну, вот такой ханжеской страной была Российская империя, как это мужчина будет раздеваться перед женщиной-врачом – это же нонсенс и полное «эмансипе»! Так что врачебная карьера в России Лизе совершенно не «светит», и она это понимает. Собирается стать врачом-эпидемиологом во Франции, бороться с опасными инфекциями в других странах, для этого постоянно стажируется при институте Пастера, у Мечникова, они с Ильей Ильичом уже две статьи опубликовали. Вторая статья – про противотуберкулезные препараты, что я передал Лизе (теперь это фтивастоп и тубецид) вызвала целое бурление известно чего в медицинском болоте. Как, какая-то студентка-недоучка рассказывает сказки про какие-то волшебные препараты, видимо, «охмурила» престарелого Мечникова, вот он и напечатал с ней свою статью. Надо сказать, что Илья Ильич терпеть не может всякие скандалы, поэтому отдуваться пришлось Лизе. Но она молодец – пригласила самых отъявленных скептиков в лабораторию и на их глазах произвела необходимые опыты – на половину случайно выбранных из стопки однотипных чашек с одинаковой средой с туберкулезными палочками были нанесены препараты, после чего чашки с опытной средой и контролем были помещены в шкаф-термостат, который скептики опечатали своими печатями, и все прошло как-никак лучше: при вскрытии термостата было угнетение роста палочки Коха везде, кроме контроля. Кое-кто потом публично извинения попросил. Зато полетели заказы в Россию, даже посла Франции в Петербурге подключили, а Лизу и Илью Ильича наградили орденами «Академических пальм» (это гражданская награда за заслуги в науке, искусстве и просвещении).

Потом разговор пошел про нас с Машей, да про эфиопскую кампанию. В конце, узнав, что эскадра будет стоять неделю с Тулоне, Сергей предложил съездить к ним в Цюрих, повидать Лизу и маленькую Машу, тут всего-то десять часов по железной дороге, меньше 500 верст, ближе, чем до Парижа. Я ответил, что хотел бы как раз съездить в Париж, пользуясь тем, что нас не встретила таможня – у меня на борту броненосца восемь пудов золота – три в слитках, остальное в монетах.

– Да ты богач, копи царя Соломона, что ли, нашел? – подколол меня Агеев.

– Нет, только принцессу Соломоновой крови, остальное – награда за службу его величеству негусу, я же в армии эфиопского императора дослужился до чина генерал-полковника и князем стал за заслуги, а ты думал, что титул у меня после женитьбы на Маше? Как бы не так – я потом еле ноги унес вместе с ней от «милостей» негуса с его присными. Вот теперь и хочу устроить операцию «Золотой эшелон» – положить это золото во французский банк, чтобы иметь возможность закупать что-то для производства в Европе, не меняя рубли по грабительскому курсу[25]. Кстати, и на Лизино обучение и жизнь вашу в Цюрихе лучше отсюда будет брать.

Тут нашу беседу прервала компания из двух мичманов и гардемарина (уже и сюда добрались). Юнцы были уже сильно навеселе, и один из мичманцов, увидев Машу, заорал:

– Гляди, какая кошечка, клянусь, она будет моею.

– Немедленно извинитесь, мичман, – встал со стула и повернулся к юнцам Агеев.

Увидев белый георгиевский крестик на характерной ленте, мичман осекся, а тут еще и я добавил:

– Это моя жена, и вашей выходкой, мичман, вы нанесли мне оскорбление.

– Простите, ваше превосходительство, я не знал, простите, сударыня.

– Сударыни в лавке, а к моей супруге извольте обращаться «ваше императорское высочество».

После того как мичман назвал Машин титул и расшаркался, я сказал, чтобы ноги их в ближайших кафе не было, не то я попрошу адмирала Авелана лично устроить им крупные неприятности по службе.

Потом мы продолжили разговор, но настроение как-то испортилось, поэтому договорились быстро и по-деловому. Решили положить деньги в швейцарский банк, тем более у меня там открыт счет. Сергей сказал, что таможенный контроль на границе Франции и Швейцарии весьма формальный, и, если я напишу сам себе бумагу о том, что груз дипломатический и буду в дипломатическом мундире, да еще и с орденом Почетного Легиона – у французских жандармов вообще вопросов не будет, а швейцарцы больше полагаются в таможенно-пограничном контроле на французов. Если французы пропустили, значит, все в порядке. На крайний случай, если что сорвется, выходим и едем в Париж. С собой, конечно, для охраны и переноски ящиков придется взять четырех казаков, ну это ничего, в Цюрихе все равно гостиницу снимать придется, не стеснять же Агеевых в их маленькой квартирке. А так станичники погуляют, все равно в Швейцарии не были, лучше, чем на броненосце торчать в душном кубрике.

– А зачем станичников привлекать, Александр? Пусть только здесь сопроводят до вокзала и свободны. Множество людей только привлекает излишнее внимание. Поедем в отдельном купе, первым классом, мы вооружены, я бы и Машу не брал, но, боюсь, она этого не поймет. По прибытии в Швейцарию доставку в банк с вокзала беру на себя, там всегда полно носильщиков с тележками, так что три-четыре небольших, хотя и увесистых, ящика, проблем не вызовут.

Глава 3. «Золотой эшелон» в страну стрелков, коров и сыра

Утром мы уже ехали по железной дороге. Ящики распихали под полки, так, чтобы они не бросались в глаза. Паспорта у нас были русские с дублированным текстом по-французски[26] (Маше паспорт выписал русский посол в Афинах, на имя великой княгини Марии Ивановны Степановой-Абиссинской). У Агеева был немецкий паспорт, выписанный на его имя при освобождении. Мы с Машей с интересом смотрели в чисто вымытое оконное стекло, за которым мимо проносились ухоженные поля и виноградники, перемежающиеся одинаковыми с виду селами и небольшими городками. К сожалению, во французских поездах не кормили, но Агеев прихватил дорожную корзинку с провизией и парой бутылок неплохого местного вина, так что в дороге мы не голодали и не бедствовали. Сергей выбрал поезд с минимумом остановок, хотя для этого нам пришлось встать пораньше – это был практически ночной экспресс, прибывающий в Цюрих к обеду.

По сравнению с русскими вагонами, здесь каждое купе 1-го и 2-го классов имело отдельную дверь, а 3-го класса в поезде вообще не было. Диваны не раскладывались, разве что в первом классе они были шире и можно было повернуться боком и дремать полулежа, что Маша и сделала, когда ей стало скучно смотреть на пробегающие довольно однообразные пейзажи. На остановках мы не выходили и держали дверь закрытой, правда, потом пришлось по очереди сходить в туалет на длинной остановке (в вагоне туалета просто не было). Мне стало понятно, почему в поезде нет вагона-ресторана – а кто туда на ходу пройдет, если добраться можно было бы только через перрон на остановках, а на каждой из них было довольно приличное кафе, где и подкреплялись пассажиры. Впрочем, вагонов-ресторанов не было и в русских поездах, вроде бы они появились только на Транссибе, где в экспрессе была и церковь-часовня, и гимнастический зал. Возможно, это была «калька» со знаменитого «Восточного экспресса», только там церкви в составе не было.

Так или иначе, а до границы мы добрались без приключений. Перед границей Сергей поправил мой внешний вид и сказал, что говорить будет он, как лицо сопровождающее, а «его превосходительство» и «ее императорское высочество» до разговоров с простым жандармом могут и не снисходить. Так и случилось; в дверь постучали, Сергей открыл и только произнес наши титулы, как усатый жандарм взял под козырек и пожелал нам счастливого пути. На швейцарской границе в купе вообще никто не стучал и не заходил – может быть, усатый жандарм передал «по цепи», что едут важные господа, и будет лучше, «от греха подальше», их лишний раз не беспокоить.

Так границу и проехали, я ожидал, что будут тоннели через горы, и мы увидим горные пики, но Сергей меня разочаровал, сказав, что построенный десять лет назад Сен-Готардский тоннель соединяет Швейцарию с Италией, идет от Цюриха на юг по направлению в Милан. Вот там и есть горные пики, так как тоннель пробивает главный альпийский хребет, но мы тоже увидим заснеженные горы вдали, зато скоро будет Женева и большое Женевское озеро. Действительно, Швейцария оказалась гораздо живописнее Франции, и Маша только ахала, смотря в окно на виднеющиеся вдали горные цепи, таких высоких гор в Абиссинии нет. Проехали Базель, а там и Цюрих близко.

Приехав на вокзал, Сергей побежал договариваться с возчиками-грузчиками и скоро явился в сопровождении целой бригады бородатых мужиков в широкополых шляпах и жилетах, перепоясанных широкими ремнями с надраенными медными пряжками. Грузчики были довольно бандитского вида, о чем я и сказал Сергею по-русски, но он засмеялся и сказал, что это самые добропорядочные швейцарцы, раньше за воровство в Швейцарии руку отрубали и пять сотен лет такого обычая напрочь вытравили желание позариться на чужое. До банка мы добрались также без приключений, и целых два часа три клерка взвешивали и считали золото, а Сергей с Машей тем временем сидели в ближайшем кафе и лакомились кофе с пирожными, собственно, лакомилась Маша, а Сергей контролировал внешнюю обстановку: у него, кстати, была подмышечная кобура, сделанная по моему образцу и второй револьвер сзади за поясом брюк, но, благодаря расстегнутому сюртуку, это было незаметно. Стрелять ему, конечно, пришлось бы по очереди с одной руки, зато патронов целая дюжина. Наконец, все благополучно закончилось, золото перекочевало в подвалы банка, я получил на руки необходимые бумаги и с легким саквояжем, в котором остались бумажные франки и немного лир, присоединился к Сергею с Машей.

– Теперь осталось еще две задачи, – сказал я Сергею, – первая: где хорошая гостиница недалеко от вашего дома, и второе – где самый лучший ювелирный магазин?

Вопрос решился просто, Цюрих конца XIX века – это тихий провинциальный городок по сравнению с Москвой века двадцать первого. Купили серебряную ложечку для Маши-маленькой, сережки с изумрудами для Лизы и такие же – для Маши-большой (хотя у нее ушки не проколоты, разве может одна женщина позволить, чтобы у другой была красивая цацка, а у нее – нет), тем более что все обошлось в три с небольшим тысячи франков, да еще и удалось туда же пристроить шестьсот лир, что обнаружились в вчера коробке для раздачи вкладчикам асмэрского банка, и еще тысяча вернулась мне из денег вороватого интенданта (я ему их потратить на мясо давал, а мясо-то ведь бесплатное оказалось), золото интенданта поровну разделили, внеся перед этим тысячу золотых в казну для сдачи в Петербурге.

Так что с подарками мы завалились в квартирку Агеевых. Подарки понравились, а вот квартирка Агеевых мне не понравилась – почти под крышей, как-то все убогонько, хотя телефон и горячая вода в квартире есть, наряду с ванной и ватерклозетом. Пока женщины щебетали, умиляясь малютке Маше, спросил Сергея про их планы, ведь Лизе еще четыре года учиться, планируют ли они остаться в Швейцарии или уедут? Агеев ответил, что скорее всего уедут, так как будут искать работу, скорее всего, во Францию, там все же возможностей больше. Еще больше возможностей в Германии, но туда Сергей больше ни ногой. В Россию возвращаться не будут, так как Лизе врачом там не устроиться, даже со швейцарским врачебным дипломом.

– А я вот собрался налаживать бизнес в Швейцарии, – сказал и увидел, как удивился невозмутимый Агеев. – А для чего, по твоему, я золото сюда тащил?.

– Швейцарские банки считаются надежными, здесь многие богатые люди хранят свои деньги.

– Деньги должны работать и делать новые деньги. Я хочу купить долю в швейцарском фармацевтическом бизнесе, причем таком, который скоро превратится в крупные международные компании. У меня есть три кандидата здесь – «Сандоз», «Гейги» и «Хофманн».

С «Сандозом» все ясно, я рассказал, что один из партнеров серьезно болен и может умереть, поэтому хочу прикупить освободившийся пакет акций, сам Сандо пока на это не готов и будет рад, если кто-то разделит с ним бизнес. А вот сын предпринимателя Хофманна в этом году женится на наследнице владельца фармацевтической компании «ля Рош», и, вложив 200 тысяч франков, объединит обе компании под названием «Хофманн ля Рош». У меня есть что предложить для сотрудничества, так как компания «Рош» работает над противотуберкулезным препаратом тиокол из гваякола, получаемого из гваякового дерева.

Эффективность его так себе, почти плацебо, хотя его рекомендуют лучшие базельские профессора, где и находится штаб-квартира компании. Я не стал упоминать о том, что через три года, после смерти отца Хофманн получит наследство в 400 тысяч франков и расширит компанию. Тогда компания начнет выпускать достаточно широкий спектр препаратов, включая средство против инфекции ран айрол в виде раствора и присыпки с составом из йода и соли висмута (та еще убойная смесь). Одним словом, мой СЦ лучше айрола, а гваякол и в подметки не годится фтивастопу и тубециду. Но компания уже провела работу с местным фармакологическим и врачебным эстэблишментом, поэтому игру можно вести двояко: либо убедить Эдуарда Сандо начать войну против «Роша», предложив более эффективные препарата, и когда враг будет измотан, выступить с предложением мира и объединить компании. Либо сразу пойти к Хофманну и предложить ему эксклюзивную дистрибьюцию моих препаратов. Связи у него наработаны, выгода будет взаимной, и меньше редкого гваякового дерева пострадает.

– А ты не боишься, что этот «гваякол» окажется эффективнее твоих лекарств?

– Да что ты, Сергей, «гваякол» против моего «тубецида» – что рыбацкая лайба против броненосца.

– Ага, поплавал на броненосце и стал морским волком, – попытался подколоть меня Сергей, – ты же корабли до этого только на картинках видел.

– Во-первых, броненосцы не плавают, а ходят, во-вторых, у меня в Эфиопии целая итальянская эскадра в малоповрежденном виде была, захотел бы – адмиралом стал.

– Послушай, это не про захват эфиопами итальянских кораблей ты говоришь? – удивился Агеев. – А я-то думал, газетчики, как всегда, наврали с три короба! Так это твои эфиопы сделали?

– Ну, не эфиопы, а казаки в основном, хотя и эфиопы были.

– А ты-то тут при чем?

– Как при чем? Спланировал все я, гранаты мои, да и сам я из пулемета палил. Один крейсер утопили, а захватили крейсер, две канонерки и миноносец, да еще транспорт.

– Однако! Теперь вижу, что с аптекарями ты справишься. Тоже бомбами бросаться будешь?

– Нет, один итальянец, гангстер, говорил, что добрым словом и револьвером можно добиться гораздо большего, чем просто револьвером. Вот с аптекарями я буду говорить добрыми словами.

– Так бы сразу и сказал, а что третья компания аптекарей – «Гейги»?

Вижу, что как-то Сергей не очень верит в мои возможности. Поэтому начал издалека, напомнил о наших экспериментах с анилином, что привело к синтезу тринитротолуола и красителей для тканей. Так вот будь у меня тогда химики из «Гейги», профессор Шонбейн, например, я бы сейчас не шесть препаратов выпускал, а шестьдесят шесть, ну, конечно, погорячился, но десятка два первоклассных – точно. Кроме того, с «Гейги» сотрудничал профессор химии Жюль Пикар[27], тоже известный специалист по органическому синтезу. Вот к ним у меня интерес чисто научный, тем более что компания «Сиба», с которой слилась «Гейги», является оригинатором, то есть изобретателем пиразинамида, довольно простого соединения, проще, чем ПАСК, но тоже активного в отношении бактерий туберкулеза, вроде бы и рифампицин они изобрели, но уверенности у меня нет, тем более что это полусинтетический антибиотик, а дорога к ним еще лет на шестьдесят закрыта, реально только нативные, природные антибиотики сделать, в чем, благодаря воспоминаниям Андрея Андреевича, появилась некоторая технологическая зацепка.

– А еще, друг мой Сергей, я своего ведущего химика лишился, сманила у меня его компания «Фарбениндустри», немцы, чтоб им несолоно хлебавши было, так что ищу дельных химиков, а на родной земле еще год назад отчаялся их найти, ну что ты хочешь от страны, которая все клепает по западным образцам и свой отечественный изобретатель – ей не указ, а когда то же самое привезут с Запада, да еще в красивой упаковке – с визгом выстраиваются в очередь. Помнишь историю с «царьградским шелком», и чем все закончилось?

– Да, печально закончилось… Не ты первый, Саша, «нет пророка в своем отечестве».

– Да, пророка нет, зато купцы есть, знаешь ли ты, что я этот шелк по весу золота в Африке продавал? И еще просили, да быстро кончился. Вот думаю, покрасить еще штук двести шелка и отправить груз с верным человеком. Это представляешь – туда тонну шелка, назад – тонну золота, хотя цена начнет падать при насыщении рынка и спрос уменьшится, ну хотя бы триста тридцать килограммов: что легче – намыть двадцать пудов золота или покрасить двести штук обычного белого шелка.

Вот так мы говорим, и вдруг мне подсказка из подсознания: гваякол как продукт сухой перегонки не только гваякового дерева, а просто обычного бука – это сырьё для производства «фтивазида» – то есть гваякол после небольших «плясок с бубном» может превратиться во «фтивазид». Конечно, потом его полностью синтетическим путем получали, но первые опыты были с гваяколом (который сам по себе особого действия на туберкулезную палочку не оказывает, но при взаимодействии изониазида (а он уже получен под названием «тубецид») и ванилина дает еще более эффективный препарат «фтивазид». Попросил бумагу, чтобы записать идею – ай да Андрей Андреевич, не иначе он мысль «подогнал».

Сергей даже забеспокоился, по его словам, я в лице изменился, побледнел, а потом взял бумагу и быстро-быстро стал записывать карандашом.

– Не волнуйся, ты просто стал свидетелем того, как рождаются изобретения, мне теперь даже беглый химик Петя Воскресенский не нужен, – похвастался я не своим открытием, – вот новый препарат против туберкулеза, и формулка есть, и технологический процесс вчерне записан. Это круче, чем известный Пете синтез изониазида, который он все равно воспроизвести в Германии не может – там тоже патент есть.

– Слушай, Саша, а у меня есть интересный здешний юрист, который занимается всякими нарушениями прав предпринимателей. Он мне обязан, я его защищал, и успешно, от покушения. Этот присяжный поверенный подвергался угрозам анархистов, за то, что защищал местных фабрикантов, и они решили его убить. Так он меня нанял, несмотря на то что я однорукий, однорукого бандиты бояться меньше будут.

– Ну и что, спас ты присяжного?

– А то, анархист вырядился в плащ с широкой шляпой, с черной бородой до глаз, ну чисто сам Гарибальди пожаловал. Я его за версту приметил и как только он кинжал вытащил, локоть ему и прострелил, он было за чем-то еще другой рукой за пазуху полез, тут я его и добил (адская машинка у него еще за пазухой была припасена, но кинжалом-то романтичнее).

Тут женщины прервали наш разговор с взаимной похвальбой (ну что с мужиков возьмешь, дай только померяться, хорошо если есть чем, я имею в виду доблестью и храбростью, а не тем, о чем вы подумали). Маленькая Машенька и впрямь была хороша, я сказал, что она похожа на Сергея, – вон глаза точно папины (впрочем, это я сказал только Сергею), а он посетовал, что с малышкой возиться ему сейчас не дают – она на ручки просится, особенно когда у нее зубик резался, плакала, а еще ведь этих зубов до двух десятков будет, причем в первый год прорежется четыре и дети всегда при этом плачут и не спят.

Посоветовал ему сделать колыбельку – легкую, в виде плетеной корзинки, и приделать ее на плечевую разгрузку, вроде как была для моих гранат – то есть сшить лямки, а для безопасности, чтобы ребенок не выпал вперед, еще продублировать их к внешнему краю корзинки, и будет Машенька там лежать, слышать, как папино сердце бьется (а это малышей всегда успокаивает, если их головка повернута влево, там, где слышны тоны сердца мамы или папы). Набросал чертежик, все реально, а как подрастет – может рюкзачок нагрудный сделать, так чтобы ножки свешивались – в Африке мамы так носят младенцев, зато привычных вывихов бедра у африканских младенцев практически не бывает, в отличие от туго спелёнатых европейских.

– Саша, ты всегда что-нибудь да эдакое изобретешь, откуда у тебя это?

– Так, как-то само в голову приходит, вот вспомнил африканских женщин, как они младенцев носят (хотя таскают они их чаще за спиной, а то и в платке на боку, по-всякому).

– Сергей, скажи, пожалуйста, а как к швейцарскому президенту на прием попасть?

– А зачем тебе президент? Хотя здесь все проще, чем в России, запишись, и если вопрос интересен президенту для обсуждения, тебя пригласят. А что ты ему хочешь предложить, лекарства?

– И лекарства тоже, для Центральной Европы туберкулез – проблема, особенно для Германии, но и в Швейцарии много туберкулезных клиник и санаториев, поскольку есть две точки зрения: одна та, что сухой жаркий воздух хорош для лечения, а вторая придерживается того, что чистый горный воздух тоже способствует излечению, и обе – правы, но только при хорошем уходе и питании, сам по себе воздух – ничто, это только часть лечения, бедняки и здесь болеют, хотя королей, больных туберкулезом, тоже хватает.

Я объяснил Сергею, что хочу поговорить с президентом по вопросам обороны его маленькой страны, насколько я знаю, это очень актуально для Швейцарии, которая озабочена своей независимостью, а большой армии выставить не может, поэтому пошла по пути тотального вооружения населения на милиционной основе. С этим связан и культ стрельбы в Швейцарии. Я же хочу предложить пулеметы и ручные бомбы для повышения боеспособности швейцарской армии против численно превосходящего противника.

– Постой, какое отношение ты имеешь к пулеметам, ты же не изобретатель этого оружия!

– Да, не изобретатель, но уже две недели как владелец 40 % акций компании, производящей пулеметы «Максим», и имею право выдачи лицензии на производство этих машинок смерти. Кроме того, у меня личный боевой опыт применения пулеметов, которого пока нет ни у кого в мире.

Сергей согласился, что это меняет дело, и предложил прямо сейчас узнать, примет ли меня президент.

– Что, это так просто?

– Я тебе объяснял, примет, если заинтересуется и у него есть свободное время в ближайшие дни. Ну так что, звонить? Только учти, страной правит Федеральный совет, он и является коллективным главой правительства, и каждый член Совета, а всего их семь, по очереди один год исполняет обязанности президента. Сейчас президентом является Вальтер Хаузер, он избран от кантона Цюрих и часто здесь бывает, но звонить ему домой нельзя, только через приемную Федерального Совета. Он сын владельца кожевенного завода и сам им тоже управлял, в швейцарской армии дослужился до звания полковника артиллерии.

– Что же, по крайней мере, дураком быть не должен, помнишь присказку «умный – в артиллерии».

– Я с ним не знаком, хотя видел не раз, он стреляет на том же стрельбище, где и я.

– Давай звони, если в эти два-три дня меня не примет, значит, тебе придется с ним подружиться, если ты, конечно, захочешь быть управляющим моим заводом с окладом этак франков пятьсот в месяц для начала.

– Если ты не шутишь, то звоню, – Сергей снял трубку и попросил соединить его с приемной Федерального Совета.

Через некоторое время ответил секретарь и спросил, что угодно. Сергей представился и спросил, не может ли его превосходительство господин президент принять его превосходительство действительного статского советника русской службы в отставке, князя и генерал-полковника абиссинской армии господина Степанова. На вопрос, по какому поводу визит, ответил, что по выгодному для Швейцарской федерации производству современного вооружения, в том числе и не имеющегося у других стран. Его превосходительство господин Степанов является изобретателем и собственником патентов и лицензий на это вооружение и мог бы наладить его производство в Швейцарии. Кроме того, он единственный в мире человек, который имеет реальный боевой опыт использования этого оружия, что позволило ему разгромить итальянские войска, в том числе и тогда, когда они в десятки раз превосходили собственные силы генерала.

На том конце линии замолчали, а потом спросили, когда будет угодно господину Степанову встретиться в президентом и членами Федерального Совета, отвечающими за оборону. Агеев сказал, что в порту Тулона господина Степанова ждет броненосец и ему не хотелось бы сильно затягивать визит, поэтому желательно встретиться в течение двух-трех ближайших дней. Потом в трубке что-то зашуршало, видимо, секретарь листал расписание встреч босса. Потом спросил, где господин Степанов остановился, узнав, что в Цюрихе, в отеле «Шторхен», секретарь ответил, что свяжется с господином президентом и сообщит удобное для господина Степанова время, на что Агеев сказал, что до вечера его превосходительство находится у него в гостях, так что позвонить можно по этому номеру, ему, полковнику русской службы в отставке Агееву.

Потом мы пошли обедать, Лиза всегда хорошо готовила, но здесь она превзошла сама себя, Маше-большой тоже очень понравилось, и, видя, как она уписывает седло барашка с грибами, хозяева искренне радовались. Я же предпочел запеченного фазана, баранины я в Эфиопии, кажется, на всю жизнь наелся. Все запивалось приятным вином, и застольная беседа превратилась в дружеское общение. Улучив момент, Лиза сказала: «Твоя жена – прелесть, береги ее, Саша». В разгар обеда позвонил телефон, Агеев прошел в прихожую, я за ним. Так и есть, звонил секретарь президента федерации, который спросил, удобно ли господину Степанову прибыть для беседы в ратушу Цюриха во вторник в полдень. Я ответил, что, конечно, и Агеев повторил, что удобно. После отбоя звонка я спросил, где находится ратуша?

– Да на берегу реки Лиммат, там же, где твой отель, в старом городе, в ратуше сейчас Кантональный Совет заседает, а нынешний президент одновременно и его председатель. Так что и ехать никуда не надо, а то полдня туда, полдня обратно.

Потом Сергей стал допытываться, как это я, патриот России, хочу продать лицензию на производство современного оружия иностранной державе. Поскольку Сергей уехал еще до полигонных испытаний в присутствии государя и наследника-цесаревича, а также до моей травмы, пришлось восстановить ход событий в той степени, что не могла ему рассказать Лиза.

Объяснил Агееву, что все мои изобретения были отвергнуты Военным министерством и привилегии на них министерство не оформляло, так как, мол, ничего нового и полезного в этих штуках нет. Все мои заявки мне вернул новый начальник разведочного отдела, ставленник великого князя Владимира Александровича, брата царя, который развалил отдел, сделав из него фискально-бухгалтерское заведение, выискивающее врагов, виновных в расхищении лошадиного корма.

Я написал рапорт об отставке еще во время лечения в госпитале, куда я попал прямиком с полигона и где провалялся три с половиной месяца, правда за это время написал магистерскую диссертацию по математике и даже защитил ее. Выйдя из госпиталя, был направлен в Эфиопию искать есаула Лаврентьева, которого нашел у кочевников и выменял на пленного шейха, а потом Лаврентьев учудил – взял моих людей с семью пулеметами и батареей орудий и все профукал, а испугавшись, бросился под защиту эфиопской императрицы, которая посадила его в тюрьму, где он и умер.

– Так что все вполне объяснимо, не нужны Отчизне изобретения доморощенного прожектера, лучше пусть придут извне, но от нейтральных держав, которые с Россией воевать не будут, да и мне и тебе от этого польза будет, если ты со мной, ты ведь, Сергей, еще не сказал, со мной ты или нет – будешь здесь пенсионером или управляющим заводом, а то и несколькими заводами.

– Да, Саша, конечно, я с тобой и прости меня за прошлое, я ведь наорал тогда на тебя…

– Да ладно, ты мне теперь родственник, а между родственниками чего только не бывает, главное, чтобы зла не держать. А за то, что ты со мной, спасибо, ты мне нужен.

Про патриотизм и внутри меня борьба происходила: периодически «взбрыкивал» советский офицер и ученый Андрей Андреевич, или эмоциональный Сашка был недоволен «полостью» с моей стороны, например, когда я пытал гвардейца из охраны негуса, пытаясь быстро узнать имя своего высокопоставленного недруга и разделаться с недоброжелателем, пока он из моей шкурки чучело не сделал. Нынешняя моя личность приблизительно на 70–80 процентов состояла из знаний и умений Андрея Андреевича, но оставшиеся 20–30 процентов (в зависимости от обстоятельств) заполняли знания русской орфографии, французского и немецкого языков от Шурки. Характер же у меня получился смешанный, в нем не было ничего от старика-пенсионера и безусого юнца, несмотря на то что по метрике Шурке, в чьем теле я находился, было 23 года, себя я ощущал лет на тридцать пять. Получившаяся комбинированная личность оказалась гораздо сильнее и подавила как вселенца, так и реципиента, и они лишь изредка осмеливались внести свои «две копейки», и то, когда я их просил.

То есть где-то я понимал, что надо беспокоиться о России, но в то же время ощущал, что как ни беспокойся о любимой Родине, она о тебе не побеспокоится ни разу, и надо помогать себе самому и тем, кто тебе близок и дорог. А ход истории, как я убедился, и танком не свернуть – это объективные законы развития общества и ничего в них изменить нельзя, как если бы я пытался усилием воли изменить закон всемирного тяготения, а что, говорят, у «летающих йогов» получается, но я лично этого не видел, поэтому считаю банальными фокусами и шарлатанством. Вот таким шарлатанством я и считаю волюнтаристский подход к закономерностям исторического развития общества, проще говоря: чему быть, того не миновать.

16 августа 1892 г. Цюрих, полдень, ратуша

Оказалось, что ратуша находится прямо через мост от отеля «Шторхен», всего метрах в ста и видна из нашего окна. Отель старинный, ему более 300 лет, но вместе с новой гостиницей «Плаза» считается самым фешенебельным в Цюрихе, и это действительно так, куда там до него питерскому «Англетеру», где я останавливался, приезжая в столицу. Я попросил Сергея сопровождать меня к президенту, и за четверть часа до полудня он ожидал меня в холле отеля, в русском мундире с орденами (видимо, справил новый, когда приезжал в Питер оформлять пенсион). Я был хоть и не при всех наградах, но тоже выглядел весьма солидно в дипломатическом фраке с золотым шитьем.

В ратуше нас встретил секретарь и спросил, не будут ли господа против, если при разговоре будет присутствовать, кроме президента, господин Эмиль Фрей[28], начальник Военного департамента Федерального Совета в ранге министра. Я ответил, что не против и тоже прошу, чтобы при переговорах присутствовал господин Сергей Агеев, полковник русской службы в отставке и мое доверенное лицо в Швейцарии.

Президент и военный министр встретили нас на пороге зала заседаний, где сохранилась средневековая обстановка ратуши и изразцовый камин, показав нам эти исторические реликвии, президент пригласил нас в свой кабинет, который он занимал как председатель Совета кантона Цюрих.

Мебель в кабинете была старомодной, но добротной, перетянутая свежей кожей, и не казалась антиквариатом, но вносила дух добропорядочности и традиций. Пригласив нас сесть, президент осведомился, что будут пить гости, и если они курят, то в их распоряжении гаванские сигары. Мы отказались от сигар, Агеев сказал, что не прочь выпить кофе, а я выбрал крепкий чай, по возможности, с лимоном (то, что на Западе называют «русским чаем», в отличие от английского, который пьют со сливками или молоком). Президент тоже выбрал кофе, а министр попросил принести ему стакан воды. Мне понравился непринужденный стиль общения швейцарцев, а им импонировало, что беседа будет без переводчика, так как Цюрих – немецкоязычный кантон. Разговор начался с событий Итало-эфиопской войны, президент показал мне номер парижской газеты, где была фотография Нечипоренко с абсолютно зверским выражением лица, стоявшие за ним казаки также были явно недружелюбно настроены (потом Нечипоренко сказал, что их сфотографировали во время стычки с пьяными матросами). Подпись под фотографией гласила, что это – известный князь Искендер, генерал и победитель итальянцев, путешествующий на русском броненосце в Петербург в качестве посла Эфиопии, со своими воинами. Мы посмеялись, и я сказал, что это казачий командир, начальник охраны миссии, которую я возглавлял в качестве посланника императора Всероссийского, а после начала войны ушел в отставку и стал главнокомандующим левого фланга эфиопской армии в чине генерал-полковника. Далее был рассказ о сражении при форте Макеле, захвате кораблей итальянской эскадры. Я подчеркнул, что это было возможным лишь благодаря пулеметам «Максим» и ручным бомбам, снаряженных изобретенной мной взрывчаткой. Этой же взрывчаткой был утоплен итальянский крейсер.

– Скажите, генерал, а много ли воинов участвовали в штурме эскадры, корреспонденты пишут разное, кто всего о семи лодках, кто о целой туче пирог с чернокожими воинами с ножами в зубах и ужасными бомбами в руках.

– Было всего шесть рыбачьих лодок и портовый баркас. Мы разыграли небольшой спектакль, как баркас портовой стражи отгоняет рыбачьи лодки от военных кораблей, так, чтобы сблизиться вплотную с бортами и после подрыва крейсера, когда все, в том числе и часовые на палубах (а было раннее утро и команда еще спала), отвлеклись на взрыв, лежащие на дне лодок казаки стали забрасывать палубы кораблей бомбами, а потом полезли с эфиопами на абордаж и еще швырнули несколько бомб вниз, в трюмы и люки. После этого итальянцы решили сдаваться.

– Какие потери были при штурме кораблей?

– Один казак убит, двое ранены, оба уже поправились, двое абиссинцев утонули, не умея плавать, так как сорвались в воду.

Все удивились такому успешному завершению казавшейся невозможной операции, я же рассказал еще и о бое с кочевниками, где отрядом из тридцати казаков с тремя пулеметами и применением ручных бомб удалось остановить наступавшую кочевников на боевых верблюдах, противник понес потери до семисот всадников, трудно было точно посчитать, так как лежали валы из тел, при этом среди казаков было лишь двое раненых. Подобный же эпизод был в бою при Амба-Алаге, где был уничтожен батальон итальянской пехоты и полбатальона берсальеров, а генерал Аримонди попал в плен – и опять были использованы ручные бомбы и всего один пулемет.

– Генерал, это звучит просто фантастически, неужели это оружие так эффективно?

– Любое оружие эффективно только при его умелом применении, – далее я рассказал об особенностях использования рельефа местности, не забыв упомянуть о горах, с которых мы метали гранаты, оставаясь вне пределов досягаемости огня противника. – Поэтому такое оружие будет незаменимо для использования в горных условиях, например в Швейцарии. При этом каждый боец будет иметь как бы свою личную артиллерию.

Похоже, я убедил швейцарцев в преимуществе гранат, так как они спросили, можно ли ознакомиться с действием моих гранат. Извинился, что не планировал встречу на официальном уровне и собирался только навестить тетушку, поэтому гранаты с собой не прихватил, их осталось немного и они находятся в Тулоне. Для демонстрации нужны условия полигона, гранат два вида и одного разлет осколков до 200 метров, поэтому испытывать надо на площадке радиусом не менее 250 метров, или бросать вниз, в ущелье, имитируя метание бомб с гор. Я могу написать записку моему доверенному лицу, и он передаст несколько штук гранат. Если послать от вас сегодня курьера в Тулон с просьбой передать записку от меня на броненосец «Чесма», то он может получить образцы и привезти их мне, а завтра я продемонстрирую их действие. Президент вызвал секретаря и сказал, что я могу написать письмо. Я написал записку Нечипоренко, или другого казачьего офицера, кто будет на месте, с просьбой выдать подателю записки пять гранат «ананасок» и пять «лимонок», а также десяток запалов для гранат и расписался. Сверху конверта написал по-русски и по-французски, к кому обратиться.

– Господин министр, поскольку курьер будет вечером и шлюпок у пирса на броненосец не будет, где я могу прямо сейчас дать телеграмму на броненосец?

Мне предложили ее написать, и я написал на имя командира «Чесмы» Вальронда телеграмму латиницей, но по-русски, что от меня вечером прибудет курьер и я прошу его встретить на пирсе и принять от меня письмо для есаула Нечипоренко или подъесаула Стрельцова, а потом передать курьеру ящик для меня. Написал, что буду на борту «Чесмы» в четверг или, если можно, в пятницу, и что я остановился в гостинице «Шторхен» в Цюрихе, так что, если что-то срочное, то можно найти меня там.

После того как курьер отправился, мы еще поговорили на военную тематику, и я сказал, что, кроме военного дела, у меня есть сугубо мирные изобретения и дальше рассказал про свои запатентованные препараты. Однако президент и министр сказали, что они ничего не понимают в медицине, однако в среду в Берне заседает Совет федерации, а потом, если я не против, члены Совета посмотрят действие гранат, а затем он приглашает меня отобедать вместе с членами Совета, где можно обсудить и вопросы использования моих лекарств. Президент опять позвал секретаря, и я продиктовал ему названия препаратов и сказал, что в институте Пастера были напечатаны две статьи за подписями Мечникова и Агеевой про использование этих препаратов против стафилококков и туберкулеза. Услышав про туберкулез, президент оживился и велел найти эти статьи.

Пришедший секретарь напомнил о других посетителях, и мы стали прощаться. Президент сказал, что детали показа мы можем обсудить с министром, а завтра в 11 до полудня у отеля нас будет ждать экипаж, который отвезет на станцию. Нас будет сопровождать чиновник Министерства иностранных дел, и мы теперь – гости Швейцарской федерации. Я сказал, что путешествую с женой, великой княгиней Абиссинской, на что президент ответил, что, естественно, и на нее распространяется его приглашение. Разместят нас в летней резиденции для высоких гостей и нам ни о чем не нужно беспокоиться.

Глава 4. Закатываем губы и готовимся к схватке с акулами бизнеса

Вечером я еще долго говорил с Сергеем, рассказывая ему свои приключения, он тоже рассказал, как был ранен, впопыхах прооперирован каким-то хирургом-недоучкой, отчего иногда испытывает фантомные боли[29]. Раньше, когда был в тюрьме, эти боли были настолько невыносимыми, что он хотел разбить голову об стену камеры. Но потом они как-то утихли и сейчас беспокоят все реже и реже и не столь сильно выражены. Еще его напрягало в тюрьме то, что все о нем забыли и никто не делал попыток освободить его из каменного мешка, тем более он воспрял духом, когда ему принесли вопросы от меня.

Попрощался с Лизой, извинился, что забираю Сергея в Берн на пару дней, но он уже у меня на службе с окладом 250 франков в месяц, пойдут контракты – увеличу оклад вдвое. Попросил Лизу узнать, есть ли в институте Пастера аппарат для ультрафильтрации под давлением (на всякий случай спроси и в Цюрихе у профессора Пикара, вдруг здесь есть это устройство).

– Помнишь, что я говорил о бактерицидных соединениях, выделяемых грибами, самым активным из них, гораздо более эффективным в отношении микобактерий туберкулеза, чем мои химические препараты, является вещество, выделяемое Streptomyces globisporus, обитающем в почве и имеющим землистый запах. Такие грибы растут на мясном агаре, но проблема состоит в отделении их от содержимого среды. Это достигается прокачиванием под давлением через керамический фильтр с мельчайшими порами (не более 2 микрон) взвеси, содержащей стрептомицин и побочные белковые продукты. Полученный прозрачный раствор используют для получения натриевой соли и затем сублимируют в вакууме – получается мелкокристаллический порошок. Стерилизуют его рентгеновским излучением или излучением трубки Крукса. После этого можно вводить внутримышечно. Такой же путь для получения других природных антибиотиков. Запиши, а то забудешь. За это благодарные потомки тебе при жизни золотой памятник поставят.

Утром у гостиничной стойки нас уже ждал подполковник швейцарской армии, назначенный нам в провожатые. Он сказал, что экипаж уже ждет и через час мы должны быть на вокзале. Рядом стоял Агеев с небольшим саквояжем, он был в повседневной форме с орденом Святого Георгия. Мы быстро собрались, я тоже не стал надевать раззолоченный фрак, ограничившись белым летним мундиром с петлицами и шейным орденом Святого Владимира с мечами. В поезде был спецвагон, где мы все и разместились, и достаточно быстро были в Берне. Столица была меньше Цюриха, также располагаясь вдоль реки в долине между горами, которые были видны вдалеке, как будто на заднике театральной декорации. Город зеленый и более патриархальный, чем Цюрих.

Мы проехали в пароконных колясках через центр и стали подниматься на возвышенность, где в широколиственном буковом лесу располагался гостевой дом. С одной стороны был вид на город внизу, а с другой – вид на поля и село с кирхой вдали. Нас встретила хозяйка этого шале, некрасивая швейцарка (а все швейцарские женщины, кого я видел, удивительно некрасивы). Впрочем, радушно улыбаясь и тараторя по-немецки (Берн тоже немецкоговорящий кантон), показала нам наши комнаты, исключительно чисто убранные и обставленные в национальном стиле. После этого хозяйка показала, где находится ванная, и сказала, что через час в гостиной внизу для нас будет накрыт обед, после этого за госпожой заедет жена вице-президента, которая покажет ей достопримечательности Берна, а господа офицеры проедут по своим делам.

Обед был из нескольких блюд: мы с Машей заказали форель, а Агеев с подполковником – мясо с красным вином. Подполковник сказал, что ящик с бомбами уже доставлен на полигон и мы после обеда выедем туда, проверить все ли соответствует тому, как он понял указания министра обороны. Я вчера написал, что нужно изготовить три десятка соломенных чучел и нарядить их в мешки, а еще иметь три десятка сменных мешков и ведро красной краски. Также просил вырыть окоп полного профиля, достаточно широкий, чтобы сделать замах рукой.

Дальше все было, как уже происходило много раз, за одним исключением, – рядом с полигоном протекал в овраге ручей, и я решил бросить «ананаски» туда, поставив чучела так, как будто отряд идет по дну ущелья. Так и сделали. Дождавшись, пока подъедут господа из Совета и военный министр представит нас, я рассказал про принцип применения бомб, вывернул взрыватель и несколько раз попрактиковался в бросках гранатой, показав, что взрывчатка сама по себе безопасна. Тем не менее солдаты полигонной команды с опаской собирали гранаты. Потом показал, как действует запал отдельно от гранаты. Продемонстрировал взрывы двух наступательных гранат, бросив их в центр полувзвода, добился семидесятипроцентных попаданий осколками. Солдаты закрасили дырки красной краской. Потом попросил солдат сменить мешки и бросил оставшиеся гранаты. На этот раз все чучела были «убиты», получив по 2–3 попадания. Потом перешли к овражку, там двумя колоннами по сторонам ручья «шли» еще пятнадцать чучел – им хватило две гранаты, и бухнуло довольно основательно, когда подполковник с солдатами спустился вниз, то доложил, что все «убиты» – дырки тоже замазали красной краской.

Из группы членов Совета раздался вопрос: а если «врагов» будет в два раза больше? Поставили все чучела в свежих мешках, и две гранаты наделали в них девяностопроцентные попадания. Наконец, я сказал, что гранаты можно бросать из окопов, и пока солдаты доставали все чучела обратно, закрасили дырки и расставили их довольно кучно напротив окопа – одной большой гранаты хватило на 60 % попаданий, зато ближайшие чучела просто изорвало осколками. Я считал, что все прошло блестяще, но члены Совета хранили молчание. Потом, посовещавшись, они уехали вместе с президентом, а к нам подошел офицер, представившийся как директор государственного оружейного завода Ваффенфабрик Берн полковник Рудольф Ридель. Он сказал, что по поручению военного министра, который убыл на совещание с депутатами, готов показать завод и обсудить вопросы сотрудничества. Естественно, мы согласились и поехали на завод. Мне понравилось, как все устроено: аккуратно, ременные шкивы станочных приводов забраны в короба, чего не бывает на русских заводах, Рабочие в чистых спецовках, металлическая стружка незамедлительно убирается, чтобы, не дай бог, не попала в механизм изделия. Ридель рассказал, что на смену неплохой винтовки Вителли завод полностью перешел на швейцарскую разработку конструкции инженера Рудольфа Шмидта. Винтовка калибра 7,5 мм имела подствольный магазин на 11 патронов под швейцарский бутылочный беззакраинный патрон 7,5×54 мм с оболочечной пулей разработки Эдуарда Рубина. По тем временам это было действительно передовое оружие, лучше русской мосинки. Ридель пошутил, что, поскольку в стране культ оружия и каждый мужчина – стрелок, то когда швейцарцы закладывают новое поселение, то сначала строят тир, потом – банк и лишь затем – церковь.

Я спросил, заинтересовано ли швейцарское правительство в пулеметах «Максим», поскольку являюсь одним из совладельцев фирмы-производителя и обладаю правом на продажу лицензии, полковник Ридель ответил, что в швейцарской армии уже есть около семи десятков пулеметов производства завода Норденфельта и приобретение их пока не планируется, тем более в связи с международным скандалом вокруг этого оружия.

– Какой скандал? – поинтересовался я у полковника.

– Как, генерал, разве вы не знаете о суде Норденфельта против компании «Виккерс»? – удивился полковник. – Торстен Норденфельт подал иск к Виккерсу о том, что они его обманули и вынудили заключить соглашение о вступлении в объединенную компанию «Максим Виккерс Ганс анд Амунишн» без права Норденфельта заниматься оружейным бизнесом в течение 25 лет[30] и продавать пулеметы «Максим». Сейчас дело рассматривается палатой лордов, и, несомненно, швед проиграет. Тем более что в новой компании сам Ротшильд разместил капитал на два миллиона фунтов и теперь практически он заказывает там музыку. Максима быстро выперли, дав какую-то подачку на его изобретения, чему Хайрем был рад – он теперь летательный аппарат проектирует[31].

Я стоял, совершенно обескураженный этими словами: «кинули как последнего юнца» – мне продали за без малого шестьдесят кило чистого золота ненужные бумажки – старые акции несуществующей ныне компании. И что интересно, скорее всего, Норденфельт об этом даже не знает!

Полковник Ридель еще что-то рассказывал, а я чувствовал, что ничего не соображаю. Извинившись, сказал, что плохо себя почувствовал (что было абсолютной правдой), попросил отвезти меня в дом и принести мои извинения президенту. Полковник предложил вызвать врача, но я отказался, сказав, что переоценил свои возможности, вызвавшись после ранения бросать бомбы, но в покое боль уже прошла.

Когда приехали, сопровождающий нас подполковник еще раз спросил, не нужно ли вызвать врача, но я сказал, что мне легче, и не надо никого беспокоить. Маша еще не вернулась. Сергей спросил, что случилось, и я все рассказал ему про мсье Базиля и его аферу с акциями.

– Сергей, ты говорил, у тебя есть юрист, специалист по делам, связанным с мошенничеством в бизнесе? Можно ли его вызвать сюда для консультации, гонорар у меня еще есть чем заплатить.

Тут появилась Маша с кучей шляпных картонок и каких-то магазинных коробок. Так я и знал, «достопримечательности» окажутся вариантом шоппинга. Подписал чек, поставив кляксу. Чертовы перьевые ручки. Паркер вроде как уже запатентовал своё изобретение, вот-вот появятся баллонные автоматические ручки с открытым пером, работающие по капиллярному принципу. А вот шариковые ручки и фломастеры еще не изобрели. Подозвал Сергея и, нарисовав трубочку с запрессованным вращающимся шариком, сказал:

– Сергей, дарю тебе изобретение, которое превратится в красивый лом в любом месте, где ты захочешь. Пойдешь в часовую мастерскую и попросишь сделать медную трубочку, запрессовав в конец стальной шарик (нарисовал размеры, для начала с коротким стержнем сантиметров на пять – для экспериментов самое то). Потом заполняешь трубочку вязкими чернилами на основе геля, так чтобы чернила не выливались, а, попадая на шарик, затем переносились им при вращении шарика на бумагу. Агар-агар для геля тебе Лиза принесет, его тут чуть-чуть и надо. В общем, экспериментируй и запатентуй устройство на себя, не забудь и чернила запатентовать. Поверь, это – золотое дно.

– Да я в изобретательстве ничего не понимаю.

– А что понимать, пока экспериментируй, получится, потом узнаешь, как патенты подают и запатентуй. Договорись с мелкой фабрикой и выпусти партию на пробу – такая ручка копейки будет тебе стоить, а продавать ее можно дорого, аналогов нет, ручка Паркера будет очень дорогой и все равно чернила будут из нее вытекать и портить одежду. Главное – гель подбери по составу, чтобы он быстро засыхал на бумаге, но не засыхал в трубке и не вытекал оттуда. На всякие расходы как моего представителя и эксперименты, вот тебе чек на сто тысяч франков. Пока вроде никаких контрактов от военных не будет, так что занимайся пишущим устройством и отслеживай фармацевтов, о которых я тебе говорил, читай местные коммерческие ведомости.

