Марина Болдова

Замок из золотого песка

© Болдова М., 2024

© ООО «Издательство «АСТ», 2024

* * *

Глава 1

Вечер выдался именно таким, чтобы торжество на открытом воздухе прошло с максимальным комфортом: после обеда сильный ветер, угрожавший перевернуть свадебную арку, неожиданно прекратился совсем. Мы боялись дождя – еще утром с гор надвигались тучи, но последними рывками ветер угнал их на запад, открывая взору чистое голубое небо. Вместе с плохой погодой исчезло мое подавленное настроение, которое явилось следствием беспокойного ночного сна, как назло, красочного и очень четкого. Снился длинный стол, покрытый хлопчатобумажной кипенно-белой скатертью. Я брала с сервировочной тележки разнообразные причудливо украшенные блюда: салаты в хрустальных «ладьях», закуски на овальном фарфоре, фрукты в вазах на высоких ножках и порционные розетки с медом – и выставляла их на скатерть. Вот я беру в руки этажерку с тремя видами сладких блинов и с ужасом понимаю, что накрываю поминальный стол. Тут же на моих глазах белый хлопок покрывается грязными пятнами, а еда в посуде превращается в гнилое месиво. Я стою, замерев от страха и не смея сдвинуться с места: кто-то рядом приказным тоном повторяет одну фразу: «Смотри и помни!» Я осматриваюсь – в зале я одна…

Проснулась я с чувством тревоги и сильной головной болью. Ни чашка крепкой арабики, ни звонок сводной сестры Иванны, бодро напомнившей о букете, который я должна забрать из салона, не отвлекли от мрачных мыслей, нет-нет да и возникающих в неспокойном сознании. Мне нужно было занять себя чем-то глобальным, чтобы даже не вспоминать о ночном кошмаре, но, как назло, ничего не приходило в голову. Спасло только солнышко, сначала робко заглянувшее в кухонное окно. Уже через несколько минут солнечный свет заполнил все помещение. Улыбнувшись лучам как живым, я поблагодарила небеса за дарованную милость. Теперь, уже спокойно, я могла вернуться к мыслям о грядущей свадьбе Ваньки.

По замыслу, жениха с невестой должны были вначале обвенчать в местной церкви, а уже после на поляне загородного отеля провести светскую церемонию бракосочетания. Но в последний момент сотрудница ЗАГСА попросила отпустить ее раньше. Собственно, для нас это было не критично, однако некоторые из гостей отказались от поездки в храм, решив подождать начала свадебного банкета в баре отеля.

Церемония получилась легкой по эмоциям и сдержанной. Не было ни умильных слез мам с обеих сторон, ни жарких поцелуев родни. Поздравив только что родившуюся семью, гости разделились на две группы. Тех, кто отправился в церковь, было значительно больше, чем оставшихся в отеле.

К моменту, когда мы после венчания вернулись обратно, нас встретила уже тепленькая веселая компания. Это были дальние родственники моего отчима, приехавшие из Иркутска. Отчим родню видел впервые в жизни, настоял на их приглашении его отец, а старику отказать было невозможно – настолько сильны были патриархальные традиции в их семье.

Все столы для нашего банкета уместились на одной половине большой открытой террасы, примыкающей к стене отеля. На вторую половину были сдвинуты кадки с деревцами и вазоны с цветущими растениями. Между ними углом друг к другу оформители поставили две лавки. Получился милый, уютный уголок, где можно было хотя бы на время укрыться от шума и громкой музыки. Между двумя деревцами была едва заметная узкая дверь – за ней в здании отеля располагался небольшой бар.

Минимум шаров, белоснежные шторы, подобранные в середине цветочными гирляндами, скатерти на столах и чехлы на стульях из белоснежной же ткани, букеты нежных чайных роз в низких вазах на столах – вот и весь декор свадебного торжества. В этот антураж ненавязчиво вписался угловой столик с выставленными на нем бокалами для шампанского и десертными тарелочками. Нижняя полочка предназначалась для подарков. Я была довольна: получилось скромно и в то же время ясно было, что на террасе проходит не просто банкет по случаю, а свадьба.

Поднимались бокал за бокалом, я с удивлением наблюдала за двумя пожилыми парами из Иркутска – это какое здоровье нужно иметь, чтобы столько пить и продолжать твердо держаться на ногах.

Я огляделась – за ними с тревогой следила моя мама, бросала презрительные взгляды только что состоявшаяся свекровь Ваньки и хмурился мой отчим Семен Стешин. Наконец, видимо не выдержав, он отвел в сторону самого адекватного мужика.

Я не стала дожидаться, что будет дальше, и отошла к витым перилам террасы. Ко мне тут же приблизилась Ванька.

– Кто такие, не знаешь? – спросила она, кивнув в сторону двух женщин, которые пристально наблюдали за ее отцом и своими мужьями.

– Деда Никодима родня. Твоя, Вань, значит, – ответила я со смешком.

– Ну, на фиг… смотри, Ада в бешенстве.

– Как бы твоя свекровь не устроила скандал, – перебила я.

– Нет, портить праздник сыну она не станет. Господи, как хорошо, что поголовье ее гостей Леня уменьшил. Там вся городская администрация была в списке плюс из краевого центра человек пять. И семейка вся ее пафосная, начиная с сестры Иды, которая должна была прилететь из Москвы, и заканчивая американской женой племянника Джейн. Представляешь, она две недели меня донимала своим вниманием: то каталог платьев вышлет, то начинает составлять «регламент мероприятия» – все ж должно идти по протоколу, да еще и быть отрепетировано заранее. Жесть.

– Так зачем ты лезешь в это осиное гнездо? – спросила я осторожно. – То есть уже залезла! – добавила с досадой: мне эта свадьба Ваньки и сына вице-мэра города Ады Серафимовны Сикорской не нравилась с самого начала. Непонятна была и скорость развития их отношений.

Я посмотрела на сестру долгим взглядом. Раньше, если было что-то не так, она отвечала виноватым, очень коротким, и тут же отворачивалась, чтобы скрыть слезы. Признать открыто, что неправа, не могла, слезы были признаком отнюдь не покаяния, а досады, но я делала вид, что принимаю их за немую просьбу о прощении. Разница в возрасте у нас с Ванькой пятнадцать лет, я могла себе позволить некоторую снисходительность к ее вранью и проказам. Которые, кстати, год от года становились все более бесшабашными и материально накладными для нашей семьи. Последний ее демарш в ответ на неожиданно строгий выговор матери обошелся мне в семьдесят пять тысяч, слава богу, рублями – столько стоило выкупить подравшуюся в клубе сестрицу из отделения полиции. Ваньку побить даже плечистому парню вряд ли удалось бы, да и набросилась она первая, надавав ощутимых тумаков и разбив нос «идиоту, который не понимает, когда его посылают в…». Лишившись полуторамесячной зарплаты преподавателя иностранных языков частной школы, я на месяц села на строгую финансовую диету. В конце этого срока пришлось признать, что скромный рацион без вкусняшек принес-таки свою пользу – я сбросила лишние килограммы, втиснулась в обожаемое мной вечернее платье и с подоспевшего вовремя гонорара за перевод устроила посиделки с подругами в кафе «Лакомка». В этой «стекляшке» на главной площади города я – Марья, в девичестве Стешина, моя соседка по парте Лиза Строгова и дочь нашей классной Ириша Офман тусовались класса с пятого, вскладчину покупая на троих один эклер и три рожка ванильного мороженого.

Ванька вздохнула, но взгляда не отвела.

– Неужели любишь его? – с сомнением в голосе задала я вопрос и перевела взгляд на Сикорского – небольшого росточка, узкоплечий и неспортивный, у меня он вызывал только жалость. К тому же я знала его очень хорошо – Леонид Ильич Сикорский, учитель математики в моей школе, был амбициозен без меры, но трусоват и склонен к тихой подлости ради собственной выгоды.

– Леня с сегодняшнего дня мой муж, Марья, смирись! – услышала я в ответ гневную тираду сестры. Ванька тряхнула рыжими кудрями, поправила фату и покосилась на двигавшуюся в нашу сторону свекровь.

– Да мне-то что, – пробормотала я и быстро удалилась от сестры на безопасное расстояние в тот угол террасы, где стояли лавки. Рисковать не стоило – Ванька могла и на собственной свадьбе учинить скандал. «Бедный Леня! Сбежал от мамочки, доставшей его своей заботой, да попал в лапки Ваньки, которая уж что-то, а кормить-поить и носочки стирать ему точно не станет. Думаю, Ада Серафимовна, чтобы сыночке жилось в комфорте, подгонит в новый дом молодых Сикорских штат прислуги – от горничной до садовника. Да… еще и водителя-охранника для невестки, чтобы всегда быть в курсе, где та шляется. А то, что Ваньку в замке не закроешь, еще будет сюрпризом для обоих», – успела я подумать, как вдруг сквозь громкую музыку расслышала странный звук, очень похожий на выстрел. Затем еще один и только через небольшую паузу – отдаленный многоголосый женский визг. Я посмотрела туда, где за столами сидели наши гости. Похоже никто, кроме меня, ничего не слышал. Решив, что заранее волноваться не стоит, тем более беспокоить остальных, я спустилась с террасы и направилась в ту сторону, откуда донеслись загадочные звуки. Когда оглянулась еще раз, за мной шел мужчина, на лице которого было написано недоумение.

– Вам тоже послышались выстрелы? – спросил незнакомец, догнав меня и пристраиваясь рядом.

– Что-то вроде того. Музыка из бара заглушает, разве поймешь? – туманно ответила я, ускоряя шаг.

Остановились мы оба, когда завернули за угол отеля – на нас неслась обезумевшая тетка в пестром платье с воланами на пышной груди.

– Убили! Убили! – выдохнула она на меня пары алкоголя, задела бедром моего невольного спутника и побежала дальше.

– Посмотрите, там еще одна свадьба, – указал рукой мужчина на такую же открытую террасу, как та, где проходил свадебный банкет моей сестры. Я кивнула, заметив пущенную по верху бумажную гирлянду из красных сердечек, в середине которой были прикреплены два «золотых» колокольчика, соединенных «золотым» же бантом.

– Я и не знала, что у отеля три выхода, – заметила я.

– Четыре. Противоположные – на две террасы: ту, где ваш банкет и вот эту. Главный вход вам известен, есть еще один – пожарный, с другой стороны, там просто крыльцо. Вы раньше здесь не бывали?

– Нет, – коротко ответила я, приглядываясь к довольно густой толпе на второй террасе. – Очень надеялась, что мы с вами ошиблись, но похоже, там действительно что-то случилось. Не боитесь подойти ближе?

Незнакомец бросил на меня удивленный взгляд. Я усмехнулась. «Сикорский повернул бы назад, лишь бы не стать причастным и не попасть в свидетели», – почему-то вспомнила я новоиспеченного мужа Ваньки.

Когда я, поднявшись по ступеням, добралась до места, спутника своего рядом не обнаружила. Тихо гудящая на разные голоса толпа окружила кого-то лежащего на полу. В просветах между людьми мне была видна только белая кружевная ткань свадебного платья.

Я не стала рваться к пострадавшей невесте, решив осмотреться вокруг. Бегло пробежав взглядом по спинам, закрывающим обзор, я задержалась на странно спокойной паре – мать с сыном, которого я сразу определила в женихи, молча смотрели в ту сторону, где скопилась толпа гостей. Женщина опиралась на локоть молодого человека, он же стоял с прямой спиной и поднятым подбородком. Пожалуй, поняла я, он на террасе в данный момент единственный мужчина, а где же остальные?

Я уже хотела подойти к этой паре, когда рядом с моим ухом раздался знакомый голос, заставивший меня вздрогнуть.

– Я все узнал. Стреляли в невесту, она, похоже, мертва. Пойдемте отсюда, – мой спутник потянул меня за локоть.

– Вы можете идти, а я остаюсь! – попробовала я его оттолкнуть. Кто он такой, чтобы решать за меня?!

– Нет! Уходим! – уже жестко приказал мужчина, сильнее сжимая мой локоть. – Сейчас сюда приедет полиция, и тогда без вариантов – вы застрянете здесь вместе с этой толпой на долгие часы, пока всех не опросят как свидетелей.

– Но мы же с вами только что подошли и ничего не видели! – воскликнула я, неохотно принимая его правоту, но уже не сопротивляясь.

Он так и не отпустил мою руку, пока мы не завернули за угол отеля.

– Вы – сестра Иванны? – вдруг спросил мой спутник, не сбавляя шага. – Марья? Удивительно непохожи!

– У нас разные отцы, Ванька вся в своего, я – в своего, – неуклюже оправдалась я, как будто была виновата в нашей несхожести. – А вы кто такой?

– Просто гость. Григорий.

Больше мы не успели перекинуться и парой слов, так как наткнулись на небольшое шествие, двигавшееся нам навстречу. Возглавлял его мой отчим, которого я, повторяя за бабушкой, с раннего детства называла Семочкой. За ним, почти не видная за массивной фигурой мужа, семенила наша с Ванькой мама.

– Марья, что там стряслось? – прогремел отчим басом, широким жестом останавливая всех, кто шел следом.

– Убили невесту. Или ранили, не знаю точно. С той стороны здания еще одна терраса, где проходил еще один свадебный банкет. Где Ванька, мам? – подошла я к ней и накинула на оголившиеся плечи сползший на спину палантин из вологодского льна – мой подарок.

– Иванну с мужем водитель повез в аэропорт, Марьяша. У них через два часа самолет.

– Хорошо, что уехали, не нужны ей в такой день негативные эмоции. А вы зачем туда всей толпой идете? Выстрелы слышали?

– Нет. Но мимо нас с криками «убили» промчалась какая-то безумная женщина. Семен увидел, как она упала, мы с Адой Серафимовной сразу подбежали к ней, помогли подняться. Но добиться внятного объяснения не смогли. Мужчины отнесли несчастную в холл, и администратор вызвала местного доктора. Возле женщины осталась Ада Серафимовна и, кажется, еще кое-кто из гостей Сикорских.

Только сейчас я заметила, что компания, следовавшая за родителями, состояла только из родственников Семена: его отца, старого, но крепкого еще деда Никодима, и тех двух супружеских пар из Иркутска.

Глава 2

Повзрослев, я поняла, каким мезальянсом выглядел брак моей матери Александры Черкасовой, преподавателя по классу фортепиано в музыкальной школе нашего города, и фермера из села Приозерье Семена Стешина. Но я знала, что моя маленькая, очень хрупкого телосложения мама безумно любима этим рыжим гигантом Семочкой. Его сразу приняла бабушка Евгения, мнение которой для меня было безоговорочным вплоть до ее ухода в мир иной. До сих пор я мысленно обращаюсь к ней за советом, убеждая себя, что первый же пришедший в голову вариант и есть ее подсказка. Ни разу не случалось так, чтобы я ошиблась.

Вопросы о своем родном отце, Петре Черкасове, которого я не знала, я задавала не раз. Но тут же становилось ясно, что по каким-то причинам бабуля его не жалует, а говорить о покойном плохо не хочет. Мама же чаще всего отправляла меня за ответами к бабушке. Семочка стал мне отцом, и другого бы и не нужно было, но через десять лет их брака мама родила еще одну девочку. «Дочь Марья у вас есть, пусть будет и дочь Иванна», – заявил дед Никодим, очень надеявшийся на появление внука. И никто не посмел ему перечить. Ванька до сих пор простить не может деду данного ей при рождении имени. И я, не кровная дочь Семочки, стала жестоко ревновать к безвинному младенцу, отказываясь даже заходить в спальню родителей, где стояла кроватка Ваньки. Принять, что этот пухлый комочек с огненно-рыжим пушком на голове – такая же плоть и кровь моей мамы, как и я сама, смогла лишь несколько месяцев спустя, когда Ванька заболела тяжелейшим воспалением легких. Глядя, как осунулась мама, как тихо и виновато передвигается по квартире отчим, я предложила свою помощь – посидеть у кроватки сестры, отпустив маму хотя бы немного поспать. До сих пор помню ее благодарный взгляд, от которого у меня, подростка, на глаза навернулись слезы. Мама ушла в мою комнату, а я, открыв учебник по истории, устроилась рядом с тяжело сопевшей во сне Ванькой. Вскоре учебник был отложен, я, не отрывая взгляда, смотрела на крохотное существо и умилялась – какая красавица у меня сестра! Ванька всхлипнула во сне, по розовой щечке из-под рыжих ресничек скатилась слезка, а у меня тревожно забилось сердце – я поняла, как ей плохо. С этого дня у мамы была помощница, беспрекословно выполняющая все просьбы, которые касались ребенка.

Мы избаловали ее сообща, не перекладывая вину друг на друга и признавая, что спохватились, когда уже ничего исправить было нельзя. Дневник Ваньки был красным от замечаний учителей, в двенадцать она избила одноклассника. Причину мы не узнали до сих пор, но уладить дело миром тогда удалось, переведя хулиганку в другую школу. После девятого класса она, на радость маме, вдруг легко поступила в музыкальное училище по классу фортепиано. Но тут же нанесла родителям удар – жить с ними отказалась, настояв на заселении в общежитие. От Приозерья, куда родители окончательно перебрались после моего замужества, до города было всего полчаса езды на электричке, но нам было понятно, что Ванька просто вырвалась из-под опеки. Вся ответственность за городскую жизнь сестры легла на меня. Заманить ее в нашу с мужем квартиру не удалось ни уговорами, ни угрозами значительно снизить денежное довольствие. Я смогла лишь выбить из Ваньки обещание звонить каждый день. Она и вправду звонила, но не реже двух раз в неделю нам с Аркадием, а в его отсутствие и мне одной приходилось бросать все дела и ехать забирать ее с очередной хаты, где сестра тусовалась не всегда с ровесниками, а чаще с компанией студентов старших курсов. Я твердо убеждена, что природа наградила ее непереносимостью алкоголя не просто так, а чтобы уберечь от больших бед: выпив бокал вина, Ванька, пугаясь своего состояния, только и могла, что набрать номер моего телефона.

– Марья, как думаешь, стоит ли нам туда идти? Мы можем чем-то помочь? – отчим был серьезен и деловит.

– Я бы не советовал, – ответил за меня Григорий. Я удивилась – мой новый знакомый умел тихо исчезать и так же тихо возвращаться.

– Объясни, Гриша, – потребовал отчим. «Ого! Значит, гость-то с нашей стороны. Интересно… Кто он Семочке? Еще один сибирский родственник? Скорее всего, потому что лично я вижу его впервые. Интересно, почему этого красавца за столом не было видно?» – подумала я и уставилась на Григория, ожидая его ответа.

– Там и без нас для оперов полно работы, Семен Никодимыч. Толпа гостей – свидетели. Как минимум, человек сорок. До ночи опрашивать, замучаются. Давайте не будем добавлять работы полиции. Вот, кстати, и они, – кивнул тот на темно-синий микроавтобус, только что въехавший на территорию отеля. – Предлагаю разойтись по номерам, – добавил он, глядя почему-то на меня.

На удивление, его тут же послушались. Я вынуждена была уйти со всеми.

– Мам, а кто это такой? – я взяла ее под руку, чтобы проводить в отель.

– Григорий? Наш новый сосед по улице справа. Ну, как новый… кажется, около года назад они с женой купили дом Киселевых. Ты так давно у нас не была, Марьяша! Приехали бы с Аркашей, отдохнули. И Ванька носа не кажет. Совсем вы, дочки, нас забросили.

– Некогда, мамуль. Правда, – покривила душой я.

Не смогла я и в этот раз сказать ей правду. Ни о том, где сейчас мой муж, ни о том, почему Ванька за этот год не приехала к родителям ни разу. Уже одна новость о нежно любимом зяте уложила бы маму с сердечным приступом в постель. А расскажи я ей о приключениях сестрицы, мы с Ванькой могли бы осиротеть. Семочка знал, что мой муж на передовой, но о сестре я и ему сказала лишь, что та влюбилась. Согласившись молчать о воюющем на Украине Аркадии, отчим сам предложил альтернативную версию – мол, услали моего мужа в Белоруссию обучать солдат военному искусству. И поскольку о нас с Ванькой он знал мало, врал маме виртуозно, подкрепляя небылицы видео- и фотодоказательствами прекрасной городской жизни дочерей. Он и сам приезжал не очень часто, а маме и вовсе после перенесенной год назад операции дальние поездки были запрещены, хотя прописанный постельный режим, как жаловался Семочка, она не соблюдала. Можно сказать, на свадьбу Ваньки мама выехала из дома впервые после выписки из клиники.

– А кто он, этот Григорий, по профессии, не знаешь? Молодой мужик, а живет в селе. Фермер, как и Семочка?

– Ох, Марьяша, точно не знаю… Вроде бы служит где-то. А жену его, представляешь, за год не видела ни разу, хотя я как-то пригласила их обоих на ужин в расчете на знакомство. Григорий пришел один, сославшись на то, что Алена, жена, в городе. Ничего не могу сказать плохого о нем – вроде бы воспитанный, очень уравновешенный и умный мужчина. Но взгляд холодный и такой, знаешь, пронзительный.

– Я заметила… он и не улыбается совсем.

– Вот-вот. Но Сема с ним сдружился. Ты бы его расспросила.

– Фамилию Григория знаешь?

– Реутов. Григорий Дмитриевич Реутов, ему сорок лет исполнилось в июне. Жена – Алена Сергеевна Реутова, в девичестве Мельникова. Она местная, из старого села, Сема хорошо знает ее родителей и младшего брата Дениса.

– Мельников Денис Сергеевич… – прошептала я, не веря в такое совпадение.

– Что такое? Ты знакома с Денисом? – всполошилась вдруг мама. – Если так, то странно… где вы могли столкнуться, а, Марьяша?

– Нет, незнакома… – попыталась успокоить ее я.

– Он не живет здесь давно, – мама как будто не слышала моего ответа. – Сема говорил, что в школе он даже до девятого класса не доучился, его отправили в специнтернат. Что уж он там такого совершил, не знаю, но Тамара Петровна из администрации очень зло о нем упомянула. Нехорошо обозвала, грязно! Не буду повторять, как именно… Так ты с ним все же знакома?

Моя мама, как всегда, так и не смогла выговорить ругательство. Даже слово «дурак», произнесенное в ее присутствии, вызывало у нее прилив краски к щекам. И, похоже, ее уже не исправить. Как она смогла полюбить Семочку, у которого в каждой фразе звучало крепкое словцо? Загадка…

– Откуда я могу знать местного парня, мамуль? – ушла я от ответа, уже успокоившись.

Я довела матушку до двери их с отчимом номера, чмокнула в щеку и заверила, что телефон отключать, даже если прилягу отдохнуть, не стану.

Моя комната располагалась на втором этаже этого бревенчатого терема – лесного отеля, органично вписанного архитекторами в ландшафт предгорья. Находившийся не так далеко от трассы, но надежно скрытый соснами, отель пользовался спросом для проведения разного рода мероприятий. Забронировать открытую террасу для свадьбы Ваньки нам удалось случайно: у клиники, где работали моя подруга Ирина Офман и ее муж Игорь, внезапно сорвался запланированный задолго до этого корпоратив. Ириша так расписала мне это место, что я тут же доложила о нем будущим молодоженам. Тем более что времени до торжества оставалось совсем чуть-чуть, а с рестораном они еще не определились. Оба спешно отправились в отель. Со слов Ваньки, они с Леней, едва зайдя на территорию, уже поняли, что все вокруг идеально подходит для красивого праздника. «Видео и фото будут сногсшибательными!» – с восторгом заявила сестра, а я поспешила сообщить Ирине, чтобы аренду переоформили на нас. Ада Серафимовна, вернувшись с отдыха и узнав, где пройдет самое важное событие в жизни ее сына, возмутилась – она, оказывается, уезжая на море, оставила ему все распоряжения по поводу банкета. Я была уверена, что на ее памяти такое открытое непослушание Ленечка выказал впервые. Но бедную женщину ждал еще один удар – Ванька заявила жениху, что свадьба не состоится, если гостей с обеих сторон будет не поровну. Ленечка, испугавшись потерять любимую, урезал список приглашенных матушкой наполовину, чем привел родительницу в ярость. Она даже было отказалась участвовать «в этом фарсе». Но, вдруг заметив, что и невеста, и сын, переглянувшись, синхронно вздохнули с облегчением, спохватилась и организацию самого банкета взяла в свои цепкие руки. Теперь с облегчением вздохнули наши с сестрой родители и я, потому что ясно было – все хлопоты по выбору меню, общению со свадебными агентами и оформителями лягут на мои плечи. Ванька как невеста отмахнулась от всего этого с нескрываемой досадой. Ей, как она высказалась в сердцах, достаточно было бы просто шлепнуть печать в паспорт и сделать несколько снимков для памятного альбома и соцсетей.

Вот тогда я и поняла, что ничего не закончилось. Свадьба – ее попытка убежать от себя, от этой чертовой маниакальной привязанности к нахальному, подлому мошеннику, красавцу с бабьей внешностью и пустым кошельком – Денису Мельникову.

– Устали? – раздался за спиной знакомый голос.

Я стояла у распахнутой настежь двери своего номера, уже готовая войти.

– Есть немного.

– Поговорить не хотите?

– Пока вроде бы не о чем, Григорий, – как можно равнодушнее произнесла я и шагнула в комнату.

В том, что произошло с Ванькой, я винила себя и только себя. Вырастив ее от несмышленыша до половозрелой девицы, я упустила тот момент, когда твердость нужно было проявить даже ценой крупного скандала. Беда грянула ожидаемая, но совсем не с той стороны, откуда мне думалось. Я боялась, что Ванька погубит себя в разгульной жизни, а ее чуть не убила любовь к проходимцу Мельникову.

Прошел почти год, я потихоньку приводила в чувство сестру, сама отвлекаясь работой и встречами с Иришей и Лизой, которые деликатно обходили тему стороной.

– Марья, я слышал, как ваша мать упомянула Дениса Мельникова.

«Вот, значит, и причина вашей настойчивости, Реутов. Знает собака, чье мясо съела… Забавно будет, если начнете оправдываться», – подумала я.

– Ответьте мне на один вопрос, Григорий. Что вы тот самый майор полиции, который помог скрыться брату вашей жены, я уже догадалась. Мне важно знать, известна ли моему отчиму эта история?

– От меня? Нет, конечно! Если только сама Иванна не рассказала отцу.

– Не рассказала, – перебила я, немного оттаивая. – Ладно, проходите в номер.

– Спасибо.

Мне не хотелось ворошить это не очень-то и далекое, но все же прошлое. Но было любопытно, что может сказать мой новый знакомый, который вызывал во мне неоднозначные чувства. Несомненно, Реутов был притягателен как мужчина, но заставить себя относиться к нему с симпатией мне не позволяла злость. Даже будучи незнакомой с Григорием, я долго обвиняла его в пособничестве преступнику Мельникову.

Глава 3

Я заперла дверь на защелку – нам с мамой так и не удалось воспитать в Семочке привычку стучаться в чужую дверь. Он по-прежнему широко распахивал ее, правда, при этом громко произнося «тук-тук».

– Ничего не предлагаю, в холодильнике только бутылка воды без газа.

– Марья, присядьте же вы, наконец. И послушайте меня. По мне вся эта история проехалась тоже не слабо, – в его голосе я уловила досаду.

– Мне вас пожалеть? – с ехидцей поинтересовалась я.

– Не перебивать по возможности. Оправдываться не буду, но объясниться могу. Денис – просто наказание для семьи Алены. Мы с ней поженились совсем молодыми, брат на свадьбе не присутствовал, отбывал срок в колонии за разбой. Вот вы, Марья, очень любите Иванну, и Алена так же сильно привязана к младшему брату. Они погодки, почти что близнецы. Я порой поражался, насколько она чувствовала, когда он влипал в очередную историю. Более невезучего преступника, чем Денис Мельников, я не встречал за всю практику оперативника.

До случая с Иванной я никогда не помогал ему, сколько бы ни просила жена. И в тот день отказался. Скандал случился такой, что я ушел из дома. А наутро отправился в суд и подал на развод. Вечером я нашел Алену без сознания – она наглоталась всякой дряни. Физически она восстановилась быстро, а вот душевно… пришлось положить ее в клинику. Она в истерике твердила только о Денисе, о том, что ему грозит тюрьма, где его обязательно изнасилуют или убьют. Просила, чтобы я увез его, спрятал. В конце концов лечащему психиатру удалось убедить меня, что лучше выполнить ее просьбу. Вот тогда я купил Денису билет до Москвы, где живет их тетка, и лично отвез его в аэропорт в Адлере.

– У Дениса не было своих денег? Странно…

– Ничего странного, он все, что удавалось добыть, проигрывал практически в тот же день. Вам сестра не говорила, что он игрок?

– Нет, – коротко ответила я, но вновь подумала, что права в своих подозрениях – Ванька берегла репутацию бывшего любовника несмотря на то, что тот с ней сделал. А значит – все еще любила.

– И что он вам наплел, пока вы ехали? Не молчали же вы всю дорогу до аэропорта?

– Нет, конечно. Денис жаловался на бабскую подлость и предательство. Я не спросил имени женщины, которая его так обидела, потому что подруги Дениса менялись каждый месяц.

– Офигеть! – не выдержала я. – Избил девушку, поиздевался и еще и жалуется! Простите, перебила…

– Тогда я знал только, что он девушку бросил, а ее родители стали угрожать ему, что найдут способ снова его посадить.

– А вам не пришло в голову разобраться в деле? Вы же полицейский!

– Честно? У меня и без брата жены работы хватало. И я, отвезя его в аэропорт, даже перекрестился – одной проблемой стало меньше. Денис при мне поговорил с Аленой по видеосвязи, она вроде бы успокоилась, но ненадолго. В общем, лечится в клинике до сих пор, прогнозы неутешительные.

– Частная клиника в Камышовке?

– Да. Вы знали?

– Нет, предположила. Вы поэтому из города перебрались в Приозерье? До Камышовки рукой подать.

– И поэтому тоже. Я сейчас работаю начальником охраны Амоева, – ответил Григорий и замолчал.

– По-вашему, я должна знать, кто это такой? – с усмешкой задала вопрос я, уверенная, что слышу это имя впервые.

– Бедаре Ара Амоев владеет практически всеми частными отелями в предгорье, в том числе и этим, – торжественно, как мне показалось, произнес собеседник.

– Рада за него, – равнодушно уронила я.

– Это он построил реабилитационную клинику в Камышовке – для сына. Ишхан там и умер.

– Наркотики? – догадалась я. – Печально. Представляю, как тяжело родителям. Григорий, но зачем вы мне рассказываете о вашем работодателе? Вы о чем хотели поговорить со мной на самом деле?

– Простите, отвлекся. Я работаю у Амоева, потому что после истории с Денисом мне пришлось уйти из полиции. Буквально через несколько дней после того, как я посадил Мельникова в самолет, он стал главным фигурантом в деле об убийстве молодой женщины – родственницы Бедара.

– И вы не сообщили, где он скрывается?!

– Сообщил, но лично Бедару. Он попросил сутки, а потом я написал рапорт по службе.

– Где сейчас Денис? – со страхом задала вопрос я, догадываясь об ответе.

– Я не могу вам сказать. Одно знаю – он пока жив.