Утром приехал присяжный поверенный Агеева, очень обстоятельный и солидный швейцарец, он подробно расспросил меня о происшествии, причем начал с первой встречи с Базилем в Петербурге. По словам юриста выходило, что я имею дело с хитрым профессиональным мошенником, который все прекрасно рассчитал, банкротство Норденфельта (скорее всего, искусственное, и его иск были в то время, когда я был в Эфиопии. В Греции я тоже проводил медовый месяц, а не занимался бизнесом, поэтому вряд ли мог читать английские газеты трехмесячной давности, тем более что сведения о банкротстве и судах публикуются в «Financial Times» мелким шрифтом в конце. Захарофф рассчитал, что я заинтересован в пулеметах, поэтому сразу клюну на приманку, и примерное количество денег он тоже мог предполагать, поэтому не заломил заоблачную цену. Наоборот, он как бы хотел помочь бывшему партнеру Торстену, ничего не прося для себя.

Поверенный спросил, есть ли дата на контракте Захароффа со мной или на письме, которое он мне передал. Я ответил, что не помню, и юрист предположил, что ее там нет, поэтому Базиль может отвертеться, сказав, что он продал еще действующий бизнес. Так что внимательно смотрите на даты в контрактах! Тем не менее есть дата банковской транзакции на выдуманный счет Норденфельта, и работники банка могут опознать месье Базиля, который присутствовал при переводе денег – надо по «горячим следам» найти клерка, который осуществлял транзакцию, и подать заявление о мошенничестве в стране, где это случилось, то есть в Греции, тогда и суд должен быть там. Мне он рекомендовал связаться с Виккерсом и, предъявив бумаги, получить сведения о их несостоятельности (тем более что планировался визит «Чесмы» в Лондон – Сандро собирался нанести визиты вежливости в Британии и Дании). У Виккерса следует узнать, где находится их сотрудник Базиль Захарофф (заодно узнать, чей он подданный, если британский, то «британская корона» может его и не выдать).

В общем, дело не такое безнадежное, мошенничество налицо и крови мсье Базилю можно много попортить, а если он еще и акционер Виккерса, то раскрутить фирму на компенсацию убытков. Меня попросили снять копию с контракта (ксерокс, к сожалению, еще не придумали) и заверить ее у нотариуса, после этого прислать поверенному. Он еще раз посмотрит и тогда возбудит иск и свяжется с коллегами в Греции, чтобы получить информацию от клерка, хотя нет, это можно сделать и сейчас, до возбуждения иска. Спросил, есть ли у меня связи в греческом правительстве, я сказал, что «да» – король и королева, тем более греки явно «имеют зуб» на Базиля за полуподводную лодку, ржавеющую у пирса. Юрист сказал, что в таком случае лучшего варианта для иска нет, по крайней мере, Виккерса можно ославить на весь мир, и они, скорее всего, предпочтут отказаться от Базиля, а там уже составляется запрос на выдачу мошенника.

Потом перешли к делу Петра Воскресенского, я рассказал о нарушении контракта о пятилетнем невыезде из страны. Присяжный предположил, что «Фарбениндустри» могла и не знать об этом, но в любом случае ему нужен заверенный перевод контракта, что я и обещал прислать. Я заплатил гонорар, и мы расстались, договорившись поддерживать связь через Сергея.

Я уже собрался ехать на вокзал, как появился вчерашний подполковник и попросил меня и Сергея приехать в ратушу Федерального Совета (дворец для заседаний Совета еще только начал строиться, поэтому заседания проходят в старой ратуше). Президент и член Совета, отвечающий за социальные вопросы и медицину Карл Шенк[32] будут рады приять нас, чтобы обсудить пути для сотрудничества в медицине.

Разговор начал Шенк, он сказал, что президент поручил ему встретиться с известными в Швейцарии врачами и у всех, кроме одного, сложилось положительное мнение о новых русских препаратах, тем более что в соседней Франции их вовсю уже используют. Существует государственная программа борьбы с туберкулезом, поэтому правительство заинтересовано в закупке моих противотуберкулезных препаратов. Оказывается, они уже ввозятся через Францию и втридорога продаются в виде порошков в клиниках и санаториях для богатых. Опыт применения пока не достигает и полугода, однако многие доктора говорят о наметившиеся положительных сдвигах у больных, которых они раньше считали безнадежными.

Это и понятно, при легких формах положительное влияние будет менее заметно, так как его всегда можно списать на диету, подумал я. Режим и положительное влияние целебного горного воздуха, а вот где горный воздух точно не подействует, даже малейшая положительная динамика будет заметна.

– Есть приблизительно известная потребность в русских препаратах, – сказал Шенк, – но нам бы хотелось узнать заводскую цену.

– Для русских покупателей мы обычно применяем цену завода при самовывозе, то есть Ex Works или ab Verk, так как редко поставка весит сотни килограммов, чаще десятки. Но мы могли бы пойти на цену FOB[33] при значительных поставках, скажем, от тонны. Я бы хотел договориться о работе с крупными швейцарскими фармацевтическими компаниями об эксклюзивной дистрибьюции или продаже лицензии на производство, но после патентования здесь и лучше, если при приобретении через лицензию существенного пакета акций компании.

Шенк ответил, что сейчас он не вправе говорить от имени частных компаний, но такие переговоры он может провести и сообщить о наличии или отсутствии интереса с их стороны. Я сказал, что всю информацию он может получать через моего представителя в Швейцарии господина Агеева. Что касается текущей заявки, то можно хоть сейчас отправить телеграмму на завод и узнать цену, а также наличие, так как за препаратами выстраивается очередь из покупателей, но я напишу несколько слов, чтобы вам оказали приоритет. Так и сделали, составили телеграмму, и я ее отослал от своего имени. Шенк сказал, что пока заказ будет на 100 кг фтивастопа и 100 кг тубецида, самовывозом с завода, что организует швейцарский консул в России. Через два часа, пока мы обсуждали за обедом текущие проблемы и перспективы сотрудничества, пришел ответ от управляющего, где он написал, что фтивастоп есть, а вот тубецид весь разобрали и очередь до конца квартала.

Шенк попросил хотя бы немного тубецида и других препаратов на пробу, цены были запрошены только на два препарата, и они приятно удивили швейцарца, видимо, французские купцы ломили раз в десять выше. Я сказал, что пришлю полный прейскурант (слово прайс-лист тогда широко не употребляли) и господин Агеев свяжется с вами, также дал свой адрес в Москве, чтобы швейцарский консул мог напрямую обратиться ко мне, если возникнут проблемы. Отметил, что для всех препаратов проводились испытания в Военно-медицинской академии в Петербурге, результаты оформлены в виде статей, и если надо, то консул может договориться о переводе. Так как консул находится в Петербурге, он даже может встретиться с врачами Академии, большинство из них говорят по-французски, и они дадут необходимые пояснения по применению препаратов. Я думаю, что на базе Академии можно провести международный симпозиум по обмену опытом лечения того же туберкулеза, начальник Академии меня хорошо знает, так как магистерскую степень я получал именно там.

Одним словом, расстались довольные достигнутыми договоренностями, это не военные дела, где как сказал Шенк, вчера члены Совета чуть не поругались друг с другом – за закупку гранат оказалось меньше половины голосов, большинству швейцарцев гранаты показались варварским оружием, то ли дело стрельба – чисто и цивилизованно сразу наповал в голову. До них как-то не дошло, что большинство осколочных ранений – нелетальные и лишь выводят противника из боя, а их «цивилизованные» винтовки будут только наваливать горы трупов. Из-за разногласий (а по-швейцарски это и есть ругань) званый обед все равно не состоялся, в лучшем случае пообедали бы в компании президента (по мне так и лучше), мне вчера этот совет напомнил «уважаемых кротов» из мультфильма про Дюймовочку. Потом нас еще покатали по городу, причем гидом был сам Шенк, а потом подполковник вернул нас в шале и сказал, что наш салон-вагон будет прицеплен к составу, отправляющемуся в 11 пополудни, так что утром мы будем в Тулоне. В вагоне есть спальные места, так что мы сможем отдохнуть. Вечером мы еще договорились с Сергеем, что ему делать, попросил узнать об инженере Ильге, откуда он взялся и есть ли на него какой компромат.

Также и о пресловутом мсье Базиле неплохо бы мониторить обстановку, где-то в это время он сойдется с одной испанской аристократкой, чуть ли не герцогиней, обаяв ее своими манерами и комплиментами. Роман будет протекать долго и закончится свадебкой через 8-10 лет. Вроде бы познакомятся они в «Восточном экспрессе», а потом месье Базиль будет часто ездить в Испанию, якобы по делам фирмы, хотя в казне испанского короля пусто. Вот и намекнуть об этом герцогу-рогоносцу, испанцы они парни горячие, если сам герцог не в состоянии, то уж какого-нибудь гверильяса бывшего с большой навахой нанять несложно. Еще мсье Базиль, чтоб ему пусто было, будет мотаться в Южную Африку, то к бурам, то к британскому губернатору Капской колонии, уговаривая их купить пулеметы Виккерса. Вот там, где-нибудь в буше и подловить не то турка, не то грека, не то еврея, в общем самого что ни на есть безродного космополита, так как национальность свою месье Базиль менял как перчатки, какую скажет, такая и будет, даже русским представлялся. Но, скорее всего, он одесский грек Базилеус Захариос, вот какое у него подданство сейчас – это вопрос… В конце концов это легко выяснится при подаче иска, до чего, я думаю ждать недолго.

19 августа 1892 г., пятница, Тулон, 9 утра

Наконец, мы на борту «Чесмы». Узнал у капитана Вальронда о дальнейших планах. Завтра ранним утром мы покидаем Францию и идем в Британию, в Саутгемптон, в Темзу наш броненосец точно не пустят, от там не повернется. Там нас встретят наши дипломаты и расскажут о программе приема. В основном это визит великого князя, вряд ли это как-то коснется офицеров броненосца, но в Лондон съездить будет можно, стоять будем дня три-четыре. Потом следующая остановка в Гавре – там бункеровка углем и затем идем в Копенгаген, все же родина матушки-императрицы, обязательно надо засвидетельствовать почтение, тоже стоять будут 3–4 дня, и затем – Стокгольм, там Александр Михайлович нанесет визит королю и домой, в Россию, в Кронштадт. Вальронд хотел бы сразу отправиться назад в Одессу с кем-нибудь из августейшей семьи, кто захочет зимовать в Ливадии, а не в сыром Петербурге, но это уж как придется, как бы самим не зазимовать в Кронштадте.

Посмотрел письмо и контракт, что мне всучил при продаже акций Захарофф, – естественно, хитрый грек не поставил дату, а я, дурачок, обрадовался бесплатному пулемету российского производства и не проконтролировал это… Тем не менее попросил Машу снять копию, почерк у нее гораздо лучше моего, и мы поехали искать нотариальную контору, заодно купить Маше теплое пальто и туфли – в Англии уже промозгло в это время, да и на палубу в ветер выходить нужно, только хорошо одевшись. Мне пока хватает дипломатического полупальто, может, в Лондоне куплю что-нибудь повнушительнее, а пока обойдусь.

29 августа 1892 г., порт Саутгемптон, борт броненосца Российского Императорского Флота «Чесма», 10 часов до полудня

Бросили якорь в Саутгемптоне, шли достаточно долго, в Бискайском заливе нас потрепал шторм, и броненосец отклонился к западу, поэтому из-за коррекции курса расстояние получилось больше.

Еще в Тулоне я дал телеграмму Томасу[34] и Альберту Виккерсам, которые теперь управляли фирмой их отца, телеграмму о том, что хочу встретиться и обсудить итоги эфиопской кампании в свете возможного сотрудничества. Сотрудничать с ними мне как-то уже не хотелось, но информацию получить было нужно. На пирсе несколько десятков встречающих. Собрался, положив необходимые бумаги в саквояж и выждав, пока стихнет ажиотаж и Сандро вместе с капитаном не уедут, затем спустился по трапу. Ко мне подошел хорошо одетый джентльмен и, приподняв котелок, вежливо осведомился, не я ли господин Степанофф. Узнав, что я господин Степанофф собственной персоной, человек принял официальный вид и сказал:

– Ваше превосходительство, от имени господ Виккерс я имею честь пригласить вас на деловую встречу. Офис компании находится в Шеффилде. Графство Йоркшир, однако сейчас руководство компании решило сосредоточиться на судостроении и частенько бывает в Саутгемптоне, поэтому встреча состоится в лучшем пабе этого портового города.

«Ага, – подумал я, – сейчас познакомимся с Джоном Силвером и его попугаем».

Паб оказался обычным рестораном, оформленным в морском стиле, с моделями парусников и старым, почерневшим от времени дубовым деревом. Дерево явно не состаренное, а реально старинное, явно, что сюда захаживали и настоящие пираты, что ж, посмотрим на пиратов бизнеса.

В отдельном кабинете нас уже ждали братья Виккерс, убедившись, что переводчик не нужен и мы понимаем друг друга, они отпустили моего сопровождающего. Старший брат, Томас, произвел хорошее впечатление – дядька уже в возрасте под шестьдесят, но с ясным и умным взглядом, младший – лет на пять моложе, но с каким-то бегающим взглядом пройдохи. В отличие от того, что говорят про англичан, мол, чопорные они, старший сразу предложил промочить горла кружкой доброго эля. Началась беседа по-английски издалека, поговорили об Африке вообще, Эфиопии в частности и о последней войне. Братья посетовали, что моими успехами уже воспользовались немцы – Менелик дал кайзеру право аренды порта Массауа на 99 лет. Опять рассказал подробности захвата этого порта и взятия на абордаж итальянских военных кораблей, право, мне легче будет написать брошюру с картинками, чем сто раз повторять одно и то же.

Тем не менее слушали меня внимательно, задавали вопросы по делу. Наконец перешли к бизнесу. Спросили, что я хочу за свою лицензию на производство гранат. Ответил, что это лучше обсудить в России, показав на полигоне, как они действуют. Сказал, что у нас частенько появляется их представитель Базиль Захарофф, спросил работает ли он у них сейчас и собирается ли приехать в Россию. Альберт ответил, что Базиль подчиняется непосредственно ему, как директору по развитию бизнеса, и кроме того – он один из акционеров компании, держатель крупного пакета акций. Сейчас он в деловой поездке, но может приехать и в Россию. Я сказал, что хотел бы с ним увидеться (чистая правда!), но тоже часто бываю в отъезде, поэтому уполномочу своего управляющего встретить его, как надо (только приезжай, милок, уж мы тебя встретим дубьем и оглоблей).

– Не будете ли вы так любезны написать письмо, где удостоверяете, что Базиль Захарофф – ваш представитель, в произвольной форме – для моего человека (юриста то есть).

Альберт попросил перо и бумагу и написал письмо, удостоверяющее, что господин Захарофф является официальным представителем их фирмы и может осуществлять от ее имени все бизнес-операции, расписался и поставил дату. Я убрал бумагу в саквояж и сказал, что жду господина Захароффа в ближайшее время для показа и заключения контракта на поставку гранат или, если он должен будет посоветоваться с вами – то передаст вам свои впечатления от моего завода по производству взрывчатки и испытания гранат. Я сказал братьям, что, поскольку мое изобретение имеет военное значение, возможно, потребуется санкция Петербурга, тут я многозначительно перевел взгляд вверх, а у мсье Базиля или у Василия Васильевича, как его называют по-русски, хорошие связи при императорском дворе. Спросил, а кто Захарофф по национальности и чье подданство у него сейчас – оказывается, братья этого сами не знали, чем только у них отдел кадров занимается?

На этом наше общение закончилось, и, пожелав друг другу удачного дня, я вернулся на броненосец, сделав копию письма, в чем мне опять помогла Маша с ее красивым почерком, мы собрались и поехали покупать ей пальто, а заодно что-нибудь потеплее кружевных шляпок и теплую обувь.

Для начала заехали в «Bank of England», где я снял все фунты, лежащие там после обмена лир в Александрии. Уложив пачки банкнот в саквояж, мы поехали по магазинам. Купили Маше, что хотели, и еще мне пиджак и пальто вместе с парой модных в этом сезоне ботинок. Все же прикупил себе котелок, чтобы не выделяться из толпы. Так и ушли из магазина в обновках, споров только ярлычки. Заверив копию бумаги, полученной от Альфреда Виккерса у нотариуса, отослал ее юристу в Цюрих, так же как и двенадцать дней назад копию контракта с Захаровым. Приложил письмо, в котором написал, что еще встречусь с Норденфельтом, поэтому пока карты перед братьями Виккерс не раскрывал – набираем сильную комбинацию карт, а вдруг сейчас джокер придет? Как минимум Норденфельт должен признать, что его подпись на контракте – фальшивая, а заверка Захарова – настоящая. Вот тогда Базиль не отвертится. Еще спросил, надо ли мне писать королевской чете о случившемся, или отложим на потом, когда будет подан иск в Афинах. Сделал ли поверенный что-то для идентификации Захароффа банковским клерком (обычное предъявление трех фотографий в присутствии свидетелей) – это ведь можно поручить кому-то из греческих поверенных, самому и ездить не надо, так же как и осуществить подачу иска от моего имени.

Глава 5. «Быть или не быть…»

3 сентября 1892 г. Пролив Скагеррак, недалеко от маяка на мысе Хаген, на входе в пролив Каттегат, ночь с пятницы на субботу

Как только вышли из «Английского канала»[35], начало нещадно штормить. Я никогда не думал, чтобы тяжелый броненосец волны могли кидать как щепку. Все лежали вповалку, зеленые и бледные. Маша была среди болящих «морской болезнью», я как мог ухаживал за ней и развлекал чтением вслух. Есть она совершенно не могла, на второй день качки и я свалился, но тут «Чесма» вошла в пролив Скагеррак и буйство волн закончилось.

Броненосец шел малым ходом, штурман и капитан еще ни разу не проходили этим маршрутом, наконец на траверзе маяка мыса Хаген «Чесма» легла в дрейф и на борт поднялся датский лоцман, хорошо говоривший по-английски и по-французски. Дальше проблем с движением в проливе Каттегат не было, «Чесма» увеличила ход до среднего и шла вдоль шведского берега. Ночью мне как-то не спалось, и я вышел на палубу подышать воздухом. Смотрел на смутно виднеющийся в предрассветном, еще неясном свете, берег, на котором периодически появлялись огоньки рыбацких сел и маленьких городков. Рыбаки готовились выйти в море, горожане здесь тоже рано встают, зато и раньше заканчивают работу и вечер проводят в пивной за кружкой пива и разговорами. Не заметил, как ко мне подошел Сандро, оказывается, сегодня он вахтенный офицер на «собачьей вахте»[36]. Хоть ты и великий князь, но всего лишь лейтенант и корабельного лиха хлебнешь, подумал я.

Сандро спросил, как мне и Маше морское путешествие, я ответил, что все нормально, Маша плохо переносит качку, но сейчас море относительно спокойное и она спит. В свою очередь, поинтересовался, как прошел визит в Лондон. Оказывается, королева Виктория их с капитаном не приняла, сославшись на плохое самочувствие (мол, возраст…), отправив ко второму лорду Адмиралтейства. Лорд долго распинался относительно мощи британского флота, показал даже чертежи кое-каких вновь заложенных кораблей. Я же сказал, что эти броненосцы и погубят Британскую империю, рано или поздно ее хребет не выдержит огромных расходов на содержание флота. Сейчас Метрополия черпает деньги из колоний, а начнись там война и, если колонии отложатся или попадут в зависимость от чужой державы, то денежный поток иссякнет и содержание огромного флота станет непосильным. Кроме того, никто не гарантирует, что в будущем не появятся эффективные средства борьбы со стальными морскими чудовищами и они станут уязвимыми.

– Александр, ты говоришь о подводных лодках? Ведь ты сам видел в Пирее эту ржавую бочку!

– Да, Сандро, все совершенствуется, и настанет день, когда лодки смогут проходить под водой сотни миль с приличной скоростью, всплывая лишь для подзарядки электрических аккумуляторов.

– Ну, это не ты первый придумал, а месье Верн, только станет возможным это лет через сто, не меньше.

– Заблуждаешься, дорогой друг, сдается мне, что мы с тобой увидим эти «потаеннные корабли», топящие крейсера и броненосцы, лет через двадцать, а то и раньше. Дело только за хорошими аккумуляторами – то есть заряжаемые двигателем, работающим на жидком топливе, гальванические батареи большой емкости. Мина Уайтхеда уже есть, небольшое усовершенствование – и оружие для подводных миноносцев готово. Дай мне хороший двигатель, работающий на мазуте, и электрический аккумулятор – и я построю тебе такой миноносец. Как тебе командовать эскадрой подводных миноносцев – будешь адмиралом Немо!

– Да я не против, давай пари, если через двадцать лет такого корабля не будет, проигравший выпьет манерку морской воды.

– Идет, но не это главная угроза стальным гигантам. Мы говорили о подводном флоте, а как тебе флот воздушный? Только не воздушные шары, которые летят по воле ветра, а более солидные боевые машины, не зависящие от ветра и несущие бомбы с сотнями килограммов взрывчатки, больше, чем нынешние двенадцатидюймовые снаряды.

– Опять Жюль Верн, «Робур-завоеватель»?

– Нет, все вполне реально. Опять дело в легких и мощных двигателях внутреннего сгорания на жидком топливе. Если представить, что развитие пойдет по пути эволюции воздушных шаров, то, присоединив такой двигатель к шару, мы получим управляемый аппарат легче воздуха, но способный нести боевую платформу и тонну бомб. А если развитие пойдет по пути аппаратов тяжелее воздуха, поднимающихся в воздух с помощью аэродинамической подъемной силы, то они будут быстрее и маневреннее таких улучшенных воздушных шаров.

– Извини, Саша, но я вижу вахтенного начальника и с ним второго штурмана, мне надо вахту сдавать. Давай как-нибудь потом продолжим этот интересный разговор?

Сандро «взяли в оборот», и я перешел на другой борт, там показался датский берег.

– Любуетесь замком Эльсинор? – раздался рядом голос вахтенного начальника.

И это сравнительно современное сооружение со шпилем и есть знаменитый Эльсинор? У меня после просмотра «Гамлета» со Смоктуновским сложилось впечатление о суровом средневековом замке, стоящем на берегу моря среди скал, а тут какие-то валы с зеленой травкой, низкая кирпичная стена, а за не что-то вроде загородного дворца в неоготическом стиле с большими окнами. Ничто не напоминает крепость, видимо, от старого Эльсинора остался только фундамент…

– Как-то не похож он на замок, скорее на загородный дом, – ответил я.

Вахтенный сказал, что Дания – страна бедная и содержать старый замок в первозданном виде слишком дорого, поэтому он много раз перестраивался, да и вообще городок называется Хельсингер (это только у Шекспира – Эльсинор), а сам замок – Кронеборг, сейчас он вообще не принадлежит королевской семье, давно продан и является собственностью муниципалитета.

Дальше мы шли вдоль берега острова Зеландия, на котором, собственно, и располагается Копенгаген, причем пролив Эресунн, отделяющий Данию от Швеции, сузился до 2 миль[37].

Пошел проведать Машу, она не любит просыпаться, если меня нет рядом. Сказал ей, что скоро мы бросим якорь в Копенгагене, столице Дании, здесь живут родители русской императрицы, а раньше жил сказочник Ганс-Христиан Андерсен. Оказалось, что Маша не знает сказок Андерсена, как мог и что вспомнил, рассказал ей про Русалочку. Она ответила, что это грустная и красивая сказка и совсем не для детей, а для взрослых. Интересно, а бронзовая скульптура «Русалочка» уже установлена?[38].

Броненосец, вставая «на бочки»[39], довольно долго маневрируя и приноравливаясь к ним, так как бухта не была приспособлена для больших кораблей, но нам была оказана честь и мы швартовались в гражданском порту в центре города. Был еще в черте города и совсем старый порт, еще средневековый, но теперь там стоят только яхты, целый лес мачт которых был виден над крышами 2-3-этажных зданий, стоящих стена к стене. Потом подошел баркас с официальными лицами, я уж думал, что это – пограничники и таможня, проверят еще оружейку, а там десяток пудов старательского и казачьего золота. Оказалось, просто нас приглашают нанести официальный визит в королевскую резиденцию и уточняют количество приглашаемых. Приглашения получили все офицеры и я с Машей, поэтому вечером, нарядившись, мы отправились во дворец, для чего были поданы коляски, хотя ехать было совсем недалеко. Я был в парадном дипломатическом мундире со всеми орденами и бриллиантовой шпагой, в треуголке, которую надевал вроде как всего четвертый раз, Маша была ослепительно хороша в темно-синем вечернем платье с бриллиантовой диадемой.

Прием был назначен во дворце Амалиенборг, хотя королевская чета сейчас там не проживала, предпочитая загородные резиденции, а большая часть Амалиенборга с 1881 года перешла во владение Министерства иностранных дел. Во дворце традиционно проходили приемы иностранных делегаций, особенно славились специально предназначенные для этого Рыцарский и Банкетный залы, считающиеся красивейшими в Европе залами в стиле рококо. Вот в Рыцарском зале на фоне доспехов и оружия (все же прием российских офицеров) нас встретили король Кристиан IX и его супруга, Луиза Гессен-Кассельская.

Королева плохо слышала, когда ей представляли офицеров, поэтому до представления ей, видимо, сообщили, кто есть кто. К руке были «допущены» Сандро, я и капитан Вальронд, прочим королева милостиво улыбнулась. Король держался скованно, впрочем, я помнил, что он был «социально-ориентированным» монархом и даровал независимость Исландии, а также ввел в 1891 году пенсии по старости и в 1892 году – пособия по безработице, обогнав богатые и большие страны Европы, за что был любим народом. Впрочем, у короля был «пунктик» – ненависть к Пруссии и всему прусскому, поскольку, после проигранной Датско-прусской войны 1848 года, датский король лишился родной Шлезвиг-Голштинии, эта же нелюбовь к немцам передалась и принцессе Дагмаре – нынешней императрице Марии Федоровне. Зато благодаря шести детям датская королевская чета породнилась с правящими домами России, Британии, Франции (Второй империи), Греции и Норвегии, поэтому их называли «тестем и тещей Европы»[40].

В зале были и придворные с женами, а также фрейлины королевы, большей частью дамы в возрасте, но были и два-три юных и довольно приятных личика. После этого последовали награждения: все офицеры получили рыцарские кресты 5-й степени ордена Данеброга на белой ленте с красными полосками по краям, я и Вальронд были пожалованы такими же крестами с розеткой, четвертой, офицерской степени, и Сандро повесили командорский крест на шею. Вообще-то, такие «дипломатические» плавания позволяли офицерам, особенно старшим, собирать некоторый комплект иностранных орденов дружественных держав, а разрешение на их ношение от российского императора обычно не вызывало трудностей.

После награждения были танцы, где Маша блистала во всех отношениях, и хореографически (сказалось пансионское воспитание), и блеском диадемы буквально ослепляя окружающих. Меня же окружили генералы и стали расспрашивать про эфиопскую кампанию, министра иностранных дел интересовали и подробности переговоров в Александрии. Все было бы хорошо, но выпивка и закуска были очень и очень скромные – по бокалу шампанского и несколько тарталеток на каждого, вот и весь фуршет. Офицеры, особенно кто помоложе, все ждали, что лакеи принесут еще, но этого не случилось…

Так вот и закончился прием, на голодный желудок, поэтому после возвращения на броненосец, матрос-буфетчик кают-компании был буквально атакован голодными офицерами, и, оправдываясь, твердил, что он думал, король их накормит, поэтому ничего приготовлено не было. Вспомнился совет из книги Елены Молоховец «Подарок молодым хозяйкам, или Средство к уменьшению расходов в домашнем хозяйстве»: «если к вам внезапно пришли гости, пошлите кухарку за холодной телячьей ногой». Пришлось буфетчику лезть в кладовую за ветчиной и сыром, доставать галеты, а то молодые мичмана грозились его изжарить. Достали бутыль с кьянти еще из моих привезенных запасов (надо же, забыли выпить, что ли?) и устроили себе холодный ужин, а потом чаепитие, к которому нашлось и варенье из айвы (запас еще из Севастополя). Поев и выпив, все успокоились и разошлись спать. На завтра я договорился с премьер-министром Якобом Эструпом и военным министром Йоханом Снаком (его и сменит на этом посту Олаф Мадсен, считающийся изобретателем ручного пулемета) о посещении Арсенала и оружейных мастерских.

Утром меня ждала коляска, которая должна была доставить в Арсенал, Военный министр Снак показал мне оружие, в том числе картечницы Гатлинга на колесных пушечных лафетах. Я впервые близко видел эти «предтечи пулеметов». На вопрос, а почему в Арсенале нет пулеметов «Максим», министр ответил, что правительство признало их слишком «прожорливыми», мол, дорогих патронов не напасешься, а картечницы не так часто стреляют. Вспомнилось, что когда Хайрем Максим демонстрировал в Англии свой пулемет под патрон дюймового калибра, датский король сказал, что эта машинка разорит его королевство, да и сэры от него отказались, тогда Максим продал свою «пушку» бурам, у которых она получила название «пом-пом», за характерный звук выстрелов.

Потом мы поехали на королевский оружейный завод, где и познакомились с подполковником Мадсеном и директором завода Расмуссеном, по инициативе которых три года назад была начата работа по изготовлению самозарядной скорострельной винтовки. Этот проект был поручен молодому инженеру лейтенанту Йенсу Шоубо[41], будущему талантливому оружейнику и изобретателю пистолетной оболочечной пули с сердечником из дерева (опять-таки из-за бедности, но скорость пули была наивысшей). Собственно, Шоубо и можно считать родоначальником пулемета Мадсена, хотя последний был также талантливым инженером, но прежде всего, обладал административным ресурсом, став генералом и министром обороны.

Успешной разработке также способствовало то, что фирмой изготовителем выступили не оружейные мастерские, а Dansk Rekyl Riffle Syndikat, или просто Синдикат, как ее звали в России – «датское ружье-пулемет Синдикат» из-за надписи на оружии, «Мадсеном» пулемет стали называть позднее. Я с интересом рассмотрел винтовку (она все же будет выпущена небольшой серией для вооружения датских морпехов), потом, улучив момент, когда чиновники отвлекутся на разговор с директором завода, спросил Шоубо, что он собирается делать, когда закончится срок обязательной военной службы. Йенс ответил, что попытает счастья как инженер-оружейник за границей, скорее всего в Германии или Бельгии. Я сказал ему, что если его заинтересует, то мог бы предложить работу по доработке его же проекта самозарядного автоматического оружия, на что Шоубо ответил, что не хочет ехать в Россию.

– Господин лейтенант, а если бы вы получили предложение о работе в Швейцарии или Швеции, вы бы его рассмотрели? – тут же подцепил я на крючок конструктора.

– В этих странах – да, но при наличии хорошего жалованья.

– Хорошее жалованье при наличии результата я вам гарантирую, вот моя визитная карточка.

Узнав, куда писать Йенсу, обещал дать знать ему в течение месяца-двух.

С тем мы и покинули оружейный завод, точнее мастерские, если судить по объему производства и общему оснащению и количеству работников. Еще я понял, что в Дании превалирует немецкая школа оружейников: в оружии должно быть много деталей и они должны быть изготовлены фрезерованием, никакой дешевой штамповки. Именно поэтому в русской армии было много нареканий на пулеметы «Мадсен» – капризны, отказов много, привередливы к качеству смазки и качеству патронов, что вылилось в не совсем солидное прозвище «чертова балалайка».

На следующий день гуляли по Копенгагену, обычный западноевропейский город, мне напомнил Амстердам в миниатюре: те же дома «плечом к плечу» с брандмауэрами и блоком-балкой под крышей, чтобы мебель поднимать и затаскивать ее через окна, а то по винтовой лестнице на верхние этажи она просто не пройдет. Красные черепичные крыши и выкрашенные веселенькой краской фасады домов давали общую пеструю картинку…

Зашли поесть, и тут не слава богу – это «страна семисот бутербродов», которые являются самостоятельным и самодостаточным блюдом, правда, их размер в трактире раз в двадцать больше, чем на приеме у короля – так что пара бутербродов – и ты уже наелся. Горячие блюда сродни немецким: свинина, колбаски, сосиски; но разделены и дополнены морепродуктами. Впрочем, устрицы я никогда не любил – глотать скользких холодных моллюсков – это не по мне, а вот жареная камбала с картошкой под кружку пива меня вполне устроила. Маша поковырялась в рыбе без энтузиазма и заявила, что ей хочется фруктов. Сказано – сделано, зашли в зеленную лавочку и купили большую корзину сладких груш, яблок, небольшой арбуз и до кучи – итальянского винограда. Попросили все это доставить на броненосец. Еще погуляли по старому городу и поехали в порт.

Дал телеграмму Норденфельту, поскольку завтра мы идем в Стокгольм, и я хотел бы с ним встретиться к взаимной выгоде. Купил газет, местные с фотографией с королевского приема и блистательной Grand Duchess[42] Mary Stefani-Abissinian, Маша получилась хорошо, а я рядом с ней – бука-букой. Может, сбрить бороду, тем более что Маша энергично, еще с Афин, взялась приводить меня в порядок – сама приготовила на меду (и вроде как на прополисе?) мазь на травах, которые собирала на афинской вилле и вокруг неё, сопровождаемая верным Артамоновым с револьвером на боку. За месяц такого лечения кожа у меня на лице и руках перестала иметь копченый оттенок и стала значительно лучше выглядеть. Что самое интересное – у меня стало улучшаться зрение, в старых очках мне стало некомфортно и во время прогулки по Копенгагену я посетил окулиста, который подтвердил это и выписал мне новые очки.

Утро встретили в море, было пасмурно, серое небо и серо-стальные волны. Маша сидела, с ногами забравшись на постель и укутавшись в теплый плед, – она читала сказки Андерсена во французском переводе.

8 сентября 1892 г., Стокгольм

Во дворец к королю поехал лишь Сандро, прочие были приглашены вечером в оперный театр. С Торстеном Норденфельтом я встретился на пирсе, он приехал в порт, чтобы встретиться со мной, и мы решили поехать в какое-нибудь тихое место, где можно спокойно поговорить. Этим местом оказался отдельный кабинет довольно неприметного ресторанчика в центре. Я рассказал об афере мсье Базиля. Торстен тоже пожаловался на то, что Захарофф обманул его с контрактом, где маленькими буковками было написано, «не использовать и не производить ни целиком, ни по частям изделия господина Максима». И вот сейчас дело в лондонском суде, высшим арбитром выступает Палата лордов, и чем все закончится, можно предугадать с большой долей вероятности – господа Виккерсы и Захарофф выйдут сухими из воды. Предложил объединить усилия в нажиме на Виккерсов, с тем, чтобы они отказались от Захароффа, а как одиночку, «дожать» его будет легче.

– Господин Степанов, вы не знаете Базиля – он скользкий, как угорь, и выскользнет из любой ловушки. Но я согласен помочь вам попробовать наказать нашего общего обидчика.

Я попросил Торстена, прежде всего, заверить, что никаких денег он от меня не получал, счет на который было переведено золото, ни ему, ни его родственникам не принадлежит. Подпись на передаточном листе акций, заверенном подписью Захароффа, тоже не его, и Захарофф никогда не сообщал ему о передаче акций. Потом, пообедав, мы поехали в банк и хотели узнать имя получателя золота от меня, но банк такую информацию дать отказался, впрочем, они сообщили, что из полиции на днях был запрос по этому счету, и они, естественно, раскрыли властям всю информацию о получателе, какая у них была.

Я спросил Норденфельта, функционирует ли его завод, он ответил, что да. Все кораблестроение и производство орудий и картечниц он продал Виккерсам за двести тысяч фунтов[43], сейчас занимается только стрелковым оружием, в основном охотничьим. Я спросил, можно ли посмотреть завод, Торстен ответил, что до него от Стокгольма около 40 верст по железной дороге, но, если визит броненосца продлится, то завтра он может прислать инженера, чтобы он меня сопровождал на завод. Я ответил согласием, мы расстались, и я поехал на телеграф. Послал телеграмму своему присяжному поверенному доктору юриспруденции Гельмуту Шмидту (именно он с подачи Агеева представляет мои интересы) о том, что получил от Торстена письменное заверение в фальсификации его подписи, но не мог получить данные в банке о лице, которому пришли деньги, они ссылались на банковскую тайну. Потом снял копию с заявления Торстена, написанного по-французски, заверил ее у нотариуса и отослал доктору Шмидту, вложив записку, что слать почту мне можно в гостиницу «Англетер» в Петербурге, где я планирую быть через четыре дня.

Вечером мы были в опере, сидели в отдельной ложе рядом с королевской ложей. Оркестр сыграл русский гимн перед началом спектакля, публика и король стоя приветствовали нас, было приятно. В самой опере я ничего не понял, она была на шведском, насколько я понял, это вторая часть «Кольца нибелунга» – «Валькирия». Роль валькирии Брунгильды пела толстая тетка в доспехах и рогатом шлеме, причем кричала так, что уши закладывало в тридцати метрах от сцены, потом другие валькирии прибежали спасать Зигфрида с деревянным мечом, и все стали метаться по сцене и орать на разные голоса. Удивительно, но Маше понравилось, возможно, не сама опера, а впечатление, которая она, Маша, производила своей красотой. Сидевший рядом Сандро, вместо того чтобы, как положено эстету внимать божественной музыке Вагнера, опять пялился на Машу. Надо будет опять прочистить мозги юноше, а то стал забываться. Некоторую фривольность атмосферы поддерживал и сам король Оскар, увлекавшийся оперными певицами, от двоих из них у него были внебрачные дети, которых, впрочем, он никогда не признавал. В общем, у меня разболелась голова, да еще магниевые вспышки корреспондентов в антрактах, и я еле досидел до конца длинной оперы, несмотря на шампанское в перерывах.

Прибыв на «Чесму», я еле доплелся до койки с тяжелой головой и утром проспал – выскочил встрепанный и заспанный из шлюпки на пирс, где уже полчаса расхаживал рядом с рессорной коляской хорошо одетый господин. Он представился как изобретатель и инженер-оружейник Карл Шегрен.

Я сначала не обратил внимание, но тут всплыла подсказка – в журнале про оружие, где сотрудничал Андрей Андреевич, была статья про охотничье ружье с инерционной автоматикой, первое в мире автоматическое охотничье оружие Шегрена[44], эдакий «слонобой» двенадцатого калибра, то ли на пять, то ли на шесть патронов, расположенных один за другим в цевье, которые подавались к своеобразному лифту-пружине, освобождаемой нажатием спускового крючка, поднявшись в казенник патрон получал удар по капсюлю иглой массивного затвора, отскочившим назад после первого выстрела. Недостаток – постоянно открытое окно выброса гильзы, куда попадала грязь, но это легко устранимо накладкой на затвор, открывающей окно только для выброса гильзы. Эти инерционные ружья были дороги, не каждый же позволит себе ехать в сафари охотится на крупного зверя, и каждое стоило целое состояние, зато гарантировало жизнь и охотничий трофей богатому охотнику. Первый образец был сделан для какого-то дипломата, а сам изобретатель получило вроде бы тысячное ружье.

Подобный механизм был у ружья Бенелли, а потом он был усовершенствован уже в двадцать первом веке ижевскими оружейниками, которые расположили массивную инерционную часть затвора и пружину не внутри, а снаружи ружья, сразу на порядок увеличив его надежность и снизив цену дробовика – теперь не нужно было «допиливать» каждый затвор, обычная поковка из нормальной стали – вот и весь ижевский затвор. Мне сначала показалось, что можно вообще сделать простое ружье-пулемет, причем крупного калибра, расположив патроны в барабане или боковом магазине, по существу, это был бы уже гранатомет. Но это еще надо подумать и инженер Шегрен, который выпустит свое детище только через семь лет, пока еще только работает над идеей и ему надо помочь.

Доехав до вокзала, мы сели на поезд, ехать около часа, я достал лист бумаги и стал набрасывать схему. Потом показал ее Шегрену – тот прямо рот открыл:

– Господин Степанов, вы умеете читать мысли? Это же практически доработанное охотничье самозарядное ружье, над которым я думаю весь этот год. Вот и когда ехали на вокзал, тоже думал о движении затвора, использующим его массу под действием силы отдачи и запасающим энергию в пружине для следующего выстрела.

– Считайте, что так, просто я знал, что вы работаете над охотничьим автоматом, и не удержался, чтобы зарисовать пришедшие на ум мысли.

– Но ведь я никому не говорил, а тем более не рисовал принцип действия этого оружия.

– Иногда одинаковые мысли приходят в голову двум и более людям одновременно, но я не покушаюсь на ваш приоритет, рекомендую оформить это чертежом и подать на патент, а то еще кому-нибудь тоже придет в голову такая простая идея. Я ведь к господину Норденфельту приехал как раз оценить возможности производства автоматического стрелкового оружия, ведь не сошелся же свет клином на пулемете Хайрема Максима. В случае положительного решения я мог бы профинансировать на паях эти работы, создав акционерную компанию.

– Но ведь вы – русский! Почему вы не хотите создать эту компанию в России?

– Да потому, уважаемый господин Шегрен…

– Карл, просто Карл!

– Тогда и я просто Александр, так вот, Карл, я являюсь автором нескольких изобретений, запатентованных в России и крупных европейских странах, Швеции среди них нет. Все, что касалось оружия, встречало такой отпор со стороны генералов, что все мои изобретения были отклонены военным ведомством, пришлось патентовать их гражданское применение. Кроме того, ну даже если я запатентую охотничье ружье, в России нет хорошей оружейной стали, нет прецизионных станков и нет квалифицированного персонала, способного массово выпускать оружие. Наше русское оружие славится надежностью, то, что его можно выкупать в грязи, а оно будет стрелять и ремонтировать его может неграмотный солдат при помощи штыка с плоским расплющенным концом в виде примитивной отвертки. В автоматическом оружии такое не пройдет, хотя я не сторонник германской школы, делающей из оружия произведение технической культуры по принципу: чем сложнее, тем лучше и дороже.

Карл стал что-то рисовать на моем эскизе, потом я достал ему новый лист, он что-то начертил, но я не увидел принципиальной разницы, зато подбросил ему идею от ижевцев о внешней массивной части и внешней пружине. Инженер сразу ухватился за это решение и начертил приличный эскиз. Я спросил, могу ли рекомендовать его как начальника рабочей группы по автоматическому оружию. И, если Норденфельт откажет, согласен ли он переехать, скажем, в Швейцарию и работать дальше над своей автоматикой? Я пояснил, что это будет мой завод или завод, где я буду «заказывать музыку». Жалованье будет зависеть от результата работ, но даже стартовое будет в полтора раза больше, чем здесь. Карл согласился с обоими вариантами.

Посещение завода Норденфельта оставило двоякое впечатление. Да, еще сохранялась культура производства, рабочие и инженеры свое дело знали. Но на всем была печать какого-то упадка, отсутствия свежей идеи. Спросил Торстена по поводу качественной стали, особенно для стволов, – вопросов нет. Дальше перешел к автоматическому оружию, вроде крупнокалиберного пулемета, ведь если суд будет проигран (в чем сам Норденфельт высказал почти что уверенность), надо чем-то занимать производство, десятки и даже сотни охотничьих ружей в месяц не спасут завод.

Торстен согласился, и тут я ему подкинул идею с рабочей группой по автоматике, возглавляемой Карлом Шегреном. Рассказал, что мы успели обсудить некоторые идеи, и я тоже внес свою лепту, поэтому уже можно патентовать. Второе направление – если у шведов и норвежцев есть интерес к ручным бомбам – то можно наладить поставку и сборку на месте, естественно, после получения патента в Швеции. Я со дня на день ждал известий от Агеева, получилось ли сделать запал типа Панпушко, но усовершенствовав его скобой-предохранителем, как было в мое время. Тогда можно было бы выпускать с запалом Агеева и еще кого-то там на оружейном заводе в Берне только запалы, ТНТ поставлять из России, а корпуса лить на месте из самого завалящего и дешевого чугуна, лишь бы без трещин. Сборка тоже на месте, чем завод Норденфельта не подходит? Я выигрываю больше всех – основная часть себестоимости и, соответственно, отпускной цены формируется из стоимости ТНТ, Агеев тоже внакладе не останется, Норденфельт загрузит мощности и избежит окончательного банкротства. Ну не хотят русские генералы «карманной артиллерии» – пусть царь-батюшка закупает гранаты в Швеции, а после того, как их начнут покупать другие страны, тут-то толстобрюхие генералы и зашевелятся…

10 сентября 1892 г. Петербург, Зимний дворец, кабинет императора Александра III

Навытяжку перед императором стоит министр иностранных дел Гирс, в дальнем углу в кресле то ли спит, то ли слушает, делая вид, что дремлет, генерал Черевин.

– Как это понять, господин министр, – раскрывая газету, император и читает: – «На премьере оперы „Валькирия“ присутствовал король Оскар и великий князь Александр с супругой великой княгиней Марией Стефани-Абиссинской»… Что за Мария Стефани, откуда взялась эта авантюристка, я уже устал разбирать эти морганатические браки своих родственников. Сорву погоны и в отставку без воспомоществования, пусть хоть в опере поют, голубки!

– Ваше величество, – глядя на фотографию в газете, пролепетал Гирс, – это какая-то ошибка, несколько дней назад в Копенгагене корреспонденты назвали жену отставного посланника Степанова великой княгиней Стефани с ударением на втором слоге, фамилию Степанов им трудно понять, а Стефа́ни как-то на итальянский или греческий манер похоже. Вот и заметка с фотографией новобрачных в Афинах, где посажеными родителями греческий король и королева эллинов Ольга Константиновна.

– Да, помню, Ольга мне что-то писала про это, девица эта – абиссинская великая княжна, дочь предыдущего императора Эфиопии, не то третья, не то четвертая в очереди[45] на престол. Она писала о ее необыкновенной красоте и хорошем европейском воспитании, свободном английском и французском языках. Хорошо, идите, и разберитесь все же с Сандро, что это он так на нее смотрит, влюбился, что ли. Купец-то Степанов сам не только владетельный князь, но и генерал-полковник, помню, как газеты писали о том, что он лихо заставил итальянцев подписать невыгодный им мир. А воспользовались плодами этого мира не мы, а немцы – у них теперь в Эфиопии военно-морская база, а вы на Певческом все еще полномочного посла ищете. Срочно послать дельного человека, а то сами поедете!

Гирс, кланяясь, уходит. Черевин открыл глаза, он притворялся, что спит.

– Ну-ка дай газетки-то посмотреть! Ай, хороша княжна, не скажешь, что эфиопская…

– Да не эфиопы они черные, это династия от сына царя Соломона идет, хотя, может, все врут! Но девица хороша, это ты, Петя, прав, у тебя по этой части глаз наметан, как же! Все же, может быть, и правда от царицы Савской красота, она же окрутила царя Соломона и непраздной к себе в Эфиопию вернулась, и вот от плода чрева ее и идут негусы эфиопские.

– Да, твое величество, купец-то наш каков, сам за заслуги владетельным князем стал, генерал-полковником, да еще царевну в жены получил, а полцарства в придачу?

– С полцарством там, Петя, заминка какая-то получилась, негус не хотел вроде эту Марию за купца отдавать, хоть и генерала статского русской службы, так купец от всего отказался, не надо, говорит, мне ничего, только девицу отдайте, любим, говорит, мы друг друга, и шварк эфиопу все ордена и бриллианты на стол. А тот и говорит, что ладно, земли верни, а титул тебе и ей и ордена дарую, с тем он и уехал, взяв, по существу, бесприданницу, в чем была. Ольга мне писала, что ей все, вплоть до чулок, пришлось покупать.

– Вот ведь эфиоп жадный, мать его, ну да наш миллионщик ее приоденет.

– Кто его знает, он ведь на экспедицию потратился, сам все покупал, вот корреспондент тут писал, Павлов, который в «Неделе» фотографии публиковал, что поил и кормил и казаков, и артиллеристов за свой счет, еще и пленным итальянцам с голоду умереть не давал, а населению их деньги из итальянского банка раздал. Вот ему на прощание на свадьбу и передали дорогой подарок – собрали в его провинциях от народа деньги на бриллиантовые украшения, чтобы великой княгине не стыдно было на чужбине без них. Говорят, бриллианты и рубины красоты неописуемой, откуда-то издалека привезли, там, где совсем дикари-людоеды живут и еврей-ювелир все красиво сделал.

– Откуда же там еврей, в Эфиопии-то.

– Как откуда, эфиопы, абиссинцы эти – они библейский народ, а кто царь Соломон был, неужто малоросс какой, ты, Петя, хоть гимназический курс помнишь?

– Нет, государь, не помню, давно это было, забыл уже. Но хоть и забыл, а как ты думаешь обойтись с этими молодоженами, неужто как Агасферу, Вечному жиду, им странствовать?

– Что же, придется им титулы подтвердить. Вон купец Демидов прикупил себе в Италии княжеский титул несуществующего уже княжества Сан-Донато и всю жизнь именовался князем Сан-Донато, да и потомки его тоже. Так что думаю сделать, как в русском паспорте у этой Марии записано: великая княгиня Мария Иоанновна Степанова-Абиссинская, паспорт-то ей русский посол выдал, права такие у него есть. А Иоанном предыдущего негуса звали, отца ее.

– Знаешь, твое величество, как-то не звучит княжеская фамилия «Степанова», пусть уж лучше будет, как газетчики придумали «Стефани», и купец наш бывший станет русским князем Стефани-Абиссинским.

– Умный ты человек, Петруша, жаль, пьешь много, а то сделал бы тебя канцлером, да боюсь, захрапишь ты где-нибудь в уголке на дипломатическом приеме… Так что спи лучше в моем кабинете, здесь тебе никто пенять не будет!

Глава 6. Посиделки с царем

12 сентября 1892 г. Кронштадт

Как вы думаете, кого мы первого увидели на родной земле?

Оркестр! – Неправильно. – Барышень с цветами! – Опять неверно.

А первым, кого мы увидели, был жандарм. Дальше стояли еще официальные лица в форме таможенного ведомства, пограничной стражи и еще кто-то. А уж дальше, метрах в пятидесяти, за заборчиком, были шляпки дам и барышень, извозчики и прочая гражданская жизнь.

Я ожидал такого исхода событий, поэтому провел подготовительные беседы с личным составом, как себя вести и что говорить. Ведь, как только мы покинули Стокгольм, казаки, артиллеристы и добровольцы стали выходить на палубу, вглядываясь, не покажется ли там «Расея». С Нечипоренко было проще всего – я ему объяснил, что золото – это плата им от негуса за службу, пошлину, конечно, возьмут, но лучше иметь каждому при себе свое, а то большое количество вызовет ненужные вопросы, почему так много и кому все принадлежит. За погибших деньги держать отдельно и объяснить, что это деньги семьям тех, кто голову сложил на чужбине. Служить негусу было официальное разрешение. Показал ему расшифрованную телеграмму и дал переписать номер и дату, там же было о выплате компенсации за лошадей и оружие. Вот оружие, кроме личного, придется сдать, хотя надо попробовать оставить винтовки – ехали же с ними до Одессы, может, и здесь пройдет. С артиллеристами тоже все гладко прошло. А вот что касается старателей, то им придется проехать на Монетный двор в Петропавловку, там пробирный мастер определит пробу золота, все взвесят, и когда привезенное золото пройдет аффинаж, его можно получить в слитках или монетами. Сказал, чтобы везде требовали бумагу с подписями и датой. Обойдется все где-то в пять процентов от стоимости аффинажного золота. Толстопятов был этому не очень рад, но делать нечего, я его еще в Афинах предупреждал. Сказал ему, чтобы в любом случае потом меня в «Англетере» нашел.

Я сказал всем, что остановлюсь в «Англетере» на два-три дня и, что если будут какие проблемы, обращаться ко мне в гостиницу. У меня оставалась валюта в ассигнациях – более ста тысяч фунтов (снятые в лондонском банке после обмена в Александрии полутора миллионов лир плюс то, что было у губернатора), около 10 тысяч франков и столько же в германских марках (привет от беглого асмэрского кассира). 300 лобанчиков и чуть более 800 золотых по 20 лир – это остаток казенных денег, за которые надо отчитаться. Оставалось немного подарочного холодного оружия, которое тоже надо было сдать – абиссинцы, как правило, предпочитали новые златоустовские шашки, хотя выданное для подарков старинное оружие мусульманской работы с изречениями из Корана и золотой насечкой очень здорово пошло в качестве дипломатических подарков европейским государям – греческому и датскому королю, да и Сандро от меня получил, отправляясь к шведскому королю, шашку и кинжал старой работы. Их супругам преподносились оставшиеся подарочные серебряные зверьки Фаберже, а также кубки русского черненого серебра. Отдельно я сложил свои вещи – кинжал с рубином, купленный бароном в Константинополе и подаренный мне офицерами, щит и шлем Салеха, свой абиссинский щит и саблю кеньязмача. Соответственно, мои ордена и драгоценности Маши в шкатулке. Так что все было готово к таможенному досмотру.

Перед Кронштадтом нас встретил катер с лоцманом, который провел «Чесму» обозначенным фарватером мимо фортов. С катером был послан офицер, который передал командиру броненосца запечатанный пакет. Сломав сургучную печать, командир прочитал короткое послание и сказал, чтобы Сандро собирался, его ждет в Зимнем император, и катер отвезет его прямо на дворцовую пристань, как только прибудем в Кронштадт. Мне было предписано грузиться на этот же катер и прибыть в Главный Штаб через три часа к генералу Обручеву. Со мной дозволялось ехать Маше и денщику, разместиться в гостинице и сразу же направиться в Главный Штаб. Я простился со всеми и еще раз напомнил, где я остановлюсь, а в Москве у меня дом на Рогожской заставе, так что всегда буду рад видеть там своих товарищей по походу. Казаки крикнули «Ура атаману!» и другие тоже их поддержали. Так и отвалили от броненосца, Маша тоже махала рукой и ей махали в ответ.

Поскольку было холодно, пришлось накинуть летнее пальто дипломатического ведомства на вицмундир, хотя и с петлицами действительного статского, но видно, что самодельными. Когда грузились на катер, больше всего места заняли Машины картонки со шляпками и прочей галантереей. Маша была одета тепло, хотя все равно мерзла на ветру, но с интересом наблюдала возникающий впереди город. Вот уже пошли мимо борта гранитные набережные и чугунные арки мостов, здание Кунсткамеры на одном берегу и огромный Исаакий на другом, который Маша приняла за царский дворец. Я сказал, что это храм и жить мы будем рядом с ним, в хорошем отеле. Пройдя под Дворцовым мостом, катер развернулся и ловко причалил к дворцовой пристани (это там, где теперь стоят туристические катера, отправляющиеся в Петергоф). Сандро соскочил на пристань, с ним был вестовой с его чемоданом. Великий князь сказал, что мы можем запросто заходить к нему, адреса, правда, не оставил. Мы тоже выгрузились и на двух извозчиках поехали в «Англетер». Спросил большой номер с комнатой для прислуги. Сказали, что такое возможно только в люксе и предложили два на выбор. Остановились в том, что был ближе к памятнику Николаю I. Потом я оставил Машу с денщиком разбирать вещи и поехал в Главный Штаб. Доложился дежурному офицеру, и меня тут же проводили к Обручеву. Генерал радушно меня принял и стал расспрашивать о путешествии. Не успел я толком начать повествование, как зазвонил телефон, Обручев сказал, что император требует меня немедленно в Зимний. Я сказал генералу, что не в парадной форме и услышал из трубки, поскольку стоял рядом: «Как не одет, не голый же он, пусть в том мундире как есть и идет – тут всего-то площадь перейти».

– Ну вот, – развел руками Николай Николаевич, – немедленно требует, как есть. Да ты вроде молодцом, вон и орден на шее и шея чистая.

Понял, что генерал хочет меня подбодрить и ответил в том же тоне:

– Ага, чтоб еще раз не намылили.

– Ну, давай, с Богом, – напутствовал меня генерал, и я пошел в Зимний.

Меня встретил дежурный флигель-адъютант и проводил через анфиладу залов к дверям кабинета государя, потом, постучав, доложил и кивнул мне, раскрывая передо мной створку двери: «Прошу, ваше превосходительство». Вошел, доложился, встав по стойке смирно, увидел, что в кабинете двое: государь и генерал Черевин, оба, похоже, навеселе и в благодушном настроении. Ну, значит, сразу в Петропавловку не отправят…

Александр Александрович встал из-за стола, подошел ко мне и протянул руку для рукопожатия. Государь был без перчаток, я же в белых шелковых, которые полагались к дипломатическому мундиру. Я не был готов к такому развитию событий и несколько замешкался. Царь понял это и сказал:

– Знаю, что руки у тебя обожжены были сильно, поэтому всегда в перчатках, но я на турецкой войне видел людей после того, как башибузуки кожу с них снимали, и у меня в Рущукском отряде казак был, у которого кожу с рук как перчатки сняли, живой остался, отбили его у турок, но руки, конечно, изуродованные у него остались. Так что я всякое видел, можешь и без перчаток, а вообще, как тебе удобно будет.

Потом царь объяснил срочность вызова меня и Сандро с «Чесмы». Оказывается, несколько газет опубликовали снимки из шведской оперы, где были сфотографированы сидящие в первом ряду ложи Маша и Сандро и была подпись: «Великий князь Александр Михайлович с супругой великой княжной Марией Стефани-Абиссинской». Ну, газетчиков можно понять: если есть великий князь и великая княжна, значит, они, стало быть, супруги. Вот государь император и озаботился таким афронтом, что если Сандро женился без разрешения, он ведь авантюрист по характеру и вполне может выкинуть такое. Тем более, среди великих князей уже вошли в моду морганатические браки без разрешения императора, знал бы царственный папаша, что его младшенький сынок Мишкин[46] как раз такое и учудит, да еще и с женой сослуживца.

– Слава богу, все разрешилось, это газетчики напутали, а я не пойми что подумал, – сказал царь, – тем более, жена у тебя прехорошенькая! Мне Ольга, королева эллинов, писала, что Мария ей очень понравилась и она ей фрейлинский шифр прикрепила. А Сандро тебя очень хвалил, вы, оказывается, приятельствовали в походе.

Тут царь поведал, что Сандро рассказал ему о наших беседах и о том, как я понял то, что усиленный носовой залп «Чесмы» приведет к просадке бимсов палубы и весь набор корпуса в передней части броненосца придется усиливать. Что я рассказывал о развитии флота и летательных аппаратах и вообще много всякого интересного.

– Да что Сандро, он человек молодой и увлекающийся, – продолжал император, – а тут к нам после твоей кампании в Эфиопии целый поток заказов на ручные бомбы твоей конструкции пошел: англичане, немцы, французы и швейцарцы вот заказ прислали. И всем надо срочно и сейчас, как будто воевать собрались друг с дружкой. А ведь тупые генералы твой патент похерили[47] и пришлось заново срочно комиссию Артиллерийского управления создавать и испытания проводить, которые показали отличные результаты. Так что поздравляю еще с одним изобретением, но, поскольку ты его сделал на государственной службе, и оно имеет военное применение, значит, получишь достойную награду. Бомбы твои уже произвели и отправили, осталось только швейцарцам сделать, ну да это недели две, не больше.

Вот тебе и раз, а я собрался бомбы в Швейцарии или в Швеции выпускать, впрочем, чугунный корпус может быть любым, запал другой и все, главное – взрывчатка, а на нее у меня действующий патент, независимо от военных.

– Петя, ты где там, заснул, что ли? Давай, подтягивайся к нам с фляжечкой и третью рюмку возьми, выпьем за изобретателя и князя Абиссинского – подтверждаю тебе и твоей жене титулы, будете российскими титулованными дворянами. Грамота от негуса на титул, надеюсь, есть – передашь дежурному генералу. Я предупрежу, чтобы ее показали графу Воронцовц-Дашкову[48] и Ренненкампфу Константину Карловичу, управляющему Собственной ЕИВ канцелярией, прежде чем русскую княжескую грамоту получить, потом назад получишь вместе с русскими документами. И вообще, у нас тут все просто, могу Сашей тебя звать – так я и сам Саша. Поэтому будем на «ты», а вот звать тебя я буду «купец», не обидно? Ну не «эфиоп» же… Просто у меня в ближнем круге князей и генералов много, а купцов нет, вот и не спутаю ни с кем.

Ну что я, с царем спорить буду? Называй хоть горшком, да только в печь не сажай.

– Ну, давай, за тебя, купец, будь счастлив, князь Абиссинский!

Выпили, посидели немного, потом Петя опять набулькал, видимо, Мария Федоровна осталась в Гатчине. Расспросили меня об Эфиопской кампании, чего в официальном отчете нет и что их интересовало. Я как мог, вкратце рассказал. Заинтересовали пулеметы, тут я возьми и расскажи о том, что хотел лицензию на «Максим» для России через акции получить, а Базиль Захариос меня обманул и подсунул недействительные бумаги, да еще и подпись Норденфельта подделал.

– Опять этот шельма Базиль, говорили мне, что он греческий еврей из Одессы и кого хочешь обманет. Ну он еще не знает, кого обманул, сейчас же королеве Виктории отпишу, пусть его на суд выдает, а мы уж его повесим, не волнуйся.

– Ваше величество…

– Какое величество, договорились же на ты, можешь просто говорить «государь»[49].

– Хорошо, государь. Нанятый мной специалист по международным делам уже занимается этим делом и говорит, что иск можно выиграть – налицо признаки мошенничества. Думаю, что до конца месяца все бумаги будут собраны и мы подадим иск в Греции – по месту совершения преступления. Я ведь там переплавил эфиопское золото в стандартные слитки афинского банка, они номерные и номера указаны в переводе денег, а сообщник Захариоса в Швеции по этому переводу вместо Норденфельта получил шведские слитки, тоже пронумерованные, и с этими слитками уже задержан в Германии, правда, монеты частично истратил или попрятал. Так что шанс вернуть деньги есть.

– Я слышал, что ты сильно потратился на миссию, она ведь планировалась туда и обратно, а ты еще воевал почти полгода и людей кормил-поил за свой счет, даже пленных, вон и в газете «Неделя» корреспондент Павлов про это писал.

– Я старался казенные деньги особенно не тратить, и у меня осталось еще тысяча золотых, надо бы сдать, там и сабли старые остались не раздаренные, эфиопы больше новенькие златоустовские предпочитали. Правда, старое оружие пошло на подарки королям – греческом, датскому и шведскому, вроде все довольны – это же коллекционное оружие, а эфиопы подумали, что старье.

– Саша, да это мелочь такая, не ломай себе голову. Ты и так сделал больше, чем мог, оставь себе и монеты, и шашки или казакам раздари, а Обручеву я сам скажу, что все под расчет – он тебе еще жалованье и премиальные должен. Лучше ты озаботься картами Эфиопии – пусть в ученом отделе Штаба изучат и что-то нарисуют, а то ведь нет ничего, а сейчас туда новая миссия поедет, карт нет, языка толком не знают, перса какого-то нашли, вроде он по-эфиопски может говорить.

– Государь, моя жена составила французско-русско-эфиопский словарь-разговорник, его бы издать небольшим тиражом надо, да и миссии отдать. А что касается карт, то я прислал те, что у меня были – трофейные итальянские, а путевые, в том числе и пленного немецкого полковника, я отдал штабс-капитану Букину, который теперь граф у негуса и начальник его штаба, он же из Главного Штаба, так что специалист в топографии, должен был какие-то кроки начертить. К сожалению, мне не дали встретиться с Букиным и все наброски остались у него, но, думаю, новый посол найдет способ забрать их. Большую карту, что висела у меня в кабинете от прошлого итальянского губернатора провинции, забрал военный агент из Египта, полковник Симонов, так как я не был уверен, смогу ли ее вывезти – когда покидали страну, эфиопы устроили досмотр, забрали две трети золота, и мало ли им еще что могло в голову прийти.

– Вот как, выходит, то, что вам заплатили, оставили только треть? Ай да эфиопы, а мы с них ни за что денег не взяли, с … африканских, – тут царь выругался и сказал, что больше ничего им даром не даст, только за золото. – Значит, Букин остался, да еще видел в твоем рапорте, что все твои охотники остались и деревню русскую поставили. А что так?

– Государь, буду с тобой откровенным: они почти все старообрядцы и мечтали жить по-своему, вообразили, что Абиссиния это и есть баснословное «Беловодье», страна первосвященника Иоанна. Вот и захотели поставить церковь свою и молиться по-своему, раз им в России это делать не дают. Мне купцы-старообрядцы точно будут вопросы про Беловодье задавать, нашел ли я его?

– Ну, а ты что им скажешь, купец?

– Скажу, что не та эта страна, не Беловодье. Хоть три урожая в год снимают местные крестьяне, а все у них отбирают, и живут они хуже наших. Боюсь, что пока на моих землях их никто не трогал, а сейчас придет новый князь и тоже их непосильным оброком обложит. Но ведь, государь, это факт – стараются уехать из России старообрядцы, а они ведь русские люди, и так иноверцев полно в империи, нельзя так просто русскими людьми разбрасываться.

Смотрю, царь насупился, недаром в детстве у него прозвище «Бульдожка» было, недоволен правдой-маткой. А ну сейчас взашей гнать прикажет – вон, пауза какая повисла.

– Знаю это, купец, и за то, что не побоялся правду сказать – спасибо. Не многие мне правду говорят, стесняются, наверно, – с иронией сказал царь. – Согласен, что русских беречь надо, по мне так все равно, кто сколькими перстами крестится и сколько раз «аллилуйю» возглашает. Но вот не дам русских увозить из России, иначе на восточных окраинах одни инородцы будут, и казаки не справятся, мало их. Вот хочу пока по Амуру и в Забайкалье разрешить селиться староверам своими деревнями, свой обряд проводить и церкви свои ставить. Вот там и есть наше Беловодье и нечего другого выдумывать, так можешь своим купцам и передать, а указ подпишу через месяц, еще Победоносцева уламывать придется, пока против он. Ну, сегодня против, а завтра пригрожу ему отставкой с поста обер-прокурора Синода – поставит свою подпись. Государственное ведь это дело – переселенцы, и земли пустой у нас полно, защищать ее надо, а то китайцы отберут. Так что никакой Эфиопии или еще чего другого – в России родились, в России пригодятся и умрут здесь же. Да, тебе как князю надо земли дать, только в центре России не могу – все занято. Подумай, где хотел бы иметь свой надел за Уралом или по Амуру?

Тут я услышал похрапывание и увидел, что Черевин спит, сидя на стуле. Мы с царем перенесли его на кушетку. Я снял с Черевина сапоги – генерал был в трогательных полосатых носочках, царь укрыл его своей старой шинелью, Петя совсем по-детски свернулся калачиком и засопел.

– Скажи-ка, Саша, а что ты мне там понаписал по поводу моего здоровья, чтобы берегся, да и про Аликс чего-то непонятное. Я-то, как видишь, здоров, а Аликс жужжит вокруг Ники (ее тут Гессенской мухой прозвали за назойливость), и он от нее без ума, и слушать ничего не будет, сбежит еще с ней.

– Государь, дело в том, что у меня иногда бывают сны, цветные и подробные из тех, видимо, что зовут вещими. Я в них свои изобретения вижу, но бывает, вижу и людей. Вот накануне того, как ты меня в Абиссинию послал, видел я пустыню, всадников на верблюдах, казаков с пулеметами и гранатами, которые уничтожают этих всадников. Думал, что это Средняя Азия, а потом еще сон был с негусом эфиопским, тут я и понял, что война в Эфиопии будет, и тогда сказал Обручеву, и так и случилось, когда мой отряд прибыл в Эфиопию, война и началась. А по поводу тебя видел, что Мария Федоровна, великий князь Владимир Александрович стоят при твоей кровати и, обращаясь к доктору, а зовут его профессор Захарьин. Владимир Александрович спрашивает: «Император безнадежен?» И тот говорит, что «Да, проживет несколько месяцев». Дело происходит в Крыму, а из разговора следует, что болезнь была после простуды на охоте в Спала. Ольга и Ксения плакали, Ники держался, а у Михаила тоже губы дрожали. Какой год, неясно, календаря на стене нет, но по возрасту детей можно догадаться, что где-то от 1893 до 1895-го. Кстати, Георгия среди них не было, но я знаю, что он уже в Аббас-Тумане, лечится от туберкулеза, и я собираюсь в ближайшее время закончить испытания эффективного препарата против этой болезни, надеюсь, что смогу помочь.

– Так ты и про Георгия знаешь, откуда, это же тайна! Иначе ему будет трудно жену себе найти. Все будут говорить, что русский принц немощен… Давай, заканчивай скорее свои лекарства испытывать. А может, врачи мои и так справятся?

– Нет, государь, если Георгия не лечить правильно, он умрет и довольно быстро, лет через восемь. Для начала его нужно перевезти из сырого Аббас-Тумана в теплый и сухой климат, лучше в Ялту. И показать его специалистам из Военно-медицинской академии, у них сейчас самый большой опыт излечения туберкулеза, думаю, что не только в России, но и в мире.

– А с Аликс что, врачи осматривали ее и никаких болезней не нашли!

– Государь, эта болезнь медицине пока не известна, проявляется она несвертываемостью крови, то есть после пореза или ушиба будет очень длительное наружное или, что опаснее, внутреннее кровотечение. Переносят ее матери, а болеют только мальчики, их сыновья, но дочери тоже могут переносить эту болезнь, не болея сами. Поэтому Аликс внешне здорова, а сын ее будет болен.

– Хорошо, я дам поручение нашим дипломатам тайно изучить родословную Гессенского дома, были ли такие случаи. А долго ли живут дети с такой болезнью, мальчики то есть, хотя, если болезнь поселится в роду Романовых, род обречен.

– Долго не живут, но можно продлить жизнь переливаниями крови, поэтому, если Николая не удастся отговорить от женитьбы на Аликс, надо развивать науку о переливании крови.

– А что еще произойдет в ближайшие годы, что ты еще видел?

– Государь, то, что я видел, не значит на сто процентов, что это произойдет, хотя в случае Аликс я уверен абсолютно, и если родится здоровый мальчик и у него в течение года-двух не будет таких кровотечений, согласен положить свою голову на плаху. А то, что с историческими событиями есть доля вероятности, так было два видения, в одном мы победили итальянцев и выбросили их за старую границу, а в другом, более свежем, полностью освободили от них Эфиопию, что и произошло. Теперь в Африке начнется свара между Германией и Британией за колонии, да и Франция, скорее всего, будет на стороне Британии (не с бошами же ей в союзе быть). Австрия и Италия выступят на стороне Германии, да еще и племена, того же Менелика вовсе нельзя со счетов сбрасывать, то-то его немцы сейчас обхаживают. Нам африканская свара на руку – пусть мутузят друг друга, а мы, когда драчунов разнимать придем, тоже свой кусок пирога потребуем. В ближайшее время в английских колониях станет неспокойно – англичане начнут наступление в Судане, и у этого наступления очень большие шансы провалиться. Если это случится, буры попробуют выбросить англичан с юга Африки, а Индия потребует какой-то независимости.

– Скажи, купец, а что с тобой произойдет? (Вот, подумал я, и дошли до обычного вопроса для всяких колдунов – а когда ты умрешь? – схватить и отрубить ему голову. А правильный ответ: на следующий день после тебя, государь.)

– А этого, государь, я не знаю, так как никогда сам себя в снах не вижу, вижу только картины будущей жизни, часто очень короткие, но они дают мне возможность увидеть мир таким, каким он будет, увидеть летательные аппараты, новые, непохожие на нынешние корабли, боевые машины, увидеть даже, как Россия первая запустит человека в космос, то есть межпланетное пространство, и звать космонавта будут Юрий Гагарин.

– Что же князья Гагарины – Рюриковичи, древний род и храбрецы там есть. Вот только Юриев не помню.

– Так это еще лет через восемьдесят будет, еще успеет родиться мальчик Юра[50].

Потом Александр Александрович еще выпил со мной по рюмочке за величие России, расспросил о немцах в Эфиопии и сказал, чтобы я с Машей был на официальном приеме в Зимнем в четверг, в час пополудни. Сказал, что мундир остается дипломатическим, но мне пошьют новый, так как там у действительного статского советника другое золотое шитье. Полный комплект нового обмундирования мне доставят в «Англетер», а старое заберут.

Царь убрал фляжечку и рюмки, вызвал дежурного генерала свиты и продиктовал, что нужно сделать. На этом аудиенция закончилась.

Я ушел, думая, что хорошо получилось так объяснить послезнание, мол, сны это и всё, хочешь – верь, хочешь – нет, да и государь уже изрядно набрался, а спьяну в любые сказки поверишь, а то и вовсе забудет наутро, о чем говорили.

Вернулся к Обручеву, уточнил про судьбу моих людей: кому дать пенсион по случаю выхода в отставку или вспомоществование семье при потере кормильца (помню, что было такое в телеграммах, когда на службу негусу поступали), чтобы не забыли казакам компенсацию за оставленных лошадей и оружие. Сказал, что отчитался лично государю за полученные суммы и подарки. Сообщил генералу, что моя жена подготовила словарь-разговорник для следующей миссии в Эфиопию.

– Вот это очень хорошо, – обрадовался Обручев, – а то местного языка у нас никто не знает, даже в Академии наук, даром что предок Пушкина из Эфиопии родом. Издадим за счет Главного Штаба, принеси рукопись, а то миссия уже скоро собираться будет.

– Кто же послом поедет и начальником конвоя?

– Послом планируется полковник Артамонов Леонид Константинович, дельный и храбрый офицер[51], а вот начальником конвоя хотел бы видеть кого-то из твоих казачьих офицеров: Нечипоренко или Стрельцова[52].

– Подъесаул Стрельцов собирается поступать в Николаевскую Академию и стать офицером Главного Штаба. Я бы его очень рекомендовал, если поможет моя рекомендация, я ее напишу. А с Нечипоренко поговорите, он храбр и решителен, местную обстановку знает, да и войсковым старшиной[53] явно хочет стать, а там и полковником, только вот он хотел родных повидать… Сотника Бякова не рекомендую – молод и горяч, людей не жалеет – «дров наломает».

Спросил генерала, кто мне может подсказать, где снять квартиру в центре с прислугой недели на две-три. Обручев обещал помочь и спросил, чем я собираюсь заняться. Ответил, что дела на моих заводах совсем заброшены, надо самому за всем смотреть. А в Петербурге, кроме приема у государя в четверг, у меня дела в Академии.

– Павел Александрович, а вы знаете, что ваши ручные бомбы прошли повторные испытания и блестяще себя показали, я направил представление на награду и премию, говорят, что и Михайловская Артиллерийская академия вам большую золотую медаль хочет присудить. Они провели дополнительные испытания с Морским министерством и их Военно-технической лабораторией по снаряжению крупнокалиберных снарядов вашим ТНТ и получили превосходные результаты.

Потом вернулся в гостиницу, спросил у портье почту, меня ждали два конверта – от доктора Гельмута Шмидта и от управляющего моими заводами.

Юрист сообщал, что все документы готовы, и лишь интересовался в силе ли наши договоренности подать иск в Афинах, какая сумма иска и его гонорар.

Написал, что царь лично собирался написать королеве Ольге в Афины, иск к Захарову на 40 % акций новой компании «Виккерс – Максим» и 50 тысяч фунтов неустойки за потерю выгоды и веры в человечество. Если Захаров не явится, то подаем иск к Виккерсу – пусть потом взыщут с месье Базиля. Альберт Виккерс ведь написал, что Захаров его прямой подчиненный, вот пусть за него и отдувается. Если у Захарова нет денег, чтобы удовлетворить полностью сумму иска, то пусть Виккерсы доплачивают до полной суммы претензий. При полном удовлетворении суммы претензий гонорар Шмидта составит 10 тысяч фунтов, при проигрыше дела – тысяча плюс возмещение расходов на ведение дела.

Управляющий информировал, что все хорошо, Военное и Морское министерства заказали большое количество ТНТ, на лекарственные препараты приходят иностранные заявки, но пока удается с небольшой задержкой, но удовлетворять спрос. Новые цеха заложили и строят ускоренными темпами, чтобы перекрыть крышей до зимы. От Черновых стали приходить хорошие роялти за нержавеющую сталь, только за последний квартал – более ста тысяч рублей.

Глава 7. На гусеничном тракторе за золотом Клондайка и синтетическими рубинами

Тот же длинный день, 6 часов пополудни, Петербург, гостиница «Англетер»

Пока меня ждали, Маша успела проголодаться, да и Артамонов был не прочь «червячка заморить». Поэтому денщик, помня мои указания, заказал в номер щи с телятиной, блины с черной икрой, расстегаи с севрюгой и самовар с чаем и малиновое варенье. Маша съела ложку щей, русская инджира (так она назвала блины) ей понравилась, а вот черные ягоды, которые пахнут рыбой, – нет, пирожки с севрюгой также восторга не вызвали. Маша хоть и воспитывалась в Европе, но вкус формируется еще в детстве, поэтому рыбу она не любила, мало ее едят абиссинцы. Так что она поела блинов, попила чаю, варенье ей тоже не понравилось – косточек в нем много и легла отдохнуть.

Так что, денщик устроил себе праздник желудка, истосковавшись по русской еде. Я тоже съел щей, которые подавались в бульотке со спиртовкой, так что всегда можно было подогреть, потом выловил приличный кусок вареной телятины и с удовольствием съел его. А пока щи разогревались, мы с Ефремычем выпили водки за возвращение на Родину, закусив блинами, обильно набив их икрой.

Тут в дверь постучали, я думал, это из ресторана за посудой, и хотел было попросить раскочегарить самовар, что пытался сделать сапогом Ефремыч, да угли уже прогорели и усилия тратились попусту. Но, оказывается, это я зря надеялся – на пороге стоял пожилой портной МИДа, что шил мне мундир статского год назад, а за ним гостиничный мальчик нес кучу свертков и коробок. Сунул руку в карман, а там только две золотые монеты – последние пятерка и десятка из тех, что я брал с собой для показа в Абиссинии. Был еще рубль, так я его на двоих двум извозчикам отдал, что нас в «Англетер» привезли. Сказал мальчику, что спущусь к портье и разменяю золото и с ним расплачусь, он вроде не поверил, так часто богатые поступают, то говорят, что у них кроме «катенек», других денег нет, а тут золотые, и в результате – без чаевых. Еще раз уверил его, что я маленьких не обижаю, и как разменяю – прямо у стойки с ним и расплачусь.

Портной узнал меня и поздравил со следующим чином и возвращением на Родину. Потом началась примерка, поскольку портному было известно, что заказ срочный и клиент будет представляться государю императору, то главное и первоочередное внимание было уделено парадному мундиру. Прав был император – по сравнению со статским советником при переходе в генеральский чин шитья значительно добавилось, и оно стало более затейливым. Мундир был распорот и, скрепив его на мне булавками, портной принялся отмечать мелком, что где убавить. Попросил принести шпагу и когда я ее надел, примерил к вырезу на мундире, чтобы он не сборил под весом шпаги. В общем, отнесся к заданию профессионально. Летнее пальто он привез такого же размера, как и было, но на этот раз с генеральской подкладкой и алыми отворотами. Сказал, что на всех клиентов у них положено карточку заводить и он только рад, что я сохранил такую же атлетическую фигуру, что и ранее. Ага, подумал я, побегаешь по пустыне, да на лошади полдня потрясёшься – семь потов с тебя сойдет, никакого спортзала не надо, да и поешь нормально раз в неделю. Это не в Европах с лорнетом на приемах стоять и беседы беседовать, а потом трескать от пуза семь перемен блюд – то-то он говорил, что второй раз в жизни шьёт на нормальную фигуру. Остальное: фрак-вицмундир, повседневный сюртук, пальто-шинель, он пошьет позже, но в 3–4 дня уложится. Я сообщил портному, что выхожу в отставку, поэтому петлицы должны быть с узким басоном снизу.

– Что же так, ваше превосходительство, такая карьера, а вы в отставку?

– Приходится, любезный мой мастер кройки и шитья, на все времени не хватает.

Видя, что портной закончил со мной, предложил и ему рюмочку с икрой, да расстегайчиков с рыбой. Тут и Артамонов подсуетился с самоваром. Вот и заслуженный воин вам компанию составит и потом мундирчик донести поможет – показал на Ефремыча. Распорядился старый мундир с вицмундиром запаковать – я понял, что золотая канитель пойдет на аффинаж и переплавку, поэтому и просят сдать старое. Пошел к портье деньги разменять, а то серебра совсем нет, мальчишке надо же дать на чай и письма отправить.

У портье попросил отправить письма в Женеву для Шмидта и написал на листочке туда же телеграмму с текстом для поверенного: «предлагаю сто тысяч франков зпт иск на сорок процентов акций и полмиллиона фунтов тчк что со вторым иском в германии», естественно, на немецком. Портье прикинул и сказал, что все будет стоит три рубля. Дал золотую пятерку и попросил разменять. Портье посчитал и сказал, что на пять рублей золотом приходятся семь девяносто три ассигнациями или мелким серебром, то есть сдача составила четыре рубля девяносто копеек, дал мне на сдачу бумажный трояк и кучу мелочи – как раз на извозчиков и чаевые. Расплатился с мальчишкой, дав ему полтинник – авансом за то, что он еще побежит на телеграф. Тут на лифте спустились портной с новым мундиром и сопровождающий его Артамонов со свертком, где был старый дипломатический «прикид». Дал денщику трояк и попросил вызвать извозчика – погрузить портного (похоже, водочку они все же допили…).

Когда вернулся в номер, выяснил, что Маша уже проснулась, попросил коридорного все убрать, дал ему полтинник и велел принести меню из ресторана на французском. Потом Маша заказала, что ей по вкусу и что она знает и еще большую вазу фруктов. Когда вернулся Артамонов, сказал ему, что Машу надо кормить тем, что она знает, а для этого просить в ресторане меню на французском. Впрочем, завтра с утра я собираюсь в Купеческий банк и взять достаточное количество русских денег в ассигнациях, заодно узнать, что там у меня на счете осталось.

Поужинали, Маша взялась приводить в порядок разговорник, периодически проверяя произношение русских слов (транскрипцию на русском и амхарском она везде записывала латиницей). Я еще раньше велел ей добавить ходовые фразы – «сколько стоит…», перевод был в русские деньги и франки золотом. А также фразы: «сколько в отряде воинов, всадников, верблюдов, пушек, пулеметов?»; «где ваш лагерь?»; «кто командир и где он находится?»; «если ты скажешь правду, то останешься жить, а если соврешь – тебя убьют» и тому подобные перлы армейской мудрости. Тут позвонил портье и сказал, что меня дожидается казачий есаул.

Я был рад увидеть Нечипоренко и спросил, как дела у казаков. Он ответил, что сегодня поздно вечером грузятся на поезд, золото поменяли на российское, оружие им оставили, а за лошадей и амуницию выплатили хорошую компенсацию, так что на месте купят новых лошадок.

Спросил, что собираются делать казаки. Нечипоренко ответил, что те, кто выслужил в строю 15 лет, переходят в запасные, и таких довольно много. Хотят на своей земле остаться и хлебопашествовать, благо пахотной плодородной земли в войске много, нанимай сезонных рабочих и продавай зерно в Россию – миллионщиком можно стать. Стрельцова и есаула сегодня вызывал генерал Обручев, предлагал вновь в Эфиопию отправляться сразу с производством в следующий чин, начальником конвоя. Оба отказались, Стрельцов сказал, что будет в Николаевскую Академию поступать, а для этого ему нужно еще промежуточный экзамен при войсковом наказном атамане сдать, чтобы получить направление в столицу, так что он возвращается вместе с казаками. Нечипоренко было ответил, что тоже поедет в станицу, но тут Обручев предложил ему вакансию войскового старшины при Терском казачьем войске, и он согласился, только попросил месяц отпуска, соберется, а потом поедет во Владикавказ вместе с семьей. Вакансия при штабе наказного атамана генерала Каханова с возможным продвижением до полковничьего чина, заниматься надо боевой подготовкой казаков с применением новых приемов войны в горах, а кому как не георгиевскому кавалеру и знатоку нового оружия в виде бомб и пулеметов этим заниматься? Каханов как узнал про эфиопские подвиги Нечипоренко, так сказал, что лучшего кандидата ему не найти. Я пожелал успехов будущему войсковому старшине, и мы пошли в буфет выпить по этому поводу по рюмочке. Тут есаул достал фирменную коробку магазина поставщиков двора ЕИВ братьев Овчинниковых и, открыв ее, продемонстрировал большую серебряную братину в древнерусском стиле в виде ладьи (я бы сказал, что это норманнский драккар, только слегка пузатый, борта повыше и голова лошади, а не дракона). По краю «драккара» шла гравированная надпись: «Его превосходительству Александру Павловичу Степанову, почетному атаману станиц Больше-Алмаатинской, Голубевской и Каскеленской на память о походе в Эфиопию в 1892 г.»

– Так что, Александр Палыч, вы у нас теперь почетный атаман аж трех станиц, откуда наши казаки призваны, так что, если будете в тех местах, приезжайте, встретят как родного.

Поблагодарил казаков, хотел было отдариться оружием, но есаул замахал руками, мол, трофеев знатных казаки и так еще с победы над верблюжьей конницей взяли вдоволь, а у кого дедовы шашки, то тем не к лицу басурманское оружие носить: тут казак показал на свой клинок с потемневшей от времени рукоятью, похваставшись, что это – прадедов булат, он дамасскую сталь берет, а она его – нет. Я сказал, что если казаки будут в Москве, могут всегда меня найти на Рогожской заставе, даже если меня нет, передать дворецкому, что служили в Эфиопии, и он разместит и накормит (я, как приеду, ему сразу такой наказ дам).

13 сентября 1892 г., Петербург

С утра поехал в Купеческий банк и узнал, что на счету у меня без малого четыре с половиной миллиона рублей ассигнациями! Это надо же, за год я почти учетверил счет, понятно, что это первоначальный ажиотажный спрос на СЦ, ТНТ и противотуберкулезные препараты, но ведь еще было и строительство нового завода и сейчас строятся новые цеха ударными темпами! Взял сто тысяч рублей ассигнациями, неизвестно, сколько времени я еще проведу в Питере. Спросил в банке, есть ли у них представительства в Европе, оказывается, своих нет, но есть партнеры, названия банков мне ровным счетом ничего не говорили. Записал названия банков и отошел от окошка.

Хорошо одетый господин, лет сорока, с торчащими в стороны а-ля Вильгельм усами, представившийся главой русского представительства фирмы «Сименс Гальске» Осипом Генриховичем Герцем, инженером-электриком, вручил мне свою визитку и сказал, что для переводов за рубеж и обмена русских активов на иностранные сейчас лучше всего походит «Русский для внешней торговли банк», что на Большой Морской, 32. По его словам, этот банк имеет связи с наиболее крупными банками Европы и САСШ и там наименьшие среди русских банков комиссионные для переводов русских рублей на конвертацию в европейские валюты, на золото внутри Европы у них практически нет комиссионных, но, к сожалению в России запрещен перевод золота за рубеж. (подумал, что года через три-четыре, как только введут золотой стандарт рубля, разрешат). У банка собственные отделения в Лондоне, Париже и Генуе, чего нет ни у одного российского коммерческого банка, то есть переводы в эти отделения практически бесплатные и осуществляются мгновенно по телеграфному коду, как это делается заграничными банками. «Сименс-Гальске» традиционно ведет свои дела с Международным коммерческим банком[54], здесь же проводятся операции с его акциями, но как частное лицо господин Герц предпочитает иметь дело с банком на Большой Морской.

– Там как во Франции, ваше превосходительство, – положил деньги здесь, в Петербурге, столько же получил в Париже, очень удобно, никаких потерь, и в Берлине тоже можно снять, да практически в любой европейской столице, есть только зависящая от страны комиссия, а так – никаких проблем.

Поблагодарив, оставил господину Герцу свою визитку и сказал, что меня очень интересует продукция завода «Сименс» в России и, если он не против, навещу его, предварительно протелефонировав.

Взяв извозчика, вернулся в гостиницу, портье передал, что меня дожидается некий господин, и передал письмо от Обручева. Генерал написал мне три адреса для съема квартиры и просил сегодня передать словарь-разговорник для набора в печать.

Ожидавшим господином оказался артельщик старателей Толстопятов, который сказал, что сегодня старатели получат на Монетном дворе 12 697 монет по пять рублей и десять тысяч из них хотели бы обменять на ассигнации, чтобы легче было везти. Трое старателей хотят пай в разные общества внести, один с братом купцом, другой – в завод, третий еще куда-то, но куда – не говорит, сглазить боится, а ассигнации носить удобнее, чем ворочать пудовые слитки или монеты. Сказал, что сейчас курс 63,3 копейки золотом за рубль ассигнациями, если перевести 58,1 кг аффинажного золота, доведенного до российского стандарта, то стоимость отчеканенных из этого золота десяти тысяч монет будет 91 785 рублей ассигнациями. Зная, что я предпочитаю хранить сбережения в золоте, за эту сумму они предлагают выкупить часть монет. Я ответил, что согласен, и прошу доставить монеты в «Русский для внешней торговли банк», на Большой Морской, 32.

Толстопятов предложил встретиться там в два пополудни. Спросил, как все прошло, артельщик ответил, что пошлину пришлось уплатить, не без этого, и за очистку золота пришлось заплатить – им только сегодня сообщили сумму в монетах.

– Иван Кузьмич, про своих старателей ты сказал, а сам что собираешься дальше делать, может, в купцы подашься – денег на лавку с товаром хватит и во вторую гильдию сразу попадешь, только полторы тысячи внести нужно будет, а там и в первую…

– Нет, Александр Палыч, скучно мне в лавке сидеть, проторгуюсь. Хочу новую ватагу старателей сколотить и куда-нибудь податься. Может, подскажете, куда, фарт старательский, удача по-вашему, у вас есть.

Я объяснил артельщику, что могу порекомендовать поискать алмазы в реке Вилюй. Сейчас чугунка Транссиба уже до Ново-Николаевска построена, на следующий год мост закончат и дальше дорога пойдет на Красноярск. Река Вилюй – левый приток реки Лена, но добираться туда трудно, зимой морозы жуткие – шестьдесят градусов ниже нуля по Цельсию могут быть (это севернее Якутска, славящегося холодами), лето короткое, мошки много, так что поисковый сезон месяцев пять, а дальше там опять могут быть снег и лед.

Пожалуй, легче всего добывать золото сейчас в Североамериканских Штатах, на Аляске и особенно в Канаде, река Клондайк – там в некоторых местах золото россыпью под ногами лежит – бери не хочу. Правда, тоже холодно, но не так, как в Якутии, есть еще дикари-индейцы, да и местные белые – народ «отвязный» – только силу признают, и нет над ними ни царя, ни короля. Американцы президента своего боятся меньше, чем краснокожего, который с него скальп снять может, а президент в Вашингтоне сидит и о том, что он есть, они знают только по портретам бывших президентов на их деньгах. Канада хоть и британский доминион, но границы между ней и Аляской нет, государственной власти там тоже никакой, всем заправляет Компания Гудзонова залива: у ней форты и фактории (магазины по-нашему) везде понаставлены, на Клондайке они – хозяева и в основном сейчас меха у индейцев скупают, а на побережье. У местных промысловиков – мех каланов (морских бобров), на который высокий спрос есть.

Кузьмич сказал, что это его устраивает больше, так как золотодобычу он хорошо знает, а с алмазами дела не имел и даже не знает, как они выглядят. Дикарей он и в Африке насмотрелся, а для разговора с бандитами – ружье, лучшее подспорье. Я порекомендовал брать ватагу побольше, человек пятнадцать, не меньше, купить оружие на месте, лучше многозарядные винчестеры и револьверы. Патронов возьмите побольше. С собой возьмите один-два охотничьих двуствольных дробовика, порох, дробь, картечь, свинец, – их на пароход, как и револьверы, пропустят, только патроны потребуют сдать, но перед высадкой вернут. Инструменты, палатки с собой лучше взять, там дороже будут. Сеть возьмите и не одну – рыбы там очень много, нужно ее солить и вялить на зиму. Участок по местным правилам можно застолбить только один на одного человека, только первооткрыватель имеет право на два участка. Так что, если объединитесь в артель, и свои участки сложите, можно примитивную машину на водяном колесе соорудить и грохоты для промывки песка поставить. Минимум один человек в ватаге должен по-английски и по-французски толмачить[55], лучше, если таких двое будет. Возьмите подарков индейцам, только огнестрельное оружие не продавайте, ножи – можно, бусы дешевые, зеркальца копеечные – все пойдет. Табак трубочный они любят.

Если с местным индейским вождем будут хорошие отношения – подарите ему берданку, купите пару здесь, для подарков. С индейцами надо бы подружиться, они белых не любят, но если с ними по-хорошему, они первые зла делать не будут, помогут с «плохими парнями» разобраться, место хорошее найти и золото вывезти. Поедете через Одессу – возьмите на местном спиртозаводе жестянки со спиртом, такие как у нас в экспедиции были. Плыть на пароходе Доброфлота надо до китайского Шанхая, а оттуда – до Сан-Франциско (это уже Америка). Оттуда местным корабликом доберетесь до Аляски и границы ее с Канадой, там и протекает река Клондайк (индейцы ее называют Трон-дек или Трон-дак), там много золота, самое богатое месторождение – ручей Бонанза-Крик, что впадает в реку Юкон. Если доберетесь туда – все вернетесь миллионщиками, а то, может, и в Америке себе купите ферму и дом: Сан-Франциско – хорошее место по климату, там тепло. Рядом когда-то был русский Форт-Росс, русских там должны помнить, да и на Аляске тоже, ее ведь всего 25 лет назад продали.

– Как, вместе с золотом, что, не знали, что ли, про него?

– Да все знали, Кузьмич, только царь тогда так сказал, что не удержать эту территорию, если туда за золотом десятками тысяч повалят старатели с лопатами и оружием, а за ними придут войска, чтобы защитить граждан свободных штатов от русских дикарей. Пока золото на Аляске и в Канаде мало кто добывает, недавно только золотая лихорадка в Калифорнии закончилась, а на Клондайке еще не началась. Хозяева там – Компания Гудзонова залива: они и участки столбят и им золото можно продавать, а можно в Сан-Франциско везти, там цена выше, но что-то Компании надо продать для того, чтобы им «глаза отвести». Револьверы у вас отобрали?

– Нет, оставили, мы жандарму сказали, что на свои деньги их покупали, когда в экспедицию собирались, и теперь оружие нам нужно для охраны золота, а если отберете, требуем охрану дать. Еще предъявил бумагу, что я – граф, и попросил соответственного обращения.

Посмеялись по поводу «графа абиссинского», на что Толстопятов сказал, что жандарм его сразу стал величать «вашим сиятельством» и досмотр быстро прошел, но дали полицейского-сопровождающего до Монетного двора, чтобы удостоверился, что золото мимо не поехало. Я сообщил артельщику, что им потребуются деньги в валюте: в Канаде ходят британские фунты, их и на североамериканские доллары хорошо меняют, дам в артель пять тысяч фунтов – это будет мой пай в деле. Билеты до Шанхая за рубли купите, дальше – опять за фунты или доллары.

– Фунт стерлингов стоит 10,6 рубля, так что даю 50 300 рублей капиталу, доллары купите из расчета два рубля за один доллар, хотя бы тысяч на десять долларов – это еще будет двадцать тысяч рублей, да и хватит на экспедицию с лихвой. Русские рубли только в Сан-Франциско поменять можно и то с большим лажем, так что североамериканские доллары можно здесь купить, они не очень популярные в России и лаж будет небольшой. Так что рублей много с собой не берите, только на обратную дорогу.

Еще обсудили детали экспедиции, Кузьмич записывал непонятные слова, потом договорились встретиться в банке и расстались.

Взял у портье прессы – иностранной (немецкой и французской) и русский «Биржевой вестник», хотел расплатиться, но портье сказал, что для обитателей люксов пресса бесплатная, за счет гостиницы (то есть входит в стоимость номера, подумал я – не надо сказок о бесплатном сыре). Кроме прессы, портье вручил мне телеграмму от Шмидта с цифрой «13 000».