– Зачем тогда вы вообще затеяли этот разговор?

– Для того, чтобы вы поняли мотивы моего поступка, – не очень уверенно произнес Григорий и отвернулся к окну. Мне даже показалось, что он словно очнулся и теперь сам до конца не понимает, что делает в моем номере.

– То есть вы сейчас предлагаете мне оправдать вашу помощь преступнику тем, что вам стало жаль вашу жену? – жестко произнесла я. – Выходит, то, что пережила моя сестра – ничто по сравнению со спокойствием любимой вами женщины? Вы себя слышите, господин Реутов? Очнитесь! Мельников мало того, что избил беременную от него девушку, еще изощренно издевался над ней. Вам что, жена подробности не сообщила?

– Какие подробности? Просто попросила помочь брату уехать из города, потому что ему угрожают родители девушки, которую он бросил.

– Родители… да как мы с Ванькой вообще могли им рассказать, что произошло? Отец нашел бы и убил эту сволочь, а мама… у нее была операция на сердце, понимаете?

– Да что произошло-то такого ужасного, вы можете объяснить?!

– Хорошо… В тот день, десятого сентября прошлого года, Ванька «исчезла с радаров» ранним утром. У нас на телефонах стоит специальная программа, чтобы видеть передвижения друг друга. До обеда у меня были уроки в школе, я только в час дня решила проверить телефон вновь. Номер был недоступен. Я поехала к ней на съемную квартиру, ключ у меня был. Ванька лежала в крови, выглядела неживой. Лицо все в разноцветных пятнах. Я сначала ничего не поняла: красная кровь – понятно, но откуда зеленый цвет, коричневый и желтый? Оказалось, это были зеленка и йод, а сверху – порошок куркумы! Руки и ноги были связаны колготами, отрезанные волосы валялись клочками на полу – голова была практически лысой. Я поняла, что сестра жива, когда она вдруг четко произнесла имя – Денис. Я не могла поверить: за несколько месяцев до этого, еще весной, счастливая Ванька нас познакомила. Меня несколько смутила разница в возрасте, но потом, поразмыслив, я даже обрадовалась – зрелый мужчина, не пацан и, судя по машине, на которой они подъехали к ресторану, не бедствует.

Я хотела вызвать скорую, но сестра запретила. Сделав вид, что согласилась, я решила для начала осмотреть ее, чтобы понять, насколько серьезно она избита. Бил Мельников только по лицу, а кровь на диване оказалась вылитым на Ваньку вином – пустая бутылка из-под кагора валялась рядом. А я, сразу учуяв запах алкоголя, решила, что сестра пьяна. Этот поганец, надавав пощечин, не успокоился. Кроме срезанных волос и пятен йода, зеленки и размазанного порошка куркумы, вокруг губ я обнаружила следы черного молотого перца.

– Жесть! Но почему Иванна не написала заявление в полицию?! Его задержали бы в тот же день!

– Потому что Ванька любила его и любит до сих пор! – с досадой буквально выкрикнула я. – Она им просто бредит… и свадьба с сыном вице-мэра Леонидом Сикорским должна, по ее убеждению, вылечить ее от этой болезни. На самом деле я ни на толику не верю в чудесное исцеление. Как бы она глупостей не натворила, когда вернется из свадебного путешествия!

– Если бы я знал…

– Не оправдывайтесь, поздно. Вы говорите, Мельников жив?

– Можно и так сказать. Не переживайте, больше ваша сестра не сможет с ним встретиться.

– Почему? Он далеко? За границей? – закидала я Григория вопросами.

– Не спрашивайте, просто поверьте – спокойствию Иванны ничего не угрожает. И Дениса она не найдет.

– Ну ладно, – согласилась я, почему-то поверив новому знакомому.

Нашу откровенную беседу прервал далеко не деликатный стук в дверь.

– Марья, не спишь? Выходи, тебя спрашивает следователь, – раздался бас отчима, дверная ручка задергалась, и вновь раздался стук.

Я посмотрела на Григория.

– Вы тоже забыли об убийстве невесты, да? – усмехнулась я.

Реутов молча кивнул и пошел открывать дверь.

Отчим, замерев в немом изумлении на пороге, своей фигурой заполнил весь дверной проем. Но его неожиданно легко пропихнул внутрь комнаты высокий худой мужчина в светло-голубой льняной рубашке из последней коллекции бренда «Lacoste». Я невольно опустила взгляд – на сеточке светлых кроссовок виднелся тот же крокодильчик с задранным вверх хвостом, что и на рубашке. Я догадалась, что это и есть следователь. Но он никак не вязался с обликом киношных, замученных работой и неустроенной личной жизнью служителей закона. Я бы сказала, выглядел мужчина если не шикарно, то дорого. Диссонировала с общим видом только коричневая папочка из кожзаменителя, которую он держал тремя пальцами за уголок.

– Старший следователь следственного комитета майор юстиции Игнат Васильевич Москвин, – представился он мне, только что не расшаркиваясь и не целуя ручку. Церемонный наклон головы продемонстрировал мне густо заросшую волосами макушку. Протянутую руку я проигнорировала, вежливо-неопределенно кивнув – мол, слушаю.

Ох, как его задело мое пренебрежительное отношение, которое, кстати, объяснить я себе пока не могла. Глаза майора сузились, он несколькими резкими движениями дернул молнию на папке, полностью ее раскрыв, достал чистый бланк, разгладил его на столе ладонью и взял ручку.

– Присаживайтесь, Марья Семеновна, побеседуем. А посторонних я бы попросил из номера выйти, – глядя только на меня, произнес он и кивнул на второе кресло, на котором еще недавно сидел Григорий.

– Игнат, мы с Марьей Семеновной были вместе, – спокойно заметил Реутов, не двигаясь с места.

– До вас, Григорий Дмитриевич, очередь еще дойдет, – с плохо скрываемой неприязнью ответил Москвин, указывая ему концом ручки на дверь.

Все. Если до этого короткого диалога я еще была настроена на то, чтобы поделиться с майором своими наблюдениями, то сейчас это желание умерло. А я успела заметить немало… Например, то, что жених убитой девушки совершенно не был убит горем, прошу прощения за тавтологию. Парень стоял поодаль, рядом со своей матерью – их внешнее сходство меня просто поразило, но еще больше удивило то, как сильно они отличались от остальных. Жених был красив холодной аристократической красотой с портретов царских офицеров. Мне виден был его профиль: высокий лоб, тонкий нос с едва заметной горбинкой, немного припухлые губы, аккуратный подбородок. И выпирающий кадык. Средней длины каштановые волосы, зачесанные назад, падали на воротник белоснежной рубашки, он раскрытой пятерней поправлял их, но жест этот был привычным, никак не вызванным неврозом. Парень был спокоен и отрешен от происходящего рядом.

Мать же была бледна и немного растеряна. Она то и дело поправляла седые пряди волос, выпадавшие из высокой прически. Бросая тревожные взгляды в сторону убитой девушки, она поглаживала сына пальцами по предплечью руки, на которую опиралась. В глаза мне бросился тонкий обруч золотого браслета со свисающей цепочкой, на конце которой болтался какой-то крохотный предмет. Почему-то я решила, что это – ключик. Точеной фигурке миниатюрной женщины можно было позавидовать, оливкового цвета шелковое платье сидело на ней как на модели с подиума, узкая юбка доходила до середины колен, оставляя возможность любоваться стройными лодыжками и тонкой щиколоткой. Я, женщина, несколько минут смотрела на нее с восхищением, забыв, что в паре метров от нас лежит труп. Единственное, что в общем облике казалось немного инородным – тонкий шифоновый шарфик, в такую жару плотно обмотанный вокруг шеи.

Пожалуй, мать и сын выглядели лишними среди пестро разодетой толпы, состоявшей в основном из женщин. Помню, я удивилась и решила, что мужчины где-то сгруппировались, прячась от жен, чтобы пропустить рюмку-другую подальше от их бдительных взоров. Наверное, так и было, потому что вдруг по ступеням на террасу потянулась цепочка нетрезвых мужчин. Они как-то быстро разделились, каждый, видимо, подошел к своей жене или спутнице. К женскому говору присоединился мужской, я вновь стала смотреть на жениха и его мать, надеясь уловить хоть какое-то сожаление на их лицах. Но оба были по-прежнему спокойны.

От созерцания этой пары меня тогда отвлек Григорий, который сразу же увел подальше от места преступления. Но перед тем, как завернуть за угол отеля, я успела ухватить взглядом еще одну немую сценку: мужчина лет пятидесяти, проходя мимо, на миг приобнял за талию полную девушку с лентой свадебного свидетеля через плечо. А та в ответ кокетливо улыбнулась ему. На безымянном пальце правой руки пожилого ловеласа я заметила обручальное кольцо.

Я бы могла обо всем рассказать Москвину, но не стала… Муж часто называл меня мелкой врединой, я и на самом деле таковой была, но это совсем не мешало мне быть любимой им.

Глядя на лоснящуюся от самодовольства физиономию майора, больше похожего на модель из каталога известного бренда, вспомнив воюющего с украинскими нацистами мужа, я замкнулась в себе, решив, что, кроме односложных ответов, Москвин от меня ничего не услышит. А поделюсь я своими наблюдениями позже – с Григорием Реутовым.

Глава 4

– Я правильно записал ваше имя – по паспорту вы Марья Семеновна Гладкова? Не Мария? Кстати, где ваш документ?

Я молча достала из сумочки паспорт и положила перед ним. Странно, что майор не попросил его раньше, строча что-то в бланке.

– Итак, начнем. Расскажите, почему вы вдруг решили посетить чужую свадьбу, Марья Семеновна? Вы знакомы с женихом? Или с невестой? – прозвучал вопрос.

Я опешила. Вот так изящно, с иезуитской улыбочкой на лице, старший следователь парой вопросов «пристегнул» меня к убийству, намекнув, что я никак не случайная наблюдательница, а возможная подозреваемая. Стало не по себе от внимательного и требовательного взгляда Москвина, но мне удалось быстро взять себя в руки.

– Боюсь, господин следователь, ваш вопрос изначально некорректен. Потому что у меня не было желания вторгаться на чужой банкет. Более того, я вообще не была в курсе, что с противоположной стороны отеля есть такая же терраса, – ответила я как можно спокойнее.

– Ну, хорошо, хорошо… расскажите, что послужило причиной.

– Я стояла в дальнем углу нашей террасы. Услышала звуки, похожие на выстрелы, а затем мимо пробежала женщина с криками: «Убили». Я пошла посмотреть, что случилось.

– Именно в таком порядке? Вы пошли на звук выстрелов или же вас подтолкнул крик женщины?

– А какая разница?! – возмутилась я, но под укоризненным взглядом майора начала вспоминать. – Сначала выстрелы… а когда мимо пронеслась женщина, мы с Реутовым шли уже вдвоем.

– В какой момент он к вам присоединился? Откуда он вышел? Был ли взволнован или спокоен? – закидал меня вопросами Москвин.

– Я еще не спустилась с террасы, то есть практически сразу. И я не видела, откуда он вышел, наверное, из бара – рядом дверь. Но точно не с нашего банкета. Я бы заметила. И не был он взволнован! Скорее удивлен.

– То есть его в момент выстрелов рядом с вами на террасе не было?

– Нет.

– Теоретически у него была возможность убить девушку, пройти через коридор отеля и бар и выйти к вам, – задумчиво произнес майор. – И заняло бы это минуты три от силы.

– Вы его подозреваете?! – обвинение Реутова в убийстве мне показалось столь нелепым, что я забыла о своих обидах на него.

– Работа у меня такая – подозревать, Марья Семеновна, – с торжеством, как мне показалось, произнес Москвин.

– А, ну да, – не сдержала усмешки я и поймала его удивленный взгляд.

– Продолжим. Что вы увидели, когда прибыли на место преступления?

– Толпу женщин вокруг тела, лежащего на полу. Предваряя ваш вопрос, скажу – я поняла, что там невеста, потому что видно было белое кружевное платье. Женщины голосили, кто-то из них крикнул, чтобы вызывали скорую и полицию.

– Где был жених?

– Не знаю, – соврала зачем-то я.

– Странно, что вы его не заметили. Ведь он там находился, а перепутать его с простым гостем было бы затруднительно. А почему рядом с телом не было мужчин, как думаете? Вы видели, когда они пришли?

– Почти сразу вслед за нами. Явились дружной толпой. А где прятались до выстрелов, спросите у них. И не среди них ли был преступник? А чем не версия? Семь-восемь пьяных мужиков сховались в укромном местечке, один вполне мог незаметно покинуть собутыльников, сделать дело и опять влиться в компанию. Главное ведь – узнать, у кого был мотив убить молодую женщину? У покинутого ею любовника, например, – разговорилась вдруг я.

– Не заметили чего-то необычного? Например, кто-то особенно бурно выражал эмоции. Или, наоборот, был чересчур спокоен? – прервал меня Москвин.

– Нет. Послушайте, над входом нет камеры? Может, на записи с нее видно, кто стрелял и откуда? С нашей стороны камера висит прямо над дверью.

– И там висит, но не работает. Как, кстати, и ваша. Мы смогли получить видеозапись лишь с главного входа и въездных ворот. Кроме Реутова, с восемнадцати ноль пяти и до момента выстрелов никто на территорию не въезжал и не входил. Выехала только одна машина – в ней отбыли в аэропорт молодожены. Реутов на террасе, где произошло преступление, постоянно находился в поле вашего зрения? – задал вдруг вопрос майор, пытливо вглядываясь мне в лицо.

– Да, он был рядом, – не дрогнула я.

– Почему вы с ним не дождались полиции?

– Потому что и без нас вам работы хватило, не так ли? На террасе человек сорок свидетелей, кто-то, наверное, видел убегающего преступника. Например, та женщина, что побежала в нашу сторону. Ее спрашивали?

– Ее опросили в первую очередь, Марья Семеновна, – спокойно сообщил следователь, хотя я ответа и не ждала.

– Что можем поведать вам я или Григорий, прибывшие на место после свершившегося преступления?! – вновь возмутилась я: мне надоел этот бессмысленный разговор. Однако стало интересно, почему Москвин так цепляется к Реутову? Но такой вопрос майору я задать не могла.

– Это заказное убийство? – неожиданно для себя самой, спросила я.

– Почему вы так решили?

– Вы сказали, два выстрела…

– Я не говорил.

– Ну, хорошо. Я слышала два выстрела.

– Их было три. Все три – не смертельные, из травматического оружия. Женщина умерла от удара об угол кованого вазона с цветами при падении. В этот момент на террасе никого не было, все гости были внутри здания. Банкет, в отличие от вашего, там был накрыт в самом ресторане.

– И это понятно – места для размещения такого количества гостей на террасе нет. Наша свадьба более скромная. К тому же там в вазонах высажен целый сад. Вопрос в том, почему рядом с невестой никого не было? Что она делала одна среди пальм и фикусов?

– Ну, это объяснилось очень просто. Тайно вышла покурить, несмотря на то что в ее положении это очень вредно.

– Она была беременна?! – ужаснулась я.

– К сожалению, это так. Пагубная привычка женщины привела к гибели двоих: матери и ребенка. Вот так быстро овдовел известный пианист Никита Тицианов, – с нотками сочувствия в голосе ответил Москвин.

Ну, конечно же! Вот почему лицо жениха на миг показалось мне знакомым – Никита Тицианов был любимым учеником моей мамы. Я помнила его совсем мальчишкой, мама занималась с ним у нас дома, каждый раз после его ухода повторяя, что тот несомненный талант. Не сказать, что я знала его семью. Но кто-то же приводил его на занятия. Наверняка мать или бабушка.

– Так вы все-таки знакомы с женихом, Марья Семеновна, – вздохнул следователь. – Расскажите-ка об этом факте подробнее.

– Вряд ли несколько мимолетных встреч взрослой девушки и ребенка можно назвать знакомством. Моя мама давала маленькому Никите уроки музыки на дому, – поспешила я разочаровать майора.

Когда Москвин ушел, я заперла номер и спустилась вниз, на террасу. Первое, что увидела, – удаляющийся от отеля «Инфинити» Ады Серафимовны Сикорской. Раздался троекратный прощальный гудок – видимо, она меня заметила в зеркало заднего вида, я в ответ помахала рукой. По необъяснимой причине из всего нашего семейства вдова профессора Сикорского была благосклонна только ко мне. С мамой свекровь Ваньки была осторожна, пугаясь ее реакции на нескромные шутки и громкий командный голос. С Семочкой – откровенно пренебрежительна. Заметно побаивалась деда Никодима, избегая с ним малейшего общения. Невестку терпела и даже, поздравляя молодых, смогла заставить себя прикоснуться к щеке Ваньки, заслужив одобрительный кивок сына. С приезжими же родственниками деда Никодима Ада Серафимовна знакомиться не стала вообще.

На церемонии венчания в местной церквушке она встала рядом со мной, легонько отодвинув мощным плечиком единственную, видимо приглашенную Леней, нашу с ним коллегу из школы – молодого учителя биологии Лену Львовну Бабич. Я отошла чуть в сторону, давая Сикорской встать, как ей удобно, она улыбнулась мне искренне и немного виновато. «Марьяша, уж как я хотела, чтобы Ленечка выбрал вас, вы не представляете!» – негромко произнесла она. «Но я же старше!» – возразила я, не найдя быстро другого аргумента. А потом спохватилась: «И я замужем!» – «Поверьте, милая, в счастливой семейной жизни не важен ни возраст, ни рост, ни цвет волос. А ваш муж… сегодня есть, завтра нет, – довольно жестко произнесла Ада Серафимовна и добавила: Не подумайте чего плохого, просто юношеская любовь не вечна». Больше она не произнесла ни слова, у меня же вмиг испортилось настроение и, чтобы не расплакаться некстати, я сосредоточилась на голосе батюшки.

Мы с Аркашей действительно поженились совсем молодыми, брак наш длился уже восемнадцать лет, но вместе мы прожили, как я однажды подсчитала, немногим больше семи. Все остальное время муж провел в командировках в разных точках мира.

– Марья, отстал от тебя майор, наконец, – прогремел позади голос Семочки. Я вздрогнула – при своей мощной комплекции отчим умел передвигаться практически без шума.

– Вас с мамой он тоже допрашивал? – поинтересовалась я.

– Со мной говорил. А маму я ему беспокоить не дал категорически! – повысил вновь голос Семочка. – Возражать майор не посмел, – весело ухмыльнувшись, добавил он. – Вот с Гришей у них вышла размолвка, да… Видно, чем-то насолил ему наш сосед, еще когда служил в полиции. Гришка отмалчивается, но я же вижу. Кстати, что он в комнате у тебя делал? Да еще за запертой дверью?

– Да так… совещались, что будем говорить полиции. Чтобы лишний раз потом не вызывали, – соврала я, ничуть не смутившись. Не готова я была рассказать отчиму о происшествии с Ванькой. Хотя та перед свадьбой заявила, что теперь ей все равно, узнает о Мельникове отец или нет. «Я начинаю новую жизнь, Марья. Обыкновенную жизнь обыкновенной бабы. Дом, кухня, дети. Ну, если бог даст, конечно. Или врачи в Израиле помогут. Я обо всем рассказала Ленчику, и про поздний аборт тоже. И знаешь, я буду всю жизнь ему благодарна уже за то, что он сразу же предложил поехать вместо свадебного путешествия на обследование. Клинику нашел, заказал билеты, отель. Так что ты одна знаешь, куда мы летим после свадебного банкета. Смотри, Аде не проболтайся!» – напоследок предупредила она меня.

Я тогда удивилась поступку Леонида, но и порадовалась за сестру – муж ее оказался человеком заботливым.

– Ты меня не слушаешь, дочь! – с обидой заметил Семочка. – А вопрос важный. Аркадий-то когда в отпуск?

– Не знаю, пап, не сообщал. Звонит редко, говорим коротко. Вам всем передает общий привет, – произнесла я, жалея себя.

– Ты, Марья, как соломенная вдова живешь. Есть муж, ан нет его. Что за любовь такая? Не понимаю. Любишь – будь рядом с любимой. А вдруг помощь какая ей понадобится? Ну, хоть бы звонил каждый день, я б понял. Или нельзя им там? И ты вся на нервах – жив, не жив… А если убьют, не дай боже?

– Думаю, о гибели мужа вдове сообщат сразу, – невесело прокомментировала я.

– Вот-вот… сообщат. Страшно за тебя, девочка. Я матери-то сказал, что Аркадий не воюет, а в Белоруссии солдат обучает. Не забудь, что мы так с тобой договорились. Пока верит, но уже спрашивала про отпуск. А сегодня такой у нас разговор состоялся, что я прямо еле выкрутился. Хочет она поговорить с тобой, чтобы ты ехала к нему в Беларусь. Там, мол, тоже преподавать в школе можно, английский везде изучают. А мужчину оставлять одного надолго нельзя. И права ведь…

Я молчала. И Ада была права – от юношеской любви не осталось и следа. И Ириша с Лизкой вторили маме – я действительно при живом муже живу в одиночестве. Зная мой характер, подруги даже не пытались знакомить меня с другими мужчинами. Хотя Лиза, с тех пор как разошлась с мужем, в моем присутствии откровенно радовалась тому, что стала свободной. Я ее понимала – бывший муж подруги был безнадежным алкашом.

Аркаша приезжал все реже, часто совсем ненадолго. Последняя командировка затянулась на год. И однажды Ванька, не выдержав, высказалась резко, что у Гладкова не иначе как появилась другая женщина. Слабо возразив, я все же задумалась. А почему бы и нет? Аркадий женщинам нравился всегда, а во время долгой разлуки с женой могло случиться всякое. Мне бы расстроиться от таких мыслей, но нет. Я даже поначалу испугалась того облегчения, которое почувствовала после слов сестры. Появление соперницы стало бы уже чем-то определенным, после чего можно было бы делать следующий шаг. И я хотела, чтобы первый шаг к расставанию сделал муж. Но в то же время очень боялась потерять в нем близкого друга.

Мы настолько срослись ментально, что я мысленно говорила с ним, передвигаясь по нашей квартире, словно он находился рядом. Я знала каждый его жест: возражения, согласия или сомнения. Знала, что означает ухмылка, приподнятая левая бровь и сжатые крепко губы. Аркадий потирал кончик мизинца левой руки при сильном волнении, почесывал лоб, когда готовился сказать что-то смешное, сильно прикусывал фалангу указательного пальца, когда пытался сдержать гнев. Он резко краснел, если был зол, и отводил взгляд, если не мог ответить на вопрос, а врать не хотелось. Когда я видела, как затягиваются поволокой глаза, взгляд становится менее осмысленным, а пальцы рук муж, сдерживаясь, сплетает между собой, я знала, что даже пытаться сделать вид, что я его не понимаю, не стоит.

И все же что-то из нашей любви ушло. Наверное, искренняя, почти щенячья радость при встречах, ревнивое желание быть только вдвоем, не тратя на других ни минуты. Последние ряды кинотеатров, ночи в палатке у озера в горах, завтраки в постели и вредная пицца на двоих, когда в холодильнике полно полезной, вкусной еды. Одним словом – баловство и безобидное мелкое хулиганство, которое позволяет не увязнуть в быту. С Аркашей всегда было легко, он не давал мне повода поплакать даже в тот день, когда уезжал надолго. «Я вернусь, и мы пойдем в киношку», – обещал он, и я сглатывала слезный ком. «Жди, готовься», – добавлял муж строго, целуя в кончик носа, как ребенка. Потом, рассмеявшись громко, быстро бежал вниз, задерживаясь на миг на площадке между лестничными пролетами, чтобы послать воздушный поцелуй. Так было всегда, но год назад я даже не взяла отгул в школе, чтобы проводить его.

– Вижу, к разговорам ты не расположена, Марья. Лады, пока оставим, – без малейшей обиды в голосе констатировал отчим, приобняв меня за плечи. – Ты только одно мне скажи – Ванька наша счастлива хоть на толику, а? Душа за нее изболелась, а с мамой-то не поговоришь, сразу в панику – что с дочей не так.

– Ты же знаешь Ваньку, Семочка, если решила быть счастливой – будет, – ответила я.

– Юлишь, Марья! Носом чую, что скрываете от нас что-то, а где искать, не пойму пока.

– А ты не ищи, пап!

– Вот-вот… папой ты меня кличешь только тогда, когда душой кривишь. Настаивать не буду, захочешь – поделишься, – вздохнул он.

Я благодарно уткнулась носом ему в плечо и закрыла глаза.

– Марья Семеновна, Семен Никодимович, до свидания, – материализовался рядом Москвин.

– Прощайте, майор, – поправила я его. – Век бы не встречаться! – добавила я, потеряв осторожность.

– Ну, это вряд ли. Дело интересное, в любой момент могут возникнуть новые обстоятельства. И тогда я буду рад видеть вас еще раз, – самодовольно улыбнулся Москвин.

– Надеюсь, ваши подозрения насчет Реутова не подтвердились? – задала я вопрос, оглядываясь вокруг в поисках Григория. Но на террасе и в пределах моей видимости его не наблюдалось.

– Ну, какие подозрения, Марья Семеновна? Григорий – профессионал, стрелок отличный, а убийца целился с близкого расстояния, да и то не попал куда надо. И оружие, знаете, выбрано не для убийства. Да не ищите вы Реутова! Уехал уже полчаса как. Григорий Дмитриевич у нас теперь, – майор сделал паузу, – человек подневольный. Верно служит хозяину, – добавил Москвин с презрением в голосе.

– Что это вы о нем, как о собаке! – с угрозой рявкнул Семочка, делая шаг к следователю.

– Не выдумывайте, – равнодушно бросил Москвин и развернулся к лестнице. – Марья Семеновна, не уезжайте пока из города, – добавил он, даже не посмотрев в мою сторону.

– Стиляга! – вполголоса выругался отчим, но по тому, как резко на несколько мгновений притормозил следователь, я поняла, что тот услышал.

– О Грише плохо не думай, Марья. Что бы там ни намекал этот майор. Григорий – мужик правильный. А работает на Бедара Амоева, потому что деньги нужны. Беда у него с женой, я маме твоей не рассказываю, она, ты знаешь, сразу все к сердцу. А сердчишко слабое…

– Я знаю, Семочка, Григорий мне о жене своей рассказал.

– Вот как… удивительно мне это, – он бросил на меня подозрительный взгляд. – Я-то еле-еле из него вытянул, что Алена в клинике лечится. Гриша никогда сам не жаловался. А с тобой, значит, откровенничал. Странно.

– Семочка, а ты давно знаешь Амоева? – перевела я тему.

– Давно, Марья. Когда я переехал на юг, тогда и познакомились, – как мне показалось, неохотно ответил отчим.

– И в каком году ты переехал? – поинтересовалась я, вдруг подумав, что за тридцать с лишним лет жизни с ним вопрос о его далеком прошлом задаю впервые.

– В восьмидесятом, дочь.

– С дедом Никодимом?

– С ним.

– Расскажешь?

– Не сейчас, Марья. Не сейчас… Устал. День-то какой суетный выдался, – добавил он с улыбкой, которая мне показалась грустной.

Глава 5

Я проснулась, едва солнечные лучи, пробившись сквозь ветви сосен, проникли в щель между портьерами на окне. Оказывается, я вчера, сдвинув плотную ткань к середине, оставила лазейку для утреннего света. Теперь он бил мне прямо в глаза, сработав вместо будильника.

Несмотря на события прошлого дня, спала я крепко и без сновидений. Но сон, который приснился накануне свадьбы, вспомнила еще вечером. Посчитав его в какой-то степени пророческим (свадебное пиршество превратилось в поминки), перекрестилась трижды и прочла «Отче наш».

Торопиться было некуда – номер оплачен на трое суток, я намеревалась отдохнуть на свежем воздухе до понедельника. И сегодня днем планировался обед для оставшихся в отеле гостей, но состоится ли он, я не знала. Тем более что большинство покинуло негостеприимные стены.

Кофе я пила на узком балкончике, на котором едва уместился кованый, на причудливо изогнутой ножке столик с круглой столешницей и кованый же стул с мягким кожаным сиденьем. Я еще вчера заметила, как много вещей в отеле сделаны умелым кузнецом: лавки на террасах и площадках для мангалов, сами мангалы, витые решетки ограждений и даже вазоны.

Именно о такой вазон и ударилась вчера погибшая невеста…

Вспомнив о трагедии, я вспомнила и Григория. Он не оставил мне ни номера мобильного, ни точного адреса в городе. Узнать его контакты я могла лишь у Семочки, что неизбежно вызовет у отчима массу вопросов. И первым будет – зачем мне понадобился Реутов? Деликатности от Семочки ждать не приходится, он упорно будет добиваться внятного ответа, который я должна срочно придумать.

Врать я не любила, но обманывала все чаще, постепенно отвыкая от стыда за вранье…

Зачем мне нужен Григорий, я представляла смутно, но беспокоила меня незавершенность нашего разговора, повисшего на вопросе: «Что с Мельниковым?» Слишком двусмысленно прозвучали намеки. Я перебирала в голове варианты, но самый реальный выглядел совсем жутко – тот, на кого работал Реутов, мог сделать из Дениса «раба». То есть заставить работать за еду и ночлег и держать взаперти. Только я не знала, возможно ли такое в наше время. И прояснить ситуацию мог только Григорий. Конечно, если бы захотел. Пока же он о Мельникове говорил весьма туманно, а я очень не любила недомолвки.

Так и не решив, стоит ли попросить у отчима номер телефона Реутова, я переключилась мыслями на то, как проведу нынешний день. Дома по утрам я бегала в парке, взяла тонкий спортивный костюм и сюда. Но еще вчера поняла, что в глубь леса за забором ведет только одна тропинка, которая начинается сразу от главных ворот. Она уходит влево вдоль ограды, а дальше теряется среди деревьев. Куда я могу попасть, двигаясь по ней, меня просветила официантка, обслуживавшая наш банкет: «Примерно через километр – озеро. Красотища… но смотрите, не купайтесь! Там мостки, но они для лодок. Хотите, лодочник отвезет вас на прогулку? Озеро длинное, на карте так и обозначено. Но местные называют его Змеиным: змей в округе и так много, но водяных ужей в озере – тьма, сами увидите».

Змей я боялась до дрожи, но, рассудив, что вряд ли они набросятся из кустов на бегущего человека, решила рискнуть.

Дышалось легко, я вдыхала запахи леса, скорость пробежки выбрала среднюю, чтобы не устать и насладиться утренней прохладой. Тропинка петляла, огибая огромные валуны, заросшие мхом. Чем дальше я углублялась в лес, тем менее заметной становилась дорожка. Как-то даже мелькнула мысль, что я заблудилась, но вскоре лес поредел, и я увидела сквозь деревья водную гладь.

Человека на мостках я тоже заметила издалека, он отвязывал лодку от торчащего из воды столба. Я прибавила ходу – хотела было уже попроситься на борт, решив, что это и есть тот лодочник, о котором говорила официантка. Но мужчина, бросив на меня взгляд из-под надвинутой глубоко на лоб кепки, быстро запрыгнул в лодку и веслом оттолкнулся от мостков. Усевшись ко мне спиной, он греб прочь, словно спасался бегством.