Ну вот, ввязался спонсором в золотопромышленную авантюру, но Кузьмич, человек опытный, свое дело знает и не пропадет, ныть, как крестьяне, что «офицера́ их бросили» и «баре конфектов сладких не дают», не будет. Так что не пропадет, жаль, конечно, что на Вилюй не смог уговорить, а то попросил бы царя-батюшку речку мне подарить в качестве княжеских угодий, саму кимберлитовую трубку без экскаваторов не вскрыть, но она там рыхлая и река ее размывает, так что поначалу алмазы в реке находили. Это не архангельские алмазы, где поверх трубки наносная и осадочная порода в виде песка и глины сто метров сверху, да еще в болоте, до сих пор их взять не могут (то есть до двадцать первого века, теперь вот к Де Бирс обратились – «сами мы не местные, поможите, чем сможете». Во времена СССР планировали пульпу с глубины размывать монитором-автоматом и через трубу большого диаметра наверх качать. В общем, технологии пока недостижимые, обойдемся без алмазов. Еще была мысль о Кузнецком бассейне – через год-два туда Транссиб дойдет, уголь-то нужен и паровозам и домнам Урала, только вот, как оказалось, Демидовы там уже разработку ведут. Весь пласт им не вскрыть – тут механизмы нужны, вот и еще мысль у меня родилась – о строительных машинах на гусеничном ходу с паровым двигателем. Отработаем гусеничный движитель, а там и творение Рудольфа Дизеля подойдет, может сманить его в Россию – вот вам гусеничные трактора и танки накануне Великой войны. Вспомнил, что читал про русский трактор механика-самоучки Блинова, его ученик вроде и русский дизель построил. Надо бы узнать про них – это как раз сейчас было и жили они где-то на Волге, то ли в Самаре, то ли в Саратове.

Правда, в двадцать первом веке были публикации, что трактор Блинова, как и «русский дизель» – это фейк, несбыточная мечта изобретателя. Хотя привилегию на самодвижущуюся повозку на «бесконечных рельсах» он получил, но повозка реально приводилась в движение парой лошадей, а установка 12-сильного паровика была только на бумаге. В советское время этот миф о русском тракторе был раздут и утверждалось, что аж на трех выставках трактор демонстрировался на ходу и какие-то награды получал, вот только косное царское правительство «затирало» талантливого самоучку. При этом приводился рисунок вполне современного гусеничного трактора с деревянной будкой-кабиной впереди и паровой машиной сзади. Только вот, если трактор существовал и ездил, да еще призы брал, почему нет ни одной его фотографии? Да и как он поворачивал?

Планетарная передача для механика-самоучки, не знающего формул Вильсона и Чебышова – то же самое что фотонный двигатель, сделанный на коленке в авторемонтной мастерской. Да и где бы и на чем Блинов вытачивал многочисленные конические шестерни? Возможно, он просто стопорил одну из гусениц, как видел это, работая пароходным механиком на волжских колесных пароходах? Но тогда на изобретение это никак не тянет. Как и то, что гусеничный движитель известен уже полсотни лет только в России с привилегии штабс-капитана Дмитрия Загряжского, более подробной и с приличным чертежом, а гусеничные паровозы уже строят в САСШ – впереди для поворота у них пара колес, так что, водитель отчаянно крутит горизонтальное рулевое колесо, пытаясь заставить развернуться железное чудовище. Хотя чего проще – застопорил гусеницу и трактор или танк практически на месте развернется. Другое дело, что это требует раздельного управления гусеницами и вместо одного мехвода – двух. Тем не менее надо поговорить с путиловскими инженерами, может, планетарная передача для них – это семечки, тем более что теоретически обосновал ее один ученый араб полтысячи лет тому назад.

Теперь о двигателях. У Блинова был ученик Яков Мамин, якобы он создал бескомпрессорный двигатель – «дизель Мамина», пуск которого обеспечивался каким-то мифическим «запальником». Хотя потом Мамин получил инженерное образование, но его простейший, всего из 300 деталей, колесный трактор «Карлик» уже в советское время работал на калильном двухтактном движке, который «кушал» любое жидкое топливо, а пресловутый запальник был обычным железным пальцем, который выкручивался перед пуском из цилиндра и нагревался докрасна на горне, размещенном на тракторе, потом вкручивался обратно и обеспечивал пуск двигателя. Так что это был обычный ДВС с калильной головкой, а не «русский дизель», как его упорно именуют в ура-патриотической печати. Нет, это нам не подойдет.

Тут надо привлекать либо самого Рудольфа[56], либо ныне еще студента Петербургского Технологического института Густава Тринклера, который на пятом курсе создаст реальный бескомпрессорный двигатель высокого давления, то есть конкурента конструкции Рудольфа Дизеля, причем КПД Тринклер-мотора был выше и составлял 29 %. Дальше начались конкурентные разборки с нефтепромышленником Эммануилом Нобелем, которые закончились победой дизеля над тринклер-мотором только в силу вложения денег (Нобель в 1898-м купил лицензию на дизельный двигатель). А если бы дать денег Тринклеру и дать ему закончить проект? Опять вопрос для обсуждения. Надо идти в директорат Путиловских заводов и обсуждать с ними – они сейчас ведущие в российском машиностроении. Написал письмо в директорат акционерного общества «Путиловские заводы» и попросил о встрече.

Раздумывая так, я машинально листал французские газеты и вдруг наткнулся на статью «Взрыв в лаборатории Огюста Вернейля», в которой говорилось, что изобретатель, желая продемонстрировать свой метод получения искусственных рубинов, пригласил в лабораторию журналистов, но что-то пошло не так и газовая горелка с оглушительным грохотом взорвалась, по счастью, не причинив никому вреда и не вызвав пожар, поскольку изобретатель, внутренне готовый к таким уже случавшимся эскападам, разместил зрителей вдалеке от своего аппарата-шалюмо[57], сам пользовался защитной маской с очками и под рукой лежала противопожарная кошма. Говорилось, что изобретатель не унывает и уже в 1891 году депонировал статью о своем методе в Академии наук (без права опубликования и прочтения до патентования)[58].

А что, это мысль – завалить рынок дешевыми синтетическими камнями, внешне не отличающимися от оригинальных. Ведь в СССР все ювелирные камни, кроме якутских бриллиантов, были синтетически выращенными, еще бы Стране Советов тратить валюту на покупку каких-то безделушек. Тем не менее советские камни, выращенные по улучшенному методу Вернейля, стоили дорого и были красивее натуральных. А в конце XIX – начале XX века даже опытные ювелиры путали синтетические и натуральные корунды (то есть сапфиры и рубины, по своей сути являющиеся ювелирными окрашенными корундами). Так родился миф о «женевских рубинах»: где-то написано, что это была склейка или сварка мелких натуральных камней, то ли выращенных кем-то вроде Вернейля крупными синтетическими рубинами (скорее всего второе, так как склеенные или сплавленные мелкие рубины были бы непрозрачными и годились только в качестве подшипников для часовых механизмов). Вот цитата из Германской Торговой газеты: «Берлинский ювелир только что стал жертвой любопытного обмана. Недавно он получил информацию от фирмы из Цюриха, в которой предлагались рубины по необыкновенно низкой цене, и вступил с этой фирмой в переговоры по поводу их покупки. Он приобрел 25 рубинов и заплатил за них 4500 марок (225 фунтов стерлингов), получив гарантию от фирмы, что камни подлинные. Вскоре после этого ювелир узнал о фальшивых рубинах, которые настолько искусно подделаны, что вводили в заблуждение даже знатоков. Встревоженный ювелир направил свою покупку в Париж на проверку Синдикату торговцев драгоценными камнями, где кристаллы обследовали непререкаемые авторитеты. Они сообщили, что камни не являются подделкой. Это настоящие рубины, но очень мелкие и соответственно дешевые, которые скреплены друг с другом настолько искусно, что обнаружить это весьма затруднительно. Ювелир написал в Цюрих, чтобы фирма приняла камни обратно, однако его просьба была отклонена. Отказ обоснован был тем, что фирма гарантировала только подлинность рубинов, но в ее обязательствах не упоминался их размер»[59]. Подлинность определяли денситометром, а плотность синтетических камней была равна плотности натуральных, подделками считались только окрашенные стразы.

Взял лист бумаги и написал письмо Огюсту Вернейлю, где сказал, что не претендую на его первенство, но могу подсказать, как устроить его шалюмо в более «продвинутом» виде и даже финансировать его разработки на правах партнера в совместном предприятии на территории Франции или, что лучше, Швейцарии, так как непрозрачные корунды, негодные ювелирам, разберут многочисленные швейцарские часовщики.

Набросал схему установки с бункером для загрузки мелкодисперсной шихты из аммониевых квасцов с примесью в 2.5 % хромовых квасцов, через которую пропускался кислород, устремляясь вниз (а скорость должна быть строго постоянной, что зависело от давления кислорода, для чего нужно было поставить редуктор и манометр), кислород, встречаясь с подаваемым водородом (также с постоянной скоростью), поджигался, при этом пламя горелки должно быть направлено вниз на верхнюю поверхность регулируемого винта, где лежал крохотный кристаллик рубина, вокруг буквально на глазах образовывалась капелька – буля (от игры в шары – були, популярной среди французских пенсионеров, где надо попасть шаром как можно ближе к цели). Буля или по-русски булька начинала расти, а винт выкручивался вниз так, что дальше сверху були формировался цилиндрик ярко-красного кристалла и получался цилиндрик рубина – пили и шлифуй.

В шалюмо Вернейля за процессом роста можно было следить через слюдяное окошечко, регулируя подачу газа. Вернейль для встряхивания шихты ставил все сооружение на вибростол, что приводило к разгерметизации соединений, утечке газов (а их смесь это и есть «гремучий газ» – причина взрывов). Можно было это сделать и позже, месье Огюст сам дойдет до этого: молоточек-вибратор, который бьет по краю воронки с шихтой – динь-динь-динь, но здесь я ему это предложу и сразу увеличу и безопасность процесса и качество камней. Подписал письмо как князь Стефани и дал два адреса – русский на Рогоже и швейцарский Агеевых.

Позвал Ефремыча и, дав ему десятку ассигнациями, письмо, телеграмму для Шмидта «согласен 13 000», велел отнести на почту и телеграф, назад занести в Главный Штаб пакет со словарем для генерала Обручева, и, взяв 105 тысяч фунтов и 92 тысячи рублей, поехал на Большую Морскую. Там меня уже ждали старатели, пошел вперед них. Швейцар банка, увидев красные генеральские отвороты пальто, взял под козырек и распахнул дверь. Сказал, что хочу открыть счет в фунтах – сто тысяч ассигнациями и десять тысяч золотых монет русскими пятерками, которые до 1897 года также именовались полуимпериалами, а потом полуимпериалом стала называться монета в семь с половиной рублей, чеканившаяся всего один год.

Нас пригласили в отдельный кабинет, где остались я и Толстопятов – дал ему пока пересчитывать пять тысяч фунтов своего пая в клондайкскую экспедицию, а клерки считали оставшиеся фунты, тем временем старший клерк оформлял открытие счета. Когда счет банкнот сошелся, взялись за монеты. Все они были новенькие, свежей чеканки 1892 года, вспомнил, что это редкий год, было отчеканено всего около ста пятидесяти тысяч монет, так что через сто лет это будет нумизматическим раритетом – в таком состоянии «без обращения» сохранятся около сотни монет и стоимость каждой будет начинаться с миллиона рублей – вот бы «слетать обратно и вернуться» – хотя вброс такого количества «рариков» враз обрушит цены нумизматического рынка[60]. Дождавшись окончания пересчета, вручил Кузьмичу запрошенные им за золото девяносто две тысячи ассигнациями, и мы распрощались, Толстопятов обещал писать, информируя о готовности экспедиции.

Вновь вернулся в гостиницу, прогулялись с Машей вокруг Исаакия, зашли внутрь, ее поразило огромное внутреннее пространство храма, тем более, маятника Фуко там еще не было, дошли до памятника Петру Великому, я напомнил, кто это такой, оказывается, Маша помнила и бодро перечислила реформы, которые провел этот первый русский император. Вышли к Неве, затем вернулись по Сенатской площади, я рассказал, где стояли каре декабристов, показал здания Сената и Синода, потом пошли назад к «Англетеру», еще раз прошли вокруг памятника Николаю, Маша вспомнила, когда он правил и даже то, что Сандро – его внук. Старики-гренадеры, увидев «превосходительство», взяли «на караул», я отдал честь им и императору. Потом обедали в большом ресторане, где в это время почти не было публики: для обеда поздно, для ужина – рано. Потом пришли в номер, и Маша прилегла отдохнуть, а я углубился в прессу.

Дальнейшее прочтение «Германской Торговой газеты» преподнесло еще один сюрприз: нашелся Петя Вознесенский. Газета писала, что известный русский ученый Петер Вознесенцки, работающий в компании «Фарбениндустри», синтезировал хинин с помощью химических реакций. Метод запатентован на «Фарбениндустри» с его авторством. Мгновенно стоимость акций «Фарбениндустри» существенно выросла и, поскольку себестоимость сырья не очень высока, это принесет огромные прибыли компании. Отлично, во-первых, появилась еще одна возможность «стрясти» с немцев приличную неустойку, то есть, если бы Петя работал у меня, он тоже синтезировал бы хинин, имеющий огромный спрос (откровенно говоря, не факт, что в Купавне он бы это сделал), во-вторых – интерес немцев к синтезу хинина лишний раз свидетельствует об их стремлении в тропики – то есть очередная «заварушка» начнется именно в Африке, что подтверждает мои выводы.

Уже начало темнеть, когда вернулся Ефремыч. Денщик прошел по всем трем адресам, правда в первую квартиру его не пустили, и хозяйка сказала, что не будет разговаривать с дворецким – ей «сам» нужен. Вторая квартира на Невском ему не понравилась, хотя и самый центр. Дело в том, что хозяйка долгое время сдавала отдельные комнаты жильцам попроще, поэтому часть комнат в довольно плачевном состоянии – с грязными обоями и сломанной мебелью. Теперь, намучившись со сбором денег с оравы небогатых жильцов, хозяйка хочет сдать ее, так сказать, «оптом» богатому человеку (так сначала ремонт надо бы сделать, или она думает, что я ремонт за свой счет сделаю, а потом съеду?). А вот третья квартира, вернее целый особнячок на Фонтанке, напротив того места, где смертельно ранили царя-освободителя, ему понравился: тихо, благолепно, целый двухэтажный дом с мезонином и двумя небольшими флигельками, двориком с каретным сараем, впрочем, требующим ремонта, можно цветник разбить и во внутренний двор не выходят окна соседей – только глухие стены с двух сторон или крыша одноэтажного дома на высоком фундаменте – скажем, предосторожность против наводнения. Дом можно снять внаем на любой срок, но хозяйка хочет его продать.

Просят 36 тысяч ассигнациями, но дворник, с которым Ефремыч распил «косушку»[61], рассказал, что генеральша уже давно овдовела – старый генерал погиб еще в турецкую войну, дети разъехались по заграницам и она хочет уехать в родовую деревню и продать дом в столице. Дом, конечно, внутри требует ремонта, на ремонт тысяч пять еще надо положить, но их можно сбить с цены – генеральша вообще сначала хотела за 25 тысяч дом продать, его бы с руками оторвали в тот же день, но сын надоумил не спешить и начать с сорока двух, а потом снижать каждый месяц по тысяче, пока к тридцати не подойдет. Так старухе уже за полгода это надоело, боится, что помрет и похоронят ее в питерском болоте, а не в родовом селе, где на высоком и сухом сельском погосте все родные лежат, там благолепно и птички поют…

– Посмотрите, Александр Павлович, может, сторгуетесь, а то, чует мое сердце, вам часто и надолго в столицу наезжать придется, а в гостинице этой цены такие, что не дай бог…

– Ладно, завтра посмотрю, что там за хоромы ты насмотрел. Крыша-то хоть нормальная и подпол смотрел?

– Насчет крыши не знаю, дворник говорил, что дом крепкий, стены и фундамент каменные, еще двести лет простоят, в наводнение заливает только подвал, а в комнатах первого этажа сухо. Мы у него в дворницкой сидели, там полуподвал, стены сухие, без плесени.

Глава 8. Геральдика, география и медицина

14 сентября 1892 г. Санкт-Петербург

Я веду эти записи исключительно для себя, как мой дневник, чтобы потом, когда посетит в старости Альцгеймер, мог прочитать (если не ослепну и совсем с ума не съеду, не дай бог) и вспомнить то, что было в молодости. Для этого я купил десяток одинаковых тетрадей и заполнял их, когда ставил даты, когда нет, видимо, все же ставить даты нужно, иначе потом трудно вспомнить время событий и приходится искать «наводки по тексту». Конечно, когда я лежал обожженный или переломанный, я не мог вести дневник, и потом лишь пытался восстановить события с большей или меньшей степени художественности, но уже к абиссинскому походу сложился тип походных заметок, пишущихся от случая к случаю, но привязанных к месту и времени. Видимо, так и буду продолжать дальше. Теперь, естественно, пишу не походные мемуары, а обычный дневник.

С утра, как только позавтракали, решили втроем смотреть генеральский дом. Снаружи дом мне понравился, не обшарпан, лепнина не отвалилась, вот только рядом с водостоком – вся штукатурка в трещинах – надо менять, а заодно смотреть, не заливается ли туда вода. Нас встретила сама генеральша, весьма радушно (все же потенциальные покупатели). Внутри дом не ремонтировался лет пятнадцать, паркет рассохся и скрипел, надо перебирать и циклевать. Двери кое-где перекосило, и это мне не понравилось с точки зрения влажности, с чего их так повело-то?

Заглянув по комнатам, посмотрели на старую мебель, которую куда-то придется девать, не антиквариат-с, да и не поймут сейчас, если чужое старье оставить, будь оно хоть красного дерева – новую мебель те же краснодеревщики и сделают, время плит ДСП и фенолформальдегида, к счастью, еще не пришло. Хозяйскую спальню из деликатности обошли стороной, так же как и помещения слуг во флигельках. Собственно, отдельно стоящих флигелей, как в усадьбах, не было – флигели были соединены с домом, образуя единый фасад улицы. Внутренний дворик крошечный и завален всяким хламом, каретного сарая, считай, что нет – крыша провалилась, ворота выпали. Спустились в подвал – та же история, хлам и запустение, правда, сухо.

Смотрю, Маше эта развалюха не понравилась, я уже понял, живя в гостинице, что она думала, здесь у меня свой дворец, а у меня только купеческий дом на окраине Москвы. Спросил цену дома, генеральша, сказала, что 36 тысяч, я ответил, что может быть, когда-то этот дом стоил этих денег, но сейчас я не готов дать за него даже 25, поскольку одного ремонта выйдет тысяч на 10–15, и предложил 20 тысяч и вывоз всей мебели и хлама из подвала за счет продавца. Тогда хозяйка сказала, что мебель она заберет с собой в усадьбу и что тридцать две тысячи – это ее последнее слово, я же поднял свою цену на две тысячи «только из уважения к хозяйке дома и памяти генерала».

Так мы торговались, я, в общем-то, автоматически, но к единой цене не пришли – тетка сбросила еще пару тысяч, а я прибавил одну, с тем и разошлись, не убедив друг друга. Как-то не по-княжески выглядит эта халупа… Маша сказала, что ей понравился только вид из окна на реку и строящуюся большую церковь. Я объяснил, что это не река, а канал, на другой стороне которого – храм Вознесения, на месте смертельного ранения императора Александра II, отца нынешнего царя и сейчас там идут работы по внутренней отделке[62], снаружи тоже видны мозаичные работы, поэтому храм будет очень красивым. Маша вспомнила, что я рассказывал ей, как террористы бомбой взорвали царя-освободителя, кроме царя, был убит мальчик-разносчик и казак конвоя, а также сам бомбометатель.

– Тогда это не очень хорошее место, ты прав, не надо здесь жить.

Я не стал ей рассказывать о том, что Петербург, да и все столицы мира, разве только кроме Вашингтона, «стоит на костях», и стал показывать Казанский собор и рассказывать про войну 1812 года, Кутузова и Барклая. Надо же отвлекать внимание барышни от болтающегося в сетке под хвостом извозчичьей лошади конского дерьма. Необходимая предосторожность эта для того, чтобы на мостовую Невского и центральных улиц, не дай бог, ничего не попало (иначе штраф, а второй раз и извозчичьего жетона могут лишить), а до ощущений пассажиров, терпящих вонь, пока извозчик не доедет до ближайшего ящика для сброса навоза, никому дела нет. Местные как-то привыкли, они ничего другого и не видели, и не нюхали, зато с XX века обыватели возмущаются автомобильным выхлопом. А запаха навоза, лошадиной мочи и конского пота понюхать не хотите ли, очень натурально. Я вот жду не дождусь автомобилей, куплю себе «самобеглую коляску», как только появятся в продаже.

Только вернулись в гостиницу, как зазвонил телефон и мне сообщили, что меня ждет во дворце управляющий ЕИВ Канцелярией Константин Карлович Ренненкампф с герольдмейстером по поводу титула и герба. Попросили взять бумаги, удостоверяющие титулы – мой и Маши.

Я собрался и через полчаса был в Зимнем, куда прибыл еще и министр двора граф Воронцов-Дашков. После обмена приветствиями и любезностями мне было предложено присаживаться и передо мной положили эскиз герба, а граф и управляющий тем временем стали изучать титульные бумаги от негуса, к счастью, имеющие дублирующий текст на французском. Я смотрел на лист с рисунком и несколько недоумевал – ну, красная княжеская мантия или плащ с горностаевым подбоем и княжеской короной это еще куда ни шло. Но зачем пальмы и черные эфиопы на фоне пирамиды? Спросил об этом художника, тот ответил, что это напоминание, что Маша – древнего Соломонова рода. Но ведь герб мой, а не Машин, потом, абиссинцы не черные негры, как их здесь нарисовали. Тогда герольдмейстер сказал, а что бы я хотел увидеть? Я ответил, что мои заслуги лежат в двух областях – изобретательство в области химии, прежде всего лекарств, ну и титул князя дан мне негусом Эфиопии за военные заслуги – я командовал левым флангом его армии.

Предложил сделать княжеский щит шестигранным – в виде молекулы бензола, которая есть практически во всех моих соединениях, а внутренние связи молекулы в виде кольца, изобразить в виде Уробороса – дракона или змея, свернувшегося в кольцо и кусающего себя за хвост, – древний символ, идущий еще с Соломоновых времен, который позже был символом алхимиков в поисках философского камня. У символа Уробороса есть много толкований и все они положительные – это и вечная жизнь и круговорот в природе и мудрость и много еще чего.

– Но в нашей геральдике символа Уробороса никогда не было, – возразил художник, видимо, ему было жаль с эфиопами расставаться, а мне что – с эфиопами на дверце моего будущего автомобиля ездить?

– Нет, уже случался, вы ошибаетесь. Жена императора Павла Петровича, Мария Федоровна была неплохим медальером и знатоком геральдики и на день рождения свекрови, Екатерины Великой, собственноручно вырезанным Марией Федоровной стальным штемпелем, было отчеканено двадцать медалей, несколько золотых, остальные из серебра. На медалях с латинским девизом, к сожалению, не помню его, на лицевой стороне был Уроборос. Надеюсь, хоть одна медаль осталась в Мюнцкабинете[63] Эрмитажа?

– Так кто же Уроборос: дракон или змей?

– Я понимаю ваш вопрос: дракон – символ добра, змей – зла, но Уроборос в самых древних египетских изображениях – просто змея, а змея в том числе и символ мудрости и спутник бога врачевания Асклепия. Учитывая медицинскую направленность большинства моих изобретений, я бы согласился на змею, и никаких лапок приделывать не надо, ни двух, ни четырех[64].

Так и решили, художник быстро набросал новый щит: внутри разместил свернувшегося кольцом Уробороса, а за щитом поместил крест-накрест сложенные шпаги, именно рукоятками вниз, а не вверху[65]. Я заметил, что, если учитывать эфиопскую географию моих воинских подвигов, то можно использовать образ эфиопского меча.

– У меня такой есть, как символ власти командующего – выглядит вот так, – и я нарисовал слегка изогнутую саблю кеньязмача. – Но сражался я не с такими же эфиопами, а с итальянцами, так что шпагу можно оставить или сделать европейский прямой меч вместо нее.

Высокие вельможи, ознакомившись с бумагами, сказали, что они в порядке, и их вполне удовлетворили. Собрались было уходить, но я спросил графа, не знает ли он кого-нибудь, кто продает в Петербурге дом или особняк, достойный княжеского титула его владельца. С удивлением узнал, что поступило указание его величества присмотреть мне за счет казны что-нибудь приличное и над этим сейчас работают специальные люди. Естественно, содержание дома будет за мой счет, но дарственная на недвижимое имущество мне будет вручена если не на днях, то в ближайшее время. Вероятно, будет даже выбор из двух-трех предложенных вариантов.

Вот и слава богу, подумал я, одной заботой меньше, раз есть специально обученные люди.

Сановники покинули нас, забрав грамоты, и мы в течение получаса согласовали с герольдмейстером все детали гербы: щит получился правильным шестигранником, внутри свернулся алхимический змей Уроборос, все вместе напоминает молекулу бензола или головку болта. Поле щита разделили пополам: одна половина желтая, как ТНТ в виде порошка (напомню, что тринитротолуол на заре его синтеза в середине XIX века использовался как желтый краситель), другая половина щита – пурпурная, как «Царьградский пурпур», и напоминает о царском происхождении Маши – все со смыслом. Подписал эскиз, что все меня устраивает и, простившись, пошел на выход, где мне сказали, что напротив, в Главном Штабе меня ожидает генерал Обручев Николай Николаевич.

Обручев представил мне двух офицеров – полковника Артамонова, посла в Эфиопии и начальника конвоя миссии есаула Краснова. Сказал, что словарь пошел в набор и на днях типография выпустит сто его экземпляров: для членов миссии, библиотек Главного Штаба и Академии Наук, несколько экземпляров передадут в Русское Географическое общество, Московский и Петербургский университеты и библиотеку ВМА. Потом генерал попросил нас занять одну из адъютантских комнат, и меня три часа расспрашивали про Эфиопию, причем оба офицера старательно записывали. Артамонова больше волновало, кто есть кто при дворе негуса, а Краснова – путь до Аддис-Абебы, несмотря на то, что их обещали встретить в порту Массауа.

Рассказал, что дорога из Массауа значительно проще, чем добираться из Джибути через пустыню. Если остались рельсы проложенной декавилевской железной дороги, то треть расстояния можно проехать на поезде, если рельсы сняли, то все равно осталась хорошая ровная насыпь до форта Мэкеле, сделанная моими пленными итальянцами и тигринья. Попросил присмотреть за крестом – памятником на могиле персонала русского госпиталя, которые были убиты итальянцами, пометил, где это на карте. Какую-то примитивную карту в Главном Штабе все же сделали, более подробную в провинции Тигре и схематичную от Мэкеле до Аддис-Абебы.

– Более подробные сведения об участке от Мэкеле до Аддис-Абебы должны быть у бывшего штабс-капитана Андрея Букина, который поменял русское подданство на эфиопское и перешел на службу начальником штаба негуса, где его зовут «Андрэ».

Попросил посла узнать его судьбу и судьбу своих переселенцев, которые осели в провинции Аруси – отметил приблизительно, где находится деревня Павловка, возглавляемая старостой Иваном Павловым – Иван-ага. Поскольку переселенцы подданство не меняли, обратился к русскому послу за защитой и покровительством им, как русским людям, живущим за границей. Предупредил о коварстве «ближнего боярина» Альфреда Ильга и князя Мэконнына.

– Из вашего рассказа, Александр Павлович, у меня сложилось впечатление, что негус, играя роль жестокого сатрапа, тем не менее хочет провести какие-то реформы по европейскому образцу. А что императрица, какова ее роль?

– Вы правы, Леонид Константинович, – ответил я послу, – какие-то реформы есть, например, введено начальное светское образование, но это было недорого, а там где требуются затраты, негус жадничает, хотя золота у него очень много. Любимое занятие – вместе со швейцарцем Ильгом строить «воздушные замки» наподобие моста Манилова через пруд в его имении[66]. Императрица – женщина самостоятельная, волевая, мужа слегка презирала, самостоятельно командовала корпусом, но после случая с бегством ее войск, оставивших без боя форт Мэкеле, затихла, не знаю, как сейчас. Очень не любит иностранцев, любых, и русских в том числе. Любит оружие, а не тряпки, лучший подарок – пулемет.

Краснов задал еще вопросы о ценах, где и что можно достать из продуктов и фуража. Я ответил, как мог, но сказал, что мои данные касаются Харара, так как в Аддис-Абебе я не был, а встретился с негусом на реке Аваше, что течет с запада на восток и исчезает в пустыне возле Джибути. Вдоль реки – неплохая дорога, по которой может проехать коляска (у меня на ней стоял пулемет) и с водопоем проблем нет. Далее в горы – могли пройти только вьючные лошади и мулы. Вернулся Николай Николаевич и спросил, как у нас дела. Артамонов поблагодарил меня за помощь и сказал, что мы обо всем поговорили. Обручев всех отпустил, и я пожелал офицерам счастливого пути, сказав, что пару дней еще пробуду в Петербурге, а потом уеду в Москву.

Зашел к адъютанту и спросил, можно ли узнать на месте ли начальник ВМА действительный статский советник Пашутин Виктор Васильевич и может ли он меня принять? В приемную вышел Обручев, передать распоряжение адъютанту, и спросил, куда это я собрался, услышав последние слова. Я ответил, что в ВМА, к Пашутину, который может меня сейчас принять и нельзя ли вызвать извозчика, так как времени у меня мало. Перед отъездом позвонил в «Англетер», попросил соединить с моим номером. Ответил Ефремыч, приказал ему, чтобы Машу голодом не морил, а сразу просил меню на французском и пусть она заказывает для себя, а ты – для себя, но водочкой не усугубляй, буду вечером, сейчас еду в Военно-медицинскую академию. Мне предоставили экипаж от Главного Штаба, и я доехал с ветерком, спасибо Обручеву.

Виктор Васильевич Пашутин сразу же принял меня и приказал адъютанту позвать незнакомых мне докторов.

– Я сам хотел уже вам звонить, вчера я был у государя, он сообщил мне о том, что вы взялись с нашей помощью помочь Георгию справиться с его тяжелой болезнью. Сейчас Георгия перевезли в Ливадию, но для него будет строиться отдельный дворец между местечками Дюльбер и Ай-Тодор. Я согласен с вами, что больному предпочтительнее сухой и теплый климат, Крым в этом отношении, пожалуй, лучший выбор. Но, прежде чем давать царю такие обещания, не лучше ли было посоветоваться с нами? Все же лечение царского сына – это очень ответственно…

– Уважаемый Виктор Васильевич! А что мне оставалось делать? Ведь вы сейчас – лучшее в мире ведущее лечебное учреждение, владеющее методиками применения современных препаратов и имеющее обширный опыт их применения. Кому как не вам карты в руки? Я тоже несу ответственность за свои препараты и могу еще раз сообщить государю, что беру на себя ответственность за лечение ими, но только при правильном применении их врачом, имеющим соответствующий опыт. Поэтому я считаю, что усилия лейб-медиков, даже великого врача-интерниста[67] профессора Захарьина, а тем более хирурга Вельяминова, уступают обычным практикующим врачам, каждодневно лечащими туберкулез. Поэтому поставьте лечащим врачом к Георгию даже не профессора, а ординатора, имеющего самый большой практический опыт лечения фтивастопом (это новое название ПАСК) и тубецидом, который вроде еще не завершил у вас испытания.

– Вот именно, что не завершил! И что, милостивый государь, прикажете мне пользовать царского сына неизвестным порошком?

– Уважаемый Виктор Васильевич! Упаси бог, я не собираюсь заставлять вас ничего делать. В конце концов, французы и швейцарцы уже закупают у меня на заводе, как вы выразились, неизвестный порошок, пусть тогда и лечат Георгия им в Ницце или в горах Швейцарии – там прекрасные клиники и санатории. Только вот вся слава достанется иностранным профессорам, а наша медицина как была, так и будет считаться на Западе дикарской. Одно ваше слово, и завтра я сообщаю государю, что свяжусь с клиниками во Франции и Швейцарии, меня лично знает их президент, уж он поможет устроить Георгия в лучшую клинику.

Услышав про славу и смекнув, какие плюшки могут быть в случае успеха (а чего бы им не быть, случай вроде бы не запущенный, только соблюдать режим приема надо), Пашутин пошел на попятную:

– Ну, полноте, Александр Павлович, экий вы, право, вспыльчивый стали. Я не говорю, что ваши препараты плохие, напротив, прекрасные результаты! Особенно на этот, как его, тубецид. Вот я и профессоров наших пригласил, обсудим режим лечения.

– А Георгия ваши профессора обследовали, есть ли выделение бактерий туберкулеза? Начать лечение я все же советовал бы с ПАСК, то есть фтивастопа, он уже достаточно хорошо исследован, прошел апробацию у вас и способен остановить патологический процесс, а по завершении испытания тубецида – я думаю это уже скоро, назначим тубецид, если серьезных неблагоприятных эффектов от него не будет.

– Сами понимаете, Александр Павлович, я не в курсе таких деталей, это мы у наших специалистов сейчас спросим.

Постучал адъютант и сообщил, что профессора пришли, Пашутин сказал ему, чтобы просил их заходить. Фамилии светил медицины мне ровным счетом ничего не говорили, из знакомых был только профессор Иванов Иван Михайлович, тот, что проводил испытания ПАСК и теперь исследует тубецид. После того как Пашутин обрисовал ситуацию с лечением великого князя Георгия, было предложено высказываться, и слово взял самый старый и маститый. Как и ожидалось, началось перекладывание ответственности и оглядывание на Запад. В том же ключе высказались и два других незнакомых мне светила (я как-то не удосужился их фамилии и имена-отчества запомнить, они мне сразу не понравились – напыщенные и самодовольные).

Наконец, слово взял Иванов. Он начал с исследования ПАСК, которое уже завершено, напомнил результаты, которые в разы превосходят таковые лучших европейских клиник. Упомянул о публикациях и переведенных статьях для французских и немецких журналов (традиционно тогда наша медицина редко публиковала результаты в Британии – там их сразу встречали «в штыки»). Потом перешел к предварительным результатам исследования тубецида. Сказал, что результаты даже превзошли таковые ПАСК, по времени излечения, а следовательно, по эффективности.

– Скажите, коллега, – перебил Иванова кто-то из «мастодонтов», – каков процент летальности у ваших больных?

– Уважаемый коллега! Из сотни с небольшим человек, закончивших лечение, летальный исход был у двух больных, у обоих был кавернозный туберкулез, закончившийся фатальным легочным кровотечением, от которого и скончались эти больные. Мы взяли в исследование четверых таких больных, выделив в особую группу, поскольку поверили в чудодейственную силу препарата, которая, увы, не безгранична. То есть могу сказать, что для запущенных случаев туберкулеза ведущим остается хирургическое лечение, а прием препаратов является вторичным, закрепляющим успех[68].

– Вот видите, профессор, чудодейственных порошков или пилюль не бывает, поэтому я бы отправил великого князя лечиться за границу, – вставил свои «пять копеек» другой «мастодонт».

– Ага, протянуть с решением как можно дольше, обманывая себя и несчастного пациента с его родными, а потом отправить умирать в Ниццу, как случилось с великим князем Николаем Александровичем[69], – пробормотал я и был услышан.

– А вы кто такой, молодой человек? – вскинулся третий «динозавр».

– Я? Действительный статский советник Степанов, изобретатель «чудодейственных порошков», о которых идет речь, – съехидничал я.

Тут, поняв, что страсти накалились, вступил в бой линкор «Пашутин»:

– Коллеги, успокойтесь! Мы обсуждаем план лечения конкретного больного – великого князя Георгия. Все рассуждения о пользе препаратов господина Степанова считаю излишними – они уже доказали свою эффективность. Великий князь будет лечиться в России, это уже не дискутируется. Если кто-то не хочет брать на себя ответственность, пусть так и скажет.

После этого двое динозавров отказались, один пока воздержался. Отказавшихся Пашутин не стал задерживать (думаю, что скоро он их в отставку отправит). То есть остались лишь надежные, по мнению Пашутина, люди, которым можно открыть всю правду о состоянии Георгия.

Профессор Иванов доложил историю болезни великого князя. Выяснилось, что впервые заболевание проявилось повторяющейся лихорадкой в конце 1889 года, когда лейб-медик Гирш лечил эту «простуду» домашними средствами. В июле 1890 года лейб-медик записал в своем дневнике, что «у Георгия опять лихорадка», но Гирш не стал препятствовать морскому путешествую великого князя вместе с наследником-цесаревичем на крейсере «Память Азова», который отбыл из Кронштадта на Дальний Восток 23 августа 1890 года. В походе, как потом отмечали газеты, происходили кутежи и полушуточные-полусерьезные драки, во время одной из которых Георгий упал и сильно ударился грудью. Потом это падение и удары в грудь при «занятиях английским боксом» связали с развившейся чахоткой.

Но реальной причиной, скорее всего, было переохлаждение – сначала на балу в Триесте, который проходил на палубе крейсера 18 сентября 1890 года, затем в Суэце во время поездки на поезде ночью, когда в пустыне холодно и Георгия банально продуло у открытого окна. Все это привело к обострению болезни с мучительным кашлем и постоянной лихорадкой. Сопровождавший «Память Азова» доктор Рамбах, начальник Морского госпиталя в Кронштадте, во время стоянки в Бомбее, когда Ники поехал на охоту, а брат не мог его сопровождать, лежа в постели, заподозрил серьезное легочное заболевание и настоял на возвращении Георгия в Европу, а Афины. В Грецию был направлен доктор Алышевский[70], специалист по легочным заболеваниям, который и диагностировал у Георгия, как он выразился, «категорический» (то есть несомненный) туберкулез.

Вопреки логике, Алышевский, разрешил Георгию в марте 1891 года поехать в Алжир, а потом, в мае, на Корсику. Тем более странное решение, что Алышевский был знаком с микробиологией и нашел при микроскопии мокроты «палочки Коха»[71]. Потом был Константинополь, наконец корабль прибыл в Севастополь, где состоялась встреча с царственной четой, которые не поверили в тяжесть заболевания. Доктор Алышевский настоял в лечении на Кавказе, в горах. Но при этом использовал холодный воздух и сквозняки, так, что визитеры, навешавшие Георгия, находились в верхней одежде в его комнате, так холодно было в доме[72]. В Аббас-Тумане у Георгия первый раз случилось кровохаркание, а прибывший микробиолог прозектор Мариинской больницы в августе 1891 года дважды провел микробиологическое исследование мокроты и обнаружил большое количество «палочек бугорчатки[73]». Поскольку Алышевский уповал исключительно на лечение воздухом и никаких препаратов не назначал вообще, то был прислан профессор Захарьин, который подтвердил диагноз и назначил лечение. По локализации процесса было установлено поражение верхней доли правого легкого[74]. Назначено лечение каплями креозота (это тот антисептик, чем пропитывают железнодорожные шпалы) по 3 капли 2 раза в день, кумыс и тресковый жир. Диета была разнообразной – с вином и пивом. Потом добавили патентованный швейцарский гваякол, о нем я уже упоминал.

В общем, оптимизма у меня поубавилось, больной уже давно бак-положительный, то есть выделяет во внешнюю среду возбудитель туберкулеза и потенциально опасен для окружающих. Склоняет к пессимистическому прогнозу и наличие кровохаркания, хотя и незначительного. Положительным моментом является ограниченность процесса в верхней доле правого легкого. В XXI веке сделали бы рентген и, если бы нашли большую каверну, просто бы сделали сегментарную резекцию легкого, убрав очаг инфекции, а потом додавили бы болезнь химиотерапией. Здесь никто не даст сделать Георгию резекцию всего легкого, даже доли, если найдется такой оператор, который остановит кровотечение и сошьет губчатую нежную ткань легкого. Ну а кто хочет продолжить лечение креозотом – пусть лижет шпалы, поэтому уповаем на мои препараты.

– Итак, – сказал начальник Академии, – предлагаю высказываться по существу. Поскольку мы все в одних чинах, начнем как на флоте, с младшего, хоть и не по чину, но по возрасту. Прошу, Александр Павлович!

Я сказал, что поскольку диагноз ясен, с интенсивным лечением медлить нельзя, я бы начал его сразу еще в Аббас-Тумане, применив ПАСК в стандартной дозе и отменив креозот, так как неизвестно, как поведет себя ПАСК в его присутствии. Исключить алкоголь, так как все противотуберкулезные препараты подвергаются метаболизму в печени, и нагружать ее еще и водкой с пивом – преступление. Также преступлением является содержание больного в холодильнике. Устранить сквозняки и сделать так, чтобы в комнатах было тепло, но проводить регулярные проветривания.

Обязательной является влажная уборка помещений с карболкой, так как больной заразен. Все лечение делать под бактериологическим контролем мазка мокроты. Критерий эффективности – уменьшение и полное исчезновение палочек Коха. Если лечение не будет эффективно, отменяем ПАСК и назначаем тубецид. Его придется назначить через 3–4 месяца в любом случае, так как к ПАСК может развиться устойчивость бактерий. Максимально приблизить лечение к больному, не уповая на лейб-медиков, которые ничего не смыслят в лечении туберкулеза, для чего обеспечить неотлучное дежурство во дворце специалиста из ВМА со сменой врачей раз в 2–3 месяца при едином лечении и обязательный визуальный контроль приема порошков врачом. Микробиологическое исследование мокроты проводить раз в месяц, для чего направлять соответствующего специалиста.

После меня выступил профессор Иванов и сказал, что он согласен с предложенным мною планом, остается только расписать дежурство ординаторов и бактериолога.

Оставшийся профессор из «старой гвардии» также отказался что-либо комментировать, впоследствии выяснилось, что он остался лишь для того, чтобы выяснить, что я предложу, и побежать жаловаться Воронцову-Дашкову, поддерживавшему аббас-туманское лечение, назначенное его протеже. Граф ответит, что я сейчас «в фаворе», поэтому надо подождать, когда Георгию станет хуже, и свалить все на новомодное лечение по принципу «падающего – подтолкни».

Потом Пашутин отпустил нас, сказав, что он доложит государю о результатах нашего консилиума.

Догнав Иванова, я спросил, как идут исследования, нет ли признаков нейропатии и патологии печени. Он ответил, что все в порядке, серьезных побочных эффектов нет, но некоторые больные, что долго принимали тубецид, жаловались на боли в руках и ногах и снижение мышечной силы. Я сказал, что в случае с Георгием он получает достаточно хорошее питание, чтобы компенсировать один из компонентов, который расходуется при работе изониазида. Этот компонент (ну не мог же я сказать – пиридоксин или витамин В6) содержится в оболочке растений, особенно злаков, поэтому я был удивлен, когда услышал, что Алышевский назначил рисовую диету – каждый день рис на гарнир, если бы это был дикий рис с оболочкой, то для тубецида лучше не придумаешь, но а Аббас-Тумане был белый полированный рис, в котором никаких полезных веществ не содержится. Самым экономичным в госпитальном пайке было бы приготовление салатов из проросших пшеничных зерен, тогда нейропатии удалось бы избежать.

Подумал, что сейчас Иванов задаст вопрос, откуда я это знаю, и придется изворачиваться, что я слышал об этом от швейцарских коллег, когда был в Швейцарии. Но вопросов не было, профессор принял мое сообщение просто как руководство к действию. А слышал я это когда работал в XXI веке с фтизиатрами, испытывая отечественный препарат против мультирезистентного туберкулеза. Я ему еще мог бы рассказать о быстрых и медленных ацетиляторах[75], но, думаю, пока не надо, это я точно объяснить не могу, так как вопрос требует глубокого знания биохимии.

Потом пошел искать доктора Синицына, после долгих поисков и посещения различных хирургических отделений, узнал, что он работает в челюстно-лицевой восстановительной хирургии, но сегодня его нет, отдыхает после суточного дежурства по всем хирургическим отделениям. Зато сестра милосердия подсказала, где лежит Хаким. Зашел в палату и не узнал его – вполне приличное лицо, если смотреть с одной стороны – вообще здорово: отек спал и шрамов практически нет, даже нос теперь не кажется «сливой», а просто приплюснутый, у европейцев это бывает у бывших боксеров, которым несколько раз ломали нос, а уж три четверти населения «черного континента» с рождения ходит с такими носами. А как обрадовался Хаким: «Хазяина пришла, хазяина, самый лучший на свете моя хазяина», – лопотал он по-русски соседям по палате, а они между собой говорили, что, мол, смотри как татарин разошелся, они его таким еще не видели…

Я спросил по-французски, как его дела, не болит ли его лицо? Сказал, что мне понравилось, как он выглядит, просто красавец, наверно, сестры милосердия от тебя без ума? Не нужно ли чего ему принести поесть? Хаким ответил на ломаном, но понятном русском, что у него все есть, кормят их очень хорошо и девушки здесь красивые, он точно женится в России, потому что здесь очень красивые женщины. Я смотрел на вторую половину лица, и хотя оно было закрыто повязкой с характерным запахом карболки, видел, что остался последний этап – «шагающий лоскут», которым закроют остающийся малый дефект, уже прижился одной стороной по линии чуть выше подбородка, теперь его отсекут и закроют другой стороной дефект щеки, а питание кровью будет идти через уже приросшую часть, то есть осталось 3–4 месяца и Хакима выпишут.

Посидел с Хакимом еще немного, сказал ему по-французски, что я вернулся насовсем, привез Машу и мы поженились, завтра идем с ней к царю. Если что надо, пусть доктор пишет сюда – оставил ему адрес в Москве, или в представительство моего завода в Гостином дворе Петербурга. Оставил ему десять рублей, если что надо – соседи купят в больничной лавке, а когда будут выписывать – напиши, тебе принесут новую одежду и проводят ко мне. Потом Хаким провел меня к выходу и на прощание сказал, довольно чисто и правильно: «Спасибо, хозяин, за все, я отслужу», из чего я сделал вывод, что ассасин валял дурака в палате, изображая плохо говорящего по-русски дурковатого татарина.

В «Англетере» меня уже час ждал портной с пошитым мундиром, правда, они «скорешились» с Артамоновым и баловались чаем с крыжовниковым вареньем и плюшками, судя по всему, денщик «заливал» о наших геройских подвигах в Эфиопии. Скорее всего, из его баек следовало, что это он мне советовал, как бить итальянцев, и вытаскивал меня из всяких неприятностей, куда барчук (то есть я) непременно попадал. Мундирчик сидел как влитой – загляденье, прицепили все награды, что были, даже бакалаврский значок не забыл прикрепить, поскольку уже получил в прошлый раз от царя «втык» за его отсутствие на мундире. Однако «броня» эта весит – будь здоров, подразумевая отсутствие долгого пешего перемещения, как у средневекового рыцаря. Сняли мундир и повесили его на плечики, проводив портного, я дал ему две «красненьких» за старание и только сейчас понял, что целый день ничего не ел.

Взял Машу и мы пошли питаться в ресторан, по дороге я рассказал ей новости и начал инструктаж по поводу завтрашнего дня, сказав, что уже заказал на первую половину дня приход двух горничных, что помогут ей собраться. По поводу парикмахерской не стал предлагать, а попросил Машу с помощью девушек соорудить такую же прическу, как она была при греческом дворе, с диадемой. Опасался, что столичные куаферы накрутят ей «вавилонов» на голове, будет только смешно, а естественная красота – пока она есть, самое лучшее украшение.

Глава 9. Взаимные подарки

15 сентября 1892 г., Санкт-Петербург

Прямо с утра начали готовиться к приему. У Маши хлопот побольше, у меня – поменьше – всего-то посетил парикмахерскую, где слегка подстригли и сделали «причесон», подравняли бороду, да и все. У портье для меня было письмо от Лизы. Она сообщала, что все у них хорошо, Сергей возился с самопишущими ручками, идею которых я ему подал, экспериментировал с чернилами и загустителем. Кончилось все тем, что ему надоело ходить перемазанным чернилами с ног то головы, как первоклашке-гимназисту, и он забросил ручки, сказав, что это Сашка – изобретатель и ему все удается, а он к этому делу склонности и таланта не имеет. Ладно, поеду в Купавну, там с химиками что-нибудь да придумаем по поводу загустителя для чернил. Еще Лиза написала, что к ней приходила целая делегация швейцарских медиков по поводу действия противотуберкулезных препаратов, и она дала им мой адрес в Москве. Сергей тоже что-то говорил со швейцарскими военными по поводу гранат, но ей не сообщил, судя по всему, швейцарское правительство сделало крупный заказ гранат через военного министра.

Я еще вчера решил, что не буду надевать ленту ордена Соломоновой печати через плечо – что я, эфиопский посол, что ли. Здесь Россия, поэтому надо быть скромнее с иностранными орденами: повешу на второй пуговице мундира знак ордена ниже ордена Христа, тем более что у обоих ленты зеленые, да и кто там знает что-нибудь по поводу Эфиопии и ее орденов. Эфиопские звезды я все же еще вчера прикрутил ниже российских наград, собственно, не прикрутил, а приколол, поскольку у них заколка типа немецкой и пришлось дырявить мундир аж в четырех местах, на каждую заколку – две дырки. На шею – старший русский орден Святого Владимира 3-й степени с мечами и ниже из-под борта мундира, но выше иностранных орденов – Святую Анну 2-й степени. На пятиугольных колодках – Владимир 4-й степени с мечами и Станислав 3-й степени. Эфиопскую золотую медаль с физиономией Менелика не стал приделывать с краю колодки по той же причине, что и ленту.

Только справился с помощью Ефремыча с пристегиванием ножен шпаги под мундиром и стал продевать клинок, так чтобы эфес шпаги не мешал, и я не запутался ногами в ножнах (вот еще конфуз был бы), как появилась Маша, ослепительно сияющая в прямом и переносном смысле. В прямом – из-за сияния драгоценностей, особенно диадемы, которая была как маленькая корона в ее черных волосах, а в переносном – из-за того, что ей всегда нравилось наряжаться и прихорашиваться. Все же она волновалась, хотя и держалась молодцом. Утеплившись, мы пошли к заранее вызванной коляске лихача, который за трояк отвез нас к парадному подъезду Зимнего. Сдав лакею верхнюю одежду, а заодно и треуголку (флигель-адъютант, встречавший гостей, сказал, что она не обязательна, все же это малый прием и сидеть за обедом в головном уборе не положено даже эфиопским князьям). Хотя, если бы я был в национальной одежде с перьями, может быть, и разрешили, вдруг это нанесет оскорбление высокой иностранной особе.

Потом нас проводили в зал, где ожидали собравшиеся: насколько я понял, присутствовали высшие сановники империи и великие князья с женами, а также высшие титулованные аристократы, тоже с «аристократическими супругами». В дипломатическом мундире были я и еще один сановник (позже узнал, что это министр иностранных дел Гирс), еще узнал военного министра Ванновского и более никого из знакомых не было. Поискал глазами среди великих князей Александра Михайловича и не нашел. Как выяснилось потом, Сандро уже ушел в поход на крейсере 1-го ранга «Дмитрий Донской» в составе крейсерской эскадры к берегам Северной Америки. Вернется он только в следующем году, так как эскадра будет принимать участие в праздновании 400-летия открытия Нового Света. С чем было связано такое поспешное отправление Александра Михайловича в плавание, можно только догадываться, скорее всего, Ксения, старшая семнадцатилетняя дочь императора, призналась мама́, что влюблена в Сандро, та, естественно сказала об этом мужу, и, чтобы было время подумать, как с этим быть, а то может, все «само рассосется» – забудет Ксения о своей первой влюбленности[76], Сандро и отослали подальше на год. Уж я не думаю, что император побоялся скандала с ухаживанием Сандро за Машей, хотя фото в газете было весьма красноречивым – вместо того, чтобы смотреть на сцену в опере с орущими валькириями, великий князь, не отрываясь, глядел на Машу. Вот и сейчас все смотрят только на нее, а я рядом в мундире типа лакейского (в Зимнем все лакеи в расшитых золотом ливреях, вроде моего мундира, надо было мне просить мундир по Военному ведомству), разве что у меня – с орденами. Судя по всему, мой внешний вид совсем не котируется ни у дам, ни у их мужей – что ж, купец, знай свое место.

Между тем прошло еще четверть часа и подошло еще десятка два пар, потом четверть часа все ждали, когда откроются парадные двери и все проследуют в следующий зал: впереди великие князья и княгини, за ними все прочие, согласно Табели о рангах, так как я был «особой IV класса» без российского титула, то шли мы в конце, среди министров. Государь приветствовал всех легким кивком головы, потом подошел к нам и громко сказал, что хочет представить новую российскую княжескую фамилию – князя и княгиню Стефани-Абиссинских.

Начал с Маши – упомянул о том, что она – великая княжна Абиссинская «Соломоновых кровей» и имеет права на эфиопский трон. В общем: «комсомолка, спортсменка и просто красавица». Потом дошло дело до меня: царь упомянул мои подвиги на гражданской ниве – а именно изобретения новых лекарств и, как Александр Александрович выразился, «на ниве подвигов человечности». Оказывается, итальянский король обратился к русскому «брату» с благодарностью за мое гуманное отношение к пленным и рыцарское поведение во время войны, упомянув благодарственное письмо вдовы генерала Баратьери, которой я вернул ее драгоценности, награды мужа и личные вещи. Король написал, что я не дал эфиопам разграбить столицу Эритреи и даже раздал ее жителям вклады из банка (помню, я обставил это такими условиями, что пришло три десятка человек, но факт есть факт), защищал жизнь и имущество гражданских лиц. За подвиги на ниве человечности и медицины я был проинформирован, что последовательно награждаюсь орденами Святого Станислава второй и первой степени[77].

Выступление царя продолжалось: за изобретение нового оружия – ручных бомб, которые были апробированы в условиях военных действий, дали русской армии новое мощное и эффективное оружие, государь жалует меня орденом Святой Анны первой степени. Далее император сказал, что, командуя во время войны левым флангом армии Эфиопии, я добился выдающихся успехов, за что негус эфиопский наградил меня княжеским титулом и дал в управление две богатых провинции.

– Из сказок и легенд мы знаем, что рыцарь получает в награду полцарства и принцессу в жены, но случилось так, что нужно было выбрать либо принцессу, либо полцарства, – сказал царь, – и теперь я понял, почему князь Искендер, а так его звали эфиопы, выбрал Марию.

Все одобрительно похихикали (царь пошутил и посмеялся, надо посмеяться и придворным). Александр Александрович продолжил, что теперь он, как император Всероссийский, дарует нам и нашим потомкам княжеские титулы Российской империи и теперь мы будем зваться «князь и княгиня Стефани-Абиссинские», под каковым именем мы уже известны европейской публике. Необходимые грамоты и герб вручаются вместе с орденами Российской империи. Царь принял из рук генерал-адъютанта тяжелые сафьяновые папки и коробки с орденами и передал их мне. Я произнес: «Служу Престолу и Отечеству», а Маша присела в книксене, весьма изящно (видимо, в пансионе долго этому тренировали). На этом наше представление-награждение было закончено, кому-то еще были вручены высшие ордена Империи, затем нас пригласили отобедать.

Из бытующих в XXI веке исторических анекдотов об эпохе Александра III я был наслышан о простонародном вкусе Александра III, мол, утверждая меню обеда по случаю коронации, царь выбрал заливное из ершей, борщок и перловый суп на первое, куриные котлеты на второе с огурцами на закуску и гороховые стручки. На самом деле это надерганные блюда из меню обеда для промышленников и купеческого сословия и отдельно для народных представителей, а вот меню для послов, особ первых двух классов и высшего духовенства было вполне европейским.

Так что обед сегодня был вполне приемлемым: огромный выбор всяческих закусок и пирожков, на первое – выбор из ракового супа и грибного супа-пюре, второе – форель в шампанском или свиная вырезка со шпинатом и трюфелями, неаполитанский десерт и парфе из кофе-мокко, мороженое. Подавались легкие сухие вина и шампанское, никаких крепких напитков. Все вполне пристойно, папки и коробки флигель-адъютант у меня забрал, чтобы, упаси бог, я не держал все это на коленях (интересно, а куда девали свои дипломы и коробки с орденами награжденные в советское время во время торжественного обеда в Кремле?).

После обеда приглашенные разбрелись по группам, обсудить насущные дела, ко мне подошел генерал-адъютант и сказал, что государь с семьей желают с нами поговорить. В малой гостиной нас встретили Александр Александрович с Марией Федоровной, Ксения, Михаил и Ольга. Император высказал всеобщее восхищение Машиной красотой, а Мария Федоровна сказала, что хотела бы видеть ее среди своих статс-дам. Надо сказать, что Маша все поняла и поблагодарив, сказала, что ее русский язык еще недостаточно хорош и она подучит его еще немного, особенно произношение, ведь статс-дама обязана чисто говорить на языке страны, где живет. Далее разговор шел по-французски, император не был силен в иностранных языках, а мое произношение тоже не блистало (иногда я видел, что Ксения и Ольга хихикали при моем франко-нижегородском прононсе). Мишкин тоже присоединился к мужскому кругу, где разговор шел на языке титульной нации, и спросил, правда ли, что я сам стрелял из пулемета и бросал бомбы, и что не могу ли я его научить. Я сказал, что правда, но для этого нужны сильные руки, поэтому, когда он десять раз подтянется на перекладине, тогда и поговорим о военной учебе. Пообещал ему, что изобрету еще что-то интересное, может даже воздушный корабль, и тогда он может стать капитаном воздушного корабля. Мишкин тут же умчался к мама́ рассказывать, что он будет командовать воздушным кораблем, потом дети, забрав Машу, пошли показывать ей свои комнаты и игрушки.

Мария Федоровна присоединилась к нам и сразу заговорила о том, что для нее было сейчас первоочередным – о здоровье Георгия.

– Князь, вчера у нас был Виктор Васильевич Пашутин, и он рассказал о состоявшемся с вашим участием консилиуме. Как я поняла, диагноз ясен – чахотка и она прогрессирует. Вы считаете, ухудшение состояния связано с неправильным лечением нашего сына доктором Алышевским?

Я подумал, что вот сейчас только врача-вредителя с польской фамилией не хватало, вслух же произнес:

– Ваше императорское величество! Я не врач и не мне судить доктора Алышевского. Мне кажется, что его заслуга уже в том, что он правильно поставил диагноз и даже выполнил микроскопическое исследование, установив наличие палочек Коха. Вот с лечением сквозняками и холодом я не согласен просто с точки зрения логики: помните, что у великого князя болезнь началась с переохлаждения и простуды, а во время весеннего пребывания в Алжире, стране с теплым в это время года и сухим воздухом, Георгию стало легче. Поэтому мне кажется, что наилучшим выходом было бы нахождение вашего сына на южном берегу Крыма, в районе Ялты. От Ялты недалеко до Севастополя, где есть крупный военный госпиталь[78].

Мы еще немного поговорили о вопросах, которые поднимались во время консилиума, и о моих препаратах, насколько они эффективны и безопасны. Тут прибежала Ксения в Машиной диадеме:

– Мама́, папа́! Эфиопская царевна подарила мне свою корону. Она очень красивая, и царевна, и корона. Я думала, что эфиопы черные и страшные, с кольцом в носу, а Маша добрая и прелестная, и совсем не черная, и не страшная, а очень-очень хорошая!

– Погоди, не тараторь, дай-ка посмотреть, – Мария Федоровна отобрала у юной девушки диадему и повертела в руках ее так, чтобы были видны грани камней, потом посмотрела на просвет. – Саша (обращаясь к мужу), это очень дорогая вещь, камни просто великолепные и огранка!

– Князь, это голландская огранка или французская? У кого, если не секрет, вы заказывали это сокровище?

– Не секрет, ваше императорское величество, это работа мастера Исаака, что сидит на рынке в эфиопском Хараре, лучшего ювелира Эфиопии. Он сам гранит камни известным только ему способом, поэтому у них великолепная игра света. Я заказал эту диадему в качестве свадебного подарка, у меня были свои деньги в золотых монетах, и сначала я заказал бриллиантовые запонки и заколку для галстука. Убедившись в том, что мастер действительно хорош, нарисовал эскиз, взяв за прототип нечто подобное той диадеме, что была вами подарена эфиопской императрице, впрочем, ей больше понравился пулемет, а диадему спрятал негус. Исаак отлично справился с задачей, добавив крупных кенийских рубинов, которых в прототипе не было.

– Удивительно, африканская работа, кто бы мог подумать! Но она стоит целое состояние, не менее полумиллиона рублей, а то и больше, поэтому Ксения не может принять этот подарок. Ксения, а где княгиня Мария?

Узнав, что Маша занята с Ольгой и они играют в куклы, императрица попросила Ксению позвать Машу. Когда Маша пришла, Мария Федоровна поблагодарила ее и сказала, что диадема очень дорогая, и они не могут взять ее, тем более что это – подарок жениха. Маша возразила, что она подарила диадему Ксении на ее свадьбу, чтобы она была так же счастлива, как и мы. Я подумал, что моя жена совершенно не умеет считать деньги и не знает, что реально стоит та или иная вещь и когда-нибудь она так же бездумно и легко подарит мои заводы… но вслух сказал:

– Маша, хотя и не принято передаривать подарки, но еще хуже забирать то, что уже подарила. Если ты считаешь, что твой подарок принесет Ксении счастье – так тому и быть.

Потом император отозвал меня в сторонку и спросил, приглядел ли я для себя княжеские угодья? Ответил, что есть такая река Вилюй в Сибири, но далеко, надо год добираться. Так вот на этой реке алмазов, как в Южной Африке, откуда харарский ювелир Исаак получает алмазы для своей огранки) и качества они отменного, не хуже африканских. Но потянуть такую экспедицию мне не по карману, вернее, на экспедицию я бы денег нашел, но разрабатывать прииск – нет, не потяну. Второй вариант был с залежами угля недалеко от Ново-Михайловска, куда уже Великий Сибирский путь дошел. Уголь там лежит близко к поверхности, шахт копать не надо, но Демидовы уже на регион лапу наложили, а мне с ними не справиться, хоть я теперь и князь российский. Так что дарю идеи, что с алмазами, что с углем (не до всего же Демидовы добрались, только так, с краешку, где уголь совсем на поверхность выходит).

– Слушай, кто из нас царь, а кто купец? Это я тебя должен облагодетельствовать, а ты то миллионную корону даришь, то земли с алмазами и углем. Государство на твоих изобретениях уже миллион заработало – ручных бомб швейцарцы заказали пять тысяч штук в первую партию и еще закажут, если понравятся. В медицинскую академию хирурги со всей Европы едут учиться работать с твоими аппаратами для переломанных костей, а аппараты и учеба тоже дорогие. Пашутин с иностранцев три шкуры дерет, но ведь платят!

Дальше император рассказал, что немцы с французами тоже бомбами интересовались. Немцам он опасается продавать, а французы почти союзники – вот протокол о намерениях сторон подписали, так что им – продадим. Итальянский король хоть сейчас несколько тысяч бомб на пробу готов взять, его люди ощутили их действие на своей шкуре и знают, что это такое. Только просят им инструкторов дать – хорошие деньги им и государству заплатят за обучение. Взрывчатка ТНТ требуется флоту в большом количестве – испытания снарядов с ней показали отличные результаты и хранятся снаряды с ТНТ проще.

– Но, Саша, не это главное, ты мне Джоржи[79] вылечи. Я добро не забуду, озолочу и что хочешь дам, только сына мне спаси!

– Государь, все, что в моих силах – сделаю, клянусь.

– Тогда давай договоримся так, лечить, конечно, будут доктора из Академии, профессор Иванов с его ассистентами, жить они будут пока в Ливадии, а там дворец для Георгия построят, в Дюльбере. Там же 13 десятин[80] земли уже купил великий князь Николай Николаевич для своего сына Петра, он сейчас в Мавритании – вернется, тоже будет лечиться от чахотки, но у него нет этих зловредных палочек в мокроте, а у Джоржи они уже есть…

– Вот это самое плохое, государь, я не ожидал, что процесс уже настолько запущен. Во-первых, Георгий заразен для окружающих, поэтому в Ливадии ему надо отвести только часть дворца со своим входом, во-вторых, в таком случае лечение будет долгим, но шансы на выздоровление есть. Надо только сразу, незамедлительно, начинать прием препарата. Как это делать – все решено с профессором Ивановым.

– Вот поэтому и прошу тебя, купец, присмотреть за докторами, чтобы правильно Джоржи лечили. Навещай их сначала хотя бы раз в месяц, поезд тебе выделю: паровоз и великокняжеский салон-вагон – за сутки с небольшим будешь в Крыму, если из Москвы. Ты ведь на заводы свои собрался, что же, поезжай, а в Ливадию сначала военные доктора съездят, а потом ты через пару-тройку недель, посмотришь, как лечат, и вернешься. А тут тебе пока за казенный счет домик какой в Петербурге подыщут и небольшое именьице неподалеку, например, около Гатчино. Ты рыбу удить любишь? Вот и чудно – пойдем на пруд, посидим с удочками, прямо с весны и начнем удить![81] А про Вилюй-реку ты мне докладную напиши – пошлю туда людей, если что найдут, не обижу царской наградой.

На этом царская чета нас отпустила, дети не хотели, чтобы Маша уходила, особенно Оля, но Мария Федоровна сказала, что Маша подучит русский язык и будет часто бывать во дворце. Еще Мария Федоровна спросила, нельзя ли как-то переселить харарского ювелира в Петербург? Я сказал, что напишу ему, не хочет ли Исаак переселиться в Россию, но вот насчет черты оседлости и Петербурга не знаю – все же Исаак иудей. Тут вмешался Александр Александрович и сказал, что хоть его и считают юдофобом, но на самом деле он не любит евреев, которые паразитируют за счет других, тех же ростовщиков и нечистых на руку торговцев и концессионеров. А вот если еврей дело делает и делает хорошо, с пользой для Империи, так пусть живет, где хочет. Этому ювелиру Исааку купца первой гильдии и почетного гражданина[82] можно дать за такую работу, пусть тогда открывает мастерскую в Петербурге, да еще поставщиком двора будет – вот тут-то либеральные критиканы и заткнутся.

16 сентября 1892 г., поезд Петербург – Москва

Дневным поездом мы выехали в Москву, предварительно дав телеграмму дворецкому, чтобы нас встретили, нам потребуется минимум два экипажа. В поезде Маша сначала с интересом смотрела в окно, потом это ей надоело, и она задремала. Артамонов ехал во втором классе, чтобы не нервировать «превосходительств», коих, судя по красным отворотам шинелей, в вагоне первого класса было четверо, включая меня. Я же пытался осмыслить произошедшие перемены. Вроде бы я приблизился к трону на максимально возможное расстояние для не-Романова, царь меня слушает и вроде как привечает. Но вот особой теплоты во взглядах вчерашней камарильи в зале я не чувствовал, скорее наоборот, раздражение: вот еще каких-то принесло на нашу голову и что от них ждать, неизвестно… Наиболее тепло к нам отнеслись маленькие великие княжны, которые просто вцепились в Машу, видимо, нашли товарища для игр, которая их воспринимает всерьёз, и, несмотря на то что старше, нет в ней взрослости, а есть все та же детская непосредственность. Может, это и хорошо, но придворная карьера мне не по душе, а Маша просто не понимает, каково это быть статс-дамой.

Самой адекватной для меня была бы позиция советника, неофициального, того, с кем советуются по всяким техническим вопросам. И время бы нашлось для управления заводами и накопления капитала, а также для изобретательства и проталкивания изобретений. Утром я набросал по-французски телеграмму для Исаака: «сколько можешь продать шелка при доставке Джибути, зпт расчет камнями тчк Искендер пиши адрес Россия Москва Рогожская собственный дом Степанова», а Артамонов успел отправить ее с телеграфа на адрес «через Джибути в Харар миссия доминиканцев для ювелира Исаака на базаре». Если придет ответ, отправлю шелк и закину удочку насчет переселения в Петербург, но сначала хочу завалить Африку пурпурным шелком и слегка заработать на новую диадему. К тому времени у Хакима все заживет и лучшего курьера и охранника груза мне не придумать. Для вывоза ювелира, если будет согласен, подключу наших дипломатов – царь распоряжение даст, и все должно пройти гладко, как дипломатический груз и его сопровождение.

С недавних пор завел небольшой блокнот, куда записываю пришедшие в голову мысли. Вот и сейчас подумал, а что это я уперся в «Максим» и «Мадсен». А если все же попробовать автоматику не короткого хода ствола, а отведение пороховых газов? Да еще и схему необычную взять – тот же bull-pup. Сразу пришел в голову чертежик автомата Коробова из книги Монетчикова «История русского автомата», там, где говорится о первом туре конкурса 1946 года, где этот автомат был лучше проработан, чем абсолютно «сырой» Калашников. А что, расположить газоотводную трубку с поршнем и возвратной пружиной над стволом, ударно спусковой механизм сзади, запирание ствола вертикальным перекосом затвора, подача из коробчатого магазина или снизу как у Коробова или сверху как у Мадсена (второе может быть даже предпочтительней, хотя не так красиво). Нарисовал эскизик, теперь бы найти чертежника, перерисовать и на патент подать можно, такую схему еще точно никто не придумал. Или сделать оружие под охотничий патрон 12-го калибра, как пресловутый дробовик «Джекхаммер», там, конечно, барабан круглый, это я вряд ли потяну, а вот все остальное прекрасно подойдет от ружья Шегрена (надо будет все же съездить к Норденфельту, но не раньше, чем поговорю с отечественными оружейниками). Только инерционную автоматику Шегрена заменим на автоматику Коробова из 1946 года. Механизм запирания можно и от него взять, тем более что подача патронов у него тоже хорошо продумана. А что, подам сразу заявку на привилегию как на автоматическое охотничье оружие с магазином на 12 патронов, а там расширим сферу применения.

Аналогично заявку на привилегию можно подать на миномет: что проще – плита-опора, труба со штырем-бойком, накалывающим капсюль, инициирующим вышибной заряд, мина с цилиндрическим вышибным зарядом в хвостовом оперении и боевой частью. Для более полного действия вышибного заряда в хвостовике сверлятся отверстия, распределяющие действие пороховых газов на стенки трубы-ствола и создающие тем самым, более равномерное давление пороховых газов на стенки – уменьшается отдача, а дальность выброса заряда увеличивается.

Следующее «вундерваффе» – пулеметный бронеавтомобиль. В качестве двигателя можно взять компактный паровой двигатель, который казенный Обуховский завод построил для самолета каперанга Можайского (сами двигатели вряд ли остались, изобретатель их не выкупил и попытался полететь на вдвое меньших по мощности английских). Чем там все закончилось – известно – суммарной мощности в 30 сил не хватило, чтобы поднять в воздух почти тонну дерева, разбегавшийся с горки по рельсам аэроплан завалился и сломал крыло, больше попыток взлететь не было. Так что, если поставить хотя бы 100-сильный двигатель, то авто с противопульной броней и пулеметом побежит, никуда не денется. В крайнем случае опыт постройки компактных 100- и 200-сильных паровых двигателей есть у Норденфельта, который их ставил на свои полуподводные лодки последних моделей. Конечно, автомобиль, подвеска и электрика в виде пускового магнето и свечи зажигания, – все это, как и двигатель внутреннего сгорания на жидком топливе, запатентовали несколько лет назад господа Даймлер и Бенц. Кстати, в следующем году их акционерное общество окажется на грани банкротства, можно попытаться финансово помочь пионерам автомобильной эры и стать «соучастником», а то и пригласить поработать в Россию. Да и свинцово-кислотные аккумуляторы уже есть в России, только с плоскими, а не решетчатыми пластинами – ну это мы живо доработаем. Сделаем генератор постоянного тока (сложно что ли катушку намотать медным проводом) – и отечественная электрика готова. А на ней хоть фары-прожектора ставь на лампах Лодыгина или Яблочкова, а цокольный патрон я для них и сам нарисую, не надо нам Эдисона. Господин Рудольф Дизель пока не ответил на мое письмо, думаю, что и не ответит, ну да бог с ним, ему его движок еще доводить и доводить. Вот когда что-то начнет получаться – можно и господина Нобеля опередить, купив лицензию на «Русский дизель».

Наконец – чудо прогрессорской военной мысли – «танк-бронеход» (по аналогии с танк-паровозом, это означает, что запас воды и топлива расположен в танках на самой машине). Гусеничный движитель уже не новинка, зато военное применение бронеплатформы на гусеничном ходу как-то никто всерьез не рассматривал[83]. Поставим на гусеницы по отдельной пятидесяти или даже стосильной паровой машине (из того же Обуховского – норденфельтовского варианта), вот и проблема поворота с раздельным приводом на гусеницы решается. Первые английские МК при 100-сильной машине весили 28 тонн и передвигались со скоростью чуть больше 6 км в час, то есть были истинными танками поддержки пехоты. Бронирование противопульное, а лоб можно сделать в два раза толще – если будет 200-сильный паровик Норденфельта, он и с такой массой запросто справится. Конечно, можно собрать все по схеме первого МК, опередив на четверть века появление танков, но уж делать – так делать. Поставим клепаную башню с вращением от ручного привода, в башню – пушку Барановского с унитарными зарядами (шрапнель и фугас). Для пулемета в корпусе придется сделать либо боковой спонсон, либо прорезать лобовой лист и ставить чисто курсовой пулемет. Но это детали, для первого этапа хватит запустить бронеплатформу на гусеничном ходу. Проблема гусениц – пальцы, соединяющие траки. Сталь обуховцы делают отличную, не хуже западной – так что пальцы сделаем из отечественной стали, на худой конец для опытной машины шведскую закупим, а там пусть свою научатся варить, чай, казенный завод. В общем, начертил башенный танк с двумя короткими трубами на корме, топливным баком для мазута – пусть паровик на мазуте работает, с другой стороны – бак для воды. Приедем, перечерчу из блокнота и подам в Военное министерство на привилегию – пусть попробуют отказать, препроводительную бумагу напишу на бланке с княжеским гербом. Вместе с грамотами на титул, печатями для бумаги и сургуча с рисунком щита княжеского герба («фенольная гайка» с мечами) были приложены две небольшие пачки писчей бумаги для писем, каждая листов по двадцать с цветным и черно-белым княжеским гербом (потом надо самостоятельно заказывать за свой счет). Вот на такой бумаге заявки на привилегии и накатаю. Чертеж-эскиз в трех прямоугольных и изометрической проекции я осилю, припомнив черчение, преподаваемое в советских вузах (да и в школе) – для XIX века будет достаточно. То есть патент на идею я получу, а после подачи заявки можно и с промышленниками разговаривать.

Глава 10. Непорядки и разборки

20 сентября 1892 г., Москва

Три дня, как мы прибыли в Москву. Все это время в основном было посвящено организации быта: дом находился в порядке, к нашему приезду все прибрали и навели прямо-таки стерильную чистоту – ни пылинки, паркет натерли воском, еще зимой сделали косметический ремонт – осталось поклеить обои или обить стены тканью[84], все же для князя бумажные обои – это как-то не то, решил, что гостиную, кабинет и спальню обобью тканью, а помещения попроще – пусть клеят обои. Кухарка наготовила всяких вкусностей: и блины, и пирожки, и всякие соления-маринады и прочее-прочее-прочее. Даже Маша с ее не то чтобы неприятием русской еды, а с отсутствием к ней привычки, нашла для себя вкусненькое, тем более были поздние яблоки, которые в погребе будут лежать до февраля-марта: антоновка и осенний синап. Антоновка ей понравилась в виде сладкого чая с мелкопорезанным яблоком, а также в печеном виде. Свежие фрукты – тот же синап она ела с удовольствием, ну и, конечно, привозной крымский виноград, а также арбузы из Астрахани. Мы же с Ефремычем налегали на щи, томленные в печи, жаркое из тушеной говядины с луком и картошкой, не забывая и про рюмку водки перед переменой блюд, хотя дворецкий и прочие слуги старой веры неодобрительно смотрели на винопитие, но не им господ обсуждать, тем более что Маша пила только компот. Так мы и отъедались дня три, я даже поправился. Маше нашли горничную и компаньонку (по рекомендации Лизы, еще с аптечных времен) – старую некрасивую девушку лет тридцати пяти из семьи разорившихся купцов второй гильдии, но образованную и начитанную, хорошо знавшую французский.

Аглая, так звали новую компаньонку – учительницу русского языка для Маши, в свое время, собиралась «идти в народ» и даже закончила курсы учителей народных трехклассных школ, но отношение крестьян к пропагандистам «Народной воли», даже умеренного толка, заставило ее уехать из деревни. После этого она порвала с народниками, разочаровавшись в их теориях о крестьянской революции, и, слава богу, избежала тем самым надзора полиции. В Москве неудавшаяся народница меняла места гувернантки и домашней учительницы русской словесности, но как-то без толку, долго не задерживаясь на одном месте. Тем не менее Маша выбрала именно ее из трех предложенных кандидатур, и Аглая поселилась у нас. Горничная была приходящая, как и кухарка, и доводилась ей племянницей, но претензий к ее работе, по крайней мере, пока, у меня не было. Дворецкий дал мне посмотреть записи трат, он только раз истребовал больше, чем надо, на ремонт и починку крыши после зимы, и то немного. Я попросил его в четверг собрать на обед тех же купцов, что были у меня перед экспедицией и дали около ста тысяч на ее организацию, а также рекомендовали своих людей. Задание я дал еще в понедельник, так что сегодня у меня встреча с именитыми купцами.

Пришли вроде все, но я не увидел самого старого деда, с солдатским Георгием, того, что первым двадцать тысяч пожертвовал. Спросил дворецкого, оказывается, помер зимой георгиевский кавалер, царствие ему небесное. Нарядился я скромно: сюртук с петлицами действительного статского и скромным шитьем по обшлагам, с двумя орденами – на шее Анна 1-й степени с мечами, ниже – Владимир 3-й степени, тоже с мечами. Рассказал про экспедицию, про войну и потери, сказал, что потерял двух охотников по болезни и еще трое драпанули из Джибути на Дальний Восток.

Оказывается, про войну и даже про переговоры о мире купцы читали в газете «Неделя», кое-что оттуда перепечатывали и москвичи, причем была и ругательная статейка, судя по всему, информацию дал один из освобожденных и затем комиссованных пленных артиллеристов, который оказался родом из Москвы. По его словам выходило, что я бросил половину отряда в Джибути, а сам ушел с казаками, дальше описывались страдания от жажды, неудачный набег на форт Мэкеле, причем журналист приписал неудачу мне, а не Лаврентьеву (надо будет дать опровержение, хотя, черт с ним, прошло уже почти полгода). Объяснил, что и как, сказал, что московский журналист не разобрался, кто руководил неудачным набегом, в результате которого погибли и были взяты в плен русские люди.

Потом мне задали главный вопрос о том, нашел ли я Беловодье? Ответил, что более двух десятков человек поселились на реке возле леса и распахали землю (собственно, им распахали землю), построили деревню и церковь старого обряда, двое даже женились на местных. Собирают по 2–3 урожая, обзавелись скотом и не захотели уезжать, когда я прислал за ними.

– Вот, написали письмо, что им живется хорошо и всем они довольны, – и я зачитал письмо Павлова, добавив, что он староста деревни.

– Так что же, Александр Павлович, видать, там земля обетованная?! – спросил кто-то из купцов. – Так переселяться ли в Эфиопию эту людям старой веры или как?

Я ответил, что мог ручаться, за то, что никто не обидит переселенцев до тех пор, пока правил тамошним краем, потом мне дали еще одну губернию и я уехал туда. Там война и закончилась, а после стал я негусу не нужен и собирался уезжать, написал тогда переселенцам, но они уезжать отказались, тогда послал им три дворянские грамоты, на что имел право, так как получил княжеский титул, который мне подтвердил и наш государь император. Что теперь будет у поселенцев с новым правителем тех мест, и как он отнесется к русским, не знаю, но попросил нового русского посла полковника Артамонова присмотреть, чтобы никто не обижал русских подданных. Артамонов вот-вот уедет в Эфиопию и мне напишет, как живут там наши люди.

– То есть, Александр Палыч, ты боишься, что новый князь может обидеть русских?

– Именно так, господа именитые купцы и промышленники. Власть там как до царя Петра у нас, закона никакого нет и князь, что хочет, то и делает, и даже дворянская грамота может не защитить. Вот и меня негус, по существу, выгнал, и денег всех за службу не заплатил, хотя обещался. Так что закона там нет, кто сильный, тот и прав, поэтому не советую туда ехать. А вообще, был у меня неделю назад разговор с царем, рассказал я про нужды людей старой веры. Так царь вскоре, в этом месяце, наверно, издаст указ, что можно исповедующим старый обряд селиться своими селами и церкви ставить, в коих служить по старым книгам и старым обрядом. Для начала это будет Дальний Восток, на нашем берегу реки Амур, там уже есть казачьи станицы, но русских людей мало, земли можно будет взять много, десятки десятин, распахать и хлеб сеять. Там теплее, чем у нас в Москве, и не так жарко, как в Абиссинии. В Амуре много рыбы, а в лесу – зверья.

– Вот это спасибо, Александр Палыч, порадовал ты нас! Все лучше, чем в какую-то Арапию, прости господи, ехать! Да и чугунку туда тянут, вот в газетах пишут об этом чуть не каждый день.

Сказал, что надо все же дождаться царского указа. Предложил купцам забрать деньги, которыми они финансировали экспедицию, на что они категорически отказались. Потом отобедали, хорошо посидели, хоть и без спиртного, обсудили московские дела. Купцы похвалили мои фабрики, которые на новом месте встали, прибыльное дело, говорят, затеял, с тем и разошлись.

23 сентября 1892 г., Поездка в Купавну и на новые заводы

В Купавне народ собрался послушать меня к обеду, спрашивали про Павлова и красильщиков Матвея и Ивана, что ушли со мной в экспедицию. Я рассказал примерно то же, что и купцам, только народ здесь газет не читал, а слухи были более чем дикие – мол, эфиопы всех в рабство продали. Как мог, опроверг гнусные домыслы, но не уверен, что поверили все, даже несмотря на письмо, которое зачитал старый мастер, знакомый с Павловым и знавший его почерк.

До этого осмотрел старый завод, сукновальное производство полностью закрылось и переоборудовано под выпуск ТНТ. Оказывается, три недели назад случилось несчастье – от выброса кислоты из прохудившегося реактора на этом производстве сильно пострадал старший мастер и начальник всего производства ТНТ Василий Егоров, тот, что был еще у Панпушко, и тоже, как и он, погиб в моей реальности. Так вот, видимо, от судьбы не уйдешь – здесь тоже погибли и Панпушко и Егоров, разве что чуть позже и при других обстоятельствах. Если Егоров погиб в реале от взрыва мелинита, то здесь – от того, что на нем не было противогаза и был расстегнут защитный плащ – начальник производства приехал с инспекцией и стоял у котла, выговаривая подчиненным, а в противогазе это как-то несподручно – вот и снял его. Человек, который стоял рядом, был в полной экипировке и почти не пострадал – сожгло только одно ухо и то наполовину. А Егорову досталось сильно и его не довезли даже до больницы – умер от болевого шока. Выходит, что суждено, то и произойдет, может быть, с небольшим отклонением по времени, но от судьбы не уйти. Узнал, что дом семье Егорова оставили и выделили пятьсот рублей вспомоществования.

Дал приказание купить сто штук белого шелка и покрасить их в пурпурный цвет, благо остались мастера, знающие, как это делать, и лаборанты, умеющие синтезировать краситель. После этого я и управляющий заводами Николай Карлович поехали на новое производство. По дороге обсудили бегство Вознесенского – выяснилось, что у него в контракте, действительно, есть строка о том, что во время работы и в течение пяти лет после увольнения, он не имеет права выезда за границу и контакта с иностранными компаниями без санкции и разрешения руководства. Управляющий ему такого разрешения не давал, я тоже.

На новом месте сначала прошлись по действующим цехам, я остался доволен – просторные корпуса, не то, что в Купавне, где, куда ни ступи – везде опасная зона. В корпусе по производству лекарств нас встретил Мефодий Парамонов, один из тех, кого я набирал первыми. Он повзрослел, стал солиднее, отпустил бородку и наел брюшко. Но отвечал на вопросы бодро, чувствовалось, что «в теме». В лекарственном производстве самые жесткие условия по давлению и температуре в реакторах, поэтому спросил Парамонова, почему произошел прорыв горячей кислоты на производстве ТНТ в Купавне, куда, на свою погибель, поехал несчастный Василий Егоров. Ответ был прост: реактор выработал ресурс и требовал замены, кроме того, оказался неисправным манометр – он занижал истинное давление.

– А здесь ничего подобного произойти не может?

– Нет, здесь новые реакторы из хорошей толстой нержавеющей стали. Но контроль нужен, поэтому и проводятся инспекции, проверки и периодический вывод реакторов из производственного цикла на профилактику.

Потом зашел разговор про Воскресенского, Парамонов сказал, что Петр последние полгода был недоволен тем, что лабораторного корпуса, обещанного ему, нет, и он не может реализовать свои идеи. Спросил Николая Карловича, почему на новом производстве нет лаборатории, оказывается, он думал, что старой, которая располагалась в Купавне в трех комнатах, будет достаточно. Парамонов заявил, что поувольнялось много лаборантов и в Купавне теперь в лаборатории разве что десяток-полтора сотрудников, а то и меньше. Попросил Мефодия подобрать толковых химиков: сейчас лучшее время взять выпускников университета, так как они отдохнули, потолкались в поиске работы, поняли, что кроме как учителями в гимназию их не возьмут, да и там мест нет. Если будут перспективные ребята – пусть заходят ко мне на Рогожскую, я с ними побеседую. Спросил, можно ли сделать тонкую трубочку из меди или бронзы диаметром половину линии[85][2] и запрессовать в один из концов стальной шарик диаметром четверть линии, так, чтобы он мог свободно вращаться, но не выпадал при нажатии на него. Парамонов ответил, что у него есть здесь хороший мастер по реакторно-котловой арматуре, сможет сделать, трубочку тонкую вытянуть для него не проблема, сложнее с шариком, но попробует. Я сказал, что мне нужно для опытов десяток трубочек длиной четыре дюйма, один конец должен быть открытым.

Посмотрели на новое строительство, на мой взгляд, рабочих на стройке маловато, хотя стройматериалов много, лежат вокруг штабелями и, видимо, потихоньку растаскиваются, так как забора вокруг вообще нет. Уточнил насчет охраны стройки и материалов – есть два сторожа, которые дежурят по очереди. Наконец, проехали в поселок. Конечно, это не Купавна, где все давно обжито и ухожено. Бараки для рабочих построены на скорую руку, длинный коридор, едва освещаемый масляной лампой, забит всякой рухлядью, судя по всему, вывезенной из деревни, – какие-то сундуки, мешки, лопаты, старая кровать, прислоненная к стене, даже хомут висит. Заглянул в отхожее место – мамочки мать, вот именно что мать: стены в дерьме, которое уже пирамидой из очка торчит.

– Николай Карлович! Давно ли вы были в бараках для рабочих?

И получил в ответ, что ему, видите ли, недосуг.

Потом пошли к домикам специалистов, в основном это были дома на две семьи, разделенные посередине стеной, с отдельными входами и палисадничками. Отдельные дома с участками земли побольше, где уже и садовые деревья были высажены, закреплены за Егоровым, Парамоновым и Воскресенским, и еще один дом – помощника управляющего, который поехал договариваться по поводу металла на реакторы. Зашли к Егоровым, нас встретила вдова мастера, в трауре, державшая на руках четвертого ребенка. Я выразил соболезнования, сказал, что дом этот остается за ней, так же как и медицинское обслуживание и бесплатное образование детей, если покажут хорошие знания, вплоть до университета. Пенсию ежегодную велел назначить в 400 рублей в год (столько титулярный советник получает) и передал от себя тысячу в качестве помощи. Вдова было кинулась мне руку целовать, но я сказал, пусть детей растит хорошими и умными, а пропасть им не дадим.

Потом пошли говорить с народом, которых собралось несколько сотен. Опять вкратце повторил то же, что и в Купавне. Здесь было много нового народу, бывшие крестьяне соседних деревень, так что их мало волновала судьба каких-то красильщиков, зато сразу раздались крики: почему нет амбулатории и школы, в церковь ходить далеко, в лавке тухлые продукты по завышенным ценам, еще какие-то жалобы. Я сказал, что пусть выберут трех человек грамотных, составят список вопросов и жалоб и подадут управляющему – он и будет говорить с выбранными.

Поскольку уже темнело, возвратились в Купавну, я позвонил домой и остался у ночевать у управляющего. Наутро пошли в контору, я забрал все патенты, которые были оформлены за время моего отсутствия, и контракты ключевых работников. Еще раз спросил управляющего, не разрешал ли он выезд Воскресенскому и попросил письменно это засвидетельствовать (сказал, что хочу подать на Петра в суд за нарушение условий контракта). Потом поехали в лабораторию, где застал лишь шестерых человек (остальные, включая неизвестного мне начальника, якобы на производстве и проверяют поступившее сырьё). У двоих оказалось университетское образование, им и поставил задачу – подобрать загуститель для чернил.

Потом переписал фамилии тех, кто присутствует, и поехал на склад сырья, оказалось, там и забыли, когда кто-то из лаборатории проверял качество сырья (так, значит, и гоним продукт неизвестно из чего…), в цехах нашел еще одного лаборанта – проверял качество ТНТ, спросил, кто ездит на новый завод – оказалось, никто не ездит. В общем, исследовательская и контрольно-аналитическая работа напрочь завалена, так и сказал управляющему. Добавил, чтобы он собрал объяснительные со всех прогульщиков и, если нет уважительных причин, оштрафовал на половину месячного оклада.

Приказал управляющему обеспечить контроль качества, в первую очередь фтивастопа и тубецида (не хватало только, чтобы кто-то траванулся, они и так потенциально токсичны), во вторую очередь, а скорее, одновременно с противотуберкулезными препаратами – ТНТ, потом все остальное, срок – месяц, пусть сам вместе с Парамоновым набирает людей, мне нужно быть уверенным в качестве.

– Набрать еще людей на строительство, я был в банке, там более четырех миллионов рублей лежит мертвым грузом, а деньги должны работать! Прошу в четверг приехать с финансовыми документами, будем решать, что делать дальше.

Пока ехал в Москву, думал о состоянии производства. Вот и верь бодрым письма Карлыча – «все хорошо, прекрасная маркиза…». Оказывается, все не так хорошо: контроля качества нет, исследователи разбежались, социалка на новом месте запущена. А в банке денег полно, хозяин-толстосум радоваться должен – вон какой у меня управляющий, бережет хозяйскую копейку, и невдомек, что любой скандал с некачественным продуктом, закончившийся смертью больного и судебным разбирательством или взрыв некачественного снаряда не там и не тогда, когда это нужно – может просто «похоронить» фирму на радость конкурентам. Пока, конечно, забастовки еще не стали массовым явлением, но из-за некачественного мяса и на «Потемкине» и на Ленских приисках началось, хотя там нужен был просто повод, агитаторы уже распропагандировали массы. Здесь еще до этого пока не дошло, но репутация хозяина-мироеда мне не нужна!

Но самое ужасное, отсутствие новых идей и препаратов, нет исследовательского центра. Может, развести производства – в Купавне сделать фармфабрику, для чего построить еще пару новых цехов и новую исследовательскую базу, а три новых цеха в Александровке (так назвали из подхалимажа новый поселок) оставить для производства ТНТ, там малой контрольно-аналитической лаборатории хватит, но сначала надо посмотреть на продажи, спрогнозировать спрос и объем производства.

Дома посмотрел привилегии и контракты. Перевел контракт Воскресенского на немецкий, и Артамонов съездил к нотариусу и заверил перевод, после чего сложил перевод вместе в вырезкой из Германской торговой газеты и отправил доктору юриспруденции Гельмуту Шмидту в Цюрих для возбуждения иска против Воскресенского и «Фарбениндустри», написал, что оцениваю свои потери в миллион марок (обосновал рынок хинина, который сейчас займет синтетический аналог Воскресенского, и его потенциал как химика, что привело к моей упущенной выгоде).

Следующие дни я занимался чертежным делом вместе с нанятым студентом. Оформил заявки на привилегии и отослал в Военное министерство. Как и собирался, написал препроводиловки на бумаге с собственным гербом, Ефремыч нашел типографию, где незадорого отпечатали триста листов с цветным гербом в левом углу. Отправил заявки в Военное министерство, кроме танка, еще и самоходное орудие калибром 87 мм (ныне принятая на вооружение крупповская полевая пушка) нарисовал. Кроме того, отправил в Департамент финансов и торговли заявку привилегии на гусеничный трактор – тягач для плуга или повозки (а вообще-то и артиллерийский тоже) и трактор с бульдозерным ножом – для дорожно-карьерных работ. Нарисовал конструкцию гусеницы из траков (обозвал их опорными плитами) и соединительных пальцев (этого в привилегии Мальцева и Загряжского не было). Сделал чертежи двух видов опорных катков – малых подрессоренных и больших. Получилось солидно. Вон Можайскому привилегию выдали с заявкой, на которой был вообще схематический рисунок летательного аппарата, зато подробно расписан такелаж с растяжками от двух мачт (что знаем, о том и поем).

В четверг пришли управляющий и душеприказчик. Проверил гроссбухи – вроде все сошлось, потом поехали в банк. В банке тоже все сошлось – из четырехсот тысяч, оставленных на хозяйство и строительство, на счету, который могли вместе контролировать управляющий и душеприказчик, оставалось еще более семидесяти тысяч рублей. Добавил к этой сумме с основного счета еще двести тысяч, после чего на основном счете осталось четыре миллиона триста пятьдесят тысяч рублей (а ведь я на этой неделе еще для себя снял двести тысяч: надо будет Маше шубу покупать, мебель в дом, да и вообще, что за миллионщик без десятка тысяч в кармане). Посчитав, поехали обедать в «Славянский базар», где взяли отдельный кабинет. Ресторан славился русской едой, а также тем, что половые были во фраках. Из уважения к купцу-душеприказчику не пили, но наелись всяких вкусностей до отвала.

На следующий день поехали к одному из самых известных московских меховщиков – Петру Сорокоумовскому. Оказывается, Маше не по возрасту носить соболей, что я собирался ей купить, молодые женщины предпочитают меха попроще (но не сказать, что сильно дешевле). Некоторые сорта каракуля с мелкими и плотными завитками стоили ничуть не меньше – мода, но Маша уже для себя решила, что не будет ходить в этой шубе. Спросил приказчика, нет ли у них горностая. Он ответил, что горностай – мех царский[86] и дорогой, но для нас может расстараться. Принес шубку, шапочку и муфту, за которые запросил три тысячи. Но Маше понравилось больше всего этот комплект, хотя шубка из кунички была тоже ничего и в десять раз дешевле.

Но, как говорится, «живем один раз» и «разберите стену, я здесь пройду» – князь ни за что бы не купил (сейчас если князь не из Романовых, а обычный, то денег у него, как правило, нет – все заложено и перезаложено, один титул остался, за немногим исключением. А вот для купца-миллионщика – «для меня невозможного – мало». Так что в моей двойственной натуре взыграл купец… Тут появился сам владелец и сделал мне персональную скидку в пятьсот рублей, так как узнал абиссинского героя и его принцессу (смеюсь, конечно, но он нас признал и ему интересно было посмотреть прежде всего на Машу), так как в газетах уже появилась информация о пожаловании нам русских титулов. Ну как не уважить лучшего меховщика Российской империи, и я согласился на покупку. В качестве бонуса Сорокоумов предложил еще и отделать остатками горностаевых шкурок Машину зимнюю обувь, на что она, естественно, согласилась, и Артамонов завтра привезет ее зимние ботиночки.