– Ну ладно, не очень-то и хотелось, – неожиданно обиделась я на мужика, развернулась, чтобы бежать обратно, но тут заметила в зарослях камыша что-то пестрое. Я взяла палку и раздвинула камыш.

Платье на утопленнице было знакомым – именно в таком мимо нас с Реутовым промчалась вчера женщина, вопившая, что кого-то убили. Верхняя половина туловища лежала на берегу, руки женщины были раскинуты в стороны. Но тело ниже пояса и ноги полностью скрывала вода. Я присмотрелась и с ужасом поняла, почему поверхность озера показалась мне такой темной – в воде было полным-полно змей. Они извивались огромным клубком, отдельные особи выползали на берег, но тут же возвращались обратно. Я как завороженная смотрела на этот безумный змеиный танец, он притягивал своим безмолвием и магической, страшной красотой. Даже зная, что это безобидные ужи, я замерла от страха. Я стояла на месте, боясь шевельнуться. А мне бы бежать! Опомнилась только от звонка мобильного телефона. Все еще не отрывая взгляда от места преступления (не сама же женщина упала в воду), я расстегнула молнию на кармане спортивных брюк и достала телефон.

– Слушаю, – еле сумела выговорить я и включила громкую связь.

– Марья, ты где? – раздался встревоженный голос Семочки.

– На озере. Пап, здесь плавает труп. И змеи, очень много змей, – сказала я и расплакалась.

– Вот видите, Марья Семеновна, не прошло и полсуток, а мы встретились вновь, – с торжеством, даже вроде как радостно, произнес Москвин вместо приветствия.

До его прихода я сидела на поваленном дереве метрах в пяти от мостков. С моего места труп виден не был, но у меня все равно было четко осознанное чувство, что я не одна. Я верила в бессмертие души, реинкарнацию и карму. Поэтому решила, что душа несчастной утопленницы где-то совсем рядом, а я единственная, к кому она может обратиться за помощью или дать подсказку, кто ее загубил. Вспомнив все практики медитации, которыми когда-то овладела на курсах, я попыталась расслабиться. Но тщетно – чужая душа мне так и не открылась. Не очень расстроившись, я стала ждать полицию, которую вызвал отчим. И я была уверена, что быстрее, чем полицейские, придет он.

Но первым на тропе показался майор.

– По-моему, повода для веселья нет, вам не кажется? – произнесла я устало.

– Не могу не согласиться с вами. Показывайте, где пострадавшая, – тут же сменил тон Москвин.

Я кивнула на заросли камыша, куда уже и без моей указки направился эксперт с чемоданчиком. Он был облачен в защитный костюм и высокие болотные сапоги. Еще двое мужчин, по виду моложе следователя, кивнув мне, как старой знакомой, прошли за ним.

– А вы, Марья Семеновна, можете пока идти в отель, только не уезжайте, я с вами позже побеседую. Не задался отдых, да? – спросил он вроде бы с сочувствием, но мне послышалась в его голосе насмешка. «Не ваше дело!» – чуть не сорвалось у меня с языка, но я молча повернулась к нему спиной и в этот момент заметила спешащего ко мне Семочку.

– Отпустите девочку, майор, имейте совесть! – с ходу не разобравшись, укорил отчим.

– Да забирайте! Не держу, – махнул рукой Москвин и последовал за своими.

– Пойдем, Марьяша, кофеечку глотнем, мама завтрак в номер заказала – твои любимые круассаны с шоколадом. Чего тебя на озеро-то понесло? Да в такую рань! Спала бы себе…

– На пробежку, пап… Стой! – вдруг вскрикнула я, вспомнив о лодочнике. А что, если тот – убийца?! Да точно – он! Иначе зачем бы ему от меня удирать с такой скоростью?

– Что случилось, дочь?

– Потом, пап! Товарищ майор! – окликнула я Москвина громко. – Я забыла сказать!

– Да? – остановился тот.

– Когда я подбежала к мосткам, какой-то мужчина отвязывал лодку. А потом очень быстро уплыл в ту сторону, – я рукой указала направление.

– На моторе ушел?

– Нет, на веслах. Я тогда подумала, что он, вероятно, местный лодочник. Мне о нем говорила официантка Ася, предлагала прогулку по воде.

– Описать внешность сможете?

Я задумалась… в моей памяти сохранился лишь размытый образ мужика в бейсболке.

– Рост выше среднего, очень худой, в синих джинсах и черной футболке. Футболка заправлена под пояс. Лица не видела за козырьком кепки. Он, едва заметив меня, сразу повернулся спиной, сел на лавку лодки и стал грести. Быстро.

– Спасибо, Марья Семеновна, разберемся, – следователь тут же достал из кармана джинсов телефон.

Я же с чувством исполненного долга вернулась к Семочке.

Маму мы застали за накрытым столом, но не одну. Я сразу узнала гостей. Это были Никита Тицианов с матерью.

– Вот и наша Марья, – представила меня мама. – Хотя, Аннушка, вы заочно с ней знакомы. А Никита, когда был моим учеником, видел ее не раз.

Я протянула руку тут же вскочившему со своего места мужчине, он галантно прикоснулся к ней губами. Я открыто улыбнулась Анне и уселась на свободный стул. Внимательно приглядевшись к женщине, вдруг поняла, что фатально ошиблась в возрасте. Анна была явно моложе меня, вчера, видимо, смутили седые волосы, довольно глубокие морщины вокруг глаз и слегка стянутая кожа над верхней губой. Мне стало неловко, я отвела взгляд, но успела заметить, как женщина невесело усмехнулась.

Их поразительная схожесть наверняка объяснялась тем, что Анна была родной сестрой Никиты.

– Сочувствую вашей утрате, – повернулась я к мужчине.

– Не стоит, – равнодушно ответил он. – Не хочу даже притворяться, что расстроен. Мне чисто по-человечески жаль Веру, но эта свадьба была мне не нужна.

– Понимаю, – сказала я.

– Да никто меня на самом деле не понимает! – вдруг эмоционально воскликнул Тицианов.

– Никита! – возмутилась Анна. Я удивилась – эта изящная женщина обладала весьма низким тембром голоса.

– Прости, Аня. Но зачем было вообще затевать весь этот свадебный балаган? Теперь я – подозреваемый номер один. Зря пошел на поводу у тебя и тещи!

– Остановись, Никита, тебе должно быть стыдно! – с нотками брезгливости в голосе произнесла женщина.

– Мне?! Это еще почему? Как только я узнал, что Вера беременна, не стал отказываться от ребенка. Более того, готов был воспитывать его сам, если ей он будет не нужен. Но ты же первая стала настаивать на том, что он должен родиться в законном браке. Что за чушь? Вера была симпатичной девушкой и хорошим человеком, я уверен, что женой кому-то другому она могла бы стать просто идеальной. Но я даже не представлял, как буду жить с ней в одной квартире. Просыпаться вместе, есть приготовленную этой женщиной еду, гулять с ней и с ребенком в парке. Бррр, ужас. К тому же я должен постоянно готовиться к выступлениям. Поэтому и купил квартиру ей и будущему ребенку, но зачем было лезть в петлю брака? Вот твое воспитание, Аня, мол, неблагородно просто откупаться, женись! Женился, и теперь я – в моральной кабале. И в итоге получается, что вся эта толпа из Задрипенска – мои родственники!

– И среди них есть ваши потенциальные наследники, Никита, – вставила я пришедшую в голову мысль.

– О чем вы?! – искренне удивился Тицианов.

– Расскажите мне о семье Веры, – попросила я.

– У нее одна мать, отца нет. Родной брат Юрий, старший. Женат, трое маленьких детей. Тетки, дядьки, я никого не запомнил, когда Вера знакомила.

– Вы расписались вчера?

– В том-то и дело, что два месяца назад. Кажется, после регистрации все с Верой обсудили. Я объяснил, что купил квартиру, чтобы она жила отдельно и не мешала ни мне, ни Анне.

– Стоп, – невежливо прервала я, боясь потерять мысль. – Эта квартира, получается, в вашей совместной собственности?

– Нет, она оформлена на меня. Куда вы клоните, Марья?

– Я не сильна в законах наследования, но половина приобретенного в браке имущества принадлежит жене, то есть Вере. А за ней эту половину наследуют муж, ее родители и дети. Отца и детей нет, значит – муж, то есть вы, Никита, и мать Веры.

– Вы что, думаете, что мать могла убить дочь?! Ради квадратных метров? Или я?!

– Нет, конечно. В общем, я наверняка ошибаюсь, просто начиталась детективов, простите меня.

– Да, дочь, нагородила… – удивленно протянул Семочка.

– А я бы прислушалась к словам Марьи, – заметила Анна. – Вера, возможно, девушка порядочная, просто хотела семью. Но мы с Никитой совсем не знаем ее родственников. Брата, например. Я уверена, консультация юриста нам не помешает.

– Как же мне все надоело! Мы с Верой договорились, что я подарю квартиру ребенку, когда он родится. А она через год даст мне развод и будет разрешать видеться с ним. А я, конечно, буду давать приличные деньги на воспитание. Мне несложно, а ребенок ни в чем не виноват. Вчера следователь этот, Москвин, смотрел на меня, как на убийцу. Хотя официант из бара подтвердил, что я в то время, когда прозвучали выстрелы, сидел за столиком. Мимо нас прошел еще один человек, вы, Марья, с ним потом приходили на нашу террасу.

– Когда вы его видели? До или после выстрелов?

– Кажется, до. Точно – до, потому что сразу же после я кинулся по коридору в зал.

– А этот мужчина?

– Он прошел сквозь бар на другую террасу.

– И вышел прямо на меня. Но я его не видела, потому что смотрела в другую сторону. Потом – выстрелы, Григорий пошел за мной… – Я задумалась.

– Вы его знаете? – услышала я вопрос Анны.

– Гриша Реутов – наш сосед в Приозерье, – ответил за меня Семочка. – Но Марья познакомилась с ним только сегодня, да, дочь?

– Совершенно верно. Он представился мне гостем. Только вот на чьей свадьбе, не уточнил.

– Мы его звали, он не отказался, но и не обещал. За столом его не было. Я его и в коридорах отеля не встречал, что очень странно.

– Какое-то время, еще до выстрелов, Григорий стоял в группе мужчин – родственников Веры у главного входа в отель. Я недолго наблюдала за ними с балкона своего номера. Возможно, он был приглашен и на наш банкет.

– Это еще ни о чем не говорит, – махнула рукой я, думая о другом – задать ли Анне вопрос, где была она в то время, когда убили невестку? Все еще на балконе? Или…

– Мне показалось, что в этой компании Григория знают очень хорошо, – настаивала женщина.

– Аня, это же совсем не важно! – воскликнул Никита. – Почему тебя так заинтересовало, где мог находиться этот незнакомый мужик? Он не стрелял, это же ясно!

Анна брату ничего не возразила. А у меня закралось подозрение, что она откуда-то знает Реутова. И тот ей, мягко говоря, не нравится.

– А вы где были, Анна, когда услышали выстрелы? – решилась я наконец.

– А я их и не слышала, – ответила женщина и тут же поднялась из-за стола. – Спасибо за гостеприимство, Александра Яковлевна, нам пора. После обеда мы уедем, завтра Никите лететь на гастроли в Пекин.

– Вряд ли Москвин вас отпустит, – заметила я. – Совершено еще одно преступление, вы же в курсе?

– Да, Семен Никодимович рассказал, что вы нашли… утопленницу. Но, возможно, женщина просто оступилась и упала в воду?

– Возможно. Но не факт, – явно разочаровала я ее.

Глава 6

– Тебе не понравилась Анна, да, Марьяша? – спросила мама, когда гости покинули номер.

Я, только что ополоснув лицо холодной водой, вышла из ванной комнаты, мысли мои бродили вокруг одной темы – причастна ли сестра Никиты к случившемуся.

– Мам, не выдумывай, – попросила я. На самом деле Анна мне безумно нравилась внешне, но отталкивала ее скрытность и настороженность по отношению к нам. Она сидела прямо, про таких говорят – проглотила аршин. Почти не шевелилась и контролировала мимику лица. Оно напоминало маску, взгляд женщина переводила с одного на другого очень медленно, веки при этом были слегка опущены. Даже возмущаясь, она сумела остаться бесстрастной. И мне показалось, что Анна была очень недовольна откровенностью Никиты. Да бог с ней… Если, конечно, она непричастна к убийству несчастной девушки.

– Анечка очень предана брату, очень! По сути, вырастила его и воспитала в нем известного музыканта она, – перебила мои размышления мама.

– А родители что же? – поинтересовалась я машинально.

– Их родители погибли в аварии, Марьяша. Никите было всего двенадцать, Ане – двадцать. Это такая трагедия, не приведи господь кому пережить. Отец, мать и Анна возвращались с моря, когда произошло столкновение с грузовиком, который выехал на полосу встречного движения. Девушку успели вытащить из машины, а родители сгорели заживо.

– Ужас… Водителя осудили?

– Я не знаю таких подробностей, Марьяша. Да и что толку, если его посадили? Родителей детям этим не вернешь.

Я несогласно покачала головой – виновный должен быть наказан в любом случае. Но спорить с мамой не стала.

– А Никита где был, когда авария случилась?

– Заболел, остался с бабушкой, это его и спасло. А Анечке не повезло, она успела обгореть. Больше всего у нее пострадали лицо и шея. Выжить-то выжила, но очень долго лежала в больнице. И перенесла несколько пластических операций.

– Ты мне никогда не рассказывала, мам.

– У тебя своя жизнь, дочка, да и Никита был для тебя всего лишь одним из моих учеников. Вчера ты его даже не узнала, так?

– Не узнала… Я правильно понимаю, что Анна взяла под опеку младшего брата?

– Сначала, во время ее болезни, опекуном была бабушка. Пока Лидия Тимофеевна была жива, Анечка успела окончить университет, но потом полностью посвятила себя Никите и его карьере.

– Она не замужем?

– Нет, Марьяша, вся ее жизнь – Никита. И нужно сказать, без Анечки он не смог бы стать таким известным. Я всегда следила за его успехами, все же я его первая учительница, – улыбнулась мама.

– Я вчера приняла Анну за мать жениха, – заметила я.

– По сути, она ее заменила. И я понимаю, почему Анечка так остро переживает за этот брак Никиты: Вера, насколько я знаю, девушка без образования, из не очень благополучной семьи.

– То есть невестка Анне не нравилась категорически, – заметила я и подумала, что ради Никиты так фанатично преданная ему сестра могла пойти на преступление. И если она стрелок так себе, то понятно, почему промазала. Или же цели убить не было, хотела просто напугать? Чтобы, например, случился выкидыш… да, можно с уверенностью утверждать, что ребенок от случайной девицы Анне был не нужен. «Варварство какое-то. Это кем надо быть? Что-то меня понесло не туда. К тому же у сестры Никиты может оказаться алиби, а я ее уже записала в преступницы», – осадила я свою фантазию.

– Марья, остановись. Твои мысли меня пугают, девочка. Ты обвиняешь Анну, не имея на то оснований. Поверь, Анечка – очень добрый и отзывчивый человек, неспособный на злодеяния.

– Хорошо, я согласна, не волнуйся, – пора было прекращать этот разговор. К тому же я осталась, чтобы расспросить Семочку о Григории подробнее и заодно выяснить, откуда отчим знает Бедара Амоева. Но он как ушел провожать Тициановых, так еще и не вернулся.

– Мама, а куда Семочка делся, не знаешь?

– Не знаю. Не пропадет, думаю, взрослый мальчик, – вновь улыбнулась она, а я улыбнулась вслед за ней: как всегда при упоминании мужа, мамуля молодела на глазах.

Что же, попробую поговорить с ней.

– Скажи, Семочка рассказывал тебе о своем детстве? – начала я осторожно.

Мама посмотрела на меня удивленно, но не ответила.

– Почему они с дедом Никодимом уехали из Иркутска? Там что-то произошло? – зашла я издалека.

– Марьяша, странные вопросы я от тебя слышу. Конечно же, я знаю, как и где жил мой муж, когда был ребенком. Как и многие другие факты из его биографии. Но раз Семен до сих пор не рассказал тебе, на то наверняка есть причины. Или ты не спрашивала? Почему сейчас вдруг заинтересовалась?

– Узнала, что есть у нас здесь такой бизнесмен – Бедар Амоев. Кстати, владелец этого отеля, как и многих других. Стало интересно, кто такой. А папа наш с ним, оказывается, знаком. И мне показалось, что с давних времен. Вчера спросила Семочку, но он отмахнулся.

– Единственное, что я могу подтвердить – да, Семен знает Бедара с юности. И я могу понять его, отношения у них сейчас непростые. Думаю, Семен не хочет говорить о нем вот так, на бегу. Да и день выдался суетный. Ты попробуй побеседовать с ним позже, когда гости уедут, – посоветовала она.

– Вот-вот, суетный… Семочка мне ответил так же, прямо слово в слово. Ладно, мамуль, я пока пойду. Москвин будет спрашивать – скажи, я в номере.

Я ушла к себе. В коридорах отеля было безлюдно, многие номера, забронированные для наших гостей, пустовали. Я даже не знала точно, кто еще, кроме нас и иркутской родни отчима, остался на выходные. Тишина меня порадовала, я хотела отдохнуть в одиночестве, возможно, даже отвлечься, посмотрев на ноутбуке какой-нибудь легкий фильм.

Подходящий фильм я нашла, но с первых кадров поняла, что не могу сосредоточиться на сюжете мелодрамы: мыслями я возвращалась к событиям прошедших суток. Я пыталась выстроить их в цепочку, но гладко получалось только до того момента, когда мы с Реутовым добрались до чужого банкета.

Почему мы не заметили убегающего стрелка, было понятно – у того перед нами была фора по времени. Но в то, что не нашлось ни одного свидетеля его бегства, верилось слабо.

Территория отеля небольшая, легко просматривается. Густой лес начинается только за оградой, много деревьев вырублено для обустройства площадок для отдыха. И, судя по оставшимся пенькам, владелец не пощадил даже молодые деревца. Куда, кстати, смотрели защитники природы? И как вообще было получено разрешение на строительство отеля в этом заповедном уголке? Не мой вопрос и не по теме… А вот почему не работают обе камеры видеонаблюдения над террасами? И много ли камер внутри самого отеля? Если преступник не выходил за территорию, где он прятался? Да и прятался ли? Возможно, спокойно смешался с толпой гостей, если это был один из приглашенных?

«Почему я думаю о каком-то абстрактном преступнике? А если я его знаю? К примеру, это – Реутов?» – подумала я о новом знакомом. Мое мнение о нем не было однозначным, несмотря на заверения отчима, что бывший майор полиции – мужик правильный. Я все еще не доверяла Григорию. Во-первых, я так и не разобралась, чей он гость. Тот факт, что Анна заметила его среди мужчин – гостей на свадьбе Тицианова, лишь усиливал мои сомнения в его честности. Во-вторых, не знать, что на второй террасе тоже банкет, Григорий не мог! А он разыграл передо мной удивление – вот, оказывается, еще одно торжество! Зачем?

Я понимала, что отношусь к Реутову предвзято из-за ситуации с Мельниковым, но все равно пыталась найти хоть малейшую зацепку, чтобы подтвердить причастность Григория к убийству молодой беременной женщины. Возможно, в качестве исполнителя. А кто мог стать заказчиком? Анна. Она задумала преступление, а Реутов… тогда сто процентов, что они знакомы, и близко!

Я вдруг вспомнила уже промелькнувшую за столом у мамы мысль – Анна явно знала Григория. А вот Никита – нет. Но женщина так активно пыталась намекать на Реутова как на убийцу, что возникает вопрос – а нет ли между ними какого-то конфликта?

Вряд ли. Скорее Анна и Григорий все же сообщники… Я по кругу вернулась к уже сделанному несколько минут назад предположению: она – заказчица, он – исполнитель. Тогда и мотив налицо – неугодная невестка с будущим наследником. А Реутову нужны деньги, чтобы оплачивать клинику жене. Все сходится! Только как Анна вышла на Григория? Или они знакомы уже давно? Да… как сказал бы Семочка – нагородила, дочь.

Но, отбросив Анну как заказчицу, можно предположить, что Реутов совершил преступление по своим каким-то причинам. И каков мог быть мотив для убийства незнакомой девушки? Или знакомой? Если бывший майор полиции знал родственников Веры, то почти наверняка знал и ее.

Допустим, Никита ошибся, утверждая, что Григорий был в баре до того, как прозвучали выстрелы. Тогда времени, чтобы выстрелить, пересечь бар и потом выбежать ко мне на террасу, у Реутова было достаточно – я уже почти спустилась оттуда. Дальше мы шли вместе, но потом он исчез. А позже буквально материализовался рядом, сообщив, что убита невеста. А может, он ходил докладывать Анне о выполненном заказе? Я его рядом с ней не видела. Никита с сестрой стояли так, что за их спинами была видна дверь на террасу. Но я не все время смотрела в их сторону. Мог и незаметно подойти…

Я понимала, что самостоятельно в этой каше предположений разобраться не смогу. И кому я могу озвучить свои подозрения? Выходит, только следователю. С риском, что все мои домыслы покажутся ему дилетантским бредом.

Но встречаться с ним ох, как не хотелось…

Я плотно зашторила окно, создавая иллюзию темноты. Хотелось полежать с закрытыми глазами, но я понимала, что вот-вот вернется с озера Москвин, и я стану первой, кого он будет опрашивать.

И все-таки я заснула с наушниками в ушах, да так крепко, что не слышала ни стука в дверь, ни трезвона мобильного. О том, что ко мне в номер ломился майор, я узнала от Семочки позже, когда проснулась и спустилась на террасу. Отчим в одиночестве курил, сидя за кофейным столиком, точно таким же, как и на балконе моего номера. Совсем без осуждения, даже с нотками веселья в голосе, он рассказал, как долго маялся в коридоре Москвин после его слов – мол, дайте девочке отдохнуть. И только окончательно убедившись, что меня разбудить не удастся, ретировался на кухню отеля опрашивать персонал: из окна ресторанной кухни очень хорошо просматривалась часть тропинки к озеру.

Оставив отчима, я решила все-таки сама найти майора.

Глава 7

Он шел навстречу по узкому коридору, ведущему из бара в ресторан. Завидев меня издалека, расплылся в улыбке, точно я самый желанный для него человек. Улыбка, как мне показалась, была искренней, и я, хоть и была уверена, что выслушаю много неприятных слов в свой адрес, сдержанно улыбнулась в ответ.

– Отдохнули, Марья Семеновна? – доброжелательно поинтересовался Москвин.

– Простите, что так вышло… – неожиданно для себя начала оправдываться я.

– Господи, о чем вы! После таких потрясений, которые выпали на вашу долю за последние сутки, удивительно, что вы вообще живы. То есть не то я хотел сказать, – смешался вдруг он. – Просто я вас понимаю, не переживайте. Хотите кофе? – вдруг спросил следователь, кивая на дверь бара.

– Хочу! – весьма эмоционально отреагировала я, все еще не доверяя своим ощущениям: передо мной стоял не хамоватый майор, а вполне нормальный, даже приятный мужчина.

Мы заняли крайний у выхода на террасу столик. Москвин, не спрашивая меня, заказал два эспрессо, сливки, мясную и сырную тарелку, эклеры и шоколадные птифуры. О чем-то пошептавшись с барменом, он вернулся с крошечным флаконом, наполненным жидкостью темного цвета. Я, удобно устроившись на мягком велюровом диване, с изумлением смотрела на обильно накрытый стол, сновавшего туда-сюда официанта и довольного Москвина и чувствовала себя как… на первом свидании. Покраснев от собственных мыслей, я сделала серьезное лицо.

– И зачем все это? – кивнула я на стол.

– Я не завтракал, Марья Семеновна, очень есть хочется, – просто ответил майор, делая себе двойной бутерброд с ветчиной и сыром. – Присоединяйтесь.

– Спасибо, – не стала отказываться я, вдруг ощутив голод – равнодушно смотреть на аппетитно жующего Москвина не было сил.

– Вы гадаете, что в бутылочке? Не отказывайтесь, я же вижу, – усмехнулся совсем не обидно он. – Это – бальзам! Закупают в Мордовии, он очень крепкий, но безумно вкусный. Капну в кофе, а, Марья Семеновна? Капель двадцать как лекарство для бодрости духа?

– А капайте! – разрешила я.

В мою чашку упало не двадцать капель, а ровно половина содержимого бутылочки. Остальное Москвин, не испытывая, видимо, ни малейшего раскаяния за свой маленький обман, вылил в свой кофе. Затем, он щипцами ухватил эклер, положил на десертную тарелку и поставил ее передо мной.

– Сладкое едите?

Я кивнула.

– Очень хорошо! А бутербродик сделать? Как у меня? – вопросительно посмотрел он, а я только махнула рукой.

Я не помнила, когда мой муж за мной вот так ухаживал. По-моему, никогда. И никакой другой мужчина не кормил меня так настойчиво, не капал в кофе для бодрости, не настаивал, чтобы я полакомилась пирожным и не радовался, что я не отказываюсь от вредного для фигуры сладкого. Не пытаясь объяснить себе метаморфозу, произошедшую с майором, я молча принялась за еду.

Сделав по обыкновению большой глоток кофе, я едва не задохнулась – так обожгло горло. Глубоко вздохнув, я бросила на следователя взгляд, полный немого укора.

– Я же предупреждал, что бальзам крепкий, – засуетился он, наливая из бутылки в стакан воды. – Запейте, легче станет.

Я вдруг тихонько рассмеялась. Легче мне стало, точнее – стало настолько легко, что я готова была расцеловать Москвина. Волшебным образом вмиг прошла головная боль, начисто исчез шум в ушах, к которому я уже привыкла, и самое главное – упал камень с души, как бы банально это ни звучало. Тот камень, что я носила, виня себя во всем – в том, что случилось с Ванькой, в том, что загнала наши отношения с мужем в угол, откуда никак не выбраться в одиночку, а Аркадий в этом мне не помощник. Что его интересовало, кроме войны? Вину я чувствовала и за то, что так и не приняла для себя Ванькин торопливый брак, до конца поняв причины, толкнувшие ее к Лене Сикорскому, только сегодня. Я не поддержала сестру – а должна была лишь сказать, как ее люблю…

– Марья, съешьте еще вот это, пожалуйста. Нежный бисквит и легкий шоколадный крем, ничего вредного, – на моей тарелке оказалось крохотное пирожное, украшенное двумя вишенками из марципана.

– Спасибо, Игнат… Васильевич, – с трудом вспомнила я отчество Москвина. – Все очень вкусно, правда. Но вы, наверное, хотели расспросить меня, как я нашла утопленницу?

– Никакой в вас романтики, Марья Семеновна! – упрекнул майор и вздохнул. – Надо же, я вам – птифуры, эклеры, бальзам, а вы – о трупах.

– Мы не на свидании, смею напомнить.

– А жаль, – серьезно сказал он, смутив меня пристальным взглядом карих глаз.

Я торопливо откусила половинку эклера.

– Хорошо, давайте к делу, – потянулся следователь к знакомой папочке и достал из нее диктофон. – Не возражаете против записи?

– Нет.

Москвин слушал, почти не перебивая меня дополнительными вопросами. А начала я со вчерашних своих наблюдений на месте убийства невесты, которые накануне от него утаила. Когда разговор зашел о Реутове, я всячески старалась быть объективной. Если майор и удивился, то я этого не заметила. Мне показалось, что слушал он меня внимательно, но бесстрастно, ничем не выдавая своего отношения к моим словам. Начав делиться своими мыслями с энтузиазмом, под конец я совсем сникла: выводы, которые я самонадеянно сделала, теперь выглядели жалко. Я поняла, что равнодушное отношение Тициановых к убийству Веры уликой вовсе не является, и подозревать Никиту или Анну в причастности к преступлению по меньшей мере безосновательно. Кроме того, заданный в процессе следователем вопрос об утопленнице – почему я решила, что это убийство, поставил меня в тупик. А действительно, почему?

– Марья Семеновна, не расстраивайтесь вы так. Тициановы точно не убивали Веру Бабаеву, то есть уже тоже Тицианову. Во-первых, Никита во время выстрелов находился в баре. Кстати, вон за тем столиком. Это подтвердил бармен.

– Зато сестра его мне так и не ответила, где была в это время она! – возразила я.

– Анна пояснила, что сидела за столом в зале с кучей гостей. Да, она была у себя в номере, но вернулась на банкет. И только и успела, что выслушать один тост, как прогремели выстрелы. Единственное, в чем она перед вами виновата, – обманула, что не слышала этих выстрелов.

– А зачем? – пожала плечами я.

– Думаю, чтобы избежать ваших дальнейших расспросов. После выстрелов первыми выбежали на террасу женщины – родственницы Веры. Анна дождалась Никиту, и Тициановы вместе вышли вслед за ними. Винить их только за то, что они не бились в истерике, как остальные, не стоит.

– Хорошо, а труп женщины в озере? Кстати, вы обратили внимание, сколько там змей?! Ужас, они же могли ее искусать.

– Ужи не нападают на людей. К тому же, простите, у них сейчас брачный период, вот поэтому и вьются клубком, – перебил с улыбкой Москвин.

– Да бог с ними, с ужами. Я узнала женщину по платью. Это она пробежала мимо меня и Реутова с криками «убили». А что, если она стала свидетельницей, как преступник стрелял? Тогда ее устранили за это.

– Да, версия правдоподобная. Но при опросе женщина отрицала сей факт.

– А лодочника вы поймали? Это он удирал от меня в лодке?

– Нет. Судя по вашему описанию, это был другой мужчина. Местному лодочнику – все пятьдесят, и он весьма в теле. Да и не мог он никуда плыть: был дома, спал с вечера, рано утром крыл крышу сарая, в общем – был на виду у жены и соседа, помогавшего ему. Хотя мне показалось, он чего-то недоговаривает, утверждая, что лодку у него украли. Так что удирал от вас, скорее всего, настоящий преступник. Лодку нашли в камышах метрах в пятидесяти от места, где сооружены мостки. Одна работница кухни заметила подходящего под ваше описание человека, который направлялся мимо окна по тропинке к озеру ранним утром, около семи часов. Она только что пришла на работу, обычно в это время вне стен отеля безлюдно, поэтому женщина и удивилась. Но видела она мужчину только со спины, и тот был сравнительно далеко. Самое интересное для нас, что ей бросилось в глаза, – был тот очень худым и сутулым.

– Да, знаете, при движении рук футболка натянулась на плечах, мне он показался просто скелетом.

– Образно…

– Я так понимаю, в лесу вы его не нашли?

– Собака след не взяла, но вдоль берега примят камыш – мужчина грамотно ушел по воде. Потом в одном месте якобы свернул в лес, но, по факту, вернулся по своим же следам на берег. И, возможно, вдоль берега добрался до мостков, которые находятся в поселке Камышовка. Расстояние отсюда – около трех километров. Там он мог поймать попутку в город или еще куда-нибудь: до самого поселка от мостков пешком далековато, а трасса – рядом. Да и понятно, что не было у него желания встречаться с людьми.

– Упустили…

– Его поимка – дело времени. Интересно другое – убийство произошло не на берегу.

– Как?!