Маша была счастлива и хотела было ехать домой в обновке, но все же сентябрь в России – еще не тот месяц, чтобы ходить в шубе, и нам завернули покупки, сказали, что рады будут видеть снова и скидка мне сохранится всегда. Подумал, может, бобровую шубу справить и шапку, как у Шаляпина на картине Кустодиева, где певец в расстегнутой шубе на фоне ярмарки и с белым бульдожкой у ног. Тепло и солидно – все же «превосходительство», хотя в Москве я чаше ходил в партикулярном платье[87], это Петербург затянут в мундир, а купеческая Москва проще и свободнее в нравах. Пока ехали домой, размышлял не будет ли очень нескромно для Маши показаться в горностаях, и пришел к выводу, а чего скромничать – на любом княжеском гербе фоном служит горностаевая мантия, да и Маша царской крови, пусть и не русской – так что с этим как раз все в порядке.

Через неделю опять был на новом заводе и посвятил обходу целый день. На этот раз меня сопровождал помощник управляющего Соколов Иван Егорович, выпускник коммерческого училища и с опытом руководства на уральских заводах – протеже Черновых. Впрочем, он недавно вернулся от них, передавал привет и добился скидок на поставку реакторной нержавейки. Мне он показался молодым (лет тридцать с небольшим) и дельным. При обходе работ с удовлетворением отметил, что рабочих стало больше, Соколов сказал, что нанял еще три артели строителей и теперь точно закончит цеха к декабрю, а зимой будет заниматься отделкой и установкой оборудования. Потом мы посмотрели, как идет строительство амбулатории с больницей на тридцать коек и школы на четыреста учеников, из них шестиклассной – на сто мест (четыре класса по двадцать пять учащихся с подготовкой к реальному училищу).

По поводу лавки он не согласился с тем, что продукты несвежие, цена – да, процентов на двадцать выше, чем у селян, зато селяне в долг под расписки давать не будут. Зашли в лавку – ассортимент нормальный, попросил показать мясо – в СССР за таким бы сразу удавились в очереди. По поводу бараков Соколов сказал, что живут там вчерашние крестьяне, со всем их крестьянским сознанием и когда из них рабочий класс получится, даже Плеханов не знает (вот как, мы и революционную литературку почитываем?). Года через три можно будет начать переселять из бараков в кирпичные корпуса, Иван Егорович был в Твери и видел, как Морозов построил свой городок для рабочих с казармами из кирпича, ему понравилось, но зачем делать казармы пятиэтажными, двух вполне бы хватило.

Потом мы сидели все вместе в конторе, и я получил цифры продаж и заказов в этом году, а также чистой прибыли по каждому продукту. Из графика выходило, что спрос на ТНТ возрос, после того как Военное и особенно Морское министерства стали размещать свои заказы. ТНТ оказался и самым прибыльным продуктом, второе место занял СЦ, а вот противотуберкулезные препараты, несмотря на то что дорогие, прибыли приносили мало, синтез там сложный, себестоимость высокая, вот и нет маржи. Спрос на лекарства достаточно стабильный. К сожалению, сезонная реклама диарума не дала результата – спрос практически не вырос. Сказал, что надо работать с врачами – пусть выписывают (в этом времени не как у нас, где аптекарь решает, что рекомендовать больному, здесь решает врач и выписывает рецепт даже на всякую пустяковину, за что и имеет свой гонорар).

Парамонов показал мне трубочки для ручек, я проверил, как катается шарик и не вылетает ли он при нажиме, и остался доволен, мастер попросил по рублю за образец, что меня устраивало – охотничий патрон в медной или латунной гильзе стоил семьдесят копеек, а здесь более тонкая работа с катающимся шариком. Думаю, что при массовом производстве цена снизится как минимум вдвое, а то и втрое, если удастся сделать удачный станок для прокатки тонкостенных трубочек – все же в паровых котлах трубки потолще и большего диаметра, но принцип производства тот же. Отдал Парамонову пять трубочек и попросил при случае передать в лабораторию в Купавне химику, что занимается чернилами с загустителем. Парамонов тут же сообразил, для чего эти трубочки, назвав их «пером непрерывного письма», и я подумал – а что, если удастся сделать смесь, их же перезаряжать можно, как и было с первыми стержнями в СССР. И тут же выдал идею – растворить каучук в лигроине и добавить краситель, по шарику краска с загустителем попадет на бумагу и лигроин (это тот же бензин пополам с легкой фракцией керосина), быстро испаряется, а краска остается. Мефодий тут же захотел проверить и потащил меня в свою лабораторию, нашел кусочек каучука, растворил его в лигроине и добавил чернил, затем шприцом с толстой иглой заполнил на дюйм высотой медную трубочку. Однако ничего (или почти ничего) не получилось – чернила вытекали и пачкались.

– Ничего, – сказал Парамонов, – сейчас вытряхнем, промоем и еще загустителя добавим.

Но на этот раз гель получился плотным и не набирался в шприц. Лишь с десятой попытки из-под шарика полезло что-то удобоваримое, сохло, правда, не очень быстро. Я порекомендовал чистый бензин, а Мефодий сказал, что надо попробовать добавить солей органических кислот, например, пальмитиновой[88][5]. В общем, сказал, что доработает, а я ответил, что пусть будет предельно осторожен с огнем, когда будет работать с этой смесью. Потом взял ее остатки и мы пошли во двор, попросил Парамонова взять ведро воды. Во дворе поставил вертикально обрезок листа кровельного железа и с размаха прилепил к железу желеобразный сгусток, а потом поднес к нему горящую спичку – как и ожидалось, самодельный напалм загорелся и задымил черным дымом. Попросил Мефодия залить пламя водой – не тут-то было, продолжало все так же гореть, а за это время я дощечкой размазал на листе сгусток – и он прилип к дощечке, продолжая гореть.

– Понял, почему курить нельзя? Мы только что сделали огнесмесь вроде «греческого огня», только еще страшнее – ее нельзя потушить водой или затоптать.

Прошла еще неделя. За это время подал заявку на привилегию – «Перо непрерывного письма» в Департамент финансов и торговли, огнесмесь – в Военный департамент. Пришло на собеседование четверо химиков, оставил двух, написал им бумагу к управляющему и велел оформить химиками-аналитиками в лабораторию. Маша с Аглаей занимались обустройством дома, выбирали ткань для обоев, объездили всех московских мебельных дел мастеров и остановились на заказе мебели из светлого ореха, с обивкой в тон обоев, заказ изготовят в течение месяца. Надо сказать, что у Маши оказался хороший вкус (все же европейское образование, много видела и во Франции, и в Британии) и явный талант дизайнера. Я оставил только старую, немного тяжеловесную мебель для гостиной и кабинета, все остальное подлежало замене. Интересно, что сумма, во что мне обошлась вся перестройка и отделка дома, стоила приблизительно столько же, как и горностаевая шубка. В общем, Маша не скучала, болтала с Аглаей на смеси русского и французского, они так щебетали, что иногда напоминали мне попугаев-неразлучников, но прогресс Маши в русском был налицо – все меньше и меньше становилось в их разговоре французских слов. Впрочем, наша знать XIX века чаще свободно говорила по-французски, а по-русски – с трудом.

Так пролетело еще несколько дней, пока однажды, когда я сидел в кабинете и просматривал отчеты с завода, а кабинет не постучал дворецкий и не доложил, что ко мне фельдъегерь из Петербурга.

Вошел офицер, после приветствия осведомился о моем чине и фамилии и вручил под роспись пакет от государя-императора, с сургучными печатями, сказав, что не благоугодно ли мне ознакомиться с посланием, так как он немедленно отправляется в Петербург и передаст мой ответ государю. Я сказал, что мне на прочтение и составление ответа понадобится не менее получаса, поэтому господин капитан может пока отобедать. Вижу, что он колеблется, и, вызвав дворецкого, приказал накормить офицера в гостиной, получше и поплотнее. После того как фельдъегерь ушел принимать пищу, вскрыл конверт и прочитал письмо.

Император сообщал, что во время пребывания Джоржи в Ливадии туда явился доктор Алышевский, который разошелся во взглядах на лечение Георгия с профессором Ивановым. Также Алышевскому сразу не понравился крымский воздух, он сказал, что он теплый и пыльный. Поэтому, после отъезда Иванова в Петербург, Алышевский упросил дежурного врача, коллежского асессора Самойлова, разрешить Георгию морскую прогулку и подышать свежим морским воздухом. Джоржи с радостью поддержал эту идею. Царь писал далее, что, неизвестно был ли у них предварительный сговор удрать в Аббас-Туман или эта мысль пришла кому-то из них уже на борту арендованной Алышевским яхты, но факт остается фактом, яхта ушла в Поти, откуда Георгий с доктором добрались до Аббас-Тумана. Из Поти они телеграфировали в Ливадию, что живы и собираются в Аббас-Туман. Теперь мне предлагалось срочно выехать из Москвы на присланном за мной поезде, добраться до Аббас-Тумана и разобраться с ситуацией на месте. Если я сочту возможным, то лечить моими препаратами Джоржи там, чтобы не наносить ему душевную травму, либо вернуть в Ливадию, но только, если сам великий князь этого захочет. Поезд ждет меня в Москве и будет в полном моем распоряжении. Еще в конверте была бумага с подписью государя и такая бумага – по сути та же, что и у пресловутой миледи, а затем у д’Артаньяна «все, что делает податель сего, совершается от моего имени»[89] и на пользу императорской семье. Однако, в отличие от карт-бланша, выданной кардиналом Ришелье, на петербургской бумаге был прописан мой титул и чин, а также полностью имя и отчество.

Вот тебе и раз! Только мне не хватало встревать в докторские дрязги, даже с такой бумагой. Но делать что-то надо, позвонил в Купавну и велел срочно доставить мне сто навесок фтивастопа, развесив его по 0,7 золотника[90]. Сделать это точно и отправить с нарочным как можно быстрее. Вряд ли Алышевский возьмет с собой ненавистные порошки, он же у нас климатолог, чтоб он сифилис подхватил и лечил его свежим воздухом.

Через пять часов я с порошками выехал из Москвы на Тифлис в великокняжеском вагоне, прицепленном к паровозу. Ехал я один, в Тифлисе меня должен был встретить сам командующий округом и главноначальствующий кавказской администрацией Сергей Александрович Шереметев (пост наместника Кавказа упразднен еще в 1881 году, последним наместником был папа Сандро). Дальше в сопровождении конвоя (охрана от злобных абреков) местной узкоколейкой через Сурамский перевал до станции Харагули, а там рукой подать до Аббас-Тумана. Может, все же проще было ехать миноносцем до Поти и оттуда забираться в горы по железной дороге на Кутаис?

Глава 11. Казнить нельзя помиловать

18 октября 1892 г. Тифлис

Прибыли в Тифлис, время в дороге прошло незаметно, вагон с удобствами, которых я вообще никогда не видел: красное дерево, бархат, золоченая бронза, просто небольшая хрущевская двушка на колесах, нет, конечно, поменьше, но небольшая ванна была, а еще спальня и кабинет со столом для совещаний. Проводник, он же стюард, кормил исключительно деликатесами и буфет радовал разнообразными бутылками, так что я не скучал. Впрочем, не скучал и Ефремыч, в купе стюарда, где он разместился, они, судя по всему, не только чаем по вечерам баловались, так что Дворцовое ведомство спишет бутылки три-четыре коньяка, и обо мне пойдут слухи, что я алкоголик. Из Москвы поезд шел на юг через Рязань, Козлов и Воронеж прямо-таки экспрессом. Хотя, конечно, заключительный этап от Ростова-на-Дону через станцию Кавказская проходил медленнее и не так, как в наше время. Поезд поворачивал на восток к Владикавказу, потом шел на Дербент и далее вдоль берега Каспия на Баку, а от Баку поворачивал на запад и приходил в Тифлис. Тоннели в горах еще не пробиты, вот и приходилось прокладывать чугунку вкругаля, хотя на этом этапе было интересно посмотреть в окно – никогда раньше не видел Каспия. Ожидал увидеть высокие нефтяные вышки, но они здесь какие-то мелкие, и вообще на нефтяных промыслах, что видны из окна поезда, все производит впечатление сколоченного на скорую руку – «давай-давай», хапнуть и бежать.

Пока ехал, размышлял, что же мне делать? В любом случае сразу «в контры» с Алышевским я не полезу, сначала пригляжусь, что за человек. Судя по всему, Георгий ему доверяет, а вот Иванову – нет, иначе князь не решился бы на побег. Потом пришло в голову то, что я как-то был уверен, что у меня иммунитет к туберкулезу – все же БЦЖ[91] мне делали, да и жители Москвы все встречались в жизни с палочками Коха, достаточно некоторое время поездить в общественном транспорте и ничего, не болели же поголовно, только если иммунитет сдаст. И лишь уже в поезде до меня дошло, что привит-то был я, а нынешнее тело – Сашкино, и антитела от инфекций тоже его, то есть, поскольку никакой прививки БЦЖ в детстве он не получил, антител против туберкулеза у него нет и я сейчас беззащитен против «бугорчатки». Жалко, что не догадался тубецида прихватить – половинная доза изониазида считается профилактической при контакте с больным открытой формой туберкулеза. Ну ладно, бог не выдаст, свинья не съест!

Вот так и приехали с разными мыслями под коньячок. Погода не очень чтобы теплая, скорее уже прохладная, хорошо, что мою шинель Артамонов догадался захватить и сам теплое пальто взял, несмотря на то что было сказано – на юг едем, на курорт. Перед прибытием денщик принес отглаженный сюртук и брюки, думаю, что не никого обижу отсутствием клоунского парадного мундира, да и к сюртуку полагаются лишь высшие степени и ордена с мечами, то есть на шейку – Анну 1-й степени с мечами, потом из под борта на второй пуговице – Владимир 3-й степени с мечами и, чуть ниже, Станислав 1-й степени (крест, взятый с ленты через плечо[92]), справа прикрутил магистерский значок. Смотрю, а на перроне небольшая, но толпа встречающих, ковровая дорожка, почетный караул и оркестр. Может, не меня? Нет, раз спецпоезд – тебя, тебя, чиновник для особых поручений при государе-императоре и особа, наделенная особыми полномочиями (прямо каламбур какой-то – «особая особа»).

Встретили меня достаточно тепло, без лишних чинопочитаний, но почтительно, усадили в экипаж с конвойными казаками в черкесках – и во дворец к Шереметеву (он из младшей ветви, поэтому не граф, но, по-старому, все же наместник, хоть так и не называется официально, но все так и говорили – «во дворец, к наместнику»). Видимо, Сергей Александрович уже проникся духом кавказского гостеприимства, так как тосты шли один за другим, кахетинское и киндзмараули (отменного, между прочим, качества, не зря говорят, что все московское киндзмараули – фейк, его и на Грузию-то не хватает), шашлык по-карски тоже просто фантастический, а я-то думал, что эфиопский поход напрочь отбил у меня прошлую любовь к баранине! Я расспрашивал про погоду и дорогу в горах, меня просили рассказать про Абиссинию, в общем победили хозяева, постарался рассказать что-нибудь смешное типа о праздновании Рождества под барабаны и про босоногих генералов с перьями на голове. Поговорили, посмеялись и, довольные общением, расстались друзьями. Меня опять отвезли на вокзал, но не к моему салон-вагону, а на узкоколейку, где меня дожидались Артамонов с двумя чемоданами, десяток жандармов во главе с ротмистром и паровоз с двумя вагонами. Паровоз был точно такой же, как в порту Массауа – тяни-толкай с двумя трубами, из которых уже шел дым, и периодически это чудо техники выпускало клуб пара. Погрузились, поехали по шесть человек в вагоне. Жандармы были вооружены до зубов – шашка, револьвер, винчестер (!) и что меня поразило, в подсумке у каждого торчали запалы двух моих гранат. Спросил у ротмистра Ардабадзе, старшего конвоя, что это за бомбы в подсумках?

– Это новейшее немецкое смертоносное изобретение, нам его только неделю назад выдали, но показали, как действует. Если в окно или дверь сакли забросить – никого внутри в живых не остается!

– Ротмистр, а ваши подчиненные пробовали когда-нибудь его применять?

Ротмистр ответил, что нет, не пробовали, но хотелось бы научиться, да не у кого – офицер из Управления, что привез ящик бомб, показал, как они действуют, и тут же уехал. Ну вот, учитесь сами, подумал я, как нашпигует кого-нибудь осколками, так тут же пойдут рапорты о негодном оружии.

– Если у вас не будет проблем со списанием гранат, может быть, я вас научу?

Договорились, что где-нибудь в безлюдном месте я покажу, как обращаться с гранатами, а ротмистр потом в рапорте спишет расход боеприпасов на отражение нападения мифических абреков. Между тем поезд вскарабкался на Сурамский перевал, вид был прямо-таки живописный, и мне подумалось, что вот так могла бы выглядеть железная дорога в Абиссинии, но вот – не сложилось. За разговорами да любованием на виды Кавказа не заметил, как подъехали к пункту назначения, отсюда на четырех колясках поедем в Аббас-Туман.

Отъехав с десяток верст, ротмистр остановил коляски и скомандовал привал. Потом построив жандармов, сообщил, что сейчас его превосходительство господин действительный статский советник расскажет о применении новейшего оружия и покажет, как им пользоваться. Дальше все было по обычной схеме: рассказал о действии, обратил внимание на то, что замедлитель взрыва настроен на четыре секунды, поэтому, если уронил бомбу себе под ноги или под ноги товарищу, надо прятаться. Не удержался и, подбросив гранату на ладони, сделал вид, что не поймал ее, а уронил себе под ноги с не выдернутым кольцом. Естественно, жандармы, включая ротмистра, гремя шашками, дружно кинулись на землю, но ничего не случилось.

– Господа, ведь я говорил, что бомба становится опасной только тогда, когда выдернуто кольцо-предохранитель, – жандармы поднялись на ноги и я продолжил: – А вот теперь я выдерну кольцо и должен обязательно бросить бомбу не менее чем на 17 сажен[93].

С этими словами я выдернул кольцо, размахнулся и зашвырнул гранату в кусты (их предварительно проверили жандармы на наличие прячущихся бродяг и прочих местных персонажей). Как обычно, раздался взрыв и полетели срезанные осколками ветки и листья. В ущелье даже обычно глухой взрыв прозвучал неожиданно громко, да еще и горное эхо повторило звук, постепенно затухая. Потом жандармы потренировались бросать гранаты без запала на открытое место дальше по дороге, чтобы привыкнуть к их весу и отработать дальность броска, а затем каждый бросил по гранате в многострадальные кусты, от которых в конце занятий остались только голые веники у самого корня. Жандармы немного попалили из револьверов и винчестеров по импровизированным мишеням, я тоже попробовал пострелять (надо же объяснить списание гранат, а то получается, что абреков только гранатами отбили). После стрельб слегка перекусили хлебом и сыром, запив вином из глиняной, оплетенной прутьями бутыли, и поехали дальше. Ардабадзе спросил меня, где я так научился обращаться с новейшим немецким оружием?

– Господин ротмистр, эти ручные бомбы вовсе не немецкое изобретение, а русское. Приедете, посмотрите на ящик, откуда их брали – там русская маркировка «РБСП-1».

– И что сие означает, ваше превосходительство? Простите покорно за любопытство…

– Ничего секретного, просто «Ручная бомба Степанова-Панпушко, тип 1», в просторечии – «лимонка», есть еще тип 2 – побольше и с рубчатым корпусом, – объяснил ротмистру на всякий случай, вдруг в будущем жандармам попадется «ананаска» и его подчиненные возьмутся их так же лихо кидать, как сегодня.

Впрочем, долгого рассказа-инструктажа не получилось, через четыре-пять верст показались ворота с массивными столбами и караульными будками, у которых стояли часовые, вооруженные винтовками. Я было подумал, что сейчас часовые преградят нам дорогу, а из караулки, вызванный тревожной кнопкой, вылетит дежурный полувзвод, чего доброго, с пулеметом. Но ничего подобного не произошло, часовые так и остались стоять истуканами (а вдруг это чучела, нет, вроде луком от них разит), никто ниоткуда не выскочил и жандармы, слава богу, беспрепятственно проехали во двор. Посмотрел на так называемый «дворец» – обычное здание в дачном стиле эклектической[94] архитектуры: террасы с деревянными причудливыми решетками, как бывает в грузинских домах, готическая башня в углу здания, основное одноэтажное здание в виде нагромождения помещений, соединенных переходами и переходящих друг в друга, как на картинах Эшера. Пока я разглядывал здание и думал, где же вход (там было минимум четыре двери, не хотелось бы идти через кухню, или помещения для караула и слуг, может, все же кто-то встретит нас?), на крыльце террасы появился в статском сюртуке довольно высокий, начинающий полнеть человек с удлинённым лицом, украшенном усами и бородкой, со светло-русыми волосами и начинающейся лысиной.

– Что вам угодно, господа? Почему вы врываетесь во дворец великого князя без приглашения?

– Я – князь Александр Стефани-Абиссинский. Простите, с кем имею честь говорить?

– Статский советник Владимир Ясонович Алышевский, лечащий врач великого князя Георгия Александровича. Ваша светлость, не угодно ли вам объяснить, зачем здесь жандармы и какова цель вашего прибытия?

«Да ты борзый, как я погляжу, „не угодно ли вам“ и „цель прибытия“, думаешь, ты за спиной великого князя как у Христа за пазухой?» – подумал я, а вслух произнес:

– Господин ротмистр, будьте добры, подойдите сюда, пожалуйста, – достал из заранее приготовленной папки «волшебную бумагу» и обратился уже к Алышевскому: – Вот мои полномочия, ознакомьтесь с документом из моих рук, пожалуйста.

Поднес к лицу Алышевского документ (ротмистр мне был нужен, чтобы лекарь не выхватил бумагу из моих рук, я его заранее предупредил о такой возможности). Смотрю, по мере чтения спеси у Владимира Ясоновича значительно поубавилось.

– Как видите, полномочия у меня практически неограниченные. Но прошу заметить, мы сюда, как вы изволили заметить, не «врывались», а просто вошли, из чего можно сделать вывод, что охрана Георгия Александровича поставлена из рук вон плохо. Поэтому моя охрана возьмет усадьбу под свой контроль, благоволите дать указания о размещении и питании подразделения, а потом я хотел бы поговорить лично с вами. Георгия Александровича беспокоить не надо ради сохранения его здоровья, в чем, вы, как врач, надеюсь, заинтересованы. Или это не так?

Пошел посмотреть, где разместили жандармов, если вдруг потребуется их помощь. Заодно узнал, что охрану несут шестеро гвардейцев под командованием фельдфебеля, который вскочил при нашем появлении, вытаращив глаза, и даже отрапортовать от страха не смог. После того, как я убедился, что конвой размещен и дана команда на кухню, попросил Ардабадзе дать команду кому-нибудь из его унтеров погонять зажиревшую охрану и провести учения по отражению нападения на территорию усадьбы. Затем пригласил Алышевского для разговора в его кабинете или другом месте, где нас никто не услышит и не побеспокоит.

– Итак, Владимир Ясонович, что вас подвигло похитить великого князя из Ливадии?

– Ваша светлость господин действительный статский советник…

– Наедине можно просто Александр Павлович, так в чем же причина, ответьте, пожалуйста, Владимир Ясонович.

Дальше последовали пространные рассуждения Алышевского о том, что он нашел неправильным лечение великого князя в Ливадии, где климат не в пример хуже, чем в Аббас-Тумане, о его полном расхождении во взглядах с профессором Ивановым, которого он назвал «солдафоном в белом халате», о вредных порошках, которыми каждый день три раза пичкали Георгия, о том, что Иванов отменил вино и пиво, чем вызвал недовольство августейшего пациента, и много других претензий, вплоть до качества блюд, приготовленных в Ливадии.

– Постойте, Владимир Ясонович, – прервал поток словоизвержения недовольного эскулапа, – давайте посмотрим историю болезни Георгия Александровича и лист его назначений.

– Простите, Александр Павлович, какую историю? Если вы про скорбный лист, то для высокопоставленных пациентов он не ведется, у нас нет ординаторов и профессорских обходов. Аббас-Туман – это не клиника, а скорее санаторий, где больным поправляют здоровье естественными, природными методами, а не непонятными порошками.

Я объяснил, что для высокопоставленных пациентов как раз и должны вестись ежедневные[95] записи по их самочувствию и лечению, и что это за санаторий, где лечат инфекционного тяжелобольного, между прочим, опасного для окружающих.

– Вы что, доктор, хотите сказать, что открытую форму туберкулеза можно вылечить сквозняками и холодным воздухом?

– Ваше превосходительство! У меня есть записи, но они носят дневниковый характер, там много личного. И, осмелюсь, сказать, что многие европейские авторитеты выступают за пользу горного воздуха, например, Швейцарии.

– Эти самые европейские авторитеты сейчас в очередь стоят за теми «непонятными порошками», что вы с такой легкостью отвергли. Если в Швейцарии такой целебный воздух, то, наверно, они бы не стали их покупать за довольно большие деньги золотом, а лечили бы только бесплатным воздухом? Скажите, сколько лично вы вылечили больных бугорчаткой холодным воздухом и сквозняками, следуя вашей доктрине? Да и вообще, конечно, вряд ли суд примет во внимание какие-то разрозненные записи личного характера.

– Какой суд?! О чем вы, ваше превосходительство!? Я известный специалист по легочным заболеваниям! Мои методы были одобрены августейшей семьей и приносили пользу великому князю.

– Польза эта весьма сомнительна, так как болезнь прогрессирует и количество туберкулезных палочек в мокроте неуклонно увеличивается. Метод лечения профессора Иванова был признан более прогрессивным и, после доклада начальника ВМА, одобрен государем императором, а вы прервали его (я имею в виду лечение), нанеся вред больному. Вы потакали пациенту, часто идя у него на поводу, ведь это он просил вас увезти его из Ливадии? Здесь вы опять продолжаете ставить опыты на великом князе, проводя в жизнь вашу пещерную медицину. Все это, дорогой мой, вполне может стать поводом для судебного разбирательства и обвинением вас по меньшей мере во врачебной халатности, что приведет к лишению права заниматься медицинской практикой, чинов и званий, а как максимум – в осознанном вредительстве, а тогда каторга, милостивый государь. Или вы думаете, что ротмистру Ардабадзе не хочется стать подполковником, раскрыв заговор с участием врача-вредителя с польской фамилией?

На Алышевского было жалко смотреть: он напоминал воздушный шарик, из которого выпустили воздух, – сгорбился, усы повисли, и куда девался шляхетский гонор… Он что-то пытался лепетать про Марию Федоровну, которая его лично знает, про Мариинскую больницу[96], которой он заведует много лет, про службу верой и правдой и так далее.

– Марию Федоровну, вы, кстати, все время пугаете, вот Захарьин умеет говорить то же самое, но по-другому, мягче, учитесь у него и далеко пойдете. На мой взгляд, ваша основная заслуга в том, что вы первым поставили Георгию правильный диагноз, а то до этого его лечили и от простуды, и от бронхита, и от малярии, вы первым выделили бациллы туберкулеза из мокроты пациента, причем сделали это лично и лично сообщили неприятную для слуха императора и императрицы тяжелую весть о болезни сына. Так что не все потеряно, Владимир Ясонович, вам нужно только объединить усилия с профессором Ивановым и продолжать назначенное им лечение и, если у вас будет взаимопонимание, я гарантирую, что никакого разбирательства не будет – это уже полностью в моей компетенции: дать делу ход и отдать вас жандармам, либо не дать.

Ну, просто как в историческом анекдоте «Казнить нельзя помиловать» – Ясоныч сразу воспрял духом и стал смотреть на меня глазами преданной собаки:

– Ваша светлость, Александр Павлович, заставьте бога молить, я ведь это не со зла, я ведь знаю, что Георгий приговорен, и только хотел облегчить его дни, жизнь продлить в удовольствие и уменьшить страдания. Только вот порошков у меня нет… в Ливадии остались.

– Порошки у меня есть, давайте мне халат и шапочку, пойдем к больному. Вы меня представите, а потом оставите наедине с Георгием.

Выяснилось, что белых халатов здесь не держат, тем более шапочек. Великого князя мы нашли стоящим у окна, он был в мичманской форме и, что интересно, в сапогах. Он с интересом смотрел в окно, во двор, где жандармы учили здешнюю команду рыть окопы и занимать круговую оборону.

– Господа, вы мне не объясните, что здесь происходит?

– Здравствуйте, Георгий Александрович, я князь Александр Стефани-Абиссинский, можете звать меня Александр Павлович. Ничего страшного не происходит, просто жандармы тренируют здешнюю охрану.

Великий князь заметил, что во время прогулки слышал в горах стрельбу и какие-то хлопки. Объяснил, что по дороге в нас два раза выстрелили, к счастью, никого не задев, поэтому пришлось немного пострелять и бросить ручные бомбы. Георгий заинтересовался бомбами, и я обещал ему показать их действие. Тут Алышевский нас покинул, сказав, что распорядится насчет обеда. Я спросил Георгия о его самочувствии, где ему больше нравится: здесь или в Ливадии, и почему. Насколько я понял, в Ливадии Георгию тоже нравилось, но там ему все напоминало о днях, когда он был здоров и вместе с родителями отдыхал в Крыму, а здесь он уже смирился со своей болезнью и с тем, что здесь же все и закончится. В Аббас-Тумане – делай что хочешь, а в Ливадии Иванов установил какие-то казарменные порядки, надо пить лекарство по часам, строго после еды, за приемом порошка смотрит врач и дает запивать его только кислым яблочным соком.

– Георгий Александрович, а вы хотите вылечиться?

– Зачем вы смеетесь надо мной, вы же знаете, что я – безнадежен!

– Зачем вы хороните себя раньше времени, разве профессор Иванов не рассказал вам о результатах клинических исследований того порошка, что он назначил?

Оказалось, что не рассказал, пришлось это сделать мне: из сотни больных более чем у семидесяти процентов за год отмечено существенное улучшение симптоматики, у остальных – тоже улучшение, но в меньшей степени и лишь у пяти – без изменений. Никто не умер и ни у кого не было серьезных побочных эффектов. Свежий воздух – это тоже хорошо, но, если лечить им одним, таких результатов быть не может. Теперь все европейские врачи в очередь стоят за этим препаратом и готовы платить за него круглые суммы в золоте. Но препарат надо принимать по часам, чтобы концентрация его в организме была постоянной, после приема пищи и запивать кислым питьем. Перерывов делать нельзя – так формируется устойчивость у микробов, недобитые становятся родоначальниками новых поколений туберкулезных палочек, устойчивых к препарату. Смотрю – слушает внимательно, не перебивает, и это уже хорошо.

– Князь, а почему вы так верите в эти порошки? Вы врач?

– Георгий Александрович, врач – профессор Иванов, именно он вылечил этим препаратом почти сотню пациентов. А я изобрел этот препарат, как и многие другие, как и ручные бомбы, взрывы которых вы слышали и которые мне помогли выгнать итальянцев из Абиссинии.

Я, конечно, погрешил против истины, Иванов еще не вылечил, а только добился улучшения, причем неясно, насколько уменьшилось бактериовыделение, если мазок мокроты не брали перед включением в исследование, хотя микроскопирование мокроты, оказывается, уже применяли в Мариинке. Про бомбы тоже упомянул, увидев интерес Георгия, а то еще подумает – вот «превосходительство» сделало какой-то порошок и на мне испытывает, хочет еще чин или звезду получить.

– Ваше превосходительство, так вы – тот русский генерал, который воевал на стороне Менелика и потом проводил переговоры с итальянцами? Теперь я вас узнал по фотографиям в газетах. Расскажете, как там было?

– Непременно расскажу, у нас еще много времени будет. Лечение длительное, года три займет, но чувствовать вы себя будете месяц от месяца все лучше и лучше. Поэтому сейчас пойдем обедать, а потом – прием порошка, и чтобы у вас никаких сомнений в его безопасности не было, я тоже из той же банки порошок сам съем. Потом отдохнете, пойдем гулять и я вам все расскажу про свои африканские приключения.

Дальше я распорядился натопить печи, чтобы в помещениях было тепло, сквозняков не устраивать, но постоянно проветривать помещения в отсутствии пациента (среди персонала было две сестры из Мариинской больницы, на них и возложили обязанности по режиму и дезинфекции). Спросил Алышевского, есть ли здесь микроскоп, оказалось, что есть, и попросил его взять у Георгия мазок мокроты количество палочек в поле зрения. Разместился в комнате для гостей, Артамонова пока поселили с жандармами, он принес мой чемодан и разобрал все в шкаф. В общем, вроде все при деле.

Так прошло несколько дней, телефонировал в Кутаис, чтобы послали телеграмму в Петербург о том, что у нас все в порядке. Поезд с моим вагоном велел отправить в Петербург. Я рассказывал Георгию об Африке, ему было интересно, все же он пошел в моряки, чтобы не только служить на корабле, а и увидеть дальние страны. У меня сложилось впечатление о великом князе как о романтически настроенном молодом человеке, без четких жизненных ориентиров, часто впадающим в меланхолию, даже с приступами плаксивости (домашнее прозвище Георгия «Плакучая ива»). Конечно, в большой степени его меланхолия и приступы слез были связаны с болезнью, но к государственной деятельности, даже в случае выздоровления, он вряд ли будет пригоден. Разве что просто занимать место на троне, но тогда он ничем не лучше Ники, разве что несколько большим чувством долга, и с этим тоже связано его поступление на флот. Оказывается, он завидует Сандро, его здоровью и энергии, тому, что все к нему тянутся и с ним всегда весело, и с этим тоже было связано его желание стать флотским офицером. Вот так и получилось – с детства мечтал о море, а теперь больничная койка и единственное судно, которое светит – под кроватью.

Под моим присмотром Георгий пил лекарство, я тоже выпивал один порошок в обед с профилактической целью. Креозот я отменил своей волей, о чем сделал запись в истории болезни и расписался. Напуганный мной Алышевский теперь ведет дневник в отдельной тетради, где делает записи о состоянии пациента и о назначениях и изменении их и диеты. Я велел готовить рис раз в неделю, а гарниры делать разнообразные – от макарон и картошки до овощного рагу, которое понравилось нашему пациенту, и его старались делать чаще. В общем, меню стало разнообразнее, я не стал категорически отменять вино и пиво, но сократил их употребление вдвое, заменив свежеприготовленными соками, благо в Грузии есть из чего их делать. Свежие фрукты были постоянно, однако Георгию они приелись, и я велел делать муссы, максимально сохраняя витамины, еще Георгию понравились фруктовые салаты из измельченных фруктов, приготовленные непосредственно перед подачей на стол.

Так прошло пять дней, а потом приехал Иванов с двумя ассистентами, я с ним предварительно поговорил, и они с Алышевским больше не цапались, а делились опытом лечения больных туберкулезом, профессор все же подробно рассказал об испытаниях фтивастопа и тубецида, а я попросил Алышевского научить микроскопированию мазка ассистентов профессора. К сожалению, бактериовыделение у Георгия было весьма существенное. В общем, полная идиллия, мир, дружба и фройндшафт, хинди-руси пхай-пхай[97]. Еще через неделю, когда в горах начались осенние дожди, поговорил с Георгием о переезде в Крым, мол, там суше и теплее. Теперь он не возражал, и я телефонировал в Кутаис, оттуда передали телеграфом через Тифлис в Петербург, чтобы в Поти прислали какой-нибудь корабль, который мог нас доставить в Ялту.

Глава 12. «Вихри враждебные веют над нами»

11 ноября 1892 г. Крым. Ливадия

Завтра уезжаю в Москву, а оттуда – в Петербург. Георгий вроде привык к Ливадии, теперь она не вызывает у него печальных воспоминаний, наоборот, он всеми силами старается одолеть болезнь. Я ему как-то сказал, что, если врач один на один с болезнью, то неизвестно, кто победит, если врач и пациент вместе против болезни – то это уже двое на одного, а если еще и я присоединюсь, как изобретатель лекарства, то уж втроем мы болезнь «завалим на лопатки». Ему понравилось это сравнение, и теперь мы – команда единомышленников, но Алышевского я все же отправил в Петербург, сказав, что в Мариинской больнице для бедных его заждались. Он было потрепыхался, но я напомнил, что хоть ротмистр Ардабадзе и остался тогда на причале в Поти и отдал нам честь, прощаясь, но здесь, в Крыму, другие жандармы найдутся. После этого Ясоныч недовольно засопел и ретировался. Жаловаться, наверно, будет, ну и черт с ним, пусть жалуется.

Иванов уехал вместе с ним, они вроде как даже подружились на почве медицины, Иванов ведь не отрицал климатотерапию, хотя методы Владимира Ясоновича уж были больно инквизиторские, я как-то покопался в прошлых назначениях и нашел, что он недрогнувшей рукой назначил Георгию душ с температурой 10 градусов Реомюра – меньше 13 градусов Цельсия, садист, самого бы так – и на мороз! Я вручил Иванову запечатанный пакет для государя с подробным отчетом о состоянии здоровья и назначенном лечении, а также эпикризом, снабженном рисунком микроскопии мазка[98], туда же положил письмо Георгия для папа́ и мама́, а также картинку, которую он нарисовал для брата Михаила – с кораблем на фоне бушующих волн. Надо сказать, что Георгий неплохо рисует и особенно хорошо у него выходят небольшие марины – акварели на тему моря и кораблей.

Вместе с Георгием в Ливадии остался врач из клиники профессора Иванова, пятидесятилетний надворный советник Рыков Иван Семенович, с ним фельдшер и медсестра. Иван Семенович был ветераном Русско-турецкой войны, воевал в Рущукском отряде и был награжден орденом Святого Станислава 3-й степени с мечами, который с гордостью носил на сюртуке как боевую награду, хотя у него уже была и выслужная Анна 3-й степени. Человек он был храбрый, авторитетов не признавал, а то бы уже был минимум коллежским советником, а то и статским. К Георгию он относился как к больному молодому человеку, которого надо вылечить, а не как к великому князю, капризам которого надо потакать, поэтому оставлял Георгия на его попечении без опаски.

Фельдшер Михаил Абрамов, подчиненный доктора Рыкова, лично следил за проведением дезинфекции пресловутой карболкой, все, кроме Георгия, кухонных работников и других лиц, не контактирующих с пациентом напрямую, ходили в медицинских халатах под горло с завязками сзади и медицинских шапочках или косынках. Я объяснил великому князю, для чего все это делается, и он согласился со мной, а вот Алышевский все кривил губы, когда я и его заставил облачиться в халат и шапку. Так что бациллы мы вроде не разносили, а в прошлом они там «летали роем». Сюртук я тоже старался не надевать, в доме было тепло, а под халатом в сюртуке жарко, поэтому носил просто рубашку, которую Артамонов стирал в щелоке и проглаживал с двух сторон, и парусиновые брюки, которые в Ливадии и оставил, все равно приезжать придется не раз, поэтому приказал всегда держать для меня два чистых комплекта.

В Севастополь проехали по приморскому шоссе мимо Ай-Тодора и Дюльбера и издалека было видно, что уже возведены фундаменты зданий и осенью разбили сад и посадили саженцы плодовых деревьев. Поезд отправлялся из Севастополя без жесткого расписания, за мной опять прислали спецвагон и до Москвы доехали с ветерком, без остановок.

14 ноября 1892 г., Москва

Дома мне на шею кинулась Маша, которая соскучилась за месяц отсутствия, и я обратил внимание на ее неплохой русский с небольшим милым французским акцентом, выдающим иностранку. Машенька рассказывала все новости сразу – где они побывали и что видели с Аглаей, кто приходил и что спрашивал. Сказал Маше, что мы сегодня же уезжаем в Петербург на моем личном поезде, чтобы она собиралась побыстрее, Аглаю с собой брать не надо, остановимся в гостинице и проведем в столице несколько дней. Потом принял ванну, привел себя в порядок, велел Артамонову приготовить мундирный фрак с орденами, зимнюю шинель и фуражку, а сюртук, в котором я приехал, почистить, выколотить пыль и подержать на солнце с целью некоторой дезинфекции (хотя Артамонов в Ливадии делал это постоянно).

После обеда стал разбирать корреспонденцию. Начал с наиболее интересующей – письмо доктора Шмидта о возбуждении исков. Юрист писал, что, как и ожидалось, Захариос на заседание суда не прибыл, после чего иск был подан к компании братьев Виккерс. Оттуда сразу же в Цюрих приехал их адвокат и заявил, что Захариос у них не работает, на что мой юрист предъявил копию выданной мне Альбертом Виккерсом бумаги, из которой следовало, что Захариос на момент совершения преступления был сотрудником компании и оставался им еще три недели, как минимум до моего визита в Лондон. В общем, герр Шмидт припер виккерсовского адвоката к стенке уликами и потребовал выплаты от фирмы (а потом они вольны направить встречный иск к Захариосу и искать его хоть с помощью Скотланд Ярда, да хоть мистера Шерлока Холмса пусть приглашают, я-то тут при чем). Тем не менее братья посчитали иск чрезмерным, и кто-то из них приедет в Россию провести переговоры со мной и урегулировать спор. Второй иск к «Фарбениндустри» сейчас изучают и пришлют своего представителя для переговоров с доктором Шмидтом.

Письмо на французском было от мсье Огюста Вернейля, изобретателя метода получения синтетических рубинов. Месье Огюст благодарил за интерес к его работам, рассыпался в любезностях по поводу того, что в далекой России его знают и ценят, написал, что я иду тем же путем, что и он, но пусть каждый идет своей дорогой. То есть он отклонил предложение сотрудничества, ну, это его проблемы, насильно мил не будешь.

Потом было приглашение от посла Италии в России посетить посольство для вручения ордена Короны Италии 3-й степени за гуманное отношение к пленным и рыцарское ведение войны.

Михайловская Артиллерийская академия извещала о присуждении Большой золотой медали за разработку нового оружия и методов его применения с вручением премии в двадцать тысяч рублей.

Письмо от Министерства двора ЕИВ о том, что мне предлагается прибыть для осмотра трех особняков в Петербурге и двух мыз[99] под Гатчино[100] для выбора места проживания и рекреации (то есть – отдыха), пожалованных мне согласно Указа ЕИВ.

Дальше были ответы на заявки получения привилегии.

Военное министерство отказало в заявке на гусеничные боевые машины, мотивировав тем, что гусеничный движитель уже известен (на скрепление траков пальцами и конструкцию подрессоренных опорных катков они внимания не обратили), а что на него громоздить, пушку или пулемет, разницы нет. Про паровую машину и говорить не приходится. А вот то же самое, только без оружия, естественно, в Департаменте торговли и финансов нашло понимание (или княжеский герб торговцев больше вдохновил, чем военных) и заявка на привилегию для строительно-дорожной машины на бесконечной ленте оригинальной конструкции пошла в дело и оформление, о чем мне сообщат (когда 150 рублей пошлины платить придется).

Кстати, русские привилегии выдавались на пять лет с последующим продлением два раза по пять лет, поэтому надо взять поверенного на патентные дела (патентов и привилегий набралось уже немало, мне одному за этим не уследить). Пусть оригиналы патентов хранятся у меня, а господин поверенный будет только отслеживать сроки окончания и продлевать патенты. Кстати, в разных странах разные правила, где выдается патент на десять лет с однократным продлением, где сразу на двадцать, соответственно и пошлины везде разные. Решено, пишу управляющему о найме специалиста – оклад небольшой, можно и выпускника юрфака взять, но аккуратность в ведении дел должна быть обязательно, что оговорить в контракте о компенсации ущерба по халатности (будет подстегивать бдительность).

С гусеничными машинами разобрались. Ага, вот и миномет. Резолюция: «для окончательного решения вопроса о привилегии обязать заявителя разработать и построить опытный образец на одном из оружейных заводов и представить на испытания установленным порядком». Замечательно! Господину Можайскому на его лабуду сразу денег дали и привилегию оформили, а потом он уже неспешно свой аэроплан мастерил. Причем сначала получил 2500 рублей на двигатели и поехал за ними в Англию, а после написал, что купил движки за свои деньги, поскольку выданную сумму истратил на дорогу. Да за две с половиной тысячи рублей в первом классе можно вокруг света объехать и еще на сувениры останется. Нет, военное ведомство через некоторое время выделяет еще почти девятнадцать тысяч рублей – цену небольшого именьица. А мне, значит, на свои средства и мины выпускать? Видимо, подумали, что дядя – миллионщик, все сделает и принесет на блюдечке с голубой каемочкой.

Дальше – многозарядное ружье, хоть заявка не в военное министерство, но резолюция похожая: «Конструкция непонятная. Для решения вопроса о выдаче привилегии разработать подробный чертеж и сделать три опытных экземпляра ружья». А три-то зачем? Одно – начальнику Департамента, другое – столоначальнику, ну а третье – на испытания, а потом акт, что все три «испортились».

Теперь самые крайние – «перо непрерывного действия» принято к оформлению привилегии, а вот «огнесмесь» велено изготовить в мастерских Михайловской Артиллерийской академии и у них же испытать. Ну, хоть здесь самому не придется напалм бодяжить.

Еще письмо из Купавны от Николая Перепелицы, что-то не помню такого. Распечатал конверт. Ба! Да это же химик из купавенской лаборатории, которого я попросил сделать красящую смесь. Николай писал, что получил от господина Парамонова пять медных трубочек и заправил получившимся составом. Перепелица экспериментировал с составом из касторового масла, канифоли, спирта и красителя[101]. Состав дешевый, гораздо дешевле парамоновского на основе растворенного каучука. Каучук натуральный, из сока гевеи, искусственного делать еще не научились и стоил он прилично, а гевею так и не удалось акклиматизировать в России – на Кавказе или в Азии, хотя попытки были.

Николай написал это письмо таким же «пером непрерывного письма». Посмотрел на текст, вполне приличные линии, ничего не растеклось и не расплылось. Конечно, для гимназий его не рекомендуют, каллиграфические «волосяные» линии им не выведешь и толстые линии под нажимом – тоже. В отличие от стального пера, шарик рисует линию одинаковой толщины, как карандаш. Зато его не надо точить, нельзя стереть (можно подписывать документы), а в отличие от химического карандаша (его здесь почему-то называют «копировальным»), не надо его постоянно мусолить, да и текст после копировального карандаша «рваный»; то как бы чернильный, то карандашный, когда влага высыхает. Конечно, надо проверить текст на выцветаемость под солнечным ультрафиолетом и смывание водой.

В случае успеха такое перо найдет применение у приказчиков, купцов, военных, путешественников, да мало ли еще кому может понадобиться удобная, легкая, не текущая ручка длительного пользования. Написал Николаю и, поблагодарив его, попросил, чтобы через Парамонова сделали еще сотню-две стержней и деревянных корпусов к ним, по типу карандашных. Деньги на работы попросить у управляющего, показав ему вложенное в письмо требование об отпуске господину Перепелице пятисот рублей на опытные работы. Если все пройдет хорошо, то он и Парамонов получат по тысяче рублей премии. Нарисовал чертежик корпуса, на котором золотой краской под лаком написано «Patent Stefani». Запечатал конверты и отдал Ефремычу, велев завтра их отправить почтой, если не будет ли нарочного на завод. Сложил заявки с чертежами (кроме «непрерывного пера») в малый саквояж, в Питере поговорю по поводу опытных образцов.

15 ноября 1892 г., гостиница «Англетер»

Маше очень понравилось путешествовать в великокняжеском вагоне и то, что вид из больших чистых окон в обе стороны. А вот мне эти путешествия как-то уже наскучили, и я бы лучше отдохнул недельку дома, но доложиться императору и Марии Федоровне о здоровье сына следовало бы (письменный отчет – одно, а устный рассказ – другое).

Остановились в «Англетере», но номер взяли поскромнее, хотя и удобный, в мое время сказали бы – полулюкс.

Позвонил в Дворцовую канцелярию, представился, попросил доложить государю о моем прибытии в Петербург после выполнения порученного им задания. Дал свои координаты в «Англетере». Потом позвонил в Министерство двора и сказал, что готов осмотреть предлагаемую недвижимость. Через четверть часа мне позвонил статский советник из министерства и предложил осмотреть особняки сегодня. Я согласился, и мы договорились, что через час меня у входа в «Англетер» будет ждать коляска с гербом от Министерства двора ЕИВ.

Было предложено три особняка: первый, недалеко от Михайловского замка, был построен еще павловским вельможей, поближе к резиденции государя Павла I в каком-то псевдорыцарском стиле. Кроме того, у него текла крыша и поскольку уже года три-четыре он пустовал, то перекрытия явно подгнили, и по большому счету нужно было реставрировать памятник архитектуры, оставив только внешние стены. Вряд ли дворцовое ведомство на это пойдет. Второй особняк располагался тоже в центре, недалеко от известного мостика с грифонами (тогда он назывался Банковским мостом, так как напротив был Ассигнационный банк) через Екатерининский канал (ныне – канал Грибоедова). Особнячок очень уютный, по бокам два двухэтажных флигеля, соединенные одноэтажными переходами с центральным двухэтажным корпусом, на фронтоне которого был чей-то облупившийся герб. Спросил про судьбу прежнего владельца, оказалось, граф проигрался в карты, имение заложено, вот казна и выкупила дом у графа, чтобы он с долгами расплатился и нашел жилье поскромнее.

– Не извольте волноваться, ваша светлость, герб ваш сделаем, княжеский. Дом хороший крепкий, нигде не течет, гнили нет.

Я и сам видел, что дом в весьма неплохом состоянии, хотя и сравнительно небольшой, чем-то он мне напомнил особнячок в Асмэре, только здесь есть флигеля, в одном из которых на первом этаже – каретный сарай и нет сада – только впереди, где подъездной пандус, посажены какие-то кусты. Задний двор достаточно маленький и захламленный, но обещали, что весь мусор уберут. Дом был с мебелью, старинной, под чехлами.

– Ваша светлость, позвольте вмешаться, – сказал чиновник, видя, как я приподнял чехол и осматриваю стулья и стол в гостиной. – Мебель здесь очень хорошая, резной палисандр, сейчас такой не делают. Я бы рекомендовал ее оставить, если будете брать этот дом, конечно, а наши мастера перетянут обивку, будет как новая.

Еще посмотрели внизу, все было в полном порядке, и все же, для очистки совести, решили посмотреть третий вариант. Особняк располагался на Обводном канале, в первой половине XIX века это была черта города, так что когда-то это был загородный дом. Особняк в два раза больше, чем «у грифонов», но требует существенного ремонта, так как стоял без хозяев лет пять. Плюс – большой участок с садом, то тоже запущенным. Посоветовался с Машей, и она сказала, что дом возле мостика с крылатыми львами ей понравился больше всего.

Тогда мы поехали на Екатерининский канал, чиновник составил смету ремонта и проставил примерную сумму, сказав, что это формальность – все за счет двора. Я подписал смету «косметического» ремонта – побелка, выравнивание стен, ремонт паркета, уборка мусора, в смету входил и ремонт мебели с ее перетяжкой, обивка стен штофной тканью. Потом настал черед договора, обратил внимание на один не понравившийся мне пункт. Дворец передавался мне в пользование со всем недвижимым и движимым имуществом на десять лет при условии невыезда из Российской империи, если это условие соблюдалось, то после десяти лет он переходил в собственность мою и моих наследников, а так, до истечения десятилетнего срока, оставался собственностью казны. Спросил чиновника, почему такое условие. Получил ответ, что это распоряжение государя императора, а потом чиновник пояснил, видя мое недоумение, что выездом за пределы Империи считается проживание в текущем году более полугода в общей сложности за границей или смена подданства. Ну что же, это логично с государственной точки зрения, подумал я и подписал договор. Чиновник помахал бумагой в воздухе, чтобы просохли чернила, и сказал, что в течение месяца, до Рождества, они подготовят основной дом для проживания, а до февраля закончат с флигелями.

Вернулись в гостиницу, и Маша, присев ко мне на колени и обняв меня, сказала, что теперь у нас есть свой дом и Петербург ей нравится больше, чем Москва. Спросил, почему, и она объяснила, что ее не приняли в соседской среде на Рогожской, она не раз слышала за спиной: «вот, арапка пошла, ишь, вырядилась как барыня какая». Женщины на Рогожской одеваются странно и смотрят всегда исподлобья, как зверьки какие, поэтому ей было очень грустно без меня, если бы не Аглая, она бы за месяц с ума сошла. А здесь, в Петербурге, мы начнем жить заново и по-другому. Потом мы пошли обедать и прямо во время обеда в ресторан заявился фельдъегерь с пакетом от государя на мое имя. Я расписался в получении и офицер, козырнув, четко повернулся кругом и вышел из ресторана. Публика поглядела на нас с уважением, мол, государственный человек, не всем пакеты прямо на обед доставляют. Я сломал печати и прочитал предписание прибыть завтра в Гатчино к 12–00, коляска будет у «Англетера» в четверть десятого.

Вернувшись в номер, взял телефонный рожок и попросил телефонную барышню соединить меня с дежурным по Военно-медицинской академии. Представился и попросил перезвонить мне профессора Иванова Ивана Михайловича. Через полтора часа профессор позвонил, и я пригласил его отужинать сегодня вечером в «Англетере», сказав, что хочу еще раз обсудить лечение великого князя, так как завтра мне назначен прием у ЕИВ. Профессор поблагодарил, но отказался, ссылаясь на неотложные дела, но сообщил, что сразу же по прибытии отдал пакет Пашутину, который на следующий день передал его государю. На словах он сообщил начальнику Академии то же, что и написано в промежуточном эпикризе[102], подписанном нами троими. Никаких новостей из Ливадии он не получал.

16 ноября 1892 г., Гатчинский дворец

На этот раз в кабинете императора генерала Черевина не было, зато присутствовала Мария Федоровна, она же и начала разговор, спросив, на основании чего я издевался над Георгием Александровичем и доктором Алышевским. Ага, все ясно, первым делом Ясоныч побежал жаловаться, стервец. Я ответил, что никого не пугал и ни над кем не издевался (свидетель – ротмистр Ардабадзе), наоборот, Владимир Ясонович принял меня крайне невежливо. Издевательством над великим князем я могу считать его так называемые «методы лечения», что вместе с отсутствием всякого медикаментозного лечения и постоянными путешествиями привело к тому, что сейчас есть – открытой форме туберкулеза, когда уже идет распад легочной ткани, и мириады бактерий не только пожирают легкие больного, но и выбрасываются во внешнюю среду, делая его источником опасности для окружающих.

Из-за этой опасности мне пришлось категорически настоять, невзирая на противодействие Алышевского, на ношении всем персоналом, связанным с обслуживанием и лечением больного, халатов и шапочек, обработкой помещений дезинфицирующими жидкостями и проветриванием помещений, когда в них нет Георгия Александровича. Поскольку я сам проводил много времени с больным, мне пришлось принимать свой препарат для профилактики, чтобы самому не заболеть. Сказал, что письмо и рисунок Георгия надо прогладить с двух сторон горячим утюгом, прежде чем давать его детям.

– А мы отдали его Мишкину, – с беспокойством и даже страхом в голосе ответила императрица.

– Ничего страшного, когда его не будет дома, прогладьте рисунок утюгом и поместите в рамку под стекло, как будто хотели сделать ему приятное.

Все, дальше разговор пошел по существу. Сказал, что Георгий сейчас выделяет огромное количество палочек Коха – это видно по рисунку в эпикризе, подписанном мной, Алышевским и Ивановым. О каком-то прогрессе можно говорить, если нам удастся снизить бактериовыделение вдвое, а полное исчезновение бактерий (негативация мазка) может занять годы лечения. Все же я думаю увидеть эффект через полгода лечения, если его проводить правильно, не обливать больного водой температурой 10 градусов по Реомюру и не держать в холодном помещении – вот это точно вредительство.

– А кто обливал Джоржи холодной водой?

– Как кто, господин Алышевский назначил курс холодных душей, об этом есть запись в медицинских документах.

Молчание… потом Мария Федоровна встала и ушла, а мрачный император остался сидеть. Провожая императрицу, я встал, но царь жестом показал мне, что я могу сидеть, и сказал:

– Конечно, резко ты, купец, нарисовал картину и страшную, пощадил бы материнское сердце.

– Государь, я и так не до конца все рассказал…

– Говори мне все как есть, приказываю!

– У Георгия признаки распада верхушки левого легкого – именно оттуда идет поток бактерий. Видимо, там сформировалась полость, открытая в бронх, таких больных лечить трудно. В ВМА есть несколько подобных больных, которые получают второй мой новый препарат – тубецид. Из пятерых больных за год с небольшим двое скончалось, трое еще не закончили лечение. Сейчас посмотрим, сколько они выделяют палочек, тогда будет ясен прогноз. Алышевский, конечно, паршивый лечебник, но он отличный диагност. А вот Иванов – наоборот. Поэтому, что бы там ни говорил про меня Ясоныч, польза от него есть.

– А я уж хотел его жандармам отдать, пусть допросили бы с пристрастием не злоумышлял ли он на жизнь великого князя.

– Не стоит, государь, он еще пригодится, только к лечению его допускать нельзя, а лучше пусть хорошо обучит микроскопированию людей Иванова. Он уже по моей просьбе это изображал, но я не уверен, насколько хорошо военные врачи освоили этот метод. Кроме Алышевского, есть прозектор в Мариинской больнице, он еще лучше разбирается в микроскопии, вот его-то я бы и привлек, как человека незаинтересованного в результате лечения. Алышевский с большим гонором и ревнует к чужим успехам.

– Скажи, купец, Георгий умрет, вернее, скоро умрет?

– Состояние его достаточно тяжелое, но не критичное. Хотя, если бы я знал заранее о распаде ткани, я бы не обещал стопроцентного успеха. Реально – пятьдесят на пятьдесят, что он умрет в течение шести-семи лет, но если через полгода будет улучшение, а через полтора года мы будем видеть единичные палочки Коха, то Георгий имеет все шансы пережить многих ныне здоровых и прожить достаточно полноценную жизнь, иметь здоровых детей, но о флотской службе придется забыть, да и петербургский климат будет для него опасен. Крым – наилучшее место жизни для него.

– Спасибо тебе за откровенность, купец! Прошу тебя, не приказываю, а прошу, государи редко просят своих подданных – будь рядом с ним, он хорошо пишет о тебе, ему интересны твои рассказы и приключения. Даже если Бог рассудит забрать его у меня, я хочу, чтобы ты был рядом с ним до конца, обещаешь?!

Заверил императора, что сделаю все возможное и буду рядом с великим князем. Александр поблагодарил и сказал, что не требует, чтобы я все время сидел в Ливадии – у меня есть свои дела, завод, изобретения, но хотя бы раз в месяц-полтора я должен навещать Джоржи (великокняжеский поезд меня отвезет и привезет). Недалеко от его дворца для меня будет построена отдельная вилла с садом, так чтобы я пешком за 10 минут был у Джоржи. И дворец и вилла уже строятся и будут готовы к началу лета. Император спросил, выбрал ли я себе дом в Петербурге, я ответил, что да, на Екатерининском канале, возле Банковского моста. Царь удовлетворенно кивнул и сказал:

– Я тебе обещал мызу возле пруда, вон из окошка пруд виден, а за ним дом. В пруду караси. Будем ловить с весны?

Ответил, что будем, и царь сказал, что дом неспешно отремонтируют и подготовят к весне.

На следующий день я ездил на Обуховский и Путиловский завод. Оба они управлялись Советом директоров, но Обуховский был чисто казенным, а Путиловский – частным акционерным обществом.

Начал с Обуховского, там меня приняли настороженно, но, выяснив, что я не инспектор, а потенциальный заказчик, пригласили главного инженера и далее разговор пошел с ним. Для начала я спросил о паровых машинах для самолета Можайского, которые строили здесь восемь лет назад. Инженер объяснил, что он работает на заводе более пяти лет и о паровых двигателях для летательного аппарата слышит первый раз. Потом он вышел в приемную и, вернувшись, сказал, чтобы поискали в архиве какую-нибудь информацию, а также опросили старых мастеров в цеху, занятом сборкой паровиков. Пока что-то искали и узнавали, показал ему чертеж гусеничной машины и сообщил, что подал машину на привилегию, но от меня потребовали построить действующий образец. Инженер долго смотрел на рисунок, потом что-то считал, спросив про вес машины. Наконец высказал свой вердикт: стали, способной выдержать тяговое усилие на гусеничных сочленениях при весе машины более 10 тонн, не существует, поэтому решать вопрос со строительством нет смысла. Даже если потратить деньги и построить паровик, «бесконечная рельса» в сочленениях будет рваться через версту-две.

Показал ему чертеж ружья, но он сказал, что по такому эскизу действительно трудно понять, как это работает, скорее всего, нужно обратиться к тульским оружейникам. Потом подождали и попили чаю, пока не пришел заводской архивариус и сказал, что просмотрел чертежи с 1880 по 1885 год и не нашел паровика с такими характеристиками[103].

На Путиловском заводе мне сказали про гусеницы примерно то же самое и предложили скрепить звенья чем-то вроде рояльной петли, только большой, с крупными болтами. Представляю, как бы их срезало при попытке тронуться с места. Зато с ходу озвучили стоимость строительства трактора – сто пятьдесят тысяч рублей, причем сказали, что это минимум, а в ходе работы она может вырасти на треть – так что готовь, дядя-миллионщик, двести тысяч. Решил, что обращусь к Норденфельту при случае, может, у него и сталь подходящая найдется и цены не такие ломовые.

19 ноября 1892 г. Москва

В Москве меня ждала телеграмма от Альберта Виккерса о том, что он будет в Первопрестольной 21–22 ноября и хотел бы встретиться. Номер у него заказан в «Славянском базаре», вот и чудно, там отличный ресторан. Написал ему записку, завтра Артамонов отнесет в гостиницу.

Так, еще телеграмма – от Исаака из Харара о том, что он готов взять 50 рулонов шелка прямо в Джибути сроком реализации на три месяца.

Еще была всякая мелочь – приглашение от Московского дворянского собрания, еще что-то. Пока разбирал и читал, зазвонил телефон. Очень взволнованный Николай Карлович сообщил о рабочих волнениях на заводе у Парамонова. Спросил, есть ли у него оружие и может ли он вооружить человек двадцать верных людей. В ответ Карлыч стал что-то мямлить, из чего я понял, что от него толку нет, оружия у него нет, он боится ехать и предлагает вызвать полицию, жандармов или даже войска через капитан-исправника[104]. Сказал, чтобы пока не доводили дело до полиции, справимся сами. Уточнил, принимал ли он выборных, оказалось, что не принимал, времени не было. Вот и получили в день субботний проблемку, видимо, надо прощаться с управляющим, перестал мышей ловить. Сказал, что выезжаю прямо на завод и ему рекомендую взять несколько вооруженных людей в качестве охраны своей тушки и выезжать к месту беспорядков, засунув свой страх… «в портмоне», как говаривал Никита Сергеевич[105]. Только упаси бог стрелять первыми!

Взял Артамонова, а с запиской для Виккерса велел послать кого-по другого. На двоих у нас было два револьвера и «Штайр». По чугунке доехали за три часа, потом еще тряслись на извозчике, в общем я уже ожидал увидеть угольки от цехов. Нет, обошлось, толпа хоть и поредела – было градуса два мороза, четыре часа стоять никому не интересно, но узнав, что приехал хозяин, к заводоуправлению стали подтягиваться люди. В заводоуправлении нашел Парамонова, с ним десятка два мастеров и управленцев, оружия на всех: три древних револьвера, один из них – вообще шпилечный «Лефоше», вроде даже незаряженный. Управляющий из Купавны так и не приехал. Есть ли связь с уездной полицией, ответили, что телефон работает. Сказал, что, если пойдут на штурм, закрыться, вызвать полицию, забаррикадировать столами и шкафами двери и окна, для чего подтянуть их поближе и обороняться хоть ножками от стульев. Взял с собой двоих с заряженными револьверами, сказал, что стрелять только по моей команде и первый выстрел – в воздух.

Вышли на крыльцо, народ сначала заорал, кто во что горазд, но, поскольку я молчал, все утихли, и я спросил, есть ли выборные?

– А что толку, хозяин, от выборных-то, не принял их господин управляющий!

– Чего вы хотите?

Тут опять стали орать не разберешь что, но все же можно было свести требования к повышению жалованья и сокращению рабочего дня. Я сказал, что по заводу среднее жалованье рабочего 28 рублей при бесплатном жилье, квалифицированные рабочие получают в 2–3 раза больше при десяти с половиной часовом рабочем дне, женщины и подростки работают восемь часов. Те, кто работает с реакторами, получают на двадцать процентов больше и молоко в цехе. Довел до сведения митингующих, что среднее жалованье по химической и текстильной отрасли 20 рублей, бесплатное жилье есть только на Морозовских фабриках, а рабочий день там 12 часов и более.

– Чего же вы хотите, у вас и так лучшие условия по сравнению с другими фабриками. Лучше работы вы все равно не найдете, а безработными стать – запросто! Сейчас многие текстильные фабрики просто закрываются, из-за неурожая два года подряд у крестьян нет денег, чтобы покупать дешевые ткани, а завод в Купавне их и производил, у меня и так одни убытки, а я еще должен вам амбулаторию со школой к лету построить и жилье улучшить многим из вас.

В толпе стали раздаваться крики: правильно хозяин говорит, а управляющий-немец ничего не делает, обманывает, видать, хозяина, мы его и не видим здесь. Вот это уже лучше! «Царь у нас хороший, а бояре – плохие». Сказал, что разберусь с управляющим, почему он не принял рабочих представителей. Вроде стало угасать волнение, но тут в толпе раздались крики: «Не верьте эксплуататору-мироеду!», «Он на прибавочной стоимости капитал делает, на вашей крови наживается». Смотрю – какой-то парень в картузе старается, орет. Крикнул ему, что если смелый – выходи, поговорим перед народом, а если трус – то слабо́! Вышел «картузоносец», стоит гоголем, озирается, вот, мол, я какой смелый и умный – «уел капиталиста»!

– Ты откуда, мил человек, про добавочную стоимость знаешь, Маркса, что ли, читал?

– Ну, читал…

– И сколько страниц осилил, прежде чем заснул?

Народ засмеялся, а парень сказал: «Ну дык, „товар-деньги-товар“. Ну и что, говорю я, это каждый купец знает. А объясни обществу, что это за „прибавочная стоимость“, о которой ты там орал!»

– Ну это, то есть, так сказать, то, на чем мироед-капиталист наживается.

– Ну теперь вижу, что бородатого Маркса сам ты не осилил, а помог тебе кто-то и брошюрку сунул на поганой бумажке отпечатанную, с какой только в сортир сходить. Ты бы попросил у господина марксиста таких брошюрок побольше, мы бы их в отхожие места разложили, чтоб об стены дерьмо с рук не вытирали. (Опять народ развеселился, но краем глаза я увидел, что сзади толпы несколько человек быстро уходят, а один просто побежал.)

Сказал своим сопровождающим, чтобы они проследили за беглыми и, при возможности, кого бы их них отловили. Еще поговорили о том о сем, пошутили-посмеялись, и народ стал расходиться. Еще раз обещал разобраться с управляющим и ответить на все запросы выборных, что они ему передали. Сроку взял неделю, до следующей субботы, после рабочего дня первой смены, как сегодня.

Когда толпа разошлась по теплым баракам, привели задержанного. После недолгого допроса выяснилось, что это – один из бывших студентов, недавно взятых в лабораторию (я покосился в сторону Парамонова – мол, твой кадр), решил организовать марксистский кружок[106]. Собирались после работы, читали брошюрки, изучали «Капитал», который даже студент, выпертый с 4-го курса химфака за неуспеваемость и непочтение к преподавателям, до конца не читал и не понял. Послали мастеров по адресу студента, но выяснилось, что тот бежал, отловили его уже на станции и сдали полиции вместе с брошюрками, впрочем, разрешенными. Не разрешено было только призывать к бунту, неповиновению властям и беспорядкам. Так что могут и подстрекательство к бунту и неповиновению «пришить». Только собирался поехать в Купавну, разобраться с Карлычем на месте, как он заявился собственной персоной в сопровождении полусотни казаков. Выяснив, что усмирять никого не надо и «вызов был ложный», казаки стали роптать, что пожалуются начальству. Велел Карлычу выдать им по пять рублей компенсации из его кармана и столько же штрафа, то есть 250 рублей, внести в кассу. За что? За потерю руководства, незнание обстановки и головотяпство (про трусость умолчу). Поехали в Купавну, взял с собой Парамонова, устроим экстренное совещание с руководством (велел, чтобы оповестили всех руководителей по телефону). Пока ехали, обговорил с Парамоновым планы по переносу основного производства на новые заводы, прежде всего, ТНТ, лекарства будем выпускать в Купавне. Будет два головных управления – согласен ли он возглавить новые заводы, а Карлычу оставим только Купавну. Мефодий согласился, сказал, что все равно управляющий у них бывает раз в месяц, не чаще, и толку от него нет.

– Хорошо, Мефодий, приедем в Купавну, оформляем тебе новый контракт, жалованье в два раза больше, но на тебе строительство новых цехов, вся социальная структура и жизнь рабочих, а также полный отчет по выпуску продукции и закупкам сырья – няньки над тобой не будет. Бери новых людей, только не марксистов и прочих анархистов, счет тебе будет открыт.

Когда приехали, первым делом отдельно поговорил с управляющим:

– Николай Карлович, почему вы не приняли вовремя депутатов от рабочих, допустили бунт, почему встало строительство социальных объектов и цехов?

– Я был очень занят, Александр Павлович, времени не было за всем следить!

Расспросил, что он делал вчера, так сказать, хронограмму. Выяснилось, что полдня обходил объекты, потом работал с бумагами.

– Какие объекты вы обходили, вы что, сторож, обходы совершать? И с какими бумагами вы работали полдня? Сегодня вечером составите мне докладную записку о вашей деятельности за месяц, только без «обхода объектов» и «работы с бумагами», а конкретно, что делали, когда и сколько заняло времени. А я проверю, и не дай бог, что вы меня обманули. Сколько раз вы были на новом заводе в этом месяце? Ни разу!

Начались сопли, «да я верой и правдой вашему деду» и так далее. Сказал, что хорошо, что верой и правдой десять лет, но время сейчас другое. Поэтому я принял решение передать Парамонову руководство новыми заводами и их строительством, Карлыча от этого отстранить и оставить руководить только Купавной и делопроизводством, жалованье при этом сокращается на треть. Если он согласен – то контракт заключается вновь, если нет – увольнение с передачей всех дел в течение двух недель Парамонову. Согласился…

В Купавне в здании управления выступил перед руководством, сказал о принятых мной изменениях в руководстве. Спросил, готов ли пурпурный шелк и кто занимается отправкой грузов за границу. Оказалось, что конкретно никто не занимается, отдела сбыта и работы с клиентами тоже нет. Поручил отработать поставку груза в Джибути – 50 рулонов шелка, кто справится лучше и быстрее, тот и возглавит новый отдел с увеличением жалованья. Спросил, кто из присутствующих отвечает за патенты, встал какой-то заморенный человечек, я обратился к нему по-французски, затем по-немецки и в ответ услышал блеяние, что «языкам мы не обучены». Попросил остаться его после совещания вместе с управляющим.

Наконец, дошел до вопросов внутренней безопасности, сказал, что из отставных унтеров на новом заводе в Александровке сформировать заводскую полицию из шести человек, вооружить ее деревянными дубинками, пусть смутьянов ловят и пьяные драки пресекают, патрулируют бараки. В Купавне все и так тихо, здесь больше люди старого обряда живут, они, в отличие от вчерашних крестьян, водки не пьют и не хулиганят. Платить полицейским как младшим мастерам, дежурство – по 8 часов в три смены. Потом ответил на вопросы и всех отпустил, кроме начальника лаборатории и патентного поверенного. Выяснилось, что начальника лаборатории нет на месте. Обернулся к Карлычу: «Опять нет! Принесите его прошлую объяснительную и ведомость об удержании штрафов с него и его подчиненных месяц назад за отсутствие на рабочем месте». Выяснилось, что объяснительных не было, штрафы не накладывались. Основание – у начальника лаборатории больная мама и он много времени проводит с ней.

– А когда же он лабораторией руководит? Теперь понятно, почему исследовательская работа запущена. Если разобраться, у половины здесь сидящих есть больные родственники, но это не было основанием для того, чтобы не прийти на экстренное совещание. И кто он такой, что ему такие поблажки?

Ага, племянник управляющего! Теперь вдвойне понятно.

– Скажите ему, что с понедельника у него будет много свободного времени, я его перевожу на полставки химика, и работать он может через день за половину жалованья. Начальником лаборатории будет Николай Перепелица.

Теперь по патентным делам: узнал, что тщедушный человечек – только делопроизводитель, он ведет учет патентов и нанимает поверенных, в том числе иностранных. А как он с ними общается? По почте и телеграфу, а для этого отдает письма в перевод. Громоздко, конечно, в патентном отделе должны работать люди, знающие языки, тем более что сейчас патентов стало много, а будет еще больше. Велел патентоведу составить реестр патентов со сроками окончания, когда и сколько платить за продление – с этим планом прошу ко мне в Москву через три дня. Там же дам заявки на патентование за рубежом «пера непрерывного действия»: Франция, Германия, Британия, САСШ и Швейцария – все же решил, что дам Агееву лицензию на швейцарское производство – пусть зарабатывает хлеб с маслом для семьи.

Глава 13. Лечим и инженерствуем

22 ноября 1892 г., Москва, ресторан «Славянский базар»

Я заказал отдельный кабинет на втором ярусе, отсюда хорошо было видно зал внизу, знаменитый фонтан и посетителей за столиками. На третьем ярусе потолок слишком близко, и как-то давит на психику. Альберт появился вовремя, официант принес меню на английском и французском, и он углубился в чтение.

– Сэр Альберт, поскольку я пригласил вас в этот ресторан, известный своей русской кухней, позвольте я буду вашим ресторанным гидом. Вы как относитесь к черной икре, называемой у вас «кавьяр»?

Выяснилось, что младший Виккерс ничего против не имеет. А к икре надо водочки. Тем более шустовский коньяк еще не выдумали, как не выдумали байку о том, что-де французы, восхищенные напитком Шустова, разрешили писать ему на этикетке «коньяк». В XIX веке торговые марки напитков еще не подлежали патентной защите, и кто угодно мог писать слово «коньяк» на чем угодно, вот и здесь в меню значится «коньяк из земляники» – и пробовать не буду, в худшем случае это – самогон, а в лучшем – сладкий ликер. Так что предложил выпить ледяной водки по-русски. Рождественский пост еще не начался, так что предложил после закусок в виде балыков и стерляжьей ухи шашлык по-карски из молодого барашка, что также было благосклонно принято. По поводу десерта, сигар и так далее посмотрим по ходу разговора.

Потом мы ходили выбирать стерлядку в аквариуме. Я выбрал средних размеров и ту, что повертлявей и поживей, но в сачок официанта, естественно, попала уже ослабленная рыба, не успевшая увернуться от «рыболова». Быстро пресек попытку всучить ее нам:

– Любезный, эту дохлятину будешь подавать пьяненьким купчикам, а нам давай лови ту, на которую я тебе указал.

Официант чуть не упал в аквариум, но указанную рыбу все же поймал и унес на кухню. Мы вернулись за столик, и нам тут же принесли холодные закуски и водку в серебряном ведерке со льдом. Официант разлил прозрачную жидкость в хрустальные рюмки и, сказав, что в России всегда пьют за что-то, это у нас называется тост, но не имеет отношения к зажаренному кусочку хлеба, предложил намазать вологодского масла на мягкий белый калач и сверху набросать вдоволь икры. Потом выпить водку сразу и заесть икрой. Первый тост, естественно, за здоровье государя императора (бить рюмки при этом – дурной тон). Альберт, несмотря на предупреждение, пытался пить мелкими глотками и закашлялся. Официант тут же налил сельтерской, и англичанин запил, а потом съел икорки. Похоже, ему понравилось, и я предложил выпить за здоровье королевы Виктории, что было принято, и вторая попытка прошла удачнее. Потом мы отдали должное закускам, выпив третью за процветание фирмы братьев Виккерс, и так далее. Дальше я больше подливал Альберту, а он тренировался пить по-русски, сначала под уху, а потом и под баранинку. И только я отрезал первый кусочек мяса, как официант, вежливо постучав, сказал, что к вашему превосходительству прибыл фельдъегерь из Петербурга.

Пока Альберт «уминал» сочное мясо, я прочитал письмо, оно было от Марии Федоровны и гласило, что император простудился на охоте в Спале, и его с высокой температурой в полубессознательном состоянии привезли в Зимний, где он и находится под присмотром лейб-медика Вельяминова. Государь, придя в себя, просил меня немедленно приехать, поезд уже выслан. Вот как, неужели это тот роковой случай, послуживший причиной смерти Александра Александровича через несколько месяцев. Здесь он произойдет на год раньше – в 1893-м, но как уже было замечено у лиц, контактировавших со мной, время может убыстряться – погиб же Панпушко раньше назначенного срока. Также мое присутствие убыстряет исторические события – случилась же Итало-абиссинская война на 4 года раньше и длилась она меньше. Извинившись перед Альбертом, спросил, где здесь телефон, официант побежал впереди меня показывать дорогу. Фельдъегерь шел за мной, я отдал распоряжение Артамонову как можно быстрее собраться и прибыть на лихаче в ресторан «Славянский базар», где передать швейцару, что вещи князя Стефани прибыли и лихач его ожидает у входа. Велел взять чемодан и сложить мундирный фрак с орденами, белый халат, взять из аптечки у меня в кабинете АСЦК и СЦ – попросил записать и повторить названия – по сотне порошков каждого.

Потом вернулся к Альберту и сказал, что император срочно вызывает меня в Петербург и мне надо немедленно ехать.

– Как же так, сэр Александр, я ведь проделал такой путь ради встречи с вами, может быть, есть возможность задержаться?

– Нет, уважаемый сэр Альберт, я выезжаю немедленно! Постойте, вы ведь писали, что проследуете из Петербурга в Лондон через два дня. Если у вас нет больше дел в Москве, мы можем поговорить в поезде, у меня свой салон-вагон и нам никто не помешает, заодно прокатитесь, как у нас говорят «с ветерком», спецпоезд остановок в пути не делает, а вся еда и напитки есть на борту.

Альберт сказал, что ему нужно полчаса на сборы, и из ресторана есть проход на его этаж.

– Хорошо, жду вас здесь же, – ответил я англичанину и спросил фельдъегеря, ел ли он сегодня.

Оказывается, он еще не обедал, поэтому приказал принести чистую рюмку, приборы и что готово из горячих мясных блюд, если есть такой же шашлык – то его. И все посчитать. Заказ принесли практически в мгновение ока, офицер с удовольствием выпил рюмку водки и плотно поел, а я расплатился и попросил немедленно мне сообщить, как приедет на извозчике мой денщик.

Потом пришел Альберт с чемоданом, и мы спустились вниз, через десять минут подъехал Артамонов, и мы поехали на вокзал. Виккерс был поражен салон-вагоном и тем, что в составе всего один вагон. Спросил, все ли русские генералы так ездят? Я сказал, что все, если они еще и князья и выполняют особые поручения императора. Это его поразило еще больше. Проводник-стюард был все тот же, так что Артамонов опять устроился вместе с ним, благо в служебном купе две полки. Я попросил принести нам горячего чаю, по рюмке коньяка и сыр, после чего спросил: «Может, что-то еще?» Альберт рассматривал вагон, глядел в панорамные окна и вроде не услышал вопрос. Так что пришлось напомнить, что мы вроде собирались обсудить иск, предъявленный мной по поводу потерь, понесенных мной по вине сотрудника компании «Виккерс» Базиля Захарова.

Альберт сказал, что они с братом считают иск обоснованным и готовы передать мне 30 % акций и 40 тысяч фунтов в золотых соверенах. Видимо, он так был поражен путешествием в личном поезде, что не счел нужным торговаться, здраво рассудив, что лучше такую влиятельную персону иметь в союзниках, а не во врагах. После этого он составил договор, что при передаче или переводе этих активов на указанный мною счет я отказываюсь от своего иска, что мы и подписали, проставив сегодняшнюю дату. При этом Альберт не забыл продемонстрировать бумагу от брата, подтверждающую его полномочия.

Я сказал, что в Bank of England у меня открыт счет, так что они могут перевести деньги туда, а акции прислать курьерской почтой на мой адрес в Петербурге – продиктовал новый адрес на Екатерининском канале. Я был очень доволен сделкой – 40 тысяч соверенов – это четыреста тысяч рублей золотом, да еще и акции, которые будут только расти в стоимости год от года, да и дивиденды на них будут «капать», сейчас, после участия денег Ротшильда, стоимость фирмы около двух миллионов фунтов. Даже как-то обидно было, что пропали мои «домашние заготовки» вроде истории жизни и мошенничеств Захариоса, который даже и в лондонской тюрьме успел посидеть по обвинению в краже денег у родного дяди, а уж про более ранние похождения и говорить не приходится, и такого вымазанного с ног до головы в дерьме человека фирма сделала третьим действующим лицом и ввела в Совет директоров – вот простор был бы для журналистов.

Выпили за дружбу и процветание уже совместной компании. Альфред спросил, не мог бы я дать лицензию на свои ручные бомбы. Я ответил, что это – военное изобретение и права на него принадлежат государству. А вот не возьмется ли компания Виккерс за гусеничный трактор, и я показал эскиз. Объяснил, что к чему и в чем отличие от прежних образцов, спросил, есть ли у них достаточно легкий паровой двигатель не менее 50 сил – поставить такой двигатель на каждую гусеницу, но чтобы вес машины не превысил 10 тонн, лучше если до 8 тонн. Альфред взялся не очень твердой рукой перерисовывать чертеж, а я заказал еще чаю, все-таки завтра надо быть абсолютно трезвым, хотя поезд прибудет часов в шесть после полудня (идет он быстрее, так как остановок не делает, только в Бологом паровоз заправляется водой).

Сказал, что если возьмутся делать, то британский патент должен быть на мое имя, а Виккерсу я дам лицензию на производство, все равно кроме Германии, такую штуку никто не потянет технологически. Еще уточнил, есть ли возможность запатентовать трактор еще и в Германии, мол, в России патент уже есть, но сделать никто не берется. Альфред ответил, что сначала соберутся инженеры и технологи, оценят возможности производства, а потом мне сообщат решение. Еще сказал, что через царя я могу «пробить» применение этой машины при строительстве железных дорог и в карьерах, так что в России заказы будут. Подписали письмо о намерениях сторон, где указали возможную патентную защиту в Британии, которую в случае разработки берут на себя братья Виккерс и неразглашение конфиденциальной информации об изобретении, даже если оно не будет принято к производству в Британии, после чего Альберту проводник постелил на диване, а я пошел спать в спальню.

23 ноября 1982 г., 8 часов пополудни

Приехав в Зимний, первым делом попросил помыть руки, надел привезенный с собой белый халат, и меня проводили к больному императору. У его кровати сидел лейб-хирург Николай Александрович Вельяминов, сопровождавший его в поездке в Беловеж и привезший обратно. Николай Александрович пользовался уважением и доверием императора, как никто из врачей. Царь приблизил его, познакомившись во время учений в Красном селе в 1886 году, когда Вельяминов был врачом Красносельского госпиталя, потом, с санкции императора, военный доктор был назначен инспектором Придворной медицинской части.

Безукоризненно честный и преданный военный врач пользовался доверием государя, который медицину не любил, презирал врачей и категорически был против всякого лечения. Придворные врачи, вроде Г. И. Гирша, были у императора на положении слуг, хотя старый Гирш был, как бы сейчас сказали, «семейным врачом», добрым и человечным, умеющим ласково поговорить с больным, успокоить его и домашних, но совершенно далеким от достижений медицины, даже того времени. Вот и сейчас, узнав, что я прибыл, он поспешил на «консилиум». Мы отошли вглубь комнаты, и лейб-медики рассказали об обстоятельствах болезни и проведенном обследовании. Самое главное, что они не нашли хрипов в легких и изменений тонов и размеров сердца – по словам Гирша, оно было расположено горизонтально и подпиралось диафрагмой, что немудрено при гиперстеническом[107] сложении государя. От Гирша и прозвучал диагноз «инфлуэнца» – так тогда называли не только грипп и ОРВИ, но и все заболевания простудной этиологии, а причиной заболевания царя была как раз простуда. Усугубило заболевание и то, что в Беловежском замке, куда привезли продрогшего на охоте царя, ему была назначена горячая ванна, а царь, самостоятельно открыв кран с холодной водой, довел температуру воды до 16 градусов Реомюра (20 градусов Цельсия). Ночью у него начался сильный жар, который не прекращается до сих пор. Спросил, смотрели ли горло императора. Оказалось, что толком – нет, царь просто не дает его осмотреть, к тому же уже темно.

– А есть ли у вас рефлектор Гофмана – Симановского?

Молчание и переглядывание. Похоже, они первый раз слышат про вогнутое зеркало с отверстием в середине, придуманное немцем Гофманом[108] и посаженное Симановским для удобства врача на лобный обруч с помощью шарнира, позволяющего точно настроить поток света от слабого источника (даже свечи). Оказалось, что можно вызвать самого Симановского, но я сначала решил обойтись своими силами, может, не стоит беспокоить известного «ухогорлоноса» попусту. Вогнутое зеркало нашлось у одной из фрейлин (ага, прыщи на физиономии рассматривала), шпатель – у Вельяминова, а керосиновая лампа и так стояла на столике. Помогли государю сесть, подложив подушки. Царь настолько ослаб, что не сопротивлялся медицинским манипуляциям. И что мы увидели: гнойные налеты в лакунах миндалин, закрывающие их на две трети!

– Лакунарная ангина, господа лейб-медики… Надо убирать гнойные пробки и промывать миндалины.

Думал, что Вельяминов возьмется за эту, в общем-то, простую манипуляцию, но он отказался. Тогда послали коляску с флигель-адъютантом за Симановским, предварительно узнав его адрес и велев доставить профессора немедленно, по срочному государственному делу, и пусть не забудет с собой стерильные инструменты и лобный рефлектор.

Пока ездили за Симановским, развел в теплой воде ацетилсалицилку, она растворяется не очень хорошо, но лучше так, чем таблетки, которых, впрочем, еще не делали. Прикинув вес пациента, дал сразу 20 долей «русского аспирина», поскольку порошок был развешан по 10 долей – 0,44 грамма. Царь запил снадобье морсом из морошки[109] и задремал. Температура была почти 31,7 градусов по шкале Реомюра (39,6 °C). Пришла Мария Федоровна, но ничего не сказала, только наблюдала.

Потом приехал Симановский, недовольный тем, что его побеспокоили, но все сделал быстро, относительно безболезненно, велел полоскать горло шалфеем и делать водочный компресс и уехал. Для начала я развел две навески СЦ в двух стаканах теплой воды – стрептоцид хорошо в ней растворяется. После этого учил царя полоскать горло, и мы вдвоем, наливая в чашки из кувшинчика с раствором СЦ, полоскали горло. Вначале царь просто проглотил глоток СЦ, но в общем-то ничего страшного в этом не было, там одна двадцатая дозы, кроме пользы ничего не будет, а потом стал бодро булькать вместе со мной и, похоже, даже развеселился, глядя, как я стараюсь вместе с ним, изображая «соловья» (была такая детская свистулька – соловей, куда наливали воду, а потом дули в отверстие в хвосте свистульки, и она издавала рулады, весьма отдаленно напоминающие соловьиные). Попросил, чтобы в течение часа царь ничего не пил и не ел, для того чтобы лекарство успело подействовать, потом можно попить чаю с малиновым вареньем и медом, с чем полностью согласился добрый доктор Гирш.

Мы решили по очереди дежурить у постели больного, и я взял себе «собачью вахту» с полночи до четырех утра как самый молодой из присутствующих. Сказал, что порошок, который я дал, обладает жаропонижающим и противовоспалительным эффектом, поэтому царь будет потеть, для чего надо иметь три-четыре чистых сухих ночных рубашки (за ночь он все могут стать мокрыми) и давать теплое питье, чтобы компенсировать потерю жидкости. Так оно и случилось, аспирин начал действовать через два часа, а через четыре температура упала на градус, к утру она снизилась до 30,3 по Реомюру (37,9 Цельсия). Царь проспал до 11 утра и почувствовал себя лучше. Мы опять посмотрели миндалины – Симановский все гнойное хорошо убрал и нового налета не образовалось, тем более что Александр просыпался и пил то чай с малиной, то морс. После этого опять полоскал горло СЦ, а потом сказал, что хотел бы выпить бульону. Через час все было готово, и царь поел бульон с яйцом. Дальше все пошло на поправку, но мы пришли к выводу, что надо бы пригласить Захарьина на консультацию и сделать анализ мочи (мне не понравилось, что в подкладной утке она темного цвета и ее мало (хотя царь много потел и жидкость выводилась с потом, поэтому моча стала более концентрированной). Захарьин ничего не нашел со стороны сердца (я ему намекнул по поводу стрептококкового миокардита и нефрита), и он, услышав от меня такие термины, довольно серьезно обследовал пациента. Взял баночку с мочой и уехал, обещав наведаться, когда будет готов анализ, но наведался позже, так как анализ, по его словам, был без особенностей.

Если наблюдавшаяся нами ангина и есть та причина, по которой у Александра в реальном времени развились фатальные осложнения со стороны сердца и почек, причем расширение сердца врачи просмотрели (тот же Захарьин) и его обнаружили только при вскрытии: сердце представляло собой тонкостенный мешок, который практически не перекачивал кровь. Непосредственной же причиной стал гломерулонефрит, вызвавший почечную недостаточность, гемодиализа и гормонов тогда не было, и царь был обречен. Если же этих осложнений «инфлуэнцы» сейчас удалось избежать, то император проживет еще долго. Тем не менее температура, хотя и небольшая, держалась еще четыре дня, все это время применяли СЦ в виде полосканий, перемежая его с полосканием горла после еды раствором шалфея. Ацетилсалициловую кислоту я дал еще только два раза, потом уже не было необходимости это делать.

Всю неделю я жил в Зимнем, но к концу недели воспользовался случаем и, предварительно позвонив в Академию и в посольство, все же прибыл для вручения Большой золотой медали и Михайловской премии в двадцать тысяч рублей, а также в посольство Италии, где посол вручил мне орден Командора Короны Италии за гуманизм и рыцарское ведение войны. Оказывается, вдова Баратьери написала королю о том, что я вернул ей драгоценности и награды генерала, сдавшиеся мне полковники и майор Роса лично подтвердили мое рыцарское отношение к пленным, что кардинальным образом изменилось после моего отъезда – пленных погнали строить дорогу в горах, но до Аддис-Абебы они не дошли, началось возвращение на родину и во время маршей по пустынным районам при скудном рационе от жажды и голода погибли сотни итальянцев. Жители Асмэры также свидетельствовали о моем гуманном к ним отношении и о том, что я спас от расправы несколько тысяч туземных солдат, воевавших на итальянской стороне. Для визита в посольство и Академию я надел мундирный фрак с орденами, но эфиопские награды «пришпиливать» не стал. В Академии, пользуясь случаем, предъявил заключение на огнесмесь и миномет, и генералу от артиллерии Деревянко ничего не оставалось как отдать распоряжение об изготовлении опытных образцов и их испытании.

Артамонов переехал в ремонтируемый особняк, там уже можно было жить, печи строители топили, и он по моей просьбе надзирал за ремонтом, а также подбирал персонал: дворник, он же истопник уже был, горничную и кухарку надо было найти, хотя бы на время. Во время дежурств в Зимнем читал газеты и беседовал с государем на всякие легкие темы, развлекая его, а при чтении «Петербургского вестника» наткнулся на объявление о проходящей Охотничьей выставке, где в разделе охотничьего оружия были представлены ружья известного фабриканта оружия Торстена Норденфельта. Через флигель-адъютанта узнал, где он остановился – оказывается, все в том же «Англетере» (ну а как же, единственная гостиница по лучшим европейским стандартам), и послал записку о встрече, в ответ Торстен прислал приглашение на выставку, и я, поменявшись с Вельяминовым на ночное дежурство, чему он был очень рад, отправился на встречу с Норденфельтом.

Выставка была довольно скромной, но у стенда с ружьями шведа толпился народ, и Торстен, оставив стенд на двух помощников – русскоговорящего шведа и русского, который являлся представителем фирмы в России, принял мое приглашение отобедать «У Палкиных». Оказывается, он не первый раз в России и знаком с русской кухней, правда уже наступил рождественский пост, но для иностранцев делалось исключение, собственно, мы просто заказали рыбный стол, включая знаменитую форель по-палкински. Я спросил, как идут дела, упомянув о том, что мы пришли к соглашению с Виккерсами, и я теперь обладаю тридцатью процентами их акций. Торстен поздравил меня, но сказал, что он практически проиграл тяжбу с Виккерсом, ему отказано в производстве любых изделий по патентам Максима. Собственно, это и ожидалось, он мне еще в первую встречу об этом говорил, но тогда была некоторая надежда. Показал ему чертеж гусеничной машины. Все-таки сразу видно, что Торстен сам инженер и изобретатель, а лишь потом – бизнесмен. Он живо сообразил, где слабое место конструкции – гусеницы и их соединение. Когда я спросил, выдержат ли пальцы гусениц усилие при весе машины в 10 тонн, он посчитал и сказал, что лучшие сорта шведской стали справились бы на пределе при увеличении толщины пальца в полтора раза, но есть и другой вариант.

У меня было показано фигурное зацепление выступов гусениц, но Норденфельт нарисовал его несколько по-другому и при его расчете получилось, что даже при нынешней толщине пальца усилие будет распределяться более равномерно и половину его возьмут выступы самого трака. Торстен предложил запатентовать отдельно эту конструкцию напополам, как гусеницу Стефани – Норденфельта. Я сказал, что не против и 50 процентов патентных издержек возьму на себя. Тогда перешли к общей конструкции. Паровые машины у него были даже 100-сильные, он ставил их на паровые катера, которые сейчас не выпускал, но вся техническая документация сохранилась, как и люди, которые работали на этом участке. То есть за полгода он обещал построить действующий полномасштабный образец, стоимость надо точно подсчитать, но не более 7 тысяч фунтов стерлингов (то есть чуть более 70 тысяч) – это с учетом опытно-конструкторских и испытательных работ. Серийная машина должна стоить минимум в 3–4 раза дешевле при двух 100-сильных двигателях. Отлично, это в два раза лучше, чем первый британский танк. Торстен также сразу сообразил о военном применении машин, и я показал ему эскизы, сказав, что лучше попробовать установить орудие в неподвижной башне по типу барбета, но допуская его поворот для обстрела сектора до 45 градусов по горизонту и градусов 20 по высоте. Швед согласился, что это не должно вызвать проблем даже для пушки типа крупповского калибра 87 мм. Вес, конечно, возрастет, а скорость уменьшится, но такое самоходное и маневренное орудие понравится военным. Я сказал, что можно даже попробовать с калибра вдвое меньше, добавив пулемет, но Торстен напомнил, что теперь он не может выпускать «Максимы».

– Так что, свет клином сошелся на одном пулемете? Вот еще чертежик! – продемонстрировал Торстену свой bull-pup.

– А вот это крайне интересно, дорогой Александр! Очень оригинальная конструкция!

Я сказал, что могу разместить заказ на изготовление опытной партии в десяток ружей под калибр 12 мм, а потом разработать армейский вариант пулемета под стандартный патрон 7,62×53, при условии патентования в Швеции, заявка уже подана. В принципе, работу можно и сейчас начинать и, если результаты будут обнадеживающими, что бы нам не создать совместно опытно-конструкторское бюро и производство стрелкового оружия и военной техники?

– Скажем, я могу вложить сейчас сто тысяч фунтов стерлингов, что скажешь, Торстен?

– Александр, у меня нет сейчас таких денег, давай я вложу половину, а на оставшуюся четверть выпустим акции.

– Согласен, тогда контрольный пакет Бюро и производства у меня, и еще одно условие – на заводе и в бюро будут стажироваться русские инженеры и техники, ты не возражаешь?

– Конечно нет, если они будут отрабатывать свой кусок хлеба, почему бы и нет, в Швеции мало рабочих рук.

Так и порешили, я дал Торстену для связи адрес на Екатерининском, так как выяснилось, что в Петербурге он бывает несколько раз в году, он даже примерно знал, где это, когда я сказал, что дом между Казанским собором и мостиком с грифонами, узнает по характерном княжескому гербу на фронтоне, так как в центре щита – шестигранная гайка.

– Так ты – князь?! А почему гайка?

– Вообще-то это – молекула фенола, там тоже шестигранник, а в центре кольцом свернулся змей Уроборос, я ведь алхимик. Но сейчас дом ремонтируется и через три недели будет закончен, так что прошу в гости при следующем визите.