– Он задушил жертву сразу за оградой отеля, там, где мусорные баки. Это место плотно скрыто кустами акации. Вы не заметили, а на тропе явно видны следы волочения тела. Вы, Марья Семеновна, похоже, помешали преступнику окончательно избавиться от трупа – наверняка он собирался скинуть его в озеро. Благодарите своего ангела-хранителя, что мужик удрал, а не накинулся на вас.

– Ну… не факт, что он смог бы мне что-то сделать! Я на пробежках в кармане всегда ношу газовый баллончик.

– Похвально! Что ж, благодарю за помощь следствию, Марья Семеновна, – Москвин выключил диктофон.

– Не за что.

– Возьмите мою визитку. Если вспомните еще что-то, что покажется важным, позвоните. Внизу – номер мобильного. Мне пора, – встал он с дивана.

– Подождите! А разве с Реутова сняты все подозрения?

– Дался вам этот… Реутов! Да не было его в списке подозреваемых с самого начала, Марья Семеновна! – воскликнул следователь с досадой, махнул рукой и направился к выходу.

– Может, зря? Совершить убийство он мог и не своими руками, – пробормотала я тихо, сама удивляясь упорству, с которым пыталась сделать из бывшего майора полиции преступника. Того, что он помог бежать Мельникову, простить я так и не смогла. Не убедили меня и его попытки оправдаться просьбой больной жены. Мол, не знал он, что этот подонок сотворил с Ванькой, а любимую жаль.

Это я еще не обо всем ему рассказала! От зеленки и йода я Ваньку отмыла, но смыть окончательно воспоминания о любовнике мне не удалось. Я обрывала сестру при первом же упоминании Дениса, быстро переводила тему, пыталась развеселить – благо школьных анекдотичных историй могла рассказать множество. Ванька раньше всегда смеялась в голос, но Мельников словно лишил ее чувства юмора начисто. Она стала обижаться на такие мелочи, которых раньше не замечала. И все больше погружалась в себя, что пугало меня до одури. Она стала избегать встреч со мной, не всегда отвечала на звонки. А потом втайне сделала аборт.

Это был шок – о беременности Ваньки я не знала. Я забрала ее из больницы только через две недели – срок был уже приличный, операция дала осложнения. Ванька, узнав, что в дальнейшем у нее могут быть проблемы с зачатием, впала в депрессию. Мой муж был в отъезде, я настояла, чтобы сестра на время поселилась у меня. Круглосуточно следить за ее состоянием я не имела возможности – работа. И очень боялась, что самое страшное может произойти, когда меня не будет дома.

Поделиться бедой я могла только с Иришкой и Лизой. Ириша, как медик, настаивала на посещении Ванькой психолога, даже добилась записи к какому-то супермодному психоаналитику в краевом центре. Эту идею сестра отмела сразу. Лиза, имеющая опыт жизни с абьюзером, успокаивала, что вся эта дурь, как она назвала любовь Ваньки к Мельникову, пройдет быстро, потому что, в отличие от меня, у сестры в характере есть стержень. О каком таком стержне идет речь, я смогла понять только в тот день, когда Ванька заявила, что ответила «да» на предложение Сикорского выйти за него замуж.

Мы чуть не стали врагами, когда я, не сдержавшись, рассмеялась, представив мою статную, рослую, с рыжей копной роскошных волос сестру рядом со щуплым, невысоким, лысоватым Леней. К тому же Сикорский был старше ее на одиннадцать лет! Я тут же обругала себя, что познакомила их совсем недавно у ворот школы, где меня ждала Ванька. Предвидеть, что ее может заинтересовать Сикорский, я не могла. Не учла еще одного – моя сестра обладала женской магией такой силы, что у мужиков шла кругом голова с первой же встречи. Так случилось и с Леней. Попав в поле обаяния Ваньки, он увяз по уши, полностью подчинившись ее влиянию. Подозреваю, что и предложение руки и сердца на третий день знакомства он сделал, сам не осознавая до конца, что творит. И даже мама Леонида, всемогущая Ада Серафимовна, отступила в бессилии. Сестра вытащила себя из депрессии самостоятельно, выбрав оригинальный способ – резко поменяв свой статус с «брошенки» на замужнюю даму.

Я же в тот момент никак не могла разобраться в своих отношениях с мужем. Вяло сопротивляясь все той же Лизе, понимала, что мы с Аркашей давно в тупике и страдаем оба. Поэтому его командировки становятся все более растянутыми во времени и все более опасными для жизни.

Я ждала его возвращения с Украины, но подозревала, что начать разговор о нас первой так и не смогу. Как не смогу и признаться даже себе, что в тайных мечтах уже допускаю рядом с собой другого мужчину. Правда, пока не обретшего конкретного образа и имени.

Глава 8

В номер я вернулась немного расстроенная.

Итак, Реутова майор оправдал окончательно, и причиной этого стало еще одно свершившееся преступление, жертву которого в озере обнаружила я. Москвин явно считал, что убийца один и тот же – возможно, мотив первого преступления следствию неизвестен, но он станет ясным, как только поймают удиравшего на лодке тощего мужика. Майор утверждает, что это дело времени. Думаю, убедить преступника чистосердечно признаться Москвин сможет. И картина станет четкой – хотя мужик и промазал, но жертва все равно скончалась. А тетку в пестром платье, которая, возможно, его видела, мужик убрал как свидетеля. Потопить тело не успел, спугнула его я. Как-то так. Дело раскрыто, все разъезжаются по своим домам, и… больше никто меня не кормит бутербродами и пирожными.

Следователь не сказал мне, могу ли я вернуться в город. Хотя при любом раскладе в выходные мне там делать нечего. И я решила продолжить свой отдых, хотя и изрядно подпорченный двумя преступлениями.

Догадываясь, что делать в этом райском лесном местечке нечего, развлекать меня никто не станет, я прихватила из дома книжку очень легкого содержания – детектив не детектив, но и не любовный роман тоже. С первых страниц, которые я успела прочесть в такси, когда ехала на торжество, стало ясно, что убийца – бывший любовник: роман начинался с описания бурной сцены ревности.

Я взяла книжку, коробку с оставшимися от пиршества с майором эклерами, которые упаковал мне официант, и отправилась на одну из площадок для отдыха – настил из инженерной доски, обнесенный низким забором из причудливо завитых металлических прутьев. Две лавки, установленные углом друг к другу, рядом столик и пара корзин для мусора – вполне достаточно для комфорта.

Освежив в памяти первые страницы романа, я перешла к второй главе. И тут же, даже не дочитав до конца абзац с описанием лежащего тела, отложила книгу в сторону. Простая мысль, пришедшая в голову, была навеяна именно сценой ревности из романа. Я подумала, что Москвин искал ревнивца среди знакомых Веры, но почему бы не заподозрить одну из поклонниц известного пианиста Никиты Тицианова? То, что стрелять могла женщина, подтверждал и тот факт, что все три выстрела, как сообщил майор, не достигли цели. Преступница, похоже, впервые взяла в руки оружие, выстрелила в состоянии аффекта. Даже если и готовилась заранее, то не просчитала пути отхода, и, вероятно, не была уверена, что у нее вообще будет возможность совершить задуманное.

Пока это были мои фантазии, но я подумала, что, озвучив их Москвину, могу помочь следствию. От звонка ему удерживало одно – я уже пыталась строить ничем не подтвержденные версии, за которые потом пришлось краснеть. Хотя следователь меня ни разу не оборвал, выслушал внимательно и даже поблагодарил за помощь.

Осудила я себя сама…

Вариант, что стрелял «лодочник», я совсем отбрасывать не стала. Но, вероятно, ему помешала та тетка в пестром платье. Например, она могла выйти за невестой на террасу. Или, наоборот, подходя к террасе, увидела стрелявшего и, испугавшись, ломанулась потом в нашу сторону. Да, так более убедительно выглядит. А «лодочник»? Успел пальнуть три раза, промазал, но, заметив тетку, вынужден был сбежать. Народ тут же повалил на террасу, а ему нужно было где-то пересидеть некоторое время… где? Свободных номеров наверняка в отеле не было: две свадьбы с кучей гостей. Тогда он спрятался в одной из многочисленных подсобок. Нет, и это – вряд ли: полиция точно обыскала все помещения. «Возможно, у него был сообщник… среди персонала? Или среди гостей?» – размышляла я, доедая уже третий по счету эклер.

Странно было уже то, что я при всем своем равнодушии к детективам, всерьез увлеклась историей убийства Веры Тициановой. Даже появился некий азарт, желание скорее узнать, кто преступник. И причиной был не тот факт, что я когда-то знала Никиту. Скорее во мне зрело чувство соперничества с Москвиным, сколь бы глупо это ни звучало. И я уже могла признаться (пока, конечно, только себе), что майор после нашего «свидания» в баре больше не кажется мне неприятным типом.

Я так задумалась, что не заметила, как к месту моего уединения подошел Семочка.

– Вот ты где, Марья! – он грузно опустился рядом со мной на лавку. – Ого! Пируешь?

– Москвин неожиданно расщедрился, – ответила я и улыбнулась, вспомнив заботу майора.

– Ну-ну. Что-то ему от тебя понадобилось, не иначе, – ворчливо заметил отчим. – Будь с ним осторожна!

– Хорошо, пап, – мирно согласилась я. – Ты меня искал?

– Мама просила. Мы уезжаем домой. Может быть, ты с нами? Что тут делать-то? Гиблое место, кто бы мог подумать! – вздохнул Семочка.

– Нет, пап… я останусь. Все твои разъехались?

– Да в том-то и дело, что иркутские к нам едут, отец приказал приветить. А я их совсем не знаю, этих то ли троюродных братьев, то ли дядьев, а тем более теток. На кой они нам с мамой твоей дома? Ты видела, сколько они пьют? Причем бабы наравне с мужьями! У меня дома столько водки нет. Да и не хочу я, чтобы Сашенька нервничала. Ей-то эту пьянь зачем в доме принимать? Ей бы отдохнуть…

– Так оставайтесь здесь до понедельника! Деду Никодиму объяснишь…

– Объяснишь ему, как же… поедем мы, Марья, ничего уже не изменить.

Он встал, наклонился ко мне, я чмокнула отчима в небритую щеку, оцарапавшись при этом о жесткую рыжую щетину, и ободряюще погладила по руке.

Я до сих пор не разгадала загадку, как деду Никодиму в свои восемьдесят восемь удается так строить своих домочадцев, что слово его даже для шестидесятитрехлетнего сына – закон. Пререкаться, настаивать на своем – бесполезно. Да никто на моей памяти и не пытался. Кроме, пожалуй, мамы. Когда она вышла замуж за Семочку, тот с радостью сбежал к нам в городскую квартиру от отца, оставив его в селе заниматься хозяйством. Отчим каждый день приезжал на ферму на работу, вкалывал до позднего вечера, но ночевать возвращался в город.

Я была подростком, когда однажды подслушала разговор мамы с дедом, который в нашем доме был гостем крайне редким. Семочки не было, дед знал об этом и приехал, как я догадалась, специально, чтобы уговорить маму перебраться всем нашим семейством в село. Сначала он приказывал, потом, поняв, что мама спокойно игнорирует его, перешел на просьбы, больше похожие на шантаж. Мама твердила, что все вопросы в нашей семье решает ее муж. Я, стоя у приоткрытой двери, тогда лишь усмехнулась – на самом деле любое мамино желание выполнялось Семочкой почти мгновенно и без лишних слов. Если сын пошел против отца, отказавшись жить в Приозерье, то только потому, что так хотела она.

Дед тогда уехал злой, долго у нас не показывался, да и мы не особенно торопились навестить его: для меня он был вовсе чужим.

На ферме дед Никодим правил железной рукой, и если бы не мягкий характером Семочка, даже сезонных работников нанять в помощь было бы сложно. Мой отчим, как никто другой, умел сглаживать конфликты своей врожденной деликатностью и человеколюбием.

Я вышла замуж за Аркадия, мы поселились в его квартире, но я каждый день после учебы шла домой, чтобы помочь маме с трехлетней Ванькой. А на время командировок мужа и вовсе перемещалась в родительскую квартиру. Не знаю как, но деду все же удалось уговорить Семочку и маму перебраться в Приозерье. Думаю, начался с его стороны шантаж возрастом и мнимой немощью.

Великое переселение состоялось сразу после того, как отпраздновали десятилетие Ваньки. Хитрый дед даже расщедрился на подарок внучке – купил роликовые коньки с розовыми ботинками, о которых та мечтала. Он сто раз потом пожалел об этом – Ванька, как только дед пытался приспособить ее к фермерскому труду, тут же надевала ролики, и только ее и видели. Однажды он в пылу гнева отобрал подарок. Вот тут мы с мамой, пожалев ребенка, совершили глобальную ошибку – купили ей точно такие же коньки. С этого дня Ванька прочно усвоила – истерикой с последующим изображением обморока она может добиться от нас всего, что ей захочется.

Сестра в селе сменила две школы, и в обеих успела настроить против себя практически всех учителей, завучей и обоих директоров. Так что, пожалуй, можно сказать, что после ее отъезда в музыкальное училище многие в селе вздохнули с облегчением.

И вот дед Никодим вновь проявил свою волю, а Семочка не посмел и в этот раз перечить отцу.

Я вышла на террасу проводить родственников исключительно из уважения к отчиму и ради спокойствия мамы. Близко знакомиться с приезжими из Иркутска не имело смысла, я вежливо кивнула им, стоявшим у микроавтобуса плотной группкой. В ответ мне «прилетело» дружное «до свидания», я еще и улыбнулась приветливо и прощально помахала рукой. На этом обмен родственными любезностями посчитала законченным и стала поджидать маму. Но первым из двери вышел дед Никодим.

– Марья, ты едешь с нами! – приказал он.

– Я не могу, прости, дела… – ответила я, уверенная, что настаивать он не станет, так как знает – бесполезно.

– Понимаю, ладно, – важно кивнул он и, обернувшись к родственникам, провозгласил: – Что же, дела – тут ничего не попишешь.

Выход на публику главнокомандующего семьи был совершен, гости как-то сразу притихли, с уважением поглядывая на деда Никодима.

А я, сыграв свою роль и теперь молча наблюдая за ними, размышляла, какая такая причина толкнула деда на то, чтобы добровольно пустить посторонних людей в дом. Отец Семочки никогда гостеприимством не славился.

Попрощавшись с мамой и отчимом, я спустилась с террасы и решила пройтись до места вчерашнего преступления. Объяснить себе, зачем я это делаю, даже не пыталась, а, полагаясь на интуицию, шла по той же дорожке, что и вчера, внимательно вглядываясь в траву по обочинам. Так я добралась до входа на террасу, который был огорожен сигнальной красно-белой лентой. Огляделась, пытаясь представить, в какую сторону смог бы сбежать преступник. И поняла, что кроме как перемахнуть через боковые перила с той стороны, где лежала жертва, и хотя бы на время скрыться за посаженными плотно друг к другу кустами роз, деться ему было некуда. Побеги он в противоположную сторону, наткнулся бы на нас. Но, кроме тетки в пестром платье, мы с Реутовым никого не видели.

В кусты роз я, конечно же, не полезла.

Территория отеля была огорожена высоким забором из узорных решеток, за ним вокруг простирался смешанный лес, на первый взгляд – непроходимый. Быстро перемахнуть через забор даже для тренированного человека мне представлялось затруднительным, но выкинуть оружие на ту сторону можно было легко. Не зная, обыскивали ли территорию оперативники, я решила пройтись до забора сама. Шагая прямо по густой траве, петляя между стволами деревьев, огибая пни срубленных сосен и одиночные кусты шиповника, я добралась до границы участка. Плотно прижавшись к кованым прутьям ограды, стала всматриваться в заросли. Москвин в разговоре упомянул, что оружие, из которого стреляли в Веру, так и не найдено.

Ничего не обнаружив, я пошла вдоль забора, с каждым шагом все быстрее теряя интерес к расследованию. Вдруг мои мысли переключились совсем на другое – на озеро. Я пыталась вспомнить какую-то деталь, о которой забыла напрочь, и касалась она каким-то образом именно предмета моих поисков. Я как бы услышала всплеск воды… «Господи, ну конечно же!» – осенило меня, я достала из кармана брюк визитку Москвина, набрала номер его мобильного.

– Игнат Васильевич, я кое-что вспомнила. Да-да, рассказываю, не волнуюсь. Когда я подбегала к озеру, услышала громкий всплеск. Знаете, что я подумала? Что это – весло о воду! Но всплеск был одиночный, а так не может быть, правда? Вот… Я думаю, преступник что-то закинул в озеро. Например, оружие, из которого вечером стрелял в жену Никиты Тицианова.

Конечно же, я захотела лично присутствовать при работе водолазов. Понимая, что доберусь до озера первой, намеревалась до их приезда еще и осмотреть берег. Вытоптана трава была уже изрядно, это было понятно, оперативники обыскали все вокруг. Я же решила пройтись не вдоль озера, а в глубь леса. Но недалеко – в памяти некстати всплыл вчерашний клубок змей, я боялась, что сухопутных ужей в этой местности не меньше, чем водяных. Раздвигая траву палкой, то и дело наклоняясь, я со стороны наверняка выглядела как…

– Никак, грибы собираете, Марья Семеновна? – перебил мои мысли негромкий голос Реутова.

– Тьфу, напугали! – я не стала отвечать на его глупый вопрос. – А вы что здесь забыли?

– Шел за вами от самой калитки. Просто из любопытства, не подумайте ничего такого. Неосторожно с вашей стороны после всех этих событий вот так гулять в одиночестве. А вдруг преступник где-то рядом? А вы, как оказалось, такой ценный свидетель!

– Уже знаете? Откуда же? – спросила я и вдруг подумала – а не вас ли, господин Реутов, мне нужно… опасаться!

– Марья Семеновна, я все же хотя и бывший, но опер. И в полиции у меня остались друзья.

– Кроме Москвина, да? Он, мягко скажем, вас недолюбливает. Почему, не поделитесь?

– Вас не касается, – грубо отчеканил Реутов, я бросила на него удивленный взгляд. Григорий вдруг резко развернулся и пошел прочь.

«Если он преступник, убил бы. Задушил, оттащил подальше и закопал. А Москвин меня искал бы… или не искал? На кой я ему?» – мысли в голову лезли одна глупее другой, я шла за Реутовым почти след в след, уже совсем не глядя по сторонам.

Когда мы вышли на дорожку, на ней в одиночестве топтался майор.

– Я был уверен, вы на берегу, – заметил он, не поздоровавшись с Григорием. – Зачем в лес пошли, Марья Семеновна? Неосмотрительно с вашей стороны.

Я не ответила. Заладили оба – неосторожно, неосмотрительно… Бабушка Евгения часто повторяла, что судьба и на печке найдет. Суждено – так сбудется.

Я смотрела на удаляющегося в сторону отеля Реутова и думала, что вот с ним уж точно нужно быть осторожной. Вряд ли он кристально чист перед законом. Он сказал, что уволился из полиции, но это могло быть неправдой. Скорее выгнали – Григорий помог скрыться преступнику, если, конечно, это Мельников убил ту родственницу Амоева. Темная история. А теперь Реутов служит у Амоева, так что наверняка ему известно, что конкретно тот сотворил с Денисом. Да, что там – исполнителем воли хозяина, без сомнения, был начальник охраны – собственно, сам Реутов. Ведь бывший опер ясно дал понять, что Мельников жив, но Ваньке не опасен. Что они могли сделать с парнем? Да что угодно.

Я повернулась к Москвину – он терпеливо ждал, когда я обращу на него внимание.

– Мне нужно бояться Реутова, майор? – спросила я напрямую, рассчитывая понять по реакции его отношение к бывшему сослуживцу. Но на лице Москвина не отразилась ни одна эмоция.

– Вы могли встретиться с преступником, Марья Семеновна, – с мягким укором произнес майор. – Пойдемте к озеру, слышу, катер с водолазами подошел. Вам же хочется узнать из первых рук о результатах поиска?

– Очень! – откликнулась я, тоже расслышав звуки мотора.

Глава 9

Водолазы оружие нашли – я оказалась права. Москвин при всех поблагодарил меня за помощь следствию, упаковал пистолет в пластиковый пакет и передал улику оперативнику. Он о чем-то переговорил с ним и понятыми. После чего те двинулись к отелю, а мы с майором, не сговариваясь, присели рядом на поваленное дерево, на котором я устроилась и утром. Я обратила внимание, что Москвин совсем не побоялся испачкать свои голубые джинсы, даже не посмотрев, куда садится.

– Марья Семеновна…

– Можно просто Марья, – снисходительно разрешила я и в ответ получила лишь кивок.

– Так вот… Марь-я… – произнес он нараспев, – женщина, которую вы обнаружили в озере, была задушена тонким ремешком от женской сумочки. Мы обнаружили его в мусорном баке, у которого, собственно, и произошло преступление. Посмотрите, может быть, видели у кого-то подходящую сумку? – майор максимально увеличил фотографию улики на экране своего мобильного.

Ремешок был самый обыкновенный, белый, с двумя золотистыми карабинчиками на концах. Он подошел бы и к моему клатчу, который я привезла на банкет, будь карабины цвета серебра. Но я добросовестно пыталась вспомнить, у кого видела белые сумочки. Да практически у всех наших гостей, включая мою маму.

Я с сожалением покачала головой.

– Я так и предполагал, – вздохнул Москвин.

– Отпечатков не нашли?

– Нет. Убийца работал в перчатках.

– Значит, готовился заранее. Стоп! Парень греб голыми руками, это точно. Хотя это ни о чем не говорит, мог и выбросить… в мусоре перчаток не было?

– Не было.

– А вы вчера сами рылись? – я с сомнением оглядела майора. – Прямо в фирменной рубашке? – с притворным ужасом воскликнула я, но Москвин мою неуклюжую попытку немного разрядить разговор о трупах не принял.

– Да что вы все прицепились к моей… одежде! Нет у меня ничего попроще! Пробовал покупать на рынке и в эконом-магазинах, но матушка все выбрасывает при каждой ревизии! – с досадой произнес он.

– Как это?! Вы живете с родителями, и мать копается в ваших вещах? И решает, что вам носить? – сомневаясь, как такое может быть с сорокалетним мужиком, спросила я.

– Послушайте, Марья Сем… Марья! Вы любите свою маму? – Москвин смотрел прямо мне в глаза.

– Что за вопрос? Конечно, очень…

– Вот и я… очень! И совершенно не стыжусь того, что я вот такой, как вы решили, маменькин сынок. Неужели вы думаете, что я буду конфликтовать с ней из-за каких-то тряпок? Ну, нравится маме, когда я хорошо одет, бог с ней. Мне так вовсе по барабану, что носить! Но если я могу порадовать мать такой мелочью, почему нет? В том, что у нее появилась возможность покупать дорогие вещи только в таком позднем возрасте, не ее вина. В прошлом году она вышла замуж за вдовца-генерала и очень счастлива – он оказался щедрым и любящим, настоящим мужиком. А мой отец погиб, когда я был младшим школьником, мама на зарплату библиотекаря и грошовую пенсию по потере кормильца умудрялась кормить и как-то одевать нас с братом. Покупала она штаны и куртки только ему, я донашивал как младший. Вот мама и считает, что недодала мне материальных благ в детстве. Прямо пунктик у нее такой – меня баловать, – виновато улыбнулся Москвин, все так же пристально глядя на меня.

«Господи, да он красив как бог!» – ошеломленно признала я, только сейчас разглядев, какие у Игната правильные черты лица и чистая смуглая кожа. Слегка впалые щеки и подбородок гладко выбриты, довольно широкие брови имеют форму мягкой дуги, а глаза… боже, какие глаза! Радужка, показавшаяся мне вчера почти черной, сейчас, при дневном свете, имела цвет шоколада. Зрачок выделялся темным блеском, а обрамлял его тонкий обруч болотного цвета с рыжими прожилками. И на всю эту красоту еще и падала тень от пушистых ресниц.

Я, наверное, выглядела странно, потому что майор вдруг перестал улыбаться.

– Что с вами, Марья? Вам плохо? Вы бледны, простите за банальность, как полотно. Я что-то не то сказал? – засуетился вдруг он, а я с трудом смогла оторвать от него взгляд.

Я отрицательно помотала головой. Образ рафинированного, холеного мужчинки рассыпался, передо мной сидел тот самый уставший от недосыпа следак из криминальных сериалов, только одетый в фирменные шмотки. Вдобавок память услужливо подсунула сцену утреннего «свидания» в баре, я вспомнила его искреннее желание побаловать меня, в общем-то, совершенно чужую ему женщину, его ласковый взгляд… и едва не расплакалась. Потому что нельзя даже думать в эту сторону, ни-ни, даже глазом повести. Я замужем, мой муж на войне, а я тут… размечталась.

Я со страхом посмотрела на Москвина – он замер, словно чего-то ждал от меня. И этот его неподвижный взгляд напугал меня еще больше.

– Нам не пора, Игнат Васильевич? – вскочила я и кивнула на тропинку.

– Да, конечно. Только почему опять с отчеством, я все же вас обидел, да?

– Не выдумывайте.

– Тогда, пожалуйста, просто Игнат, хорошо?

Я кивнула.

Просто Игнат, Игнат Васильевич, товарищ майор – что это меняет? Убрав из обращения наши отчества, мы не стали ближе. И не нужно этого… мне уж точно. До слез захотелось увидеть Аркашу, прижаться к нему и рассказать все об этих страшных сутках. О свадьбах, Ванькиной и пианиста Никиты Тицианова. Рассказать о своих подозрениях, о Реутове, но ни словом не обмолвиться о Москвине. Потому что муж сразу поймет – дело плохо. Наша с ним семья в беде, мы уже не мы, а он и отдельно – я. Он – воин, а я – уже изменившая ему, пусть только в мыслях, жена. «Господи, как страшно. Я не хочу думать ни о ком другом, я люблю Аркашу, боюсь за него, как и раньше, когда он пропадал в своих командировках. Гоню страх, чтобы, не дай бог, не притянуть беду. Я хочу и буду его ждать живого, здорового и любящего. Пусть будет так!» – просила я небеса, торопливо шагая к отелю и чувствуя за собой дыхание Игната. Он почти наступал мне на пятки. Споткнувшись о торчащий из земли корень, я сразу была подхвачена его твердой рукой, но тут же дернулась, освобождая локоть, и прибавила шагу. Я бежала, спасаясь, но понимая, что от себя не убежать.

У калитки мы молча разошлись в разные стороны – я лишь сухо кивнула на прощание и отвернулась. Однако успела заметить, какой растерянный взгляд бросил на меня Игнат. Пройдя несколько шагов, обернулась – он шел к автомобильной стоянке.

Направляясь в отель, я мечтала об одном – закрыться в номере и лечь в кровать. Включить на телефоне музыку, воткнуть наушники и попробовать ни о чем не думать.

Взяв на стойке администратора ключ, я повернула к лестнице.

Я была уверена, что наши гости давно разъехались, а все приглашенные Сикорскими отбыли восвояси еще вчера.

Окликнувший меня по имени-отчеству женский голос показался мне знакомым, я задрала голову вверх. На площадке между этажами стояла наша с Леонидом коллега – молодой биолог Лена Львовна Бабич.

Я вынуждена была подойти к ней.

– Лена? Вы не уехали? – задала я вопрос, досадуя, что мои планы явно рушатся.

– Нет, Марья Семеновна, решила, что, раз номера оплачены, почему бы не провести выходные на свежем воздухе. Конечно, не пять звезд, но сервис на уровне. Делать только совсем нечего. Хотела к озеру прогуляться, но мне сказали, что там нашли утопленницу. Не слышали?

– Это я ее нашла, – вздохнула я, понимая, что дальнейших расспросов не избежать. – Простите, но больше ничего не знаю – ни имени женщины, ни кто такая. Я дала показания полиции, на этом все, – решила я на корню пресечь разговор о трупе.

– Я понимаю, понимаю, вы правы, не тема для разговоров. Не знаете, молодые наши хорошо долетели? Вот уж кому повезло с отдыхом, так вашей сестре. Куда они с Леонидом Ильичом отправились? В Турцию? Или в Эмираты?

– Я даже не в курсе, путешествие заказывал Сикорский.

– Понятно…

– Вы простите, Лена Львовна, я устала и хотела бы подняться к себе в номер. У нас с вами будет еще возможность… поболтать, – напрямую высказалась я.

– Да-да, конечно. Еще увидимся, – с нотками разочарования произнесла Бабич, прощально махнула рукой и пошла по лестнице вниз.

«Нехорошо как-то получилось, – укорила я себя. – Нам еще работать вместе. Ну и ладно, сегодня же приглашу ее на ужин. Или завтра на утренний кофе в бар», – решила я для себя проблему.

Я почти добралась до своего номера, когда вдруг дверь номера люкс, расположенного в конце коридора, открылась, и оттуда вышел Реутов. Правой рукой он держал возле уха мобильный, вторая же рука была занята небольшим свертком.

– Все понял, буду через полчаса, – отчеканил он в трубку. – Марья Семеновна, я думал, вы уже по дороге домой. Живы, смотрю, после общения с майором?

– Вашими молитвами, – равнодушно ответила я. – А вас что в отеле держит? Отдохнуть решили или хозяина ожидаете? – кивнула я на дверь номера люкс за его спиной.

– Да, Бедар должен скоро приехать, это же его отель. Кстати, вы в курсе, что они с вашим отчимом близко знакомы? Или для вас это новость? – с насмешкой произнес Григорий.

– Учитывая, что я только вчера от вас узнала о существовании этого крутого бизнесмена, для меня новость о его дружбе с отчимом совсем свежая.

– Я бы не сказал, что речь идет о дружбе, – начал бывший опер и замолчал. По всему было видно, что он ждет моих вопросов.

– Послушайте, Реутов. Для начальника службы безопасности вы слишком… болтливы. А эти ваши намеки не прибавляют вам веса в моих глазах. Я, знаете, уважаю в людях прямоту и честность. Сказали «а», говорите и «б». Или… идите уже своей дорогой! – совсем разозлилась я.

– Как скажете, – вновь усмехнулся Григорий и направился к лестнице.

И он еще вчера мне казался искренним и приятным! А Москвин, напротив, вызвал только отрицательные эмоции. И с Мельниковым я ошиблась – при первой встрече подумала, как повезло Ваньке. Выходит, я совсем не разбираюсь в людях. Прискорбно.

Я все-таки успела отдохнуть, практически сразу задремав под спокойную композицию «Энигмы». Только ни о чем не думать после пробуждения не получилось – Реутову с успехом удалось зацепить меня замечанием о непростых отношениях Семочки и все еще незнакомого мне Амоева. Мысли в голове крутились невеселые, мне было неспокойно, ведь рушился на глазах образ простоватого, но такого открытого и надежного отчима. Оказалось вдруг, что в его биографии есть темные пятна – какие-то тайны и недомолвки. И узнать, что это за тайны, я могла только у него самого.

Наконец, устав от собственных мыслей, я взяла в руки книжку. И неожиданно погрузилась в простенький сюжет. Я перевертывала страницу за страницей, пока не дошла до финала. Отложив томик в сторону и посмотрев на часы, поняла, что пропустила время обеда, смысла идти в ресторан сейчас не было. Решив перекусить шоколадными круассанами, пакет с которыми перед отъездом мне сунул в руки Семочка, я включила электрический чайник. Вредные пакетики с растворимой «бурдой», как называл одноразовые упаковки «3 в 1» мой муж, я в поездки брала всегда.

Как ни странно, звукоизоляция номеров в отеле была хорошей, соседей совсем не было слышно, но тонкая дверь никак не защищала от коридорных звуков. Поэтому, отчетливо услышав голоса, я подошла к ней. Собеседники стояли рядом с номером, и их было двое. Женский голос, необычно глубокое грудное контральто, принадлежал Анне. Будучи уверенной, что брат с сестрой покинули отель при первой же возможности, я удивилась: Москвин с группой уехали еще до обеда, значит, задерживать отъезд Тициановых было некому. А Никита, помнится, так торопился на гастроли! Почему же брат с сестрой все еще здесь?

Подслушивать нехорошо, но я… приложила пустой перевернутый стакан к двери.

То, что я услышала, немало меня удивило. Диалог Анны с незнакомым мне мужчиной был коротким, но по накалу страстей весьма эмоциональным. Обладатель легкого акцента произнес лишь одну фразу: «Подумай еще, девочка. Ты делаешь неправильный выбор!» Но в голосе звучала такая неприкрытая угроза, что я почувствовала, как часто забилось мое сердце. «Я уже все сказала, Бедар», – с грустью, но без страха ответила Анна. Я еще постояла минуту, но за дверью была тишина. Я решила, что пара мирно разошлась.

Догадаться, что фамилия Бедара – Амоев, было несложно. Значит, пока я спала, хозяин отеля и Реутова прибыл в свои владения. Наверняка из-за встречи с ним задержалась с отъездом и Анна.

Что могло связывать молодую женщину с этим богатым стариком? Да что угодно – былая дружба с ним их с Никитой родителей, спонсорство музыкальных проектов Никиты и, как вариант, любовные отношения. На самом деле я не знала, сколько лет Амоеву, возможно, не такой уж он и старик.

Я прекрасно понимала, что удовлетворить мое любопытство может Реутов. Но не захочет – недавно я неосмотрительно назвала его болтуном. Остается прервать отдых и наведаться в Приозерье, к Семочке.

Вовремя вспомнив о Лене Бабич, я написала ей записку, собираясь передать через администратора. Покидать вещи в сумку было делом нескольких минут, я покинула номер, и первое, что увидела, – выходившую из номера люкс Анну. Она замешкалась на секунды, видимо, решая, нужна ли ей встреча со мной. Я, улыбнувшись, кивнула, сестра Никиты ответила тем же. Но я успела заметить в ее взгляде беспокойство, даже испуг. Кроме того, покрасневшие белки глаз выдавали, что женщина недавно плакала.

– У вас все хорошо, Анна? Помощь нужна? – спросила я с искренним участием.

– Нет, спасибо. Уезжаете?

– Да, хочу еще к родителям заглянуть в Приозерье. А вы?

– Да-да, уже собираемся. Гастроли сорвались… вы оказались правы, с нас взяли подписки о невыезде. Как это убийство Веры некстати! – с досадой произнесла она.

– Это кому как, – заметила я, кивнула и направилась к лестнице, вновь подумав, что совсем не разбираюсь в людях. Впервые увидев, я искренне восхищалась Анной, но после двух личных встреч с ней и совсем короткого диалога женщина стала мне неприятна.

Глава 10

– Марья, каким ветром?! – отчим лично вышел встретить меня, хотя калитку можно было открыть дистанционно. – Случилось что? – наклонился он к самому моему уху.

– Нет, пап, – как можно равнодушнее ответила я, расплатилась с таксистом и приняла из его рук свой скудный багаж.

– Пап… ну да, просто соскучилась, верю, – пробурчал Семочка, отобрал у меня сумку и быстрым шагом пошел вперед, к дому.

Я смотрела на его опущенные плечи, и острая, щемящая жалость вдруг комом встала в горле – я и не замечала раньше, как изменилась стать и походка вырастившего меня отчима. Он словно уменьшился в росте. И явно похудел. Но главным признаком был не внешний – Семочка стал обидчив и раним.

Я вздохнула от неожиданно пришедшей мысли – его отец, дед Никодим, выглядел так же, как и десять лет назад.

– Комната твоя занята, сама понимаешь, Ванькина тоже, – отвлек меня от невеселых мыслей голос Семочки. – В маминой музыкальной поспишь? Диван там, правда, не очень…

– Я на одну ночь, папуль. В отеле обстановка гнетущая, – соврала я, чтобы его успокоить.

– Амоев, поди, там? Хозяин отеля…

– Да, кажется, приехал. Во всяком случае, Реутов его ждал, – уточнила я.

– Не нравится тебе Гриша? – с нотами осуждения спросил отчим.

– А должен? – неожиданно для себя со злостью ответила вопросом я, подумав, а не сватает ли мне Семочка соседа.

– Ух, ты! – отчим притормозил и обернулся ко мне. – Что, поссориться успели? Говори, Марья!

– Знаешь, что… папа! А давай поговорим! – решилась я.

– Давай, – растерялся он.

– Только я к маме забегу, скажу, что приехала, чтобы отдохнуть в тишине. Нечего ее волновать. А потом сходим с тобой к озеру?

– Хорошо, сходим.

Имея «болезнь» под названием «топографический кретинизм», я только сейчас поняла, что озеро, где я нашла тело женщины, и озеро на окраине села Приозерье – это один и тот же водоем. И если идти вдоль берега, не так уж и далеко можно обнаружить те самые мостки, которыми пользуются жители Камышовки. И, как я прикинула, если нам с Семочкой до оборудованного местными жителями песчаного пляжика топать не больше десяти минут, то их прогулка до спуска к воде займет минут сорок – Камышовка расположена ближе к горам. Зато от психиатрической клиники, построенной Амоевым ближе к трассе, идет асфальтированная дорога прямо до нее. Трасса тянется вдоль озера, а значит, проходит совсем близко к мосткам. Убийца, как сказал Игнат, мог поймать попутку. «А мог и пойти в Камышовку. В клинику его никто не пустил бы, там наверняка мощная охрана. А вот в самой Камышовке у него вполне могут быть знакомые. Только глупо как-то с его стороны туда соваться. Значит, все-таки трасса…» – размышляла я, шагая впереди молчавшего всю дорогу отчима.

Мы прошли мимо пляжа. В озере плескались дети, две женщины и совсем голенький малыш сидели на расстеленном на песке одеяле. У Семочки было свое место чуть дальше от дороги – для рыбалки и просто отдыха. Небольшой, выступающий к воде клочок суши был спрятан за зарослями акации. Три толстых бревна отчим уложил вокруг кострища из красного кирпича, а рядом вбил колья для тента. Аккуратный настил из досок делал удобным сход к воде. Обычно Семочка рыбачил в одиночестве, а я несколько раз приводила сюда Аркашу.

– Давай, Марья, выкладывай, что не поделили с Григорием? – сразу, как только мы уселись на бревна, спросил отчим.

– Я не о нем хотела поговорить! О тебе.

– Нет уж, ответь, не юли. Что вас связывает такое, что вы запираетесь в номере вдвоем, словно любовники на свидании? Вы давно знакомы? Я что-то пропустил? Гришка ведь скрытный парень, молчун.

– Я бы так не сказала… – вспомнила я тут же, как назвала Реутова болтуном.

– Слушаю тебя, дочь, – торжественно произнес Семочка и упрямо замолчал.

– Ладно… Только не надумывай лишнего, заранее предупреждаю. Никаких близких отношений между нами нет и не было. И не строй планов – не будет! – строго произнесла я.

– Хорошо-хорошо.

– А не нравится мне Реутов потому, что много врет. Или умалчивает. Или недоговаривает. И на вопросы предпочитает не отвечать! Я таких людей не люблю, да.

– Ого, как ты его! Говоришь, будто о каком-то другом мужике, а не о Грише. А он – душа-человек.

– Допускаю. По обстоятельствам или по отношению к кому-то. Мне лично он стал врать с первых минут знакомства.

– Это когда вы пошли смотреть, откуда слышны были выстрелы?

– Да-да, он так здорово разыграл удивление, что на второй веранде банкет. А сам точно знал, что там свадьба. Не мог не знать – Анна Тицианова его видела среди их гостей. И вообще, пап, они знакомы.

– Кто? Анна и Григорий? Да откуда же?! Путаешь что-то, девочка.

– На самом деле все логично. Анна близко знает Амоева, Реутов служит у него. Как думаешь, может начальник службы безопасности не знать женщину своего хозяина?

– Ну, дела… Ну, Бедар…

– А теперь, папа, расскажи, что тебя связывает с Амоевым, – перевела я на нужную мне тему.

– С Бедаром, значит… Что ты о нем знаешь?

– Только то, что он владелец кучи отелей и построил клинику в Камышовке. И еще Реутов рассказал, что у Амоева год назад убили родственницу. И убийца вроде как брат жены Григория Денис Мельников. Добавлю, что я никогда Амоева не видела и даже не представляю, какого он возраста.

– Понял… Бедар года на два меня старше, не больше. Не старик еще. Хотя Анна-то совсем молодая женщина… Ну, да это их дело! А ты, значит, хочешь знать, как я познакомился с Амоевым? Ладно, расскажу, тут ничего криминального нет, хотя Бедара в округе тогда считали чуть ли не бандитом.

В восьмидесятом мы с отцом перебрались из холодного Иркутска сюда, на юг. Мне только что исполнилось двадцать.

– А твоя мама?

– Мама… я ее не помню почти, она умерла, когда я был младенцем. Болела и умерла, так сказал отец.

– Ты как-то неуверенно об этом…

– Потому что у меня есть сомнения! Про болезнь! Мы в сам Иркутск переехали из поселка Лугового, где я родился. Отца видел редко, он в основном мыл золото на приисках. Нянчила меня с пеленок бабка Агафья, его мать. Как только ходить начал, так подзатыльник стал главным методом воспитания. Я и учился хорошо из страха, а не по желанию. Про маму спрашивать боялся, бабка могла и поленом огреть. Отец же однажды сказал, как отрезал – заболела, умерла. Став постарше, я понял, что ни бабку Агафью, ни отца в поселке никто не любит.

В восьмом классе стал я дружить с одной девочкой. Вот ее мать и поведала мне, что на самом деле мою маму нашли повешенной в тайге. И вроде не сама она. Когда я об этом узнал, бабки уже месяц как в живых не было. С приисков отца я встретил этим вопросом, в ответ тот наорал, что слушаю всякие сплетни. Потом я огреб подзатыльник, на этом все и закончилось. Вскоре я получил аттестат за восьмилетку, а отец объявил, что мы уезжаем в Иркутск, потому что, мол, в поселке такому умнику, как я, делать нечего. Собрались в момент, закрыли избу – и в город. Я в техникум поступил, отец так и мотался с артелью. А в восьмидесятом мы вдруг резко уехали сюда.

– Почему?

– Так решил отец.

Зная деда Никодима, я Семочке поверила сразу. Однако мысль, что для такого спешного отъезда были причины, прочно засела у меня в голове. Деда спрашивать бесполезно, не скажет. А как узнать?

– А как вы познакомились с Амоевым? И кто он вообще такой? Откуда?

– Бедаре Ара Амоев – курд, но приехал сюда из Грузии. Как я понял, незадолго до нас. В Грузии у него остались родители и младшая сестра. Я не знаю, кто дал нам его адрес, но отец явно знал, куда ехать. Бедар поселил нас в старой мазанке его родственников в Камышовке. Работали в его цеху, шили обувь. Почти никуда не выезжали, некогда было.

– Ого! Рабство?

– Я так никогда не думал. Нужна была работа, он нам ее дал. Работников в цеху было человек сорок, и все жили в бараках. Почему нам с отцом была оказана такая честь – жить в отдельном доме, не знаю до сих пор.

– Деда Никодима не спрашивал? Огрести подзатыльник боялся? И сейчас боишься? – с издевкой поинтересовалась я.

– Не шути, Марья. Ударить отец не ударит, слаб уже. А чего зазря его тревожить? Не хочет говорить – пусть. Не важно это. Все хорошо у меня. У нас с твоей мамой – счастье такое мне бог миловал. А отец… жить-то ему сколько? Ну, еще лет десяток. Пусть командует до смерти, не исправить его. Только срок сокращать – почувствует, что больше не во власти, сразу помрет.

– Ладно, Семочка, прости… Только объясни, почему Реутов считает, что у тебя нет дружбы с Амоевым? Вы поссорились? А причина?

– А он у меня невесту увел! – по-детски хихикнул отчим. – Понравилась мне одна его работница, Алия, – в соседнем цеху джинсы строчила. Начали вроде хороводы водить, дело к свадьбе. А Бедар возьми да женись на ней вместо меня! На самом деле я сейчас рад, что тогда остался холостяком. Так дичком и прожил, пока маму твою не встретил.

«Что-то тут не сходится… Не то имел в виду Григорий, когда намекал на их вражду», – подумала я, но упрекать отчима в лукавстве не стала.

– В каком году Амоев женился?

– Сейчас соображу… мне было двадцать пять, значит – в восемьдесят пятом. А что?

– Сын сразу родился?

– Нет… у них с Алией долго не было детей. Когда родила, не скажу, но умер Ишхан в пятнадцатом, лет двадцать с небольшим ему было. А за год до его смерти Бедар закончил строительство клиники. Думал, вылечить его от наркотиков сумеют. Не успели. Гриша и про сына рассказал?

– Да. Хотел, чтобы я пожалела его хозяина – мол, вот что тому пришлось пережить. Ну, и чтобы поняла, что не такому уж плохому человеку он служит.

– Пожалела?

– Посочувствовала. Пережить своего ребенка – ужасная трагедия. Но больше мне жаль мать парня.

– Она умерла, Марьяша. А нам домой не пора ли? – спохватился вдруг он. – Мама беспокоиться начнет.

Беспроигрышное заявление…

– Да, пойдем. Еще один вопрос. Что за родственницу у Амоева убили год назад?

– Так вдову Ишхана, Гулю. Она в клинике медсестрой работала, за Ишханом сначала присматривала, потом так и осталась. Я подробностей этого убийства не знаю, не пытай. Вот Григорий, он в курсе. Все, девочка, давай домой. Ужин, однако, скоро.

«А зачем Мельникову убивать незнакомую женщину? Или он знал Гулю? Откуда? Что их могло связывать? Она – невестка Амоева, Денис к нему каким боком? Работал на него? Чем вообще Мельников занимался, когда познакомился и начал жить с Ванькой? Она уверенно говорила, что у него свой бизнес. Но какой? Я, дура, даже не интересовалась. А что, если криминал? С Амоевым на пару, как вариант. А Гуля что-то знала про Дениса. Что-то такое, что не понравилось бы Бедару. Вот Мельников ее и устранил. Амоев узнал, кто погубил невестку, Реутов сдал ему Дениса, а дальше… Бедар убийцу наказал. Не лишил жизни, а заставил батрачить на себя. За еду и постель. То есть Мельников у него в плену?! Дикость какая-то, двадцать первый век. Не жалко, конечно, этого ублюдка, но и Амоев, получается, не лучше. Кстати, и Реутов тоже…» – размышляла я, стараясь не отставать от отчима.

Я сама пока не могла понять, почему вдруг меня так заинтересовал Амоев и его окружение. Может быть потому, что за последние сутки то и дело всплывало его имя. Начиная с нелепой смерти жены Никиты Тицианова, а затем убийства женщины в пестром платье. Это случилось в отеле Амоева. Бывший майор полиции Реутов, оказавшийся рядом – начальник его охраны. От Григория же я узнала о давней «дружбе» моего отчима с Бедаром. И о том, что обидевший мою сестру Мельников убил невестку последнего. Что еще? Ах, да. Анна Тицианова явно близка с Амоевым, только кем она ему приходится, я пока не разобралась.

Понятно, что этого человека, о котором до вчерашнего дня я знать не знала, слишком… много!

Это еще Семочка не рассказал, почему они с отцом из Иркутска перебрались именно к Амоеву. По чьей-то рекомендации? Отчим, похоже, действительно ничего об этом не знает. Ответить может дед Никодим, но я к нему с таким вопросом даже не сунусь. Выгонит и наорет вслед. Или наорет и выгонит. А потом за мое любопытство огребет и сын…

Семочка, когда вошли в дом, сразу отправился на кухню, я же решила посмотреть, чем занимается его родня и дед Никодим. В доме стояла тишина, я подумала, что гости вышли за ворота – в поселке имелись пара магазинов, довольно приличного размера сквер и дом культуры. Ну, и красивое побережье Змеиного озера. Кроме того, дед мог увезти всю компанию на ферму и в поля, чтобы показать хозяйство.

Я поднялась на второй этаж, где находились две спальни (моя и Ванькина) и музыкальная комната с роялем и стеллажами с книгами. Мне предстояло провести в ней ночь на неудобном во всех отношениях диване – коротком и слишком мягком.

Уже подойдя к двери, я услышала доносившийся из соседней комнаты храп. Гости, выходит, отсыпались после свадебного пира.

«Вот и славно», – подумала я, радуясь, что более близкое знакомство с родней отчима откладывается до вечера.

Глава 11

Ужин прошел в молчании, гости, к слову сказать, вели себя вполне прилично, пили умеренно, а женщины так и вовсе чуть пригубили вина. Дед Никодим сидел во главе стола, поглядывал с одобрением, но я заметила, как мало он ест. И рюмка водки, налитая ему Семочкой, так и осталась нетронутой. Выглядел он вроде бы как обычно, но взгляд, который я поймала на себе, показался грустным. Наконец он поднялся из-за стола.

– Я к себе, – доложил коротко, ни на кого не глядя.

Мама и Семочка тревожно переглянулись, и я поняла, что и они заметили перемены в старике.

После ужина отчим с мужчинами вышли на улицу, их спутницы же наперебой стали предлагать помощь нам с мамой. Мы отказались, лишний раз подчеркнув, что в этом доме они – гостьи.

Кажется, родственникам был рад только дед Никодим, да и то – какая это радость? Увиделись за столом за обедом, разошлись по разным комнатам. Поужинали – и вновь гости предоставлены сами себе. А я было решила, что дед будет хвастать перед ними своим крепким хозяйством.

Даже мама была удивлена, что все четверо после возвращения из отеля неприкаянно тусуются своей группкой и даже Семочка подходит к ним редко. А потом еще жалуется ей, что не знает, о чем с ними говорить: «Что ни скажу, вижу – неинтересно им. О чем ни спрошу – только переглядываются молча. И отец хорош – ну, зазвал людей, так развлекай!»

– Мам, ты заметила, что дед какой-то тихий? Нездоровится?

– Он не жаловался, Марьяша. Сема спрашивал, в ответ получил – «не дождетесь». И вот как с ним после этого общаться? Трудный человек, но жаль его.

– Да тебе всех жаль, мамуль…

– Ну, неправда. Поймают убийцу несчастной жены Никиты, думаешь, жалеть его стану? Две души загубил – будущую мать и не родившееся дитя! Это же смертный грех! Такому нет прощения, пусть получит наказание в полной мере. А ту женщину, что ты нашла на озере, тоже он убил? Как думаешь?

– Я не думаю об этом, мамочка, – покривила душой я, – и тебе не советую.

Она согласно кивнула, а мне вдруг пришла в голову мысль: мама считает смертным грехом убийство существа, еще даже не обретшего душу, а что бы она сказала о Ваньке, которая избавилась от плода на уже большом сроке беременности? Назвала бы свою дочь убийцей? И пожелала ей наказания?

Конечно, спросить маму об этом я не могла…

На кухне мы провозились допоздна, я видела, как мама устала. Было заметно, что держится она лишь в надежде на то, что завтра гости уедут домой.

Я легла ровно в десять, задумав с утра пробежку до мостков Камышовки, чтобы осмотреться и там – вдруг что-то найду… такое! Но я боялась признать, что мной движет не просто любопытство, а желание быть полезной следствию в лице Игната Москвина. Я злилась на себя за его незримое присутствие в моих мыслях, досадовала, что следователь, похоже, обо мне и не вспоминает, занятый работой. И безумно пугал меня откуда-то взявшийся страх, что у меня, возможно, имеется соперница. Обязательно молодая, с внешностью фотомодели, с божественно красивой фигурой женщина, рядом с которой я буду выглядеть средней паршивости замарашкой. Я ревновала Игната, не имея на то никаких оснований и прав. И страдала от своих же фантазий, даже не пытаясь мыслить здраво. Как с осуждением сказал бы Семочка: «Ни сена, ни соломы, а стог нагородила, дуреха».

Я попыталась заснуть, но вскоре поняла, что теперь мне мешают не мои мысли, а чьи-то голоса под окном. Плюс неудобный диван…

Я то проваливалась в забытье, то, вновь вынырнув на поверхность, таращила глаза в потолок, пытаясь ухватить если не детали, то хотя бы смысл сна. Он был красочный, но безрадостный, даже можно сказать – тревожный. Я не помнила действующих лиц, но они волновали меня мало. А вот то, что происходило лично со мной, вызывало страх. И был это страх потери.

В очередной раз пробудившись от бубнящих голосов, я откинула махровый плед, встала с дивана и приблизилась к окну. Свет включать не стала, чтобы не спугнуть ночных болтунов.

Пара сидела на качелях под березой, далеко от окна, но в ночной тишине звуки были слышны довольно ясно. Поначалу слов разобрать было невозможно, но вот женский голос перешел на более высокий регистр, а потом и вовсе на визг.

– Тряпка! Так и уедем не солоно хлебавши?! На кой ляд мы сюда тащились через полстраны, денег столько истратили, а?! На эту рыжую девку поглазеть?

– Не могу, это – шантаж, а Семка – мой брат, пускай и сводный, – громче, чем говорил раньше, ответил мужской голос.

Я чуть не вскрикнула, настолько поразила меня новость. Выходит, у Никодима отпрыск на стороне! Ай да дед!

– Вот именно – кровный брат, а думает, что седьмая вода на киселе. Твой отец даже не рассказал сыну о тебе. Так скажи сам! Старый хрыч не зря скрывает, поговаривают, что мать его Агафья, которая, между прочим, и тебе бабкой родной приходилась, твою матушку Наталью, царство ей небесное, на тот свет отправила. И не мог об этом Никодим не знать!

– Не болтай всякую хрень, дура! Кто там поговаривает? Мама в своей постели померла, я рядом был.

– А отчего померла, знаешь? К Агафье шастала за зельем, заболела Наталья. Мне об этом моя мать говорила, они же с твоей в подругах ходили. Агафья и отравила Наталью, чтобы про тебя не разболтала по поселку. Не знал никто, что ты – Никодимов сын, думали, что мать твоя тебя из города в подоле принесла. А они на приисках снюхались – Никодим и Наталья. Там тебя и заделали. Это уже потом Никодим женился на Семкиной матери.

Мужик ничего не ответил, в мое окно потянуло запахом табака. В тишине слышно было только, как ветерок гоняет по тротуарной плитке листву, да поет вдали какая-то поздняя птаха.

Я была уверена, что это еще не конец разговора, женщина просто ждет каких-то слов от собеседника, наверняка высказав ему то, о чем до сегодняшнего дня молчала.

– Че не говорила-то раньше, что знала о брате? Я как дурак тебе перед этой свадьбой открылся, похвастался, что брат у меня родный есть. И сюда поехал, потому что отец позвал, это ты уже планов понастроила. Вот что, женщина! Не буду я ничего просить ни у отца, ни у брата! Сами выкрутимся. Я все сказал!

– Дурень ты! Дурень и есть! – зло произнесла тетка, послышались удаляющиеся шаги, и вновь наступила тишина.

Понятно, что братом мог быть только тот мужик, что помоложе. Люба, сидевшая за столом рядом с ним, называла его Алексеем. Кажется, женский голос под окном принадлежал ей. И эта Люба явно что-то хотела от моего отчима. Наверняка денег. Интересно бы знать, на что?

Я попыталась вспомнить внешность Алексея, чтобы понять, похож ли он хотя бы чем-то на Семочку. Но образ перед мысленным взором вставал размытый, я даже не смогла увидеть цвет волос – не было у меня желания рассматривать пристально чужого мужика. Которого, я была уверена, я встретила первый и последний раз в жизни.

Я дождалась, пока вслед за теткой уйдет и Алексей, и вернулась на диван. Конечно, информация до меня дошла любопытная, но меня никак не касающаяся. То, что дед Никодим – тот еще проходимец, я поняла уже из разговора с Семочкой на озере. Так что, по сути, мое отношение к родному деду Ваньки почти не изменилось – он остался в моих глазах скрытным, деспотичным самодуром, но с одним хорошим человеческим качеством – умением работать.

Я улеглась, надеясь, что теперь мне удастся выспаться. Диван и вправду был слишком мягким, но усталость взяла свое, я быстро погрузилась в крепкий сон.

Утром, бодрячком добежав до мостков Камышовки, я застала там одинокого рыбака, дремавшего над удочкой. Тихо, чтобы не распугать рыбу, я поздоровалась и попросилась присесть рядом. Мужичку на вид было лет пятьдесят, он приветливо мне кивнул и даже снял с себя ветровку и постелил на доски.

– Откуда бежишь, чемпионка? – спросил он весело.

– Из Приозерья. Я – Марья, старшая внучка Никодима Стешина.

– Вона как. А я думал, из дурки камышовской сбежала, там много таких… красоток. Хотя нет, не похожа – они все худющие, жуть. И синяки под глазами. Страхолюдины, значит. А ты – красотка, прямо как с журнала, – одобрительно улыбнулся он.

– А что, из клиники сбежать можно? – заинтересовалась я.

– А чего же нельзя? Бегут, кому очень надо.

– А охрана?

– В охране тоже люди служат… а что это ты интересуешься? Лежит там кто знакомый? Умыкнуть хочешь? – подозрительно прищурился мужик.

– Да вы что! У меня таких знакомых нет! – эмоционально уверила я его и поторопилась перевести разговор на другую тему: – Говорят, это озеро сильно вытянутое? Далеко до другого конца?

– Далеко. Если по воде – кило́метра три с гаком. Берегом пройти можно, но кто ж в уме пойдет? Там, дальше, змей тьма. Тебе прокатиться, что ли, охота? Могу сказать, кто в Камышовке лодку держит с мотором. Заплатишь – нет проблем. А что, у Никодима лодки нет?

– Нет, кажется. Да я просто так поинтересовалась…

– Темнишь… да дело твое, не хочешь – не говори, на кой ко мне в собеседницы присела, – подмигнул мужик.

– Слышали, на том конце озера, где отель, утопленницу нашли?

– Так там и невесту порешили! А ты из полиции, что ли? Документ покажь!

– Говорю же, внучка Никодима я. Просто это я нашла в воде тело женщины, вот и гадаю, как преступник сбежал? И куда? Вчера не видели здесь постороннего, очень худого мужика в кепке? Рано утром?

– Нет, не видел, вчера не рыбачил. Думаешь, утопил бабу, а сам сюда приплыл? Так, а лодка где?

– Лодку он бросил в камышах в середине пути, а сюда дошел пешком. Вот думаю, куда потом делся?

– Так тута до трассы рукой подать, делов-то: попутку поймай и ехай.

– Да, возможно… – я поняла, что больше ничего путного выудить из мужичка не получится. – Ладно, мне бежать пора, спасибо, что не прогнали, – улыбнулась я.

– Не на чем, девушка. А если такой худой, как говоришь, мож, беглец из дурки? Тамошние тощие за дозу убьют – не заметят. Ты скажи своим ментам-то, пусть проверят.

– Да не из полиции я! – произнесла я уже с досадой, махнула рукой и шагнула на берег. – Будьте здоровы! – пожелала искренне, прощаясь.

– И тебе не хворать, – услышала в ответ.

«Наркоман! Вот это версия! Класс!» – подумала я, представляя, как сообщу об этом Москвину.

Вернувшись в дом, я в одиночестве съела приготовленные мамой блинчики, чашку клубники с деревенскими сливками, после чего зарядила кофемашину. С ноутбуком и чашкой кофе на подносе я отправилась на те качели, на которых сидели ночные болтуны.

Звонить в такую рань Игнату я постеснялась, решив дождаться начала рабочего дня. Да и нужно было на свежую голову подготовиться к завтрашним урокам – в нашей частной школе дети учились по скользящему графику до конца июня. Я до сих пор не придумала, как проведу разминку в первом классе – детки уставали быстро, короткая игра немного отвлекала их, давая возможность подвигаться. Если бы не консервативное отношение к проведению уроков директора школы, дети младших классов учили бы у меня язык уж точно не за партами.

Работать в школе мне не нравилось, я много раз порывалась уйти в репетиторство, но вовремя вспоминала о хорошей зарплате, премиальных и бонусах. И каком-никаком коллективе, больше напоминавшем серпентарий. Поскольку педагогический состав подбирался лично директором, человеком советской школы, то у учителей-предметников преобладал возраст «за пятьдесят». Мы с Леней Сикорским до середины этого учебного года были самыми молодыми: Леониду – тридцать два, мне – тридцать шесть. Но после зимних каникул в школу пришла Лена Львовна Бабич, которой едва исполнилось двадцать семь. «Старушки» приняли ее чуть ли не с материнской заботой, взяв под опеку с первого же ее урока. Я было порадовалась вливанию «молодой крови» в коллектив, но очень скоро пришло разочарование: Лена была так же консервативна, как и педагоги старой гвардии.

Мне было скучно, руки были связаны, моя авторская программа обучения языкам «с нуля» никому не была интересна. Но частных школ в городе было всего две, одна из них – математический лицей, в котором не было вакансий.

Вспомнив школу, я вспомнила и Лену, и оставленную ей у администратора записку с извинениями за свое поспешное бегство. В принципе, будь у нас более теплые рабочие отношения, я могла бы пригласить ее к моим родителям. Тем более Лена ясно выразилась, что в отеле уже заскучала.

Я не знала точно, когда уезжают родственники Никодима, но надеялась, что те не останутся до вечера, а отправятся в аэропорт заранее.

Качели стояли как раз под окнами девичьей комнаты Ваньки, с этой стороны дома у нее единственной имелся крохотный балкон, на перила которого рядком улеглись лапы высокой ели.

Отряхнув от каких-то крошек тонкий матрац, я устроилась на качелях, подложив под спину подушку. Ноутбук я открыть не успела, поняв, что вновь попала на разговор Алексея и Любы.

– Отец позвал, нельзя не пойти, Люба! – с укором произнес брат отчима.

– Иди один, я тебе кто? Ни жена, ни сестра. Топай, прощайся с папашей, скоро уезжаем.

– Нехорошо так…

– Скажи, я вещи складываю, – равнодушно ответила женщина, после чего хлопнула дверь, и все стихло. Но уже через минуту в комнату кто-то вошел.

– Ну что, Любань, допекла Лешку? К отцу побежал? Хорошо… Только злой как бобик, – негромко прозвучал голос той родственницы, что была постарше, Зои. Женщина, как я заметила еще на банкете, статью и ростом походила на отчима, а вот говорила пискляво. «Значит, обе пары еще «на берегу» договорились о цели поездки. Свадьба Ваньки – только предлог. Надо же, как их припекло: на дорогу потратились, да еще и подарок привезли, – вспомнила я коробку с бантом, одиноко стоявшую на сервировочном столике в углу террасы. – Даже интересно, что внутри упаковки. Традиционный сервиз на двенадцать персон?» – усмехнувшись, подумала я.