Договорились, что Торстен соберет своих инженеров, и они посмотрят на возможность серийного производства гусеничных машин и скорострельного ружья, прикинут их стоимость, как опытного, так и серийного образцов. Если решение будет положительное, я прибываю в Стокгольм, и мы основываем акционерное общество, вносим капиталы, объявляем подписку на недостающие акции и начинаем работать. По моему мнению, Торстен ухватился за меня как за соломинку с моими свежими идеями и доступом, как он считал, в высший свет Империи.

Вопрос, что это меня за границу потянуло, патриотизм что ли высох? Нет, господа, просто технологическая отсталость и отсутствие квалифицированного персонала, прежде всего рабочих. Посещение Обуховского и Путиловского, да и Тульского оружейного заводов только укрепило в этом. По моим изобретениям – либо отказы, либо смехотворные предложения, вроде как болтами гусеницы соединять. Да и «тульские левши» удивили: по их мнению, отведение газов при выстреле для перезарядки оружия снизит скорость пули и ее останавливающую силу. Привыкнув к огромным допускам, даваемым патроном с закраиной-обтюратором, они не гарантировали того, что газы, даже если их отвести из ствола на выходе, будут в состоянии толкать поршень, преодолевая сопротивление возвратной пружины, мол, они просто прорвутся в патронник. В общем, сказок я уже наслушался, теперь попробуем с передовыми оружейниками иметь дело, авось, что и выйдет.

Глава 14. Рождественская сказка 1892 года

10 декабря 1892 г.

Александру Александровичу стало лучше, и мы переехали в Гатчино. Все же меня беспокоило, что царь испытывает одышку при ходьбе, хотя Захарьин осмотрел императора еще раз и ничего страшного не нашел, по его мнению, это результат длительного нахождения в постели и детренированности организма к нагрузкам. Поэтому он рекомендовал неспешные прогулки в парке, что мы и осуществляли ежедневно. Царь свое выздоровление связывал исключительно с моим приездом, правильным диагнозом и лечением, и даже предложил поступить опять на службу, чтобы он мог дать мне следующий чин.

– Сашка, ты и так все время проводишь то со мной, то сейчас собираешься к Георгию, считай, что ты и так на службе. Жена твоя, наверно, уже извелась. Поэтому к Рождеству в списке пожалований внесу тебя тайным советником, ты и так мой тайный советник, так будешь и чином соответствовать. Не волнуйся, я тебя особенно отвлекать не буду, как управлял своими заводами и изобретательствовал, так и будешь продолжать это делать, независимо от службы.

«Ага, – подумал я, – то-то я сейчас управляю заводами, хорошо, что Парамонов справляется, принял депутатов от рабочих, ответил на вопросы, все остались довольны, а то бы уже в Александровке „красного петуха“ мне запросто пустили бы».

За время наших прогулок царь расспросил про мою жизнь, я рассказал, естественно, биографию Александра Степанова. Потом внимание государя привлекли мои изобретения, постарался доходчиво все рассказать, в том числе и про последние заявки на привилегии. Царь заинтересовался боевыми гусеничными машинами (поразился тому, что Военное ведомство отклонило заявки на них, мол, ничего нового тут нет) и ружьем-пулеметом и посетовал, что строить эти опытные образцы придется за границей, так как отечественные заводчики не брались за дело и даже не поняли, что к чему. Также государь сказал, что, если артиллеристы начнут тянуть с испытаниями миномета и огнесмеси, доложить прямо ему, уж он знает, как и куда им фитиля вставить. Вообще, сказал, что в будущем обо всех новых идеях докладывать сначала ему, а уж он решит, новое это изобретение или нет. (Ну прямо как у нас в РФ – гарант все знает и за все отвечает.)

Рассказывал я царю и про абиссинские приключения. Читая газеты, в том числе иностранные, во время дежурств в Зимнем, я обратил внимание, что Эфиопию в последнее время очень сильно патронируют немцы. Французские и английские газеты считали, что армия негуса, обученная немецкими инструкторами и напичканная немецким вооружением, куда поступали карабины Маузера и крупповские орудия, сейчас самая сильная в Африке. Срочно строилась немецкая база в Массауа и береговые батареи вооружались дальнобойными орудиями крупных калибров, способных противостоять даже броненосцам. На острове напротив порта была выстроена целая крепость, вооруженная такими орудиями. Немцы настояли на том, чтобы эфиопы закрыли порт для кораблей любых других держав, кроме Германии, и поэтому русская миссия была вынуждена следовать старым путем, через Джибути.

Кстати, шелк отплыл тем же пароходом Доброфлота, что и посольство, о чем мои люди дали из Одессы телеграмму Исааку, чтобы встретил груз, и, по возможности, присоединил своих верблюдов с грузом под защиту посольского каравана, сославшись на меня (посол меня знает). Французы не должны чинить препятствий, а наоборот, теперь должны помогать русским, так как напуганы усилением немцев в Африке и боятся потерять Восточное Сомали вместе с Джибути, поэтому в целом, а не только в Африке, ищут союза с Россией, опасаясь усиления Германии и повторения Седана[110]. Войну в Африке, конечно, объявит негус, Германия будет как-то ни при чем, но все знают, что без науськивания Менелика германскими советниками здесь не обошлось – немцы просто будут воевать чужими руками, как это привыкли делать англосаксы, вот под эту «раздачу» они сами и подвернутся в ближайшем будущем…

Кстати, в качестве крупного поставщика оружия на юг Африки в Трансвааль и Оранжевую республику «засветилась» новоиспеченная компания «Modern Weapons and Ammunition», принадлежащая неизвестно кому и управляемая не поймешь кем, но мне кажется, что за всем этим проглядывают уши месье Базиля. Компания уже поставила «дядюшке Паулю»[111] чертову тучу оружия и боеприпасов, включая те же маузеровские карабины и крупповские орудия, а также закупившая через вторых-третьих лиц у Виккерса сотню «максимов»[112]. Поэтому, чувствую, что в Африке сейчас полыхнет, как минимум с двух сторон, и по большому счету это будет война за колонии между Британией и Германией, только руками туземцев, включая тех же буров.

17 декабря 1892 г. Москва

Машенька заждалась меня, я тоже соскучился, и два дня мы просто не вылезали из постели, я велел не беспокоить нас, даже если спалят завод. За два дня до моего отъезда царь поздравил меня тайным советником, вручив соответствующую бумагу, где было написано «за многия услуги, нашему престолу оказанные», а на словах император сказал, что чин дан за спасение жизни государя и направление лечения великого князя (Георгий прислал письмо, где написал, что чувствует себя лучше, много гуляет, благо позволяет погода. Письмо прогладили утюгом с обеих сторон и лишь тогда прочитали вслух). В Москву я заехал на три дня, повидаться с женой, а потом поеду дальше, в Ливадию. Встречу с Георгием Рождество, а потом вернусь в Петербург, забрав Машу, так как мы приглашены на Новогодний бал в Зимнем. Узнав про приглашение, Маша начала думать, в чем же она там будет, прошлое платье надевать нельзя, времени сшить новое – в обрез, так что надо что-то выбрать из существующего гардероба. С помощью Аглаи она что-то там выбирала, прибегала повертеться передо мной, потом уже я расстегивал крючочки и пуговки, и этот стриптиз продолжался раз пять. Наконец, решение было принято и решено было дополнить платье палантином из чернобурки, за которой Маша с Аглаей и поехали. Вернулись с двумя, второе в качестве подарка на Рождество предназначалось Аглае. Нехилый подарочек почти за пятьсот рублей, ну да ладно, не в деньгах счастье. Дороговизна меха объяснялась и тем, что в данном палантине были использованы только горлышки чернобурок – самая красивая часть шкурки и сшито мастерски – вообще не поймешь, что за мех – прямо «шанхайские барсы» какие-то.

Рассказал Маше о том, что Хакима выписали, он теперь живет на Екатерининском во флигеле, что над каретным сараем, там тоже все отремонтировали. Он принял крещение под именем Христофора, крестил его батюшка в церкви при Академии. Святой Христофор вроде тоже страшен ликом был и грозен (некоторые иконописцы его вовсе с песьей головой изображают), а Хаким воин, и лицо его было изуродовано, вот батюшка, порывшись в святцах на ближнюю дату, и выбрал подходящее имя, а Хакиму понравилось, что оно немного похоже на старое, хотя бы начинается так же. Так что он теперь Христофор Александрович Ибрагимов. Крестным отцом был доктор Синицын, оказывается, он тоже Александр, и Хаким так подгадал, чтобы и имя хозяина тоже было записано. Паспорт с подданством ему еще раньше ему генерал Образцов обещал за выполнение с секретного поручения – доставку в Штаб документов. Выяснилось, что Хаким собирается жениться на девушке, которая ухаживала за ним, санитарке из хирургического отделения, Малаше. Вот закончится рождественский пост и святки, когда не венчают, тогда и поженятся, а мы с Машей посажеными отцом и матерью будем.

Из Купавны передали сотню «перьев непрерывного письма» в дереве под карандаш и четыре десятка заправленных стержней. Заказал в ювелирной мастерской десять штук корпусов из серебра с золотой насечкой и таким же колпачком, диаметром под мужскую руку и десять диаметром поменьше – под женскую и детскую. Ювелир сделал эскиз, вроде должно получиться красиво, с золотым растительным орнаментом, который не дает пальцам проскальзывать по корпусу, если рука вспотеет. Первую ручку сделает до моего отъезда в Ливадию – будет подарок Георгию, а через пять дней будет готов основной заказ. За все про все – двести пятьдесят рублей и заказ доставят на Рогожскую. Для Мишкина заказал в переплетной мастерской набор деталей для склейки модели сначала планера, а потом и самолета (если снять груз в передней части и установить резиномотор. По поводу резины попросил мастера найти хоть резинки от трусов (которых здесь нет, все носят кальсоны на завязках, но все же есть всякие подтяжки и дамские штучки, из чего можно надергать нитей – в общем, свяжется с белошвейками – помогут), но прочные, в виде нитей, из которых сделать жгут. Нити должны скручиваться много раз и не рваться.

Дополнительно надо сделать проволочный крючок в деревянной трубке, конец проволоки загнуть в виде ручки, чтобы было удобно закручивать винт, к которому прикреплена резинка. Чертеж винта тоже приложил. Вроде бы мастер понял, что к чему. Нервюры и лонжероны будут из тоненьких реечек, бальсы[113], к сожалению, не было, но еловые должны сойти – посмотрел по весу, вроде проходит, сверху – калька. Мастер склеит крыло по чертежу, а потом еще и ремкомплект будет в таком же объеме. То же с хвостовым оперением – калька, покрытая лаком. Тоже обещал сделать к Рождеству и прислать на мой адрес. Заплатил за удовольствие четвертной, по-моему, переплатил, судя по довольной физиономии мастера, ему за такие деньги месяц корячиться с переплетным прессом и ножом, а тут – детскую игрушку сделать.

Дальше я разбирал бумаги и письма, которых накопилось изрядно. От доктора Шмидта пришло подробное письмо о результатах переговоров с «Фарбениндустри» по поводу изобретений Вознесенского. Естественно, они не видят никакого вреда, который они мне нанесли, знать не знали, ведать не ведали, что Петр Вознесенский нарушил условия контракта. Но вот то, что Петр уехал, не расторгнув контракта (а кто бы его тогда отпустил), юристы «Фарбениндустри» как-то упустили, как и то, что он – русский подданный. То есть формально он продолжает у меня работать, а вовсе не на «Фарбениндустри», а по контракту все, что Петр сделает во время работы, принадлежит компании «Степанов».

Поэтому Шмидт предлагает инициировать иск в России, в Москве или Петербурге и вернуть права на синтетический хинин, а Петю припугнуть каторгой за продажу иностранцам стратегического изобретения и бегства за границу. Вряд ли кайзер захочет лично вступаться за него, а мне достаточно лишь намекнуть государю, что такое изобретение сулит, и отдать права на него Империи, вот тогда вся российская юстиция будет на моей стороне. Даже если Петя отписал немцам права на патент, то можно признать такое действие ничтожным, так как писать подобное у него прав не было.

Написал на княжеском бланке письмо по-немецки о том, что нарушил русский подданный Петр Вознесенский, ныне сотрудник компании «Фарбениндустри», не имеющей никаких прав на то, что русский подданный Воскресенский сделает, находясь у меня на службе (а он там продолжает оставаться, так как никто его не уволил), и что в таком тоне я, князь, тайный советник и орденов российских, французских, датских, итальянских и греческих кавалер, не позволю с собой разговаривать и предлагаю в последний раз мировую, иначе последствия для «Фарбениндустри» могут быть катастрофическими, начиная от наказания за укрывательство беглого российского подданного до присвоения чужой патентной собственности, приложил княжескую печать. А то немчики думают, что они с купцом-фабрикантом разговаривают, да их же кайзер на них прикрикнет, лишь бы из-за пустяка с Россией не ссориться накануне большой африканской кампании. Все же отослал письмо сначала Шмидту, пусть посмотрит с юридической точки зрения, не перегибаю ли палку, а потом перешлет немцам.

Сообщил Шмидту, что Виккерсы все выплатили, так что куда перевести его гонорар и в какой валюте: в швейцарских франках или в английских фунтах?

Был рад получить письмо от Ивана и второе, от его хозяина. Сначала прочитал письмо крепкого мужика-старообрядца, у которого жил Иван. Письмо было написано корявым почерком, с ошибками и кляксами, видно, что человек больше с плугом и косой управляется, чем с перышком. Тем не менее можно было разобрать, что Иваном он доволен, тот год не пил ничего крепче воды, Женился, обзавелся хозяйством и теперь хозяйствует сам и с прибылью.

Потом прочитал письмо от Ивана, он поздравлял с Рождеством и написал, что его жена уже на сносях, ждет первенца. Хозяйство у него справное – поставил маслобойку и два прасола привозят ему молоко из соседних сел, так что бьет масло и в бочонках отправляет по чугунке в город, где у него несколько знакомых владельцев молочных лавок, в большинстве своем – старообрядцы. Горожане уважают их за честность и чистоту и за то, что товар всегда качественный. Творог возить не удается – портится в дороге, а вот сыродельню он хочет наладить, для чего выписал из города швейцарского немца, разбирающегося в этом деле[114]. Брат написал, не знаю ли я, что с маменькой, где она и как ей живется? Я решил, что завтра отправлю Ивану 20 тысяч на развитие молочного бизнеса и попробую навести в Варшаве справки о Марии Владиславовне Ловитской-Степановой.

24 декабря 1892 г., Крым. Ливадия

Георгий действительно выглядит лучше, то ли ПАСК действует, то ли правда Крым гораздо здоровее для него, чем сырой и холодный воздух Аббас-Тумана. Собственно, и психологическое состояние нашего пациента лучше, я впервые услышал, как он смеется, и это уже хорошо. В Ливадии все готовятся к Рождеству, наряжают ёлку, вешают гирлянды, в общем, атмосфера праздника. Наконец, дождавшись первой звезды и выпив шампанского, принялись разговляться. Кухня поработала на славу, стол буквально ломился от всякой вкусной снеди. Слегка наевшись, принялись дарить друг другу подарки.

Георгий собственноручно нарисовал каждому маленькую картинку на рождественскую тему – у нас бы сказали – открытку. Получил такую и я с моим портретом на фоне конных воинов и бегущих за ними толп эфиопов: сюжет вроде был взят из номера «Пти журналь», посвященному битве при Амба-Алаге, только там вождем на белом коне был Мэконнын, а здесь – я, причем с портретным сходством, даже на маленьком рисунке. Я поблагодарил и сказал, что с таким воинством каких-то жалких бацилл мы просто растопчем, за что и выпили. Потом я подарил серебряное перо Георгию, а прочим – в деревянном корпусе, сказав, что оно пишет непрерывно, но конечно, когда-то заряд кончится, так чтобы обращались ко мне, перезарядим. Все тут же стали пробовать что-то писать на бумажных салфетках, удивляясь тому, что по виду это – карандаш, а пишет чернилами. Спросили, заграничная, наверно, штучка, раз написано «Patent Stefani». Сказал, что «Стефани» – это я и это мое изобретение, а вовсе не заграничное, тут уж в таком случае тем более удивления было больше и ручки имели большой успех. Сказал, что они – первые, у кого такая штука есть, но в этом году непрерывные перья уже начнут продаваться в писчебумажных лавках, так что спешите похвастаться перед знакомыми. Сестры подарили всем вышитые салфеточки, а доктор с фельдшером сказали, что в качестве подарка они будут весь вечер петь дуэтом романсы под гитару. Одним словом, было весело, и Георгию понравилось, он сказал, что это было самое лучшее Рождество за последние годы.

Утром мы пошли с великим князем прогуляться, для него уже проложили маршрут терренкура, и в общей сложности мы прошли пять верст, что уже вполне неплохо. Георгий тоже это заметил, сказал, что еще два месяца назад он бы и половины этого пути не прошел, не присев из-за кашля отдохнуть. Кашлять он тоже стал меньше, хотя мокрота отходит и он собирает ее в плевательницу с завинчивающейся крышкой, вечером отдает доктору и получает новую. Доктор описывает количество и характер мокроты, потом фельдшер дезинфицирует ее в карболке и кипятит стаканчик.

После обеда Георгий отдыхал, а я говорил с доктором, он тоже придерживается мнения об улучшении состояния, по крайней мере, в легких при выслушивании нет булькающих хрипов – признаков прогрессирования распада или появления новых очагов. Конечно, все будет зависеть от результатов микроскопии, что мы сделаем через полмесяца, перед переходом на тубецид. Потом еще прогулялся с нашим пациентом, предложил ему написать письмо родителям, так как я завтра поеду обратно. В следующий раз приеду на неделю с профессором Ивановым и его ассистентами, проведем контрольное обследование.

29 декабря 1892 г. Москва. Рогожская застава

Заехал домой, забрать Машу и Аглаю, у них уже все было уложено. Посмотрел аэроплан, конечно, винт придется доработать, но пока соберем планер, может, какие мастерские во дворце и есть, а вот резиномотор получился действующий, интересно, откуда мастер надрал таких длинных нитей. Все было хорошо упаковано в длинную коробку, ее тоже взяли с собой. Ручки, то есть «перья непрерывного письма», тоже получились на загляденье, особенно изящно выглядели женские. Собрав вещи, поехали на вокзал. Аглая начала ахать, еще только увидев пышуший паром черный паровоз с прицепленным к нему единственным черным лакированным вагоном с государственным гербом, а уж когда увидела внутреннее убранство, бедная девушка чуть в обморок не упала. Занесли наши коробки, разместили багаж, и поезд тронулся. Стюард-проводник был тот же самый, похоже, что он закреплен за вагоном. Подал сначала закуски, а когда мы чуть выпили шампанского и слегка поели, горячий ужин. Потом пили чай с пирожными, нашлись и кое-какие фрукты. Поев, мы с Машей отправились в спальню, а Аглае постелили на диване, тем более что она спать не хотела, а лакомилась пирожными с чаем. Проснулись поздно, я спал часов двенадцать, не меньше. Девушки уже щебетали, завтракая и смотря в окно.

30 декабря вечером, особняк на Екатерининском канале

Маше и Аглае понравился ремонт, мебели и штофные тканевые обои – в одной половине дома зеленые с золотистым рисунком, в другой – бежевато-коричневые, теплых тонов. В помещениях для слуг поклеили бумажные обои, но тоже все было свежим. Большая кухня была выложена метлахской плиткой и производила впечатление операционной, тем более что просто набита была всякой кухонной утварью: горшками, кастрюлями, сковородками и массой предметов, о назначении которых я мог только догадываться. Кухарку, способную управляться со всей этой техникой, нам подыскало дворцовое ведомство, но платить, естественно, будем мы сами, так же как и нескольких горничных на выбор – ну пусть Маша и займется, по крайней мере, дворцовый «отдел кадров» абы кого не пришлет, может, хоть красть не будут. То есть у нас уже появилось четверо постоянных жителей дома, да еще Аглая выбрала себе светелку на господском этаже. Потом появится еще и Маланья, жена Хакима-Христофора, она возьмет на себя наведение чистоты. Кстати, Дворцовое ведомство поставило полный комплект столового серебра на 24 персоны и гарднеровские сервизы неплохой работы, в изобилии было и всякой питейной хрустальной посуды.

В Петербурге меня ждало три важных сообщения.

По телеграфу пришло подтверждение от Исаака о получении товара в Джибути, его люди вызвались идти проводниками с русским караваном в обмен на защиту. Как только распродаст ткани, сообщит.

Второе – письмо от Норденфельта. Торстен написал, что обсудил со своими инженерами оба проекта. По гусеничной машине основная проблема в гусеницах, но расчеты показывают, что нагрузка на сочленения траков доработанной им конструкции передается более-менее равномерно и пальцы из специальной стали с марганцем должны ее выдержать. Приступили к вычерчиванию полноразмерного чертежа и строительства макета в одну пятую натуральной величины с сорокасильной паровой машиной. На макете проверят правильность расчетов и, если все устроит, запустят строительство полноразмерного образца. Бумаги на совместный патент гусеничного движителя Торстен подал.

По ружью: оно произвело фурор необычностью облика, и оружейники сразу принялись чертить полноразмерный чертеж по всем правилам. Схематичность действия затвора оставляет некоторый простор для творчества, но для начала опробуют тот, что уже был сделан на ружье с инерционным механизмом автоматики. Есть вопросы с подачей патронов из барабана, в конце концов, если не получится, можно сделать подачу сверху из кассеты, как на митральезах. Ориентировочно испытательный образец будет в металле через три месяца.

А вот братья Виккерс не порадовали: их инженеры ответили, что такой гусеничной машины создать невозможно – расчеты показали слабость соединения бесконечной ленты, она постоянно будет рваться. Так что их русские коллеги, по мнению Виккерсов, правы, и пока не удастся сделать такую машину, тем более у них нет опыта строительства маленьких паровых двигателей на жидком нефтяном топливе.

Утром позвонил, то есть протелефонировал по аппарату Симменса, что стоял у меня в кабинете, в Зимний, дежурному генерал-адъютанту и попросил аудиенции у их величеств, сказав, что привез им новости из Крыма и личное письмо. Через полчаса тот же генерал сообщил, что их величества благоволят принять меня немедленно, и я попросил передать, что прибуду через час. Пока помылся-побрился и освежился вежеталем, прошло минут двадцать, еще минут десять заняло облачение с помощью Ефремыча в заранее приготовленный им и оставленный в Питере парадный мундир, Хаким тем временем «отловил» лихача, который доставил меня за четверть часа от назначенного времени к дворцовому подъезду.

Меня проводили к государю, предварительно попросив открыть коробку с подарком для Мишкина, туда вполне можно было винтовку спрятать, а оружие полагалось сдавать.

Царь все же выглядел неважно – некоторая одутловатость лица и бледность так и не прошли.

– Ба, вот и наш купец пожаловал! И чего наторговал? – довольно бодро спросил меня государь. – Что это у тебя за коробка?

– Это летающая модель для Мишкина, потом ему передам, а вам от меня приветы и подарки к Рождеству, – вручил августейшей чете «непрерывные перья» в серебре. – Это перо, которым можно писать месяц или два, оно не протекает, так как использует не чернила, а специальную пасту. В отличие от карандаша, не стирается, водой не смывается.

Показал, как надо пользоваться. Марии Федоровне понравилась сама идея такого пера, а государь сказал, нельзя ли в футляр флигель-адъютантского аксельбанта вкладывать не карандашик, а такое же перо меньшего размера.

– Конечно, государь, в отличие от карандаша, грифель не обломится и точить его не надо, линия всегда будет одной толщины, конечно, каллиграфию с разной толщиной линии им выполнить нельзя, ну так нельзя же каллиграфов куска хлеба лишать, они, скорее, художники, как у японцев и китайцев.

– Так в чем же дело встало, давай всех обеспечивай быстрее такими замечательными перьями, или дорогое оно получается?

– Нет, не очень дорогое, такое перо в простом корпусе, как карандаш (я дал пару ручек в деревянном футляре и показал, как вынимается медный стержень), будет отпускаться на моей фабрике за восемьдесят копеек, пусть в магазине перо будет полтора рубля, но многие, кому надо писать в неблагоприятных условиях: купцы, офицеры, путешественники, купят их по этой цене. Когда стержень закончит писать, то нужно просто заменить его, а старый сдать за деньги в магазин – пятак серебром. Длина сплошной линии шириной три точки[115] составляет не менее пяти верст, проверяли, чаще – больше, до шести верст.

– Так это просто замечательно, и где купить такое чудо?

– Купить можно только после получения привилегии, государь, пока только российская заявка одобрена. Да еще и за границей запатентовать, а то через месяц немцы такую же сделают, скопировав у нас: состав краски они раскроют – у них сильные химики, а в краске заключается весь секрет, а если патенты получим, то пусть иностранцы у нас «непрерывные перья» покупают. Заявки я уже подал, но пока ответа ни из одной страны не получил.

– Хорошо, я распоряжусь, и Министерство торговли через неделю тебе привилегию даст, а по странам ты мне напиши, какие надо, наши посольства подключим, пусть подтолкнут полезное русское изобретение. Весь мир будет такими штуками писать!

Вот это здорово! Надо срочно разворачивать производство здесь, и как только заявки на патенты будут одобрены, можно строить завод по лицензионному выпуску в Швейцарии – пусть возят по всей Европе.

– Благодарю за помощь, государь, вот еще такие же перья в серебре и золоте для великих княжон. Георгию я такое в варианте побольше, для мужской руки, уже подарил на Рождество.

Попросил вызвать лакея, чтобы прогладили письмо утюгом с двух сторон. Потом, пока выполняли дезинфекцию, рассказал о своих впечатлениях. На мой взгляд, Георгию лучше, он окреп и много гулял со мной, запросто проходил пять верст, ни разу не закашлявшись так, чтобы это требовало остановки или тем более возвращения, хотя мокрота отходит и покашливание остается. Но конкретно можно сказать про улучшение только через месяц, сделав бактериоскопическое исследование. Тогда же планируем перейти на более мощный препарат, я все же не думаю, что тот препарат, что сейчас принимает Георгий, может привести к полному уничтожению туберкулезных бацилл. Все же этот препарат для более легких форм, хотя кто знает, Джоржи – молодой человек, и его организм может сам справиться с уже ослабленными, даже не столь сильнодействующим препаратом, микробами.

Примечания

1

Дзот – деревоземляная огневая точка, полевое укрепление для полевой артиллерии и пулеметов, выполненное из бревен в накат, обваловки и засыпки землей.

2

Старые, часто дульнозарядные ружья, списанные и снятые европейскими армиями с вооружения и проданные в колонии.

3

То есть «сын Михаила», имеется в виду рас Мэконнын, так как Уольдэ Микаэл так дословно и переводится.

4

Военно-морской флот Германской империи.

5

Прославился своими дерзкими операциями в Африке, практически без снабжения от метрополии, так как дирижабль, посланный ему с припасами, повернул назад, приняв ложный сигнал, посланный британцами, и Леттов с горсткой своих «аскари» действовал против превосходящих его в десятки раз британских частей, до самого конца войны.

6

Австро-Венгрия Габсбургов.

7

В реальной истории 1896 г. – после разгрома Италии в Абиссинии, но было восстание и в 1895 г. и ранее, так что Крит – еще одна пороховая бочка, которая спровоцирует Балканские войны.

8

Для производства в очередное звание нужно было выслужить ценз на кораблях в плавании, то есть стать капитаном первого ранга нельзя было, не имея опыта командования кораблем 2-го ранга или быть определенное количество лет (так называемого ценза) в должности старшего офицера на корабле 1-го ранга.

9

«Владимир Мономах» в реальной истории покинул Нагасаки в мае 1892 г., но здесь у нас время идет чуть быстрее и хронология спутана в зависимости от событий, в которые вторгался попаданец, если его (попаданца) воздействие на данный объект ничтожно, то время идет, практически не изменившись, а вот если он активно вторгается, то хронология меняется существенно, например, приезд Степанова в Абиссинию вызвал войну с Италией на три года раньше.

10

Лодка Норденфельта – Гэррета, построенная для греков и способная, по словам мсье Базиля, утопить весь турецкий флот, и, согласно проекту, обладала двумя паровыми машинами по 8 л. с., имеющим запас экономического надводного хода до 800 миль со скоростью 7 узлов в час, глубиной погружения до 15 метров, экипажем из 6 матросов и офицера и способностью пройти подводным ходом до 30 миль на запасе пара. После нескольких выходов в море, из-за крайне низкой управляемости была заброшена и тихо сгнила у стенки. Тем более, что реальные показатели лодок этой конструкции (одна у греков и две у турок) были в полтора-два раза ниже расчетных.

11

Реальный факт в начале 90-х годов XIX века, после неудач с подводными лодками, на фоне снижения продаж митральез, заводы Норденфельта были близки к краху и, если бы не поддержка Виккерса, фирма Норденфельт – Захарофф потерпела бы полный крах.

12

Так «турецкоподданного» звали в России.

13

Имеется в виду президент Трансвааля Пауль Крюгер, так его звали сами буры.

14

Ойтландеров (аутлендеров) – то есть пришельцев, чужих, иностранцев, прежде всего под ними подразумевали англичан.

15

Официальное соглашение об ассоциации центральных банков европейских стран было подписано в 1930 г., но уже за полвека до этого действовало соглашение по ассоциации банков германских государств, к которому присоединились Франция, Греция, Швеция и другие страны. Британия и САСШ имели свои банковские союзы, поэтому не участвовали в женевских соглашениях.

16

То есть неравном браке.

17

Правильное ношение иностранных орденов заключалось в том, что знаки их располагались после российских, звезды ниже, а шейные знаки носились с выпуском ленты ниже шеи в верхней части борта мундира, так, чтобы российские шейные ордена были выше.

18

Чрезвычайный и Полномочный Посол выше рангом, чем Посланник и имеет больше прав, то есть он говорит от имени самого государя.

19

Монетная регалия – официальная чеканка монет государством.

20

Потом, в память об отце-основателе, из «Новартиса» была вновь выделена часть, занимающаяся дженериками (препаратами, на которые окончилось действие патента), и она получила старое название «Сандоз».

21

Сандо был родом из франкоговорящей части Швейцарии.

22

Мелкое турецкое парусное судно.

23

Этот визит состоялся в 1891-м, ответный русский – в 1903-м, но у нас время движется чуть быстрее и точного совпадения хронологии не будет.

24

Боши – немцы, а в Седане капитулировала французская армия во главе с императором Наполеоном III.

25

Это потом, когда рубль будет иметь стабильное золотое содержание, русский империалы и червонцы будут с радостью принимать к обмену все банки цивилизованных стран.

26

Дипломатические паспорта с незапамятных времен имеют французский текст, поскольку этот язык считается принятым для переговоров и дипломатической переписки, у автора такой паспорт был в начале 80-х, то есть когда вовсю был принят английский, но в синенькой книжице был французский текст, предписывающий всем представителям дружественных СССР стран оказывать помощь подателю сего документа.

27

Сын Жюля Пикара Огюст станет изобретателем стратостата и батискафа, первым спустится на дно Марианской впадины, а пока ему 12 лет, но он уже читает книги Жюль Верна, другой сын – Жан, продолжит дело отца и тоже станет известным ученым.

28

В 1890–1897 гг. – член Федерального Совета и начальник военного департамента, 1893 – вице-президент, 1894 – президент Швейцарской конфедерации, участвовал в войне северных и южных штатов САСШ, попал в плен к конфедератам после битвы при Геттисберге, потом был первым послом Швейцарии в САСШ.

29

Фантомные боли – боль в несуществующей ампутированной рук или ноге, возникает из-за плохого качества проведения операции и оставлении неприкрытым пересеченного нерва, его раздражение и проецирует боль в соответствующий участок коры головного мозга. Обычными обезболивающими средствами не снимаются из-за чего страдающие этими болями часто прибегают к наркотикам.

30

Известное дело 1894 г. об ограничении бизнеса, Торстен его проиграл. Был создан прецедент «права синего карандаша», по которому можно было вносить поправки в подписанный контракт, если они соответствуют государственным интересам и разумны с точки зрения бизнеса. Основным возражением было то, что Норденфельт получил 200 тысяч фунтов и лишь потом заподозрил, что его обманули. В качестве компенсации истцу судья вычеркнул синим карандашом имя Максима, что в целом было несущественным, так как изобретатель уже покинул компанию. Действительно Ротшильд вложил эти деньги в Maxim Nordenfelt Guns and Ammunition Co Ltd, в которой волю банкира стали выполнять Викерс и Захаров, а ни Максима, ни Норденфельлта и близко не осталось.

31

Действительно строил большой нелетающий самолет.

32

Карл Шенк, бывший пастор, член либеральной партии, вице-президент до 1892 г. и президент 1893 г., отвечал за местную «социалку», его сменил на посту вице-президента радикальный демократ Эмиль Фрай, ставший потом президентом 1894 г.

33

Цена при доставке в порт или на вокзал (иногда включает погрузку), доставку и страховку оплачивает покупатель.

34

Томас Виккерс, по образованию – инженер-металлург или «полковник Том» (так как он служил в милиционных формированиях и имел этот чин), играл ведущую роль, а Альберт осуществлял то, что мы сейчас называем маркетингом.

35

«English Channel» – так британцы называют пролив Ла-Манш.

36

Вахта с нуля до четырех часов утра, когда больше всего хочется спать.

37

В наше время в этом месте соорудили мост, соединяющий Данию и Швецию.

38

Еще нет, будет на месте через два десятка лет.

39

То есть пришвартовался к большим заякоренным бочкам – штатная стоянка в порту, там, где по какой-то причине (слабый грунт, коммуникации, близость берега) нельзя бросить якорь.

40

Все нынешние монархи являются родственниками короля Кристиана IX – вот тебе и маленькое бедное королевство.

41

Полное имя Jens Torring Schouboe. Встречаются также переводы фамилии конструктора как Скоуба и Шоубоу.

42

Великой княгини.

43

В конце концов, благодаря тому факту, что Норденфельт получил деньги, суд посчитал это достаточным, чтобы признать ничтожными его претензии к Виккерсу, правда, судья синим карандашом вычеркнул про «изделия Максима» – отсюда и «право синего карандаша» – то есть внесения судом изменений в уже подписанный контракт, это же право подразумевает отказать в иске любому лицу, если иск затрагивает интересы государства. Вот такие поправки «синим карандашом» действуют в британском королевском суде.

44

Карл Аксель Теодор Шегрен (Sjogren), иногда пишут Сьогрен, – инженер-оружейник, разработал первое автоматическое охотничье ружье и армейский нарезной автоматический карабин калибра 7,62 мм под тупоконечный патрон с подствольной подачей (так же, как и в дробовике). Карабин получился дорогим и в серию не пошел. Кроме того, инерционный механизм довольно медленный и требует крупного боеприпаса.

45

Мария в июле была передвинута с третьего на четвертое место в очереди на эфиопский престол: у раса Мэконнына родился сын Тэфари, будущий последний император Эфиопии Хайле Селассие, впереди Заудиту, дочь негуса, будущая императрица и регентша при малолетнем Тэфари, и сам Мэконнын, который умрет раньше негуса, в 1902 г., тогда Мария опять станет третьей.

46

Великий князь Михаил Александрович.

47

Не подумайте плохого, это всего-навсего означает, что аннулировали, перечеркнули крест на крест, вроде буквы Х, которая в русском алфавите называется «хер».

48

Граф Воронцов-Дашков Илларион Иванович, министр двора ЕИВ с 1891 по 1897 г.

49

Как говорится, между обращением «государь» и «милостивый государь» – огромная разница, а всего лишь хорошее слово вставлено.

50

Естественно, Юрий Гагарин не был Рюриковичем, возможно, предки были крепостными у Гагариных и на вопрос «Ты чьих будешь?» отвечали: Гагарины, вот так в 1861 г. фамилию и записали.

51

Реально был послом в Эфиопии после Итало-эфиопской войны. Удостоился высокой оценки генерала Обручева и в 1901 г. был произведен в генерал-майоры. Совершил несколько экспедиций, в том числе и по Белому Нилу, за географические исследования был удостоен золотой медали и премии имени Литке.

52

Начальником конвоя будет есаул Краснов Петр Николаевич, будущий белый генерал, чьи мемуары автор использовал при написании этого романа.

53

Войсковой старшина – казачий чин, равный подполковнику.

54

С «Международным коммерческим банком» предпочитали иметь дело не только «Сименс-Гальске», но многие другие крупные промышленники – товарищество Нобель. Путиловские заводы, Балтийский завод, Русско-Балтийский вагонный завод (будущий Руссо-Балт) и пр., но им банк предлагал торговлю их акциями за рубежом, а также кредитование.

55

То есть – переводить, старорусское «толмач» (от нем. дольметчер) – переводчик.

56

То есть Р. Дизеля, у которого Нобель купил лицензию на двигатель и производил их на заводе «Русский дизель».

57

Шалюмо (Chalumeau) – горелка (франц.).

58

Патент на метод Вернейля был получен в 1904 году для рубинов и в 1911 году – для сапфиров, тогда же были раздепонированы две его статьи по этому методу, закреплявшие приоритет изобретателя.

59

Цитировано по Роберту Вебстеру «Драгоценные камни».

60

Так случилось, например, с редкой монетой «новоторжская денга» – до XXI века было известно всего 13 таких монет, но в двухтысячных кто-то в Торжке нашел клад из двух сотен монет-«новоторок» и обрушил цену на них, если до находки за монетку давали более двух тысяч долларов, то после – около трехсот пятидесяти – четырехсот, в зависимости от сохранности и целостности (в кладе было много половинок – их тоже использовали как мелкие серебряные деньги – полуденги или четверть-копейки).

61

Косушка – бутылка, равная 1/40 ведра, или ½ полуштофа, или пять шкаликов, ее емкость составляла в метрической системе около 300 граммов водки.

62

Работы по отделке заняли много времени и храм освятили только в 1907 году. Строительство продолжалось 24 года.

63

Мюнцкабинет – собрание монет и медалей, в данном случае Эрмитажа. К нашему времени ни одной упоминаемой медали не известно, все пропали, даже в самом полном шеститомном каталоге по отечественным медалям представлено не фото, а рисунок этой медали.

64

На двух лапах в геральдике – дракон, а на четырех – змий, поэтому святой Георгий побеждает злого и коварного змия, а не доброго и умного дракона.

65

Лезвия клинков направлены вверх – символ боя и победы, а опущенные вниз (рукоятка сверху) – поражения и плена.

66

Смотри Гоголь Н. В. «Мертвые души».

67

Интернист – это врач по внутренним болезням, синоним нынешнего терапевта. Не путать с интерном – врачом первого года практики.

68

К сожалению, это и сейчас так, только резекции подвергается не все легкое и не доля легкого, а небольшой сегмент. Другое дело, если каверн несколько, но сейчас и с этим как-то научились справляться, зато появился лекарственно устойчивый туберкулез, который никакие антибиотики и химиопрепараты не берут.

69

Имеется в виду брат Александра III.

70

Алышевскому покровительствовал министр двора граф Воронцов-Дашков.

71

В мемуарах Ламсдорфа – помощника министра иностранных дел, директор канцелярии МИД, в будущем министр, был ориентирован на франко-русский союз. В дневнике 18.02.1891 писал: «Доктор Алышевский, направленный в Афины, <…> открыл у него [Вел. Князя Георгия] присутствие бацилл, вследствие чего решено, что Великий князь поедет на несколько недель в Алжир». Странная логика, а затем Корсика, Константинополь…

72

Реальные факты, отмечаемые многими лицами, посещавшими Георгия.

73

Дословный перевод с латинского термина туберкулез. Тубер – бугорок (лат.).

74

В реальной истории еще 3 года Георгия лечили каплями креозота, горным воздухом, холодом и сквозняками. Потом приехал профессор Захарьин со свитой, в которой был микробиолог, обнаруживший в мазке мокроты огромное количество палочек Коха. Захарьин мягко поговорил с Марией Федоровной и, в отличие от грубого Алышевского, убедил ее в тяжелом состоянии сына (и это в тот момент, когда в Ливадии уже умирал ее муж). Но Захарьин оставил лечение и назначившего его доктора-морозильника и убыл домой.

75

У некоторых людей процесс метаболизма изониазида протекает быстрее, у других – медленнее, причем это зависит от расы.

76

Нет, не забудет, Ксения Александровна будет любить Сандро всю жизнь, простит ему и измены, хотя на семь лет верности Сандро хватило, а уж потом, из-за амурных похождений, англичане не ему разрешили в 1919 г. въезд на Британские острова, практически разлучив с семьей.

77

Награждение шло последовательно от степени к следующей степени того же ордена, однако если по какой-то причине (путешествие, война и тому подобное) нельзя было вручать ордена последовательно, то допускалось объединение в одном награждении, при этом наградные грамоты и старшинство в ордене шли в разные дни, задним числом. Так что здесь при награждении орденом Святого Станислава исключение, вызванное длительным отсутствием кавалера, но не нарушение правил. То же относится и к одновременному награждению орденом Святой Анны – ранее невозможно было вручить знаки ордена, поэтому вручение произошло одновременно с высшей степенью другого ордена.

78

Одним из аргументов выбора Аббас-Тумана было наличие вблизи военного госпиталя.

79

Домашнее прозвище Георгия.

80

Десятина – 109 «соток», 2400 квадратных саженей или чуть больше одного гектара, то есть 13 десятин равны 13 гектарам.

81

Тогда слово «рыбалка» считалось простонародным, господа «удили рыбу». В отличие от ужения, ловить рыбу можно было острогой, руками, портами, вершами, неводом и сетями. Это я к тому, что сейчас принято писать известное изречение Александра III: «Когда русский царь ловит рыбу, Европа может подождать». Это ошибка: не «ловит» (представьте себе царя с острогой или с бреднем), а правильно – «удит».

82

На евреев, купцов и промышленников, достигших первой гильдии и почетного гражданства, а также на крупных меценатов ограничения черты оседлости не распространялись. Иудаизм исповедовать в принципе не запрещалось, в Петербурге тоже была хоральная синагога, главными спонсорами ее строительства были руководитель еврейской общины барон Гинцбург и железнодорожный концессионер Поляков, строительство синагоги закончено в 1893 году.

83

Вроде был рисунок «танка Менделеева» в виде коробки с орудием впереди, но никакого патента, да и более менее грамотного эскиза никто не видел, возможно, что и фейк конца 40-х, начала 50-х годов, когда на фоне борьбы с космополитизмом стали придумывать сказки в стиле «Россия – родина слонов».

84

Бумажные обои считались дешевыми (хотя купцы ими не брезговали), в господских домах было принято обивать стены тканью.

85

Линия равна 2,54 мм (одна десятая дюйма).

86

Коронационное платье Марии Федоровны было лишь оторочено горностаем., хотя на Алтае этого зверька всегда было много.

87

Не подумайте плохого, с трансвеститами не связано, просто так называлась гражданская одежда, в отличие от мундира.

88

Содержится в пресловутом пальмовом масле – до половины его объема (и в напалме тоже).

89

«Все, что сделано подателем сего, сделано по моему приказу и для блага Франции». А. Дюма. «Три мушкетера».

90

1 золотник равен 4,266 грамма или 96 долей.

91

БЦЖ – ослабленная заморозкой вакцина из живых бычьих туберкулезных палочек (Mycobacterium bovis), изобретенная в 1908 г. в Институте Пастера французами Кальметтом и Гереном и названная BCG (Bacillus Calmette – Guérin), но у нас врачи читали по-латыни, а там она звучит как Бе-Це-Же. Дает достаточно стойкий иммунитет против человеческих штаммов туберкулеза, применяется по сей день.

92

Правила ношения наград на сюртуке предписывали это делать.

93

Около 35 метров.

94

Эклектика – смешение стилей, было модным в конце XIX – начале XX века. Подразумевало причудливые формы, башенки, галереи, витражи, в общем, все, что душа пожелает. Нашло отражение в стиле ар-нуво, он же модерн, он же югенд-стиль.

95

Это правда, ничего не велось в том смысле, что мы называем историей болезни, делались какие-то разрозненные заметки, а систематических записей у Алышевского не было – по течению заболевания у Георгия записей вообще никаких нет за три года – с 1892 по конец 1894 года.

96

Лечебница для бедных, в том числе для больных туберкулезом, существовавшая на средства благотворительного ведомства императрицы Марии.

97

Хинди и русские – братья (испорч. хинди).

98

Так и делали, в деле о болезни Георгия такие рисунки есть.

99

Мыза – небольшое поместье с усадьбой (петербургский говор, пришло из Курляндии, Ингерманландии и прочих …ландий).

100

Именно так писалось название населенного пункта Гатчина.

101

Такой состав действительно применялся в «самопальных» стержнях, которые заправляли в СССР, когда импортный стержень был исписан.

102

Эпикриз – краткая сводка сведений о состоянии больного на текущий момент, назначенном лечении и прогнозе, бывает промежуточным или текущим и заключительным (при выписке).

103

Никаких чертежей, даже эскизных, подобного двигателя Обуховского завода в доступных источниках я не нашел, нет даже упоминания о них – скорее всего, это фейк 40-50-х годов XX века.

104

Глава Уездного полицейского управления, точнее «Уездный исправник».

105

Н. С. Михалков в образе князя Пожарского в фильме «Статский советник».

106

Такие кружки уже стали появляться на крупных предприятиях. В частности, инициаторами Иваново-Вознесенской стачки 1893 года были именно такие доморощенные марксисты, руководимые бывшим студентом.

107

Три вида конституции: астеники, нормостеники и гиперстеники. У астеников сердце находится ближе к вертикальному положению, а у гиперстеников (тучных и полных людей с бочкообразной грудной клеткой) – почти горизонтально, и верхушка левого желудочка лежит далеко от грудины. А так сердце даже у нормостеников на две трети закрыто костной пластиной грудины, это обывательский предрассудок, что оно полностью слева.

108

Вообще-то Гофман позаимствовал идею у какого-то итальянского врача, догадавшегося просто стереть амальгаму в центре вогнутого зеркала и смотреть через этот участок, а потом уже Гофман проделал в этом месте отверстие. В XX веке налобный рефлектор стал обязательной принадлежностью врача общей практики, так же как и стетофонендоскоп – так сказать, формировал образ Айболита.

109

Морошка обладает слабым жаропонижающим и противовоспалительным действием.

110

Франко-прусская война 1870 г., закончившаяся взятием крепости Седан, капитуляцией французской армии и пленением императора Наполеона III. В результате произошла консолидация Германии в единое государство и присоединение Эльзаса и Лотарингии, Франция выплатила немцам большую контрибуцию.

111

Пауль Крюгер, сам наполовину немец, президент Трансваааля, начал войну буров против англичан и в нашей истории и чуть не сбросил британцев в море (подвело незнание тактики осады городов – буры не могли взять Кейптаун).

112

В нашей истории кроме дюймового автоматического орудия Максима, пулеметов у буров не было.

113

Бальса – очень легкая древесина, легче бумаги или картона такого же объема, используется в авиамоделизме, да и плот Тура Хуйердала «Кон-Тики» был из бальсовых бревен, растет дерево в Южной Америке.

114

Прасол – торговец-скупщик, который скупает у крестьян товар, как правило, по сильно заниженной цене.

115

1 точка равна 1/10 линии (линия 2,54 мм), то есть три точки – это ширина около 0.8 мм.

Content

Анатолий Подшивалов
Господин изобретатель. Часть V. Миллионщик

Глава 1. Подводим промежуточные итоги и раскатываем губы

Глава 2. Золотая лихорадка и встреча с Агеевым в Тулоне

Глава 3. «Золотой эшелон» в страну стрелков, коров и сыра

Глава 4. Закатываем губы и готовимся к схватке с акулами бизнеса

Глава 5. «Быть или не быть…»

Глава 6. Посиделки с царем

Глава 7. На гусеничном тракторе за золотом Клондайка и синтетическими рубинами

Глава 8. Геральдика, география и медицина

Глава 9. Взаимные подарки

Глава 10. Непорядки и разборки

Глава 11. Казнить нельзя помиловать

Глава 12. «Вихри враждебные веют над нами»

Глава 13. Лечим и инженерствуем

Глава 14. Рождественская сказка 1892 года

Примечания