– Уговоришь этого недоумка, как же. Теть Зоя, может, ты попросишь Никодима, а? Все-таки дядя Тимофей ему родня. Сам-то он не пойдет, понятно.

– Да и толку-то от Тимохи, всю жизнь я за него решаю. Бог дал муженька хуже красной девки. Ни рта открыть, ни денег заработать. Ты думаешь, не пробовала я говорить с Никодимом? Послал куда Макар телят не гонял. Нет, вся надежда на Семена, – ответила Любе женщина с досадой.

Наступила тишина, я едва расслышала тихий плач.

– Не блажи, Любка, лучше пойди за своим дурнем и пригрози – мол, сама откроешь Семену, что Лешка – его кровный брат. Не поможет – расскажешь, что мать твоя знала. Тебе терять нечего, Лешка не последний холостяк на земле, другого, если что, найдешь. А вот не добудешь денег – сядет наш Игореша на двадцать лет заместо сынка прокурорского. Иди, Любка, пока не поздно! Проследи за Лешкой!

Вновь хлопнула дверь. Я уже не могла думать об уроках, любопытство погнало меня обратно в дом. Мне вдруг жаль стало Леху, которого хотели использовать в своих целях Люба и Зоя, Семочку, которого всю жизнь обманывал отец, и совсем не жаль старого Никодима, которого ждало скорое разоблачение. В том, что финальная сцена будет сыграна, я была уверена, так как могла понять отчаявшуюся женщину, у которой сын (я почти не сомневалась, что Игореша – сын Любы) явно попал в беду.

Глава 12

К началу разборок я опоздала. Среди собравшихся в гостиной не было мамы, чему я была даже рада, потому что предвидела громкий скандал на повышенных тонах. Когда я вошла в комнату, все разом замолчали.

– Простите, что помешала, мне уйти? – я смотрела только на отчима.

– Нет, Марья, останься! – торопливо попросил он.

Я кивнула и скромно устроилась на одиноко стоявшем у двери стуле.

– Ладно, – с угрозой произнес дед Никодим. – Тогда слушайте все! Алексей, подойди, встань рядом.

Говорил он твердо, выглядел бодрым и полным сил – и куда девалась недавняя немощь?

Мне с моего места было видно, как неловко чувствует себя пожилой уже Алексей. И только сейчас, когда он остановился рядом с Семочкой, я поняла, насколько они похожи.

– Ну, слушайте. Алексей – мой старший сын! – провозгласил дед Никодим и повернулся к моему отчиму. – Твой единокровный брат, Семен! – добавил он, видимо, вовсе не испытывая вины за то, что скрывал правду от него много лет.

Все глядели на моего отчима – единственного, кто действительно был ошеломлен новостью. Остальные присутствующие, включая меня, отреагировали спокойно, замерев в ожидании реакции Семочки. Алексей смотрел на брата со страхом, я впервые наблюдала такого, уже немало пожившего, но робкого мужика. Вот он выглядел виноватым, в отличие от своего папаши Никодима.

Пауза длилась недолго.

– Ну, здравствуй, брат! – протянул руку Семочка. Они оба были большими, с похожими чертами лица, но только волосы Алексея, когда-то темные, сверкали серебряной сединой. Шевелюра отчима все еще оставалась огненно-рыжей.

Алексей ответил рукопожатием, а после, поддавшись порыву, крепко обнял Семочку. Я оглядела присутствующих. На лицах женщин отразилось явное разочарование, такого финала они уж точно не ожидали. Да и не финал это!

Наверное, нам всем полагалось бы умильно прослезиться и смыться вон, оставив братьев наедине друг с другом, но никто не сдвинулся с места. Гости, можно не сомневаться, ждали от Алексея активных действий, их поджимало время – по моим прикидкам, до отъезда оставалось часов пять-шесть, не более. Рейс вечерний, но до аэропорта Адлера нужно было еще успеть добраться. Я же не покидала гостиную из любопытства, ожидая продолжения спектакля.

Никодим отошел от сыновей и тяжело опустился на стул. Его хватило только на признание, он вновь выглядел больным стариком. Никто не обращал на него внимания, пристально следила за ним только я. И, как бы я к нему ни относилась, должна была признать, что Никодим здорово переволновался – он побледнел, и на лбу его выступила испарина.

– Дед, может быть, валерьянки накапать? – подойдя к нему, тихо поинтересовалась я.

– Не надо, Марья. Прям счас не помру, чай. Хорошо, что эти лбы здоровые друг друга не поубивали. Ты иди, пригляди за ними, а я посижу тут тихонько.

Я бросила удивленный взгляд на старика – даже представить не могла, чтобы Семочка кого-то ударил, да и Алексей на драчуна похож не был.

Мне ничего не оставалось, как вернуться на свой наблюдательный пост.

Картина в гостиной несколько изменилась, братья о чем-то тихо переговаривались, троица родственников угрюмо поглядывала в их сторону, но держалась поодаль.

– Боже мой, столько лет скрывать от сына, что у него есть брат – это бесчеловечно! – услышала я у себя за спиной мамин голос.

– Ты давно здесь? – встала я со стула. Как же я не заметила, когда она вошла?

– Нет, но, видимо, пришла в самый волнующий момент. Каков Никодим! Правда в том, Марьяша, что я никогда ему не доверяла. И мне кажется, что старик скрывает еще много тайн.

– Нелегко тебе с ним, мам?

– Он неплохо ко мне относится, жаловаться не стану. Иногда даже кажется, что лучше, чем к сыну.

– Тебя невозможно не любить, ты – безгрешна, – улыбнулась я.

– Не выдумывай. У всех есть недостатки, я не исключение. Только я заметила, что Никодим обращается со мной как-то бережнее, чем с другими женщинами. Взять хотя бы Любу и Зою. Я понимаю, они ему практически чужие, но почему он с ними так груб?! На Зою вчера даже накричал, уж не знаю причину.

Причину знала я, только не хотела расстраивать маму.

– Женщина выбежала из его комнаты вся красная, у меня даже мелькнула мысль, не ударил ли ее старик? А потом, когда она скрылась из вида, к нему тихо прошмыгнул Тимофей, пробыл недолго…

Интересно… Я поняла, что Зоя была явно не в курсе этого визита мужа.

– А кем приходится Семочке Тимофей? – перебила я маму.

– Не разобралась пока, Марьяша. Брат троюродный, кажется. Или дядя. Да и Семен не знает, отец сказал лишь, что на свадьбу нужно пригласить родственников – мол, нехорошо таиться от родни. Разве мы могли возразить?

– Странно, не находишь? Зачем приглашать тех, кто знает твою тайну?

– Наверное, затем, чтобы ее обнародовать, – ответила мама.

Вот оно! Хитрый Никодим, приглашая Алексея на свадьбу, уже задумал представить его нам. Но об этом не знал никто из приглашенных родственников, включая самого старшего сына. И оставил дед этот спектакль на последний день пребывания гостей в доме. Времени до отъезда оставалось мало, Алексей отказался просить денег у брата и отца, на Тимофея тоже надежды не было. Поэтому Зоя решилась на шантаж и сунулась к деду сама. И была им послана, о чем и сообщила Любе. В том, что Зоя – зачинщица всего этого действа с целью добыть денег, я уже не сомневалась. Даже не нужно было разбираться в родственных связях, и так понятно, что Игореша не чужой и Зое, и Любе.

Дед, истратив весь запал на Зою, следующего визитера, ее мужа Тимофея, принял спокойнее. Но и на его просьбу, вероятно, ответил отказом. У Зои с Любой осталась одна надежда – на Алексея. И зря. Тот оказался порядочным и совестливым.

– А знаешь, я рада за Семена. Из всей этой компании Алексей – самый приветливый и вежливый, такого брата стыдиться не стоит, – как было уже не раз, у нас с мамой одновременно родились схожие мысли.

Не успела я ответить, как от троицы отделилась Зоя. Сбросив со своей руки руку мужа, пытавшегося ее остановить, она, даже не посмотрев на Никодима, подошла к братьям.

– Леше надо тебе кое-что сказать, Семен. Да, Леш? – произнесла она с угрозой.

На Алексея было больно смотреть. Он отшатнулся от Семочки, покраснел и пробормотал тихо: «Позже».

– Это вы, Зоя Михайловна, о деньгах? – спокойно произнес отчим. Но я очень хорошо знала Семочку, чтобы поверить в его показное спокойствие. Он был зол, что случалось крайне редко, я наблюдала такое его состояние лишь несколько раз. Однажды – когда Ванька ни в какую не хотела объяснить, за что избила одноклассника.

– Да! Братья должны помогать в беде! – с вызовом выкрикнула тетка.

– Хорошо. Отец мне рассказал, что это за беда. И мы с ним вместе решили, что дадим вам эти деньги. Оставьте номер карты, я переведу вам всю сумму полностью. Но у меня одно условие – вы больше никогда не переступите порог этого дома. Леша, тебя это не касается. Прости, видишь, отец не сказал вчера, что ты мне родной брат. Останься у нас, а? Хоть на недельку.

– Ладно, – смущенно ответил Алексей, даже не посмотрев в сторону Любы.

Все бы хорошо – трогательная сцена воссоединения кровных родственников, широкий жест помощи Никодима, удовлетворенные физиономии теток, облегченный вздох Тимофея. Но, похоже, я одна поняла, что хитрый старый лис, заткнув рот шантажисткам деньгами, сумел избежать разоблачения в совершенном когда-то преступлении. Или в соучастии, если речь идет о его матери – бабке Агафье.

Я разочарованно вздохнула – теперь мне не узнать, в чем конкретно замешан дед Никодим. Совсем не удивлюсь, если за ним числятся грехи покруче, чем молчаливое участие в делах матери.

– Марьяша, пойдем, поможешь с обедом, – потянула меня за локоть мама.

Я пошла на кухню, по дороге размышляя, стоит ли поделиться с ней подслушанными беседами гостей. Она может разволноваться, хотя – кто ей Никодим, чтобы переживать за него? А вот за Семочку сердце у нее болело часто.

Как они познакомились, мне рассказали оба. Но это были два совершенно разных повествования. Мама с восхищением и благодарностью говорила о сильном мужчине, на руках тащившем ее до травмпункта три квартала: она подвернула ногу на ровном месте, упала прямо на пешеходном переходе, а Семочка это заметил из окна кафе, где встречался с другом. Он был немного пьян, да что там – прилично уже принял водочки, но ни разу не пошатнулся, неся маму, словно она ничего не весила. «Вам тяжело, наверное», – заметила ему мама с сожалением, на что получила твердый ответ: «Своя ноша не тянет». Как утверждала мама, в то, что она именно «его ноша», поверила сразу.

Версия отчима выглядела иначе. Он заметил маму еще в тот момент, когда она прошла мимо окна кафе, и сразу забыл и о приятеле, и о накрытом обильно столе, и о запотевшем графинчике с водкой. В общем, обо всем. Семочка вскочил, чтобы догнать маму, но в этот момент она шагнула на зебру и… упала. А он, бросившись к выходу, благодарил бога за то, что тот, пусть таким образом, но задержал женщину для него. «Я откуда-то знал точно, что ничего серьезного с твоей мамой не произошло, что она абсолютно цела. Так и было, снимки показали только легкий ушиб голеностопного сустава. Зато мы с ней сразу сблизились, насколько это было возможно», – произнес отчим и с гордостью добавил: «Предложение я ей сделал через два дня, Сашенька сразу согласилась, не усомнившись в том, что тебя, Марья, я полюблю так же крепко, как и ее!»

И до сих пор каждый считал другого подарком небес.

Ваньке эти рассказы казались бредом, в любовь с первого взгляда она не верила, считая, что родители приукрашивают историю знакомства исключительно для будущих потомков. Я же верила каждому слову обоих, наблюдая, как берегут они друг друга.

– У тебя что-то случилось, дочка? Ты даже не услышала моей просьбы.

– Все в порядке, прости. Завтра в школу, я просто задумалась. Чем тебе помочь?

– Всего лишь нарезать хлеб, – улыбнулась мама. – И мне кажется, ты лукавишь. Думала ты обо всей этой некрасивой ситуации с деньгами. Так?

– Да, мам. Ты знала о том, что Семен и Никодим решили дать денег родственникам? Кстати, а что там случилось?

– Игорь, сын Любы от первого брака, убил человека. Точнее, участвовал в коллективной драке, и вроде бы не помнит, как у него в руках оказался нож, которым была нанесена смертельная рана. Рядом с Игорем в драке находился и сын прокурора города. Люба уверена, что убил он, но обвиняют Игоря. Кажется, адвокат назвал огромную для Любы сумму, вот они с Зоей и решили попросить через Алексея у Никодима денег. Очень вовремя Никодим прислал старшему сыну приглашение на свадьбу внучки.

– Значит, история тебе была известна…

– Конечно, Марьяша, ведь Семен от меня ничего не скрывает. А вот его отец… знаешь, я только сегодня догадалась – Зоя Михайловна тогда угрожала ему, что расскажет всем о старшем сыне, если он не даст денег. Никодим ее выгнал. Но Семена убедил, что нельзя не помочь родным. И ни слова об Алексее. Разговор-то у них состоялся еще вчера! А дотянул развязку Никодим до отъезда гостей. Зачем этот спектакль на публику? Не понимаю.

– Дед в любом случае признался бы нам, что у Семочки есть брат. Для этого Алексея и позвал. А вся троица просто прицепилась к нему, потому что у Зои родился план. Возможно, не этим фактом она деда шантажировала, – я все еще сомневалась, стоит ли посвящать маму в детали «сделки».

– Да, согласна с тобой, Марьяша. Вот чувствую, что она собиралась выдать при всех еще какую-то информацию… а Никодим ей просто не дал такой возможности.

– Да, мамочка, ты права.

Больше молчать не имело смысла. Я пересказала близко к тексту и ночной разговор Алексея с Любой, и недавний – Любы с Зоей.

– Мы с Семочкой вчера на озере были, на его месте, где он рыбачит. Теперь мне известно, какое у него было детство.

– Поделился? Больно за него…

– Да, с такой бабкой жить – врагу не пожелаешь. Про отца вообще молчу, – произнесла я.

– У каждого своя судьба, – тяжело вздохнула мама и вдруг резко сменила тему: – Нехорошо так выпроваживать гостей, но скорее бы они уехали, жду не дождусь. Надеюсь, сразу после обеда распрощаемся. Борща я сварила огромную кастрюлю, но что на второе, так и не придумала.

– Не нужно второго, кто много ест в такую жару? – я подошла к окну. – Мам… там Семочка всех троих в такси грузит! Даже попрощаться с нами не дал!

– Не похоже на него, Марьяша.

– Да ладно! Достали его, вот и выгнал, – весло добавила я.

Я помогла маме нарезать овощи, хлеб, взбила яйца на шарлотку. И тут вспомнила, что в суете так и не позвонила Москвину. Я набрала его номер, но приятный женский голос сообщил мне, что абонент вне доступа.

Вернувшись на качели, я открыла ноутбук. Но сосредоточиться на подготовке к школьным урокам так и не смогла.

Глава 13

Обедали мы вчетвером, дед Никодим неожиданно сказался больным. В то, что ему настолько плохо, что не может выйти к столу, верилось с трудом. Я склонялась к мысли, что притворщик таким образом пытается избежать расспросов сыновей. А в том, что вопросы у них к нему есть, можно было не сомневаться.

Я потихоньку наблюдала за братьями, подмечая все больше схожих черт. Например, при наклоне головы и у того, и у другого становилась видна забавная проплешина на макушке, гладкая и овальная, как яйцо. Только у одного она была в обрамлении рыжих волос, а у другого – седых. Оба брата были левши, хлеб откусывали сразу по половине куска, оставшийся клали на край тарелки. Происходило это почти синхронно, я сидела за столом как раз напротив, иногда за наблюдениями забывая поднести полную борща ложку ко рту.

Не знаю, как объяснить, но при взгляде на отчима по моему телу пробегала волна тепла, хотелось дотронуться до его руки, погладить, успокоить. Я чувствовала, что он все еще растерян, даже испытывает неловкость, видимо, до конца не осознав, что рядом, плечо к плечу, сидит его кровный брат. По сути – чужой мужик, невесть как проживший целую жизнь. С виду спокойный и доброжелательный, но кто же знает, что у него за мысли в голове?

От Алексея же исходила напряженность, я ощущала ее и была уверена, что он ждет, но и боится вопросов Семена. Значит, есть что скрывать?

Он смотрел только в тарелку, в то время как Семочка то и дело бросал на него любопытные взгляды.

Я вдруг подумала, как бы я восприняла появление рядом новообретенной сестры? Или брата? Скорее всего, с досадой. Не обладая добрым нравом отчима, я не понимала, как можно испытывать положительные эмоции к незнакомому человеку, по воле судьбы оказавшемуся кровным родственником? Объяснения, что, мол, это же родная кровь, меня не трогали, даже казались надуманными и фальшиво-пафосными. Так что моя первая встреча со свалившимся на голову новым членом семьи оказалась бы и последней.

Доброта Семочки была беспредельной. Сколько я его знала, он всегда был готов дать кров и оказать помощь любому живому существу – от котенка до бомжа. А тут сын его отца! Отчим в родственном порыве пригласил Алексея погостить, и теперь ни при каких обстоятельствах не выставит того за дверь. Соверши тот подлость, Семочка постарается его понять и оправдать. Как у Никодима мог вырасти такой сын, совершенно на него непохожий? А что, если именно старший унаследовал характер отца?

Мои размышления о братьях прервал голос отчима:

– Лех, а тебе лет-то сколько?

– Шестьдесят пять.

– А мне на два года меньше. Это мы с тобой в одном поселке жили и ничего друг о друге не знали? Как так?

– Не в одном, Сема. Вы – в Луговом, мы с мамой и бабулей – в Чудовке, тридцать километров от вас будет. Да и не знал я, кто мой батя, почти до восемнадцати лет. Бабуля помирать стала, призналась. Я сунулся к Никодиму, он меня послал. Точнее, не он, а твоя бабка Агафья. А потом вы с ним уехали.

– Когда ты приезжал к нам?

– Осенью. Ты в школе был.

– Мне, значит, уже шестнадцать исполнилось. Бабка наша с тобой ведь померла в ту же зиму. Вот оно как… А я думаю, чего вдруг отец собрался вмиг, как только я восьмилетку окончил, – и в город! Бежал, значит, от старшего сына. Зря он! Я всегда брата хотел.

– Так испугался, что расскажу тебе о маме… то есть о нас с мамой, – вдруг смутился Алексей.

«Чуть не проболтался! Ай-ай… дядя Леша! Интересно, что же все-таки произошло с его матерью? Правда ли, что бабка Агафья могла отравить любовницу сына? А мать Семочки почему повесилась? Или не сама она? И кто же помог? Никодим? Или Агафья довела невестку до самоубийства? Да… если сам дед не расскажет, как было, никто не узнает. А старик никогда правды не откроет, нечего и пытать! Алексей же может только бабские сплетни передать», – размышляла я, пока все молчали.

– Марьяша, отнеси деду в комнату обед, не сочти за труд, – я и не заметила, как мама приготовила поднос с едой.

– Да, конечно.

Руки были заняты подносом, постучаться не получилось. Легко толкнув дверь ногой, я застыла на пороге. Дед Никодим, этот «нехристь», как о нем говорила бабушка Евгения, стоял на коленях перед кроватью и бормотал молитву. Перед ним на пикейном покрывале, прислоненная к крепко взбитой пуховой подушке, стояла икона Казанской Божьей матери.

– Проходи, Марья, неча столбом стоять, – Никодим тяжело поднялся с колен. – Еду на стол поставь. Эк, как ты на меня зыркаешь! Что, думала, в Бога не верую? Зря.

– Мне-то какое дело! – буркнула невежливо я, освобождаясь от подноса.

– Не ври мне. Удивилась ты, вижу… думаешь, нехристь я? Та нет, крещеный… – он махнул рукой. – Только не младенцем, а в годах уже крещенье принял. И так-то оно правильнее будет. Кому-то веру с детства, как кол, в башку вбивают. Дитя еще несмышленое, а его – в купель с головой. Поп кадилом помашет, молитву пробубнит, крестик на тонкую шейку – ну и ладно, христианин новый в мир пришел. А кто ему, попу, такую волю давал – выступать от имени Бога? Сам-то он так уж безгрешен? Или прощение себе вымолил? Вот в чем соль… Ребенок этот растет, вокруг него и радость, и грязь, и неправедные люди, с которыми ничего плохого не выходит, и такие, что живут по законам божьим, а с ними беда за бедой. И начинаются у него сомнения. И кто б ему объяснил, почему так? Он – к попу, а тот – молись и кайся за мысли грешные. Наложит еще на него епитимью. А за что? В чем вина дитя? В том, что из стада безропотного выбился, думу головой думает. Бог нам мозги зачем дал? Мыслить и правду искать. А поп ему – кайся! Вот так и вера заканчивается, больше подросшее дитя к нему не пойдет. А куда ему податься? То-то и оно, что только на улицу, к таким же, кто разуверился.

– А родители?

– А отец с матерью заняты всегда, им уже не до веры. Да и не знают они сами зачастую, что дитю сказать. Так что к вере прийти надо самому, к вере в создателя, в справедливость его. И не насильственно, а когда он, создатель, сам подскажет. Часто строго, даже сурово, но по-отечески, чтоб дошло. Тогда и храм свой найдешь, и духовника, и крест примешь с пониманием, да и молиться станешь с умом, а не по чьей-то указке.

– И когда же ты к вере пришел, дед Никодим? Давно ли? – не сдержала сарказма я, но тут же устыдилась – старик сразу как-то сник.

– Не твоего ума дело, Марья. Мое это, личное. И за смертные грехи свои ответ держать буду не перед Семкой и Лешкой или их матерями, а перед Богом. Все, иди. И не болтай лишнего там!

Я вышла, слегка ошалевшая от исповеди деда Никодима, плотно прикрыла за собой дверь и направилась не в гостиную, где находились все, а на кухню. Мне было как-то не по себе, словно заглянула я в замочную скважину, а там… что – там, я не придумала, но ощущение от приоткрывшейся тайны было двояким. С одной стороны, я была даже рада, что дед Никодим оказался человечнее, чем я считала. С другой – он косвенно подтвердил, что за ним водятся смертные грехи. Наверняка говорил он о жене и любовнице, сыновья-то живы и здоровы. И как мне быть? Молчать, как приказано, или рассказать о своих подозрениях отчиму?

Что изменится, если расскажу? Семочка станет переживать, доверится маме, та начнет его жалеть. А старика-отца он даже не попрекнет. Может быть, только с Алексеем поделится.

Я решила пока молчать. К тому же все, о чем говорил дед Никодим, мне казалось спорным. Меня, как я знала, крестили в раннем детстве, но я относилась ко всем церковным обрядам как к некоему театральному действу. И Ванькино венчание в местной церкви было данью моде, не более того. Красивый обряд, на мой взгляд, совершенно лишенный смысла. Да еще и щедро отсыпанные отчимом в карман одеяния батюшки денежные знаки вызвали во мне брезгливое чувство. Я, помню, поймав виноватый взгляд Семочки, отвернулась. В вопросе отношения к церкви я с дедом была полностью согласна. Но вот в том, что грехи можно замолить и получить отпущение, он заблуждался. Оттого, что из-за войны взрослых дядек гибнут невинные ангелы – дети, мне слабо верилось и в божью справедливость. Так что мое отношение к вере ограничивалось попытками напрямую обратиться к создателю, чаще всего – неудачными.

Я уже хотела было вернуться в гостиную, как услышала звонок домофона. Увидев на экране лицо Москвина, я нажала кнопку и поспешила на крыльцо встретить майора.

– Добрый день, Марья.

– Да не очень, – зачем-то ответила я, но тут же улыбнулась, извиняясь, и впустила Москвина в дом. – Проходите. Обедать будете? – попыталась я сгладить неловкость.

Игнат вновь был одет как рекламная модель из каталога, на этот раз фирмы «Найк». И по-прежнему в этот образ не вписывалась потрепанная псевдокожаная папочка.

– Спасибо, но откажусь. Я за вами, Марья Семеновна. Задержан человек, который удирал от вас на лодке.

– Мне нужно его опознать? – догадалась я.

– Да. Я вас жду в машине. Обязуюсь после доставить обратно к воротам этой усадьбы.

– Не стоит, я закажу такси, мне нужно домой.

– Как скажете, – холодно согласился Москвин.

Я отвернулась, чтобы скрыть от майора свою растерянность. Вчера днем у озера мне показалось… «Вот-вот – показалось! У меня муж – в окопе! И пули… то есть снаряды вокруг… свистят! А когда затишье, он думает обо мне, а я?! Господи, помоги! Чтобы Аркаша вернулся живой и невредимый. И все у нас будет хорошо, ребенка рожу ему, нет – двоих. Тогда уговорю уйти из армии. Ведь не уговорю! Не уйдет! И детей одна воспитывать не хочу! И даже одного ребенка… я справлюсь, но – не хочу!» – думала я, чуть не плача.

– Марья, стой! Кто там пришел? – в дверях гостиной стоял отчим.

– Следователь. Он за мной, пап, поймали убийцу, я должна опознать.

– Москвин? Ты расстроена, дочка? – Семочка прикрыл за собой дверь, обнял за плечи. – Рассказывай, что с тобой.

– Да все в порядке, правда, – сумела взять себя в руки я. – Прости, там майор ждет. Я потом сразу домой, обратно не вернусь.

– Хорошо, – грустно улыбнулся отчим. – Хотя бы попрощайся.

Он распахнул дверь в гостиную, я подошла к маме, поцеловала ее в щеку, тепло улыбнулась Алексею и успокаивающе дотронулась до руки Семочки.

– Ну правда, все норм, не волнуйся, – шепнула я ему на ухо и торопливо направилась к лестнице на второй этаж.

Глава 14

До города мы с Москвиным ехали почти час. Я, сразу устроившись на сиденье за водителем, демонстративно включила музыку на телефоне и воткнула в уши наушники. Смотрела я в боковое стекло, потом и вовсе прикрыла веки и не заметила, как задремала.

Разбудил меня майор, осторожно тронув за плечо.

– Марья Семеновна, приехали. Сумку можете оставить в багажнике, я потом отвезу вас куда скажете.

– Спасибо, – не стала спорить я.

Я не была в здании следственного комитета ни разу. Да что там – до дня свадьбы Ваньки я имела дело с представителями закона лишь однажды, и по ее вине. Разъяренная сестрица изрядно подпортила внешность взрослому мужику, который настойчиво склонял ее к близкому знакомству. Я знала, что нужно как-то «занести» дежурному, чтобы тот отпустил Ваньку до утра под мое поручительство, но не знала, сколько. Был поздний вечер, я прекрасно понимала, что ночь, проведенная сестрой в обезьяннике, лишь добавит к заработанному сроку новый. Мужик не постеснялся написать на нее заявление, и Ванька от такой наглости пребывала в крайней степени ярости. До сих пор помню тот стыд, который испытала, вкладывая конверт с пачкой купюр в руку полицейского.

В небольшой комнате, куда меня привел Москвин, находились еще двое сотрудников. Майор после формального опроса поднял жалюзи на стене. Открылось широкое окно. По ту сторону стекла в небольшом помещении стояли пятеро мужчин, одетые примерно одинаково – в черные футболки и синие джинсы. У всех на головах были бейсболки, тоже черные. Каждый держал в руках табличку с порядковым номером.

– Марья Семеновна, посмотрите внимательно, встречали ли вы кого-то из этих людей? Если да, то когда и при каких обстоятельствах?

Я, как мне показалось, узнала «лодочника» сразу, хотя лица мужчин были скрыты козырьками бейсболок. Но я попросила, чтобы все повернулись ко мне спиной.

– Номер два, – уверенно произнесла я наконец. – Этот человек вчера утром на озере при мне сел в лодку и очень быстро стал грести прочь. После того как он отплыл довольно далеко, я обнаружила в камышах справа от причала тело мертвой женщины.

– Все, поворачиваемся обратно, – приказал Москвин в микрофон. – Номер два остается, остальные свободны.

Четверо вышли, в комнате остались убийца и полицейский в форме.

Я больше не смотрела за стекло. Подписав протокол опознания, я повернулась к выходу.

– Марья Семеновна, еще минуту, – остановил меня следователь. – Посмотрите внимательно, возможно, вы раньше встречались с этим человеком.

Я пожала плечами и посмотрела на задержанного. Тот уже сидел на стуле, глядя вниз. Вот он поднял голову, посмотрел прямо. Я отшатнулась, было полное ощущение, что человек смотрит на меня.

– Приглядитесь внимательно, Марья, – настаивал майор.

Я послушно смотрела за стекло. «Нет, не может быть! Мельников?! Этот тощий, с запавшими щеками и мутным взглядом парень – красавец Денис?!» – мысленно ужаснулась я.

– Узнали, – кивнул Игнат.

– Мельников…

– Да, Денис Сергеевич Мельников, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рождения, родной брат жены Григория Реутова.

– Что с ним? Почему он выглядит так… плохо?

– Он – наркоман, Марья Семеновна.

– И убийца… он сбежал из клиники Амоева, да? И убил двоих?

– Возможно. Но вот причастность Мельникова к убийству или двум еще нужно доказать, – произнес Москвин, закрывая жалюзи.

Я не отказалась от предложения Игната выпить кофе в кафетерии рядом со зданием следственного комитета. И не сказала ни слова, когда официант поставил в центр столика тарелку с пирожными. На вопросительный взгляд Москвина я мягко улыбнулась и заметила, как он вздохнул с облегчением. Это было примирение, хотя мы не ссорились. Это был шаг к неформальным отношениям, хотя мы были связаны на тот момент только чужими преступлениями: майор их расследовал, я оказалась невольным свидетелем. Я ничего не могла с собой поделать, мне было рядом с Игнатом комфортно и спокойно. Но при условии, что нас разделял, пусть и такой крохотный, кофейный столик. Я понимала, что большей близости никогда не будет, и была уверена, что это понимает и Игнат.

Сначала мы говорили о чем угодно, только не об убийствах. Я знала, что не имею права расспрашивать майора о ходе следствия, поэтому молча слушала его. Собственно, тему для беседы невольно подсказала я, упомянув об Амоеве как о владельце отеля.

– Бедаре Ара Амоев – неоднозначная фигура, Марья Семеновна, очень сложный он человек. С одной стороны, имея криминальное прошлое, он сумел от него отказаться, а сейчас занимается легальным бизнесом и благотворительностью.

– Я в курсе, что в его пошивочных цехах работали рабы, – проявила я свою осведомленность.

– Вот как… Сейчас он дружит с законом, строго контролируя управление сетью отелей. И я, честно говоря, удивлен, что он не приехал в ваш отель, когда случилось первое происшествие.

– Зато приехал вчера, – перебила я, вспомнив подслушанный разговор Амоева с Анной. «Рассказать? А зачем?» – подумала я.

– После обеда?

– Да. Сначала прибыл Реутов, а позже – Амоев. Я его не видела, только слышала.

– Почему вы решили, что это он?

– Речь с акцентом, – объяснила я, хотя помнила, что Анна назвала имя – Бедар.

– Ну, допустим. Странно другое. Я вчера в районе обеда был у него в доме, он ни словом не обмолвился, что собирается в отель.

– А должен был? Кстати, вы сказали, что Амоев контролирует бизнес. А знал он, что в один день в отеле будут два свадебных банкета?

– Да, знал. Более того, Сикорская прислала приглашение и ему, но он сказался больным.

– Почему сказался? Может быть, действительно плохо себя чувствовал?

– Не важно, по какой причине, но на банкет он не приехал. О второй свадьбе Амоев выразился очень пренебрежительно – балаган. И, не дожидаясь моих расспросов, пояснил, что, мол, глупый мальчишка, это он о пианисте Никите Тицианове, попался в сети шустрой буфетчицы. Вы знали, что мать потерпевшей Веры Бабаевой много лет работала в буфете отеля?

– Нет. И что дают эти подробности для следствия?

– По сути, ничего. Но, оказывается, познакомились Никита и Вера на банкете, который устраивала мэрия. Тицианов был приглашен выступить с сольной программой, а девушка помогала матери. Мы отработали ближний круг Веры, мать ее сообщила, что имелся у дочери парень, встречались со школьной скамьи. Девушка, как выяснилось, бросила его, как только в ее жизни появился Тицианов.

– Чем не подозреваемый этот парень?

– Он сразу же по контракту пошел в ЧВК, сейчас воюет.

– Понятно… Амоев был на том банкете мэрии?

– Да. А что?

– Возможно, именно там он и встретил Анну.

– Сестру Никиты? И что? Вы хотите сказать, что у них близкие отношения?

– Судя по подслушанному мной разговору – да, – вынуждена была признаться я и тут же поспешила оправдаться: – Они стояли прямо у двери в мой номер!

– Вы ничего не путаете? Бедар вдвое старше Анны! Возможно, их связывает что-то еще?

Я задумалась.

– Не исключено. Диалог был очень коротким. Амоев лишь предупредил сестру Никиты об ошибке, которую та совершает. И назвал ее девочкой. Но прозвучало предупреждение с явной угрозой.

– Так для него она девочка и есть! Что ответила Анна?

– Что все уже решила. Они тут же разошлись. Но позже, когда я с сумкой вышла из номера, Анна шла от номера люкс. Мне показалось, она плакала.

– Любопытные факты, но не более того, согласны, Марья? Какое отношение Бедар и сестра Никиты могут иметь к убийству Веры Бабаевой? У них обоих стопроцентное алиби. И потом, где мотив? Допустим, Анна была настроена против этого брака…

– Да нет же! Хотя я сама одно время так считала. Но на самом деле как раз наоборот, сестра буквально заставила Никиту оформить законный брак с Верой еще два месяца назад!

– Я в курсе, – улыбнулся мягко Игнат. – Но порой женщин очень трудно понять. Вы декларируете спокойствие, а в душе у вас ураганы бушуют. И это даже лицемерием не назовешь, просто так в вас заложено природой.

– Какой знаток женской натуры сидит передо мной! – не удержалась от сарказма я. – То есть вы считаете, что Тицианова могла нанять кого-то, чтобы устранить беременную женщину? Чудовищно!

– Согласен. Вот поэтому эта версия кажется маловероятной. С безутешным вдовцом тоже все понятно. Ему выгоды никакой нет, он озабочен лишь тем, что из-за этого происшествия сорвались гастроли в Китае. Итак, мы снова возвращаемся к ближнему кругу самой пострадавшей – ее родственникам и друзьям. И самый подозрительный из этого круга – ее родной брат Юрий Бабаев, обремененный детьми и кредитами. Даже малой доли от наследства сестры ему хватило бы на погашение задолженности по ипотеке. Потому что та квартира, которую купил Тицианов для своей новой семьи, находится в курортной зоне города рядом с парком. И стоит восемь миллионов рублей.

– Я еще вчера утром говорила о наследстве ему и Анне. Никита заверил, что с Верой была договоренность – он оставит жилье ребенку. А жена через год после рождения малыша даст мужу развод. Вполне цивилизованный подход к ненужному ему браку.

– Благородно.

– Нормально. Зачал ребенка – отвечай, – довольно жестко произнесла я. – Так что там Юрий? Где он находился во время выстрелов?

– На глазах у кучи свидетелей. Мужчины решили отметить событие по-своему, поэтому сбежали от жен в беседку у запасного выхода из отеля.

– Вот как… – я задумалась. Когда я искала пути отступления преступника, решила, что тот мог отсидеться за кустами роз. Но они были посажены очень близко к этой беседке. Его никак не могли не заметить!

– Марья, озвучьте свои мысли! – шутливо попросил майор.

– Я думала, что убийца спрятался в розарии. Но рядом были эти мужики…

– И вы пришли к выводу, что спрятался он где-то внутри отеля. И, возможно, у него был сообщник среди персонала. Так? Умница!

– Смеетесь? – обиделась я.

– Никак нет, Марья Семеновна, я серьезно.

– Тогда рискну высказать еще одно предположение.

– Слушаю вас внимательно, – без улыбки произнес Москвин.

– Может быть, имеет смысл убийцу искать среди поклонниц Никиты?

– Хорошая мысль… спасибо, Марья, я учту. Но мне, к сожалению, пора. Отвезу вас – и на службу.

– Будете допрашивать Мельникова?

– И это тоже, – ответил он, картой расплатился с официантом и что-то тихо ему сказал.

Тот кивнул, бросил на меня любопытный, как мне показалось, взгляд и удалился.

Я вновь устроилась на заднем сиденье. Пока я следила, как Игнат обходит автомобиль и садится за руль, к моей дверце приблизился официант. Через открытое окно он подал мне коробку, улыбнулся и быстро пошел прочь. Я сразу догадалась, что внутри упаковки мои любимые эклеры.

– Это лишнее, господин майор, – произнесла я холодно.

Москвин не ответил. Только в зеркале заднего вида отразилась его растерянная улыбка.

Он не спросил, куда меня везти. Но ровно через семь минут автомобиль уже въезжал во двор моего дома.

Выходя из машины, я оставила коробку с пирожными на сиденье.

Игнат промолчал. Так же молча он достал из багажника мою сумку, отдал мне.

– Спасибо, – сухо поблагодарила я, отворачиваясь, чтобы он не заметил моего волнения.

– Не за что, – услышала я уже за спиной, быстро удаляясь к подъезду.

Я долго не могла вставить ключ в замочную скважину – тряслись руки. В конце концов ключ повернулся дважды, я распахнула дверь, шагнула в прихожую. На обувной полке стояла походная сумка мужа.

Через несколько секунд я уже навзрыд плакала в объятиях Аркаши.

Глава 15

– Ты даже не позвонил! – упрекнула я мужа, когда он, посвежевший после душа, пришел на кухню, где я пыталась изобразить праздничный ужин из тех продуктов, что имелись в холодильнике. Аркаша обожал мои котлеты из индюшатины, в морозилке всегда лежал готовый фарш. Отварить к ним рис, сделать салат из томатов с синим луком я успела, но к чаю, как назло, ничего не было. И тут я вспомнила о пирожных, которые оставила на заднем сиденье автомобиля Москвина. Вспомнив эклеры, подумала и о нем самом, и, в этот момент встретившись взглядом с мужем, замерла в отчаянии – «просчитать», что со мной что-то происходит, Аркадий мог с лету.

– А кто тебя сейчас подвез? – вроде бы равнодушно задал вопрос он, но я запаниковала.

– Следователь из СК Москвин, – я метнулась к холодильнику, якобы вспомнив о кувшине с клубничным компотом. Маневр был неудачным – мой муж не пил никакие сладкие напитки, а особенно из ягод. – Ты не представляешь, что у нас случилось на свадьбе! – воскликнула я, ставя полуторалитровую емкость в центр стола.

– Прости, хотел успеть на торжество к Ваньке, не удалось, – Аркаша с некоторой опаской покосился на кувшин. – Я тебя внимательно слушаю, рассказывай.

– Мы для банкета сняли террасу в отеле за городом, – начала я. – Приятное местечко, кругом лес, само здание из бревен. Я даже пожалела, что раньше там ни разу не была. Гостей было немного, они с комфортом разместились на открытой террасе. Венчались молодые в сельском храме – в общем, все шло прекрасно. Правда, был момент, когда я чуть не поссорилась с Ванькой. Но вовремя отошла от нее подальше, можно сказать, сбежала.

– Что не поделили?

– Я не сразу поняла, зачем ей эта свадьба, Леонида она совсем не любит. Я его хорошо знаю, он довольно капризный, избалованный маменькин сынок. И внешность… мелковат он для Ваньки. В общем, я не представляла их рядом. И ты же знаешь мою сестру – ей нужно все и сразу. Сикорский же обычный учитель в школе, правда, мама у него… Ну, и задала я вопрос Ваньке – зачем ей этот фарс нужен. А она сразу в позу встала…

– Стоп, не тараторь, Марья. Ты сказала – Леонида? Насколько помню, ее парня звали Денис. Я слышал это имя от тебя не раз. Или я что-то напутал?

– Нет, все поменялось очень быстро… кое-что случилось, я потом расскажу, ладно?

– Темнишь, Марьяша, – укорил муж.

– Нет, просто это – отдельная история, – помрачнела я. – Так вот. Давай сначала о свадьбе. Оказалось, что с другой стороны здания проходит еще один свадебный банкет. И там, Аркаша, убили невесту. Не невесту даже, а уже жену. И знаешь, кто вмиг овдовел? Пианист Никита Тицианов, мамин бывший ученик. Мы с одним из гостей, Григорием Реутовым, одновременно услышали выстрелы и пошли посмотреть, что происходит с той стороны отеля.

Рассказывая о том, что пережила, я торопилась, порой замолкая и ловя на себе удивленный взгляд мужа. Понимала, что веду себя странно, близко к сердцу принимая чужую, в общем-то, трагедию. Подробно описывая свое впечатление от первой встречи с Москвиным, сугубо негативное, я ни словом не обмолвилась, что давно уже думаю о нем… иначе. Я спешила выложить все подробности, и не сразу поняла, что уже через фразу вставляю вместо фамилии майора имя Игнат. Тормозить было поздно, Аркаша молча слушал и ел. Я машинально подкладывала ему в тарелку очередную котлету, пока он не выставил вперед ладонь – мол, хватит. Я кивнула, тут же пододвинув ему салатник.

– Марьяша, не суетись. Я сыт уже, – смог вставить муж, оборвав меня на полуслове.

Я замолчала. Конечно, о своих догадках я говорить не стала, всячески подчеркивая, что полиция разберется сама.

– Слушай, а кто такой этот Григорий Реутов? Почему Семен так за него заступается? Фамилия вроде как на слуху.

– Бывший опер, майор. Сейчас работает в охране местного олигарха Амоева.

– Бедара?

– Знаешь его? – удивилась я.

– Лично незнаком, но много слышал. Гуманитарка от него к нам поступает регулярно. Его ребята привозят сами примерно раз в месяц. А, вспомнил, старшим у них Реутов, вот откуда я его знаю. Видел несколько раз. А он, оказывается, еще и сосед Семена. Мир тесен… Так что у тебя к нему за претензии? Нормальный мужик.

– Нормальный? Это он помог бежать Мельникову после того, как тот издевался над Ванькой.

– Кто такой Мельников? Тот самый Денис, прежний жених? Что у вас с Ванькой произошло, пока меня не было, Марьяша? Почему впервые слышу? – закидал меня вопросами Аркаша.

– Тебя слишком долго не было…

– Давай без упреков, лады? Я не на пляжах в теплых странах загорал, – сухо оборвал меня он.

– Прости. Ванька столько пережила! Да когда мы в последний раз нормально с тобой общались… это в прошлом году еще получается, весной.

– Марья! Я просил…

– Прости. Я тебе как раз о Денисе Мельникове рассказывала, я тогда с ним только познакомилась. Сестра была от него без ума. И мне он казался влюбленным. И надежным, состоявшимся мужчиной.

– Ну, да, помню. Значит, любовь прошла?

– Нет, Аркаша. И замуж Ванька за моего коллегу из школы вышла только лишь затем, чтобы забыть этого подлеца. – Я задумалась.

Кажется, за этот год прошла целая жизнь. Моя, Ванькина, мамина с Семочкой. Но в ней не было Аркадия. Он выпал из нашей семьи, на целый год исчез. Звонил, конечно, но что-то я не припомню, чтобы интересовался, что с Ванькой, мамой. Конечно, в конце каждого разговора он просил передать им всем привет. Дежурная просьба, ни к чему не обязывающая в дальнейшем. А ведь, по сути, моя семья была у него единственной, потому что его родители уже были в мире ином.

Я старалась рассказывать мужу о том, что случилось с сестрой, ровно, без эмоций, но видела, как сжимаются его кулаки, как темнеет радужка глаз. Он злился, и я его понимала – все-таки Ванька выросла у него на глазах. От мелкой хулиганистой девчонки до роковой красотки. Аркадий не раз повторял, что мужиков гонять от нее будет метлой. «Почему метлой, Аркаша?» – спрашивали мы шутливо. «Потому что она не стреляет», – отвечал он вполне серьезно, а мы обе заливались смехом, представляя его с этим орудием дворника в руках. А на самом деле, окажись муж в тот день рядом, что бы он сделал с Мельниковым, увидев Ваньку, залитую йодом и зеленкой? И если бы не вино там было разлито, а лужа ее крови?

Он бы Дениса убил. Или, если бы мне удалось его остановить, за шкирку оттащил бы в полицию.

– Почему заявление не написали? – мрачно спросил Аркадий.

– За последние сутки я слышу этот вопрос третий раз. И тебе повторю – любит она этого мерзавца до сих пор! Кстати, Реутова его жена в подробности издевательств ее братца над Ванькой не посвятила.

– Может быть, сама не знала.

– Допустим. Но он даже разобраться не захотел! Просто купил тому билет на самолет до Москвы и вздохнул с облегчением. Вот такой он… нормальный мужик! – вновь наехала я на Григория.

– Я его понимаю.

– Вот как? А я нет! Он – опер, должен был догадаться, что дело нечисто.

– Зачем ему, Марья? Что, у него забот других нет?

Я в ответ промолчала. Что толку спорить теперь? Но меня задело, что муж встал на защиту Реутова.

– Ты сказала сейчас, что он – опер. Почему из полиции ушел? Уволили?

– Он утверждает, что сам рапорт написал. Я же думаю, что его ушли по-тихому, потому что Мельникова вскоре обвинили в убийстве родственницы Амоева. И Реутов сдал его, но не в полицию, а самому Бедару.

– А тот с ним что сделал?

– Не знаю! Но сейчас Денис – наркоман! Выглядит ужасно… Где его держал Амоев, мне неизвестно. Григорий, представляешь, не говорит! Но я подозреваю, что запер он подлеца в своей клинике. Наверное, Денис как-то выбрался, совершил два убийства, а после вернулся обратно. Если никто не видел, как он уходил за территорию, то у него алиби.

– Значит, твой следователь все же подозревает Мельникова, я правильно понял?

– Он не мой! – слишком пылко воскликнула я.

Муж снисходительно улыбнулся.

– Ладно, не важно. Главное – Ванькин мучитель за решеткой. И ему вменяется статья за двойное убийство. С кем же твоя сестра связалась, черт возьми?! А ты куда смотрела?

– Можешь не верить, но при знакомстве с ним у меня даже мысли не возникло, что такой приятный в общении, к тому же красавец мужчина может оказаться моральным уродом. И тем более – преступником. На Ваньку он смотрел с обожанием, со мной был галантен. Заказал великолепный ужин, потом отвез в клуб. Я замечала, как на него смотрят женщины всех возрастов – с восхищением. Сестру прямо распирало от гордости. Но видел бы ты Мельникова сейчас! Ужас… а ведь года не прошло! Я его там, в лодке, даже не узнала. Да и в СК при опознании – тоже. Пока Игнат, то есть следователь Москвин не заставил меня присмотреться к задержанному внимательнее. Я была в шоке, что передо мной – Денис. Кстати, Игнат утверждает, что причастность его к двум убийствам еще нужно доказать.

– Игнат… Марья, ты влюбилась, что ли? – спросил вдруг Аркадий. Я ошалело уставилась на мужа – в его голосе явно звучало одобрение.

Аркаша ждал моего ответа, а я не могла оторвать от него взгляда. Я видела перед собой очень взрослого мужика, много старше меня, можно сказать – отца или старшего брата. Но никак не почти ровесника, не любовника, не друга. До меня вдруг отчетливо дошло, чем теперь стал наш много лет тянувшийся брак – неравным партнерством опытного и мудрого мужчины и так и не повзрослевшей толком девицы, как я вдруг подумала о себе. Правду говорят – на войне год за три.

Я не знала, что сказать. И не потому, что боялась признаться мужу в измене (которой и не было!), а потому, что сама не понимала, как отношусь к Москвину.

– Понятно, еще не разобралась, – усмехнулся Аркадий и глубоко вздохнул. – Марьяша, мне нужно тебе сказать что-то важное. Давно нужно было. Я виноват перед тобой, прости. У меня уже больше года другая женщина.

– Фронтовая подруга? – зачем-то спросила я.

– Нет, почему? Она врач в детской поликлинике Ростова. У нас дочь, Марьяша. Ей три месяца. И я хотел бы, чтобы она носила мою фамилию.

– А имя? Как ты ее назвал? – машинально задала я вопрос.

– Ксения. Я не знал, как тебе рассказать, правда. Поэтому и не ехал домой так долго.

– У тебя теперь дом не здесь, а там, где ребенок. Я, конечно, дам тебе развод, Аркаша, как же иначе? А вам есть где жить? Это квартира твоих родителей, поэтому уеду я. В Приозерье, к маме. Там две школы, понимаешь – целых две! И ни одного учителя английского языка. Поэтому и Ванька у нас совсем не языковая. Хотя здесь моя вина… А ты как думаешь? Впрочем, зачем тебе теперь думать о моей сестре? Да и обо мне… зачем?! Вот так, восемнадцать лет думал, думал, а теперь – незачем. Чужая я теперь тебе… тетка посторонняя. И Ванька наша – посторонняя, и мама, и Семочка. А семья у тебя там, где дочь. И женщина… другая! – Я говорила, временами переводя дыхание, торопилась, спотыкаясь на собственных словах – казалось, получается как-то неубедительно. А мне важно было, чтобы муж понял. Понял что? Что я не ревную, не давлю на него и, боже упаси, не пытаюсь вызвать жалость. Никакой жалости!

– Марьяша, остановись! – вскочил Аркадий и отошел к окну. – Душу мне не рви, очень прошу. Я тебя люблю всю свою жизнь! С первого твоего класса! Как увидел тогда на школьной линейке… Ты – все для меня. Понимаешь – все! Но там – ребенок. Дочь. Отпусти, а?

– Да не держу я, Аркаша, – спокойно заметила я, пытаясь унять дрожь: меня колотило, словно при высокой температуре. – Хочешь чаю? – я не нашла ничего лучшего, как дрожащей рукой схватить заварочный чайник.

– Нет, – муж вернулся на свое место.

– Ну, нет так нет. Аркаша, посмотри на меня, – я пересела на стул напротив и через стол дотянулась до его руки. Я была уже почти в норме. – На самом деле мы давно движемся к нашему… расставанию (мне очень не нравилось слово «развод»). И дело даже не в твоей новой женщине и ее ребенке. А в нас самих. Я думаю, мы стали… родными. Не кровными родственниками, но все же родней, а не мужем и женой. Скажи, ты же не хочешь меня потерять насовсем?

– Не хочу.

– И я не хочу. Но друзьями нам не быть, это глупо. И ты мне не брат, не дядя, не отец. Но и не любимый мужчина.

– Разлюбила? – с печалью в голосе спросил Аркадий.

– Нет, – односложно ответила я. – Только любовь стала какая-то… другая. Не волнуешь ты меня, Гладков, больше. Не тянет к тебе, не хочу. Встречать-провожать, кормить, спать с тобой не хочу. Ждать по полгода, все чаще ловить себя на мысли, что жду – по обязанности. Как верная офицерская жена. И нет у меня ребенка, чтобы в этом ожидании был хоть какой-то смысл.

– Ты сама не хотела.

– И сейчас не хочу. От тебя, – твердо произнесла я, убирая руку. – Ты спросил об Игнате. А я ничего не могу ответить, потому что с ним все по-другому, а не так, как было у нас. Не лучше, не хуже, а по-другому. Для меня все внове – как смотрит, как заботится, как сдерживает себя. И никаких слов. Знаю его сутки, а ребенка от него родила бы не задумываясь.

– Я понял.

– Вот и хорошо, – я была уже совершенно спокойна. – Постелю тебе в гостиной, ладно?

– Давай. Я уеду завтра утром. Часов в семь.

– Мне тоже вставать рано. И я успею тебя проводить. Машину заберешь?

– Да. Ты же все равно, смотрю, не водишь.

– Конечно, – не стала разубеждать мужа я, хотя по городу ездила за рулем.

Я застелила диван и вернулась на кухню. Машинально убираясь, думала не об Аркадии, а об Игнате. Но странное дело, даже после такого откровенного разговора с мужем я так и не почувствовала себя свободной.

Глава 16

Аркаша долго не отпускал меня, обнимая так крепко, как никогда при прощании.

Получилось так, что из дома я вышла первой, хотя он уговаривал меня его дождаться. Муж проспал, а я не стала его будить, потому что решила, что оба будем чувствовать себя неловко. Аркаша выбежал в коридор, когда я уже открыла входную дверь. Смыться из квартиры по-тихому не удалось. Сославшись на то, что опаздываю, я чмокнула его в щеку, произнесла нейтральное «пока» и шагнула за порог. Дверь закрылась мягко, но щелчок собачки замка мне показался оглушительным – я, непроизвольно вздрогнув, тут же заторопилась вниз.

Я очень долго ждала автобуса. Аркадий заметил меня, когда проезжал мимо, направляясь к выезду из города. Он так резко подрулил к остановке, что женщина рядом со мной взвизгнула и отпрыгнула в сторону. А я поспешила сесть в машину, чтобы не слышать ее ругани.

Аркаша подвез меня к самым воротам школы, помог выйти… и теперь мы обнимались на виду у проходивших мимо учеников и педагогов. Я поймала много теплых взглядов и понимала почему – муж был в форме. Дети переставали галдеть, мальчишки смотрели на нас широко раскрытыми глазами, девочки перешептывались и замедляли шаг. Аркаша отпустил меня, лишь заметив замершего возле нас первоклашку. Тот, приложив руку к козырьку бейсболки, отдавал моему мужу честь.

Я едва не расплакалась, поняв, что для наших ребят значит встретить живого героя.

Уже прозвенел звонок, а я все еще стояла и смотрела на дорогу, по которой в другую жизнь, где мне не было места, уехал мой Аркадий.

То, что муж воюет, я не афишировала. Но оказалось, об этом знал весь педагогический состав школы, да и дети, похоже, тоже.

После школы я вернулась домой уставшая, как никогда. Уроки в этот день провела из рук вон плохо, тем более что подготовиться вчера так и не успела. И никак не могла заставить себя не думать об Аркаше. И принять то, что разрыв наш окончательный, тоже пока не получалось.

Я открыла дверь и первое, что увидела – домашние тапочки мужа. Он, как всегда, бросил их посреди коридора. На вешалке висела ветровка, рожок для обуви исчез со своего крючка, но я знала, где его искать – под мягким пуфом, сидя на котором, Аркадий обувался.

Там я его и нашла. «Интересно, новая жена тоже за ним вещи на место убирает молча или ругает?» – задалась я вопросом, ответа на который не получу никогда.

Я зашла в гостиную, здесь было на удивление чисто – постельное белье муж сам отнес в корзину. «Молодец», – мысленно похвалила я его. В спальне у тумбочки был выдвинут верхний ящик, я заглянула – не было папки с документами Аркадия. На дне ящика сиротливо лежало свидетельство о нашем браке.

Вот тут меня «накрыло».

Лизавета говорила, что избавиться от прошлого можно только способом «клин клином». Иначе велика вероятность увязнуть в мысленных диалогах с самой собой. Ища виноватого либо причину, оправдывая и обвиняя, соглашаясь с выводами и тут же опровергая их, плача, проклиная себя и его. «А это – тупик, моя дорогая. Клиника, шиза. Нет, это не для меня!» – говорила она, оправдывая знакомство с очередным мужчиной мечты. «Нет, оказывается, Ваня (Сережа, Петя) – не мой типаж. Отпускаю с богом», – легко прощалась с очередным кавалером подруга, зная, что впереди еще много интересных встреч.

Я так не смогла бы…

Когда-то бабушка Евгения рассказала мне о своей первой любви – лейтенанте Александре Казарине. Встретились они еще до войны, когда он был курсантом суворовского училища, на фронт Саша ушел в сорок третьем, а перед самой победой попал в плен. Не расстреляли немцы, по возвращении на родину к расстрелу приговорили свои. Бабушка никогда не скрывала своей ненависти к «усатому», как называла Сталина. И призналась, что радовалась, когда его не стало. Она считала, что именно система, созданная под его руководством, убила ее любимого и многих самых порядочных и преданных родине офицеров.

Я тогда молчала, нам историю в школе учитель преподавал в ином ключе. Да и интересовала меня в тот момент не бабушкина любовь к расстрелянному лейтенанту, а моя собственная – к курсанту Аркадию Гладкову. «Офицерская невеста, а тем более жена, должна быть верной. При любых обстоятельствах быть мужу тылом. Ты готова к этому, Марья?» – задала вопрос бабушка, как только я на одном дыхании выпалила, что люблю Аркашу больше жизни. Что я могла тогда ответить, представляя нашу будущую жизнь с ним как праздник? Да и пафосно прозвучало о верности, строго. А не такой поддержки от бабули я хотела. Но через много лет, ожидая возвращения мужа из командировок, я вспоминала именно эти ее слова.

«Раз он от меня ушел, я могу называться верной офицерской женой, если снова выйду замуж? – вдруг озаботилась я. – Бабушка Евгения согласилась стать женой деда Якова спустя почти пятнадцать лет после смерти Казарина. А лейтенант даже не был ей мужем. И дочь, то есть мою маму, она Сашенькой назвала в память о нем. Вот это – верность? Мне своего первенца тоже Аркадием назвать? Бред какой-то». Подумав о первенце, отцом его я представила Москвина.

Игнат позвонил, словно подслушав мои мысли. Я сбросила звонок, отдышалась, успокаивая свой забитый глупостями мозг. Решив, что звонит Москвин не иначе, как по делу, набрала его номер сама.

– Простите, не туда нажала, – соврала я. В ответ майор сухо попросил меня приехать в следственный комитет. «Пожалуйста, не забудьте паспорт, Марья Семеновна. У дежурного на входе возьмете пропуск на ваше имя. Второй этаж, двадцать первый кабинет», – вежливо добавил он.

– Вы мне уже показывали фотографию этого ремешка, не помните? – недовольно спросила я, когда поняла, что из-за этого куска кожзаменителя Москвин заставил меня полчаса тащиться в маршрутке по пробкам. А теперь сидит за столом и снова всерьез спрашивает, знаком ли мне сей предмет.

– Отвечайте на поставленный вопрос, Марья Семеновна, – холодно произнес майор.

– Хорошо, повторяю – вижу эту вещь впервые в жизни, никому из моих знакомых, бывших на банкете, ремешок не принадлежит.

– Уверены?

– Да. Могу посмотреть ближе? – вдруг начала сомневаться я.

– Пожалуйста, только не вынимайте из пакета.

Я кивнула и взяла улику в руки. И удивилась. Во-первых, ремешок был из натуральной кожи прекрасной выделки. Сумочка, которой он принадлежал, должна была стоить не менее тридцати тысяч. Об этом говорило и качество «карабинчиков» и небольшой пряжки, с помощью которой можно было регулировать длину ремешка. Сумка, несомненно, приобретена не на вещевом рынке.

– Что скажете? – не выдержал Москвин.

– Только то, что ремешок от дорогой сумки. Это – кожа, а не заменитель, как я подумала, глядя на фотографию.

– Вы правы, сумка дизайнера Маргариты Грабо. Стоимость тридцать две тысячи рублей, выпущена ограниченной партией в двенадцать штук, восемь из которых сшиты на заказ. Вы не знаете, кому она принадлежит?

– Нет, не знаю. А должна? – с вызовом спросила я, не понимая, какого признания добивается от меня следователь.

– Ну, допустим… Посмотрите, пожалуйста, на эти фотографии, – Игнат повернул ко мне экран ноутбука.

– Наши?

– Да, их предоставил фотограф, ангажированный на ваше торжество.

На первом же снимке я увидела себя. Я стояла возле стола молодых, держа в руках небольшую белую сумочку. И это был не мой клатч!

– Не ваша?

– Нет… подождите, это же Ванькина! То есть, моей сестры Иванны. Она попросила меня достать ей из сумки «Зиртек». Я еще тогда подумала, что провести свадьбу на природе при ее аллергии было не лучшим решением.

– Раньше вы эту сумку у сестры видели?

– Нет. Наверное, она купила ее к свадебному платью. Маленькая, изящная вещица… Вот и ремешок… вы, товарищ майор, что хотите сказать? Что моя сестра – убийца?! – вдруг дошло до меня.

– Не спешите с выводами, Марья Семеновна, – Москвин повернул ноутбук к себе. – Этот снимок сделан в шестнадцать сорок.

– И что? – нетерпеливо перебила я.

– А вот этот, – он вновь развернул экран ко мне, – в семнадцать ноль восемь, через семь минут после выстрелов.

В кадре был виден угол стола молодоженов. Я ошалело смотрела на сумочку, лежавшую там. Ремешка не было, она выглядела как косметичка. Я загрузила следующее фото, оно было последним – Ванька и Леонид стояли возле таксомотора. В руках сестры сумочки не было.

– Варианта, что кто-то намеренно подставил вашу сестру, я не исключаю, Марья Семеновна. Очень жаль, что на террасе не работала камера наблюдения, тогда восстановить полную картину метаморфозы с сумочкой не составило бы труда, – попытался успокоить меня Игнат.

Невиновность Ваньки была очевидна даже для майора. То есть кто-то, улучив момент, быстро отцепил ремешок. Это означало только одно – убийца или его сообщник были среди наших гостей. Или же среди обслуживающего банкет персонала. Кроме официантки, на террасу при мне из бара выходил бармен, но он к нашим столам даже не приближался. Еще свадебный торт на тележке вывез лично кондитер, который его изготовил. Получив порцию аплодисментов, он тут же ушел.

Я чуть не забыла Реутова. И вспомнив его, вновь испытала неприятное чувство раздражения, которое возникало всякий раз после общения с ним. Григорий многое скрывал, не отвечал на мои вопросы, да и вел себя странно – сам напросился в номер, начал было оправдываться, а потом спохватился и свернул разговор.

Ну не могла я его не заметить на террасе среди двух десятков примелькавшихся лиц. Его точно там не было. «Если только он не заходил в то время, когда я поднималась в свой номер. Это случилось два раза, я пыталась звонить мужу», – подумала я.

– Марья Семеновна, что-то вспомнили? – прервал мои размышления Москвин.

– Так, ерунда. Прикидываю, кто мог ремешок украсть. Не думаю, что кто-то из наших гостей. Скорее – официантка. Она сновала туда-сюда с сервировочной тележкой.

– Мы опросили девушку. В тот промежуток времени, когда был украден ремешок, она на террасу не выходила. На самом деле, судя по фотографиям, на все действие вору было отведено не более двадцати минут.

– Все-таки это кто-то из гостей. Может быть, даже женщина?

– Мы опросили всех, кроме Сикорской. И практически у всех была возможность подойти к столу молодоженов незамеченными. В это время часть гостей уже пошла узнавать, что случилось с другой стороны отеля, а оставшиеся хлопотали возле будущей жертвы, тело которой вы обнаружили в озере на следующее утро. Все внимание было приковано к ней.

– Молодожены уже уехали…

– Да, буквально за несколько минут до выстрелов. Как только был сделан последний снимок.

– Какая-то ерунда получается. Хотели задушить невесту? Не вышло, так расстреляли? А чтобы ремешок, так сказать, сыграл свою роль, убили им свидетеля? У меня только один вопрос – что курил перед этим преступник? – высказалась я, и меня вдруг осенило – опять все указывает на наркомана. То есть на Дениса?

– Мельников признался? – задала я вопрос майору.

– Нет, Марья Семеновна. Он не отрицает, что приезжал в отель следующим утром, хотел встретиться с вашей сестрой. Он был уверен, что молодожены останутся на ночь в номере для новобрачных. Заявил, что просто хотел попросить прощения у бывшей девушки.

– Боже, как трогательно! Откуда он только узнал о свадьбе, интересно?

– Утверждает, что от Бедара Амоева. Якобы тот накануне лично ему об этом сообщил.

– И вы поверили? – с насмешкой спросила я.

– Проверил. Амоев подтвердил. И ночью Мельников был в своей палате в клинике. Это подтвердили соседи и дежурная медсестра.

– Соседи? Такие же наркоманы, как и он? Не смешите меня. Медсестра могла и заснуть. А из клиники сбежать можно легко.

– Откуда такие сведения? – строго спросил Москвин.

– Случайно разговорилась с одним рыбаком из Камышовки.

– Случайно?

– Ну, не совсем… Да какая разница? Мужик утверждал, что кто-то из охраны за деньги помогает пациентам выходить за территорию.

– Да, Мельников покинул клинику рано утром, в семь часов, непосредственно перед сменой охраны. На лодке по озеру добрался до мостков, но на территорию отеля ему попасть не удалось. Калитка возле мусорных баков, обычно в это время открывавшаяся работниками кухни, оказалась запертой.

– Откуда он знал, что она всегда в это время открыта? От сообщника из отеля? – перебила я.

– Сообщник – это громко сказано. Лодочник из Камышовки, который забирает с кухни отеля остатки еды для своих животных, согласился дать Мельникову лодку: тот убедил его, что едет встретиться с девушкой. Посоветовал и насчет калитки. Просто Мельникову не повезло, ее еще не открыли. Как утверждает, он прошелся до главных ворот, вернулся обратно. Кстати, букет роз, который он хотел преподнести Иванне, мы обнаружили в том месте, где он нашел пистолет.

– Как это – нашел?!

– Случайно заметил, когда проходил мимо мусорного контейнера. Оружие лежало рядом. Видимо, преступник промахнулся, когда хотел его выбросить.

– Прямо представляю эту картину, – усмехнулась я. – По-моему, Мельников все наврал!

– Разочарую вас, Марья Семеновна, но нет. На территории отеля Мельников не был. Найдя оружие, он тут же забыл о своей цели, бросил букет и, прихватив пистолет, вернулся к лодке.

– С чего бы? Испугался?

– Нет, все проще: рассчитывал продать его. Не забывайте, на наркотики нужны деньги.

– Ну, допустим. Он что, не заметил трупа женщины, когда причалил? Или потом, когда вернулся?

– Утверждает, что увидел только на обратном пути к озеру. Решил, что женщину убили из этого оружия, испугался, забросил пистолет в озеро. Глубина там небольшая, поэтому оружие было обнаружено быстро. Этот всплеск воды вы и слышали, когда бежали по тропе. Заметив вас, Мельников запрыгнул в лодку. Что было дальше, вам известно.

– Просто песня… А где вы его арестовали? В клинике?

– Мельников пришел в отделение полиции сам.

– Ого! Сильно!

– На время, пока проверяются его показания, он задержан. Я понимаю, вам бы хотелось, чтобы Мельников оказался преступником.

– Нет! У меня одно желание – чтобы он никогда не приближался к моей сестре! – воскликнула я слишком эмоционально. – Подождите… так у вас есть другие подозреваемые?

– Работаем, Марья Семеновна, – спокойно ответил Игнат. – Подпишите показания, вы можете идти.

Бегло пробежав взглядом по строчкам, я молча подписала протокол опознания улики – ремешка от сумки Ваньки.

Глава 17

Только я вышла из здания следственного комитета, как в сумочке завибрировал телефон.

Я сразу же забыла и о Мельникове, и об убийствах, как только до меня дошло, о чем говорит Семочка. Я сначала не поняла, как это: дед Никодим – и умирает? Вчера еще командовал в доме, втолковывал мне про веру, грехи, поднявшись с колен при моем появлении на пороге его комнаты. Потом еще выгнал меня, приказав молчать. И уж точно не собирался умирать.

Я вызвала такси, заехала домой, наскоро покидала в сумку вещи. Позвонив директору школы, попросила заменить меня на пару дней.

Водитель, слава богу, попался молчаливый. По дороге я думала о том, что как-то уж очень много событий, так или иначе касающихся меня, произошло в последние дни. Убийство Веры Тициановой еще задело меня опосредованно, но жертву второго я нашла сама. Неожиданное знакомство с Реутовым, подслушанный диалог Анны Тициановой с Бедаром Амоевым, обретенный брат Семочки и, наконец, тайны деда Никодима, которые, похоже, теперь тот унесет с собой в могилу. И нам никогда не узнать, в чем он был смертельно грешен.

И ко всему этому – меня бросил муж.

– Он совсем плох, да? – задала я вопрос отчиму, как только тот принял из рук водителя мою дорожную сумку.

– Бредит все время. Как-то это все быстро произошло, Марьяша, вчера еще на поля съездил, орал там как оглашенный, мне потом бригадир жаловался. А утром сегодня вдруг не вышел к завтраку. И в шесть не вышел, и в семь. Мама твоя первой забеспокоилась, не бывало такого никогда! Пошла к нему, а он лежит неподвижно поверх покрывала. И что-то бормочет себе под нос. Сейчас врач возле него, но еще утром предупредил – готовьтесь, мол, к худшему. Я уже батюшку из Покровской церкви позвал, пусть хоть грехи отпустит.

– Дед не верил в церковь и попов, пап. Но в Бога верил.

– Откуда ты это взяла?

– Вчера выяснилось. Когда обед ему принесла, он молился перед иконой Казанской Божьей матери.

– Не может быть! – искренне изумился отчим, а я подумала, что, по сути, деда Никодима никто не любил. Ни сыновья, ни Ванька, родная внучка. Я – тем более. Не за что было? Так сам от себя всех отталкивал. Однако и не пытался никто к нему с душой подойти. Даже мама, которая всегда ищет и находит в людях что-то хорошее. Она сторонилась свекра, стараясь реже сталкиваться, благо дом большой.

– Знаешь, я вчера почти уговорил Алексея переехать к нам, – улыбнулся Семочка. – У него, оказывается, в Иркутске небольшая мастерская по ремонту машин. Доход так себе, чинит в основном старенькие автомобили, за которые никто не берется. Я ему предложил работать вместе. Расписал-то, не поверишь, сам возгордился, какое у нас хозяйство крепкое. Смотрю, у него глаз загорелся.

– Он один приедет или с Любой? Что их связывает?

– Не женаты, это точно. Брать женщину он сюда не собирается, тоже точно. И это правильно. Нет любви промеж ними, и не было никогда.

– Зачем жили вместе?

– Чужая душа – потемки, Марьяша. Алексей другую когда-то любил, как выяснилось. Еле вытянул из него, ей-богу. Так та девушка из армии его не дождалась… Однолюб мой братец, раз до сих пор переживает! Да что я все о нем… Хотя хорошо ведь, что не уехал, как думаешь?

– Если и впрямь дед на тот свет собрался, проститься сможет, – я все еще не могла поверить в скорый конец старика.

– Ладно… посмотрим еще. Тебе куда сумку закинуть – в Ванькину комнату или твою?

– Давай в Ванькину, там балкон. Спасибо, пап. Я тогда зайду к маме, потом – к деду.

К маме я не успела. В коридоре меня остановил пожилой мужчина в белом халате.

– Вы же Марья, я не ошибся?

Я кивнула.

– А я – участковый врач из поликлиники Славин Иван Павлович. Хорошо, что вас встретил, Никодим Семенович просил разыскать. Он хочет с вами поговорить.

– Дед в норме? – спросила я, сразу поняв, насколько глупо это прозвучало.

– В некотором роде – да. Вполне адекватен, если вы об этом. Понять можно, только я не уверен, что он сумеет говорить долго.

– Он умирает? – спросила я напрямую, с удивлением осознав, что мне по-настоящему жаль старика.

– Вы же не родная внучка?

– Не родная…

– Тогда выскажусь определенно – могу дать от нескольких часов до суток. Он сам не хочет жить, я ставлю ему лишь обезболивающие уколы. Впрочем, даже при хорошем раскладе опухоль съест его за два-три месяца. Вы не знали, что у него рак?

– Впервые слышу… Семен в курсе?

– С сегодняшнего дня – да. Скрывать далее не имело смысла. Ваш дед обследовался в краевом центре год назад, от лечения отказался, ему выписали сильные обезболивающие. На них и держался. Ко мне родственники обратились впервые, на учете в поликлинике Никодим Семенович Стешин не состоял.

– Я поняла. Спасибо.

– Зовите, если ему будет хуже, я в гостиной.

Я лишь кивнула, будучи мыслями уже у кровати больного. Зачем я понадобилась деду Никодиму, который меня почти не замечал, даже представить не могла. Разве что тот вдруг выбрал меня в исповедники. Я невольно вчера стала свидетельницей его слабости, если можно так назвать неожиданную откровенность старика.

«Как же никто не заметил, что он болен? Даже мама. И я тоже хороша. Хотя у меня шансов заметить его плачевное состояние практически не было. Но это, конечно, не оправдание. А что я сейчас могу? Если душу хочет облегчить, выслушаю, с меня не убудет», – решила я, без предварительного стука открывая дверь его комнаты.

Мне показалось, дед Никодим спит. Я приблизилась к кровати, и в этот момент лицо его исказила гримаса боли. Я дотронулась до его руки, старик немного приподнял веки.

– Марья… – едва расслышала я. – Хорошо, что успела… Сядь рядом. И слушай.

– Ты только не напрягайся, дед, – попросила его я, заметив выступившую на лбу старика испарину.

– Дед… не тебе я дед, а Иванне. Только не любит она меня… ладно, что уж теперь.

– Молодая она еще, – попробовала я оправдать эгоизм сестрицы. – Вот повзрослеет…

– Я уж не дождусь. Доктор сказал, что рак у меня?

– Да. Ты почему молчал-то? Сыновьям хотя бы сказал. И лечиться нужно было!

– Не нужно, за грехи это мне расплата – болезнь мучительная. Все по божьей справедливости. Марья, не об этом разговор будет, не отвлекай меня. Вот что – залезь под комод, там шкатуль. В ней найдешь мешок с твоим наследством. Ключ от шкатули на мне, сними с шеи. Не боись, я там все оформил. Давай, лезь под комод, худо мне что-то, – вдруг охрипшим голосом приказал он.

Я поспешила исполнить его приказ.

Ключ легко повернулся в замочной скважине. Я достала небольшой мешочек, развязала шнурок, вытряхнула содержимое на дно шкатулки.

Это было золото. Много. Неровные бугристые кусочки полностью, толстым слоем закрыли обивку из бархата. Последним из мешочка выпал овальный самородок размером с половинку куриного яйца. В середине его зияла круглая дырочка.

– Забирай. Бумажку, что твое это наследство, возьмешь в верхнем ящике комода. Там, где альбом со снимками.

– Почему мне? Ванька – твоя родная внучка. И два сына у тебя…

– Не твоего ума дело, почему тебе. Причина есть! Не скажу, не пытай. Все равно прощения мне нет. До конца мучения приму. Все, иди, Марья. Забирай шкатуль с золотом и бумажку с подпися́ми. И ступай.

Я не стала благодарить, не зная, что принесет мне это наследство – радость или проклятье. На прощание погладила руку деда Никодима – кожа мне показалась сухой и ломкой, как осенний лист. Дед чуть приподнял кисть руки и слабо шевельнул пальцами.

– Прощай, Марья. Ваньку-дуру береги, бедовая она. Вся в меня.

Я кивнула. «А он ее любил, надо же», – быстро промелькнула мысль, я направилась к выходу.

Когда в дверях я обернулась, старик лежал с закрытыми глазами и дышал ровно и глубоко. «Может, поживет еще?» – мысленно задала я вопрос неведомо кому, не надеясь, что мне ответят.

Я так и вошла в гостиную – в руках «бумажка с подпися́ми» и «шкатуль» с золотом. На запястье правой руки болтается на тонком шелковом шнуре ключик. Не знаю, что за эмоции прочли на моем лице сидевшие за столом, но вскочили все четверо. Доктор мимо меня пробежал в комнату деда Никодима, мама тут же присела обратно на стул, а оба брата рванули ко мне. Семочка отобрал у меня шкатуль и бумажку, небрежно бросил их на стол и за плечи осторожно усадил меня на стул. Алексей молча стоял рядом, глядя только на меня.

– Отец скончался? – наконец задал вопрос он.

– Нет, – коротко успокоила я всех.

– Фу, Марья, напугала. Чего лицо-то такое похоронное? Ну-ка, выкладывай, зачем дед звал?

– Вручил наследство, – я открыла шкатулку и высыпала содержимое на скатерть.

– Ну ни хрена себе, – тихо прокомментировал Алексей. – Это батя намыл, что ли? А чего не сдал? Как вынести-то с прииска удалось?

– Марья, он объяснил, откуда столько золота? – строго спросил отчим.

– Нет! А ни у кого не возникло вопроса – почему это все мне?! – повысила голос я и постучала указательным пальцем по завещанию. – Почему не родной внучке, Ваньке то есть? Я при чем? Я ему никто!

– Марьяша, не кричи… – попросила мама.

– Извини, мам, но я в шоке до сих пор.

– И отец не объяснил тебе ничего? Я, например, не знаю, что сказать, – Семочка развел руками. – Может быть, он был уверен, что Ванька сразу профукает наследство? А ты сестру никогда не кинешь.

– А мне что с этим делать? Кольца-браслеты заказать? В любом случае, пока дед жив, ничего трогать нельзя! Мама, ты что молчишь?

– Что я могу сказать, Марьяша, мне тем более о золоте ничего не было известно, ты должна понять, – задумчиво произнесла она, словно что-то вспоминая. Я смотрела на нее с удивлением: выглядела она растерянной и была бледна.

– Мама? Тебе плохо?

– Что? А, нет, все в порядке. Смотрите, какой интересный самородок, словно дырявое яйцо. Красивый…

– Вы как блаженные, ей-богу. Понимаете, сколько все это может стоить? А если золото ворованное? Или дед убил из-за него, ограбил кого-то? Он же ничего мне не объяснил!

– Ну, ты загнула, Марья – убил… Он сам на приисках работал! Что гадать? Не дело это, пойду сам спрошу. Леха, давай вместе, а? – отчим кивнул на дверь и вдруг замолчал. Я обернулась – в гостиную входил доктор.

– Что с отцом?! – подскочил к нему Семочка.

– Никодим Семенович скончался, – произнес Иван Павлович. – Время смерти – четырнадцать часов сорок две минуты.

– Не успели, – констатировал Алексей. В комнате стало тихо, только тикали часовые стрелки.

– Вот заключение о смерти, карта больного, паспорт. Позвоните в эту похоронную контору, Семен Никодимович, – доктор протянул визитку отчиму. – Там нормальные ребята работают, не хапуги.

– Спасибо вам, Иван Павлович. Я сначала – к отцу. Леша, ты со мной?

Алексей молча кивнул.

– Марья Семеновна, проводите меня, – попросил доктор.

Я с готовностью поднялась из-за стола.

– Вы мне хотели что-то сказать, не так ли? – спросила я Ивана Павловича, когда мы подошли к автомобилю с надписью «Амбулатория» на боковых дверцах.

– Да, вы правы. Последними словами Никодима Семеновича были: «Прости, Александра». Это же имя вашей мамы, верно?

– Да, – подтвердила я.

– Мне показалось странным, что человек перед смертью думает не о своих сыновьях, а о жене одного из них.

– Может быть, он имел в виду какую-то другую женщину? – в раздумье произнесла я.

– Возможно. Но я бы на вашем месте немного покопался в прошлом ваших ближайших родственников, – посоветовал доктор, садясь за руль автомобиля.

Я закрыла ворота, но возвращаться в дом не спешила. Нужно сказать, слова Ивана Павловича меня удивили. Дед с мамой, по ее утверждению, обращался бережно, но о каких-то особенно теплых отношениях речь, конечно же, не шла. Мама сама признавалась, что старается держаться от свекра подальше. Но возможность конфликта между ними я не исключала – мама и дед часто оставались дома только вдвоем, вдруг Никодим однажды ее обидел? Да так сильно, что даже покаялся перед смертью? Эта версия казалась мне правдоподобной, но слабоватой. И в нее никак не вписывался прощальный совет доктора.

Легко сказать – покопайся в прошлом, когда бабушки уже нет в живых, а фотоархив, виденный мной множество раз, совсем не «говорящий». Ни одной подписи на старых снимках, все лица, лица… Кто такие? Кем приходятся нам с мамой? Единственная подписанная четким почерком бабули фотография – свадебная: «Яков и Евгения. 12 июня 1959 года, г. Москва». Бабушка в светлом, в мелкий цветочек, платье. Дед – в белой рубашке с распахнутым воротом и черных брюках. В руках бабули – три белых пиона.

Бабушка еще при жизни разложила снимки в три пакета. В одном родственники Якова, в другом – ее, в третьем – они вместе и их общие друзья. Выбросить изображения незнакомцев рука не поднимается.

И какое отношение наши с мамой предки имеют ко всей этой истории с покаянием Никодима? Да никакого… Бред.

Я вернулась в гостиную, где оставила маму, но ее там уже не оказалось. Не было на столе ни шкатулки с золотом, ни завещания. Я твердо решила отвезти наследство в банковскую ячейку, чтобы не думалось. Честно говоря, новоиспеченному брату отчима Алексею до конца доверия не было. С виду простоватый мужик мог оказаться хитрым и алчным.

Я шла в мамину спальню, не особенно надеясь на откровенный разговор с ней. А расспросить хотела о родном отце, о котором не знала ровным счетом ничего, кроме имени – Петр Сергеевич Черкасов. Мама всегда отмалчивалась на вопросы о нем. Я обычно отступала, но только не в этот раз!

Глава 18

Мама сидела за туалетным столиком и перебирала старые документы и письма – даже издалека я заметила, что листы были пожелтевшими. При моем появлении она смахнула всю стопку в выдвижной ящик столика.

– Мамуль, ты как себя чувствуешь? – начала я осторожно, пристально всматриваясь в ее лицо.

– Да вполне прилично, Марьяша, а что такое? Ты думаешь, переживаю из-за смерти Никодима? Жаль, конечно, деда, мог бы еще пожить. Но каждому свой черед. Ты хотела меня о чем-то расспросить? Я даже догадываюсь, какая тема тебя волнует.

– Расскажи об отце, – не удивилась я проницательности мамы. – Почему бабушка Евгения его так не любила? А ты? Любила? Только, мамочка, давай в этот раз без отговорок, ладно?

– Хорошо, Марьяша. Знаешь, когда лежала после операции, вдруг пришла в голову мысль, что вот, не станет меня… внезапно, а ты о родном человеке так ничего и не узнаешь. Не у кого будет.

– Ну, а почему же так долго молчала?!

– Не знаю, не спрашивай. Решиться развеять миф о негодяе, который мы с успехом своим молчанием создали с твоей бабушкой Евгенией, мне казалось невозможным. И сейчас я сомневаюсь, сумеешь ли ты простить нас. Но твой отец не был однозначно плохим человеком. Годы прошли, прежде чем в моем сознании хорошие воспоминания постепенно стерли память о его предательстве. Да и было ли это предательством? Возможно, он не мог поступить иначе.

– Ты всегда всех оправдываешь, мамуль.

– Ну, а как же? Не бывает только свет, есть тьма. И еще сумерки… твоя бабушка Евгения была слишком категорично настроена против Петра – не просто не любила, презирала. Наверное, интуитивно, как мать, чувствовала, что этот мужчина принесет много бед в нашу семью. И простить ему не могла, что он расстроил мою свадьбу с сыном папиного друга, с которым мы дружили с раннего детства. Парень мне нравился, но не более того.

А в твоего отца я влюбилась той первой любовью, которая бывает у всех. У кого-то это быстро проходящая ветрянка, оставляющая отметины. А кто-то не может забыть первого мужчину всю жизнь.

– А ты?

– До встречи с Семочкой я была уверена, что никого никогда не смогу полюбить так, как твоего отца. Ведь я сбежала из дома и тайно от родителей вышла замуж за Петра Черкасова, красавца с грузинской кровью, не имеющего ни жилья, ни денег, ни работы. И, как выяснилось позже, хронического неудачника.

– Ты?! Мама… – я поверить не могла, что она говорит о себе – человека разумнее я не встречала. – Сколько тебе было тогда лет?

– Я много глупостей наделала, Марьяша, не удивляйся. Мне было только восемнадцать. Петру – двадцать три. После того как мы расписались, он увез меня в Грузию, в Рустави, к своей матери, потому что моим родителям мы боялись даже показаться на глаза.

– Представляю, что они пережили!

– Не представляешь… я дала им телеграмму уже с привокзальной почты, чтобы они не успели добраться до вокзала до отхода нашего поезда. Я боялась, что мой отец силой заставит меня остаться. Он бы смог. И я не сказала, куда конкретно мы едем, чтобы он не поехал за мной. Я проплакала всю дорогу до Тбилиси, жалея их, но не себя. Знала бы я, что меня ждет…

Я чувствовала, что Петр сам не уверен, правильно ли он поступил, увезя меня из родного города. И это меня пугало.

Мы приехали в Рустави уже к ночи, истратив последние деньги на такси до дома, где прошло детство Петра. Отца его, советского офицера, тогда уже не было в живых. Мать встретила нас неприветливо, расселила по разным комнатам и, пока не сыграли грузинскую свадьбу, я считалась невестой Петра. Ей важно было, чтобы и родня, и соседи считали меня «чистой». Но даже после обильного и веселого застолья Тамара не стала относиться ко мне теплее. Странность была в том, что и к Петру она не испытывала пылких материнских чувств.

– Он ей точно был родным?

– Точно, Марьяша. Я долго не знала о трагедии, которая произошла в этой семье… – Мама задумалась.

– Тебе больно вспоминать, да, мам? Может быть, не нужно? – с надеждой, что она все же продолжит, спросила я.

– Нет, Марьяша, я всю жизнь храню в памяти то, что случилось со мной в Грузии. Но подробностей не знали даже мои родители. Не могла я им рассказать такое.

– А Семочка?

– Семочка… он выпытал, можно сказать. Я рассказывала, а он – плакал. Вот какой у тебя отчим, Марьяша. И он ничего из своего детства и юности от меня не скрыл, я уверена. Когда ты встретишь такую родственную душу, у тебя тоже не будет сомнений – довериться человеку или нет.

– Встречу… мама, что ты такое говоришь, я замужем, – слабо возразила я.

– Марьяша, я же твоя мать… неужели ты думаешь, что я не заметила, как вы с Аркашей отдалились друг от друга? Я его люблю как сына, но и для тебя он скорее не муж, а родственник. Так?

– Мы сегодня расстались, мамуль. У него другая женщина и дочь. В Ростове, – решилась я сообщить новость.

– В Ростове? Совсем близко к Украине. Все-таки Сема меня обманул… не в Белоруссии был Аркадий, а там воевал, да?

– Да, прости, мы с папой решили…

– Да бог с вами. Я вижу, ты не очень расстроена тем, что вы разбежались. Или так умело скрываешь?

– Нет, я на самом деле чувствую облегчение, честно. И не переживай – ты потеряла только зятя, но я не думаю, что Аркаша нас забудет, – уверила я, хотя сама сомневалась в этом. – Все, закрыли тему моего брака, давай лучше вернемся к твоей первой любви.

– Да… сейчас или никогда. Так мне однажды сказала твоя бабушка Евгения, когда просила объяснить, почему я вернулась в отчий дом.

– Вы с отцом все-таки уехали из Грузии?

– Не мы, а я. Петр практически сразу после свадьбы отправился на заработки на Дальний Восток. Сидеть на шее матери он не собирался. Единственное письмо от него из Владивостока я получила спустя два месяца. Ни матери, ни сестре он не написал ни строчки. Сообщив, что устроился на рыболовное судно матросом, он пообещал, что через год вернется с большими деньгами для меня и нашего малыша.

– Он оставил тебя беременной?!

– Не осуждай его, он видел, как мне плохо живется с его матерью, и хотел заработать нам на безбедное существование. Я готова была потерпеть.

– Подожди, тебе было восемнадцать, это – семьдесят восьмой год… я родилась в восемьдесят седьмом.

– Я не выносила твоего брата или сестру. И виновата в этом была моя свекровь Тамара Черкасова. Я простила ее.

Я ошеломленно смотрела на мать.

– Мама!

– Да, это так. Я расскажу сейчас, и ты поймешь. У Петра была сестра Манана. Она родилась на десять лет позже брата и с увечьем: нижняя часть тела была парализована. Когда Тамара уходила на работу, девочка оставалась на мне.

– Ты об этой трагедии упоминала?

– Да. Родилась она с травмой позвоночника из-за отца Петра – тот жестоко избил Тамару, когда она была уже на сносях. Но это еще не все. Десятилетний Петр, увидев это, набросился на отца, толкнул его, тот упал, ударился о камень и умер.

– И Тамара не простила сына?!

– Да. Потому что он лишил семью кормильца. Она осталась с больным младенцем и десятилетним сыном одна. Петра она спасла, взяв вину на себя. Суд ее оправдал. Вот такая трагедия… – Мама вновь задумалась, а я ее не торопила, понимая, что ей очень тяжело вспоминать далекое прошлое. Мне казалось, она собирается с духом, чтобы рассказать мне, как потеряла своего первенца.

– Так вот… Я оставалась с Мананой… нужно сказать, девочка не доставляла хлопот, была тихой и не капризной. Она много читала, я же помогала ей с уроками и бытовыми проблемами. И она все время просила меня не сердиться на мать – мол, у той такая тяжелая жизнь из-за нее, Мананы. Я успокаивала девочку, говоря, что все понимаю.

Токсикоз у меня был ужасный, я почти не ела, зато засыпала на ходу. Однажды заснула так крепко, что не услышала, как меня звала Манана. Я спала, а она попыталась сама переместиться с коляски на стульчак туалета. Тамара, вернувшись домой, нашла ее на полу в ванной комнате, а меня – спокойно спящей на диване. Я проснулась от визга свекрови, потом она схватила меня за волосы и потащила по коридору. Я кричала, кричала и Манана, заглушая наши крики, визжала свекровь. Она дотащила меня до двери в ванную комнату и отшвырнула от себя. Я ударилась головой о дверной косяк. Последнее, что запомнила, прежде чем потерять сознание, – заплаканное лицо Мананы.

У меня открылось кровотечение. Очнувшись в луже крови, я кое-как доползла до телефона в коридоре и вызвала себе скорую помощь. Собрала сумку и стала ждать врачей. Тамара так и не вышла из комнаты Мананы, когда меня увозили в больницу. Оттуда я сбежала, как только смогла твердо стоять на ногах. Слава богу, со мной был паспорт, кошелек с деньгами и кое-какие вещи. Я отправилась на вокзал, мне повезло взять билет на поезд. Так я добралась до дома.

– Ты рассказала родителям, что произошло?

– Не все. Только то, что оступилась, упала и потеряла ребенка. Отец поверил сразу, но твоя бабушка Евгения еще долго пыталась выведать у меня правду. Однажды сказала: расскажи сейчас или не говори никогда и никому. Я промолчала.

– Как ты объяснила, что мужа рядом нет?

– Очень просто, сказала правду – уехал на заработки. И впервые увидела одобрение в глазах твоей бабушки. Мне кажется, она была даже рада его отсутствию.

– А Петр?

– Петр пропал. Я ничего не знала о нем больше шести лет. Окончила музыкальное училище, вновь возле меня крутился сын папиного друга Борис. Я, чтобы не огорчать родителей, делала вид, что не против его внимания.

Твой отец неожиданно вернулся летом восемьдесят шестого. И я поняла, что на самом деле все это время ждала его.

– Так сильно любила?

– Не знаю, Марьяша. Любовь в разном возрасте разная. Первая – самая болезненная. Хочется всего и сразу. И самое главное – быть всегда рядом. У нас с твоим отцом это не получилось. Не было даже медового месяца, а он уехал. Шесть лет я слыла соломенной вдовой, но никогда не забывала о штампе в паспорте. Из-за него и оттягивала ответ на предложение Бориса. Я была уверена, что должна как-то закончить отношения с Петром. Или… продолжить. Примешивалась и обида – я думала, что он меня бросил… но надеялась, что это не так.

– А что с ним могла случиться беда, тебе в голову не приходило? Ты искала его?

– Поисками занимался отец. Он рассылал запросы, я не вникала, мне было просто некогда, я училась.

– Он мог скрыть, что нашел Петра?

– Нет, зачем? Наоборот, он хотел найти моего мужа, чтобы тот дал мне официальный развод. Через три года, после множества отрицательных ответов на запросы, родители предложили мне признать его безвестно отсутствующим.

А я в глубине души верила, что Петр найдет меня. Вернется в Грузию к матери, та скажет, что я сбежала. А куда мне бежать, кроме как к родителям?

Я оказалась права, все так и произошло. Шесть лет ожиданий… Твой отец рассказал, как его встретила мать. Я ее, наверное, никогда не пойму – родной сын, а она его прогнала, как бродячую собаку. И еще Петр признался, что Манана рассказала ему всю правду обо мне. Он окончательно рассорился с матерью и тут же уехал ко мне.

Прошедших лет как не бывало, я была счастлива. Даже мама с папой приняли моего мужа в семью. Петр очень изменился: возмужал, стал спокоен и молчалив. О себе не рассказывал, просто сообщил, что много работал. Я не настаивала. Он отдал все заработанные деньги моим родителям, а сам начал искать, куда бы устроиться на работу в городе.

– У него была какая-то специальность?

– Да, инженер по буровым установкам. Но в городе эта специальность была не востребована. Он поступил на завод, я начала преподавать в музыкальной школе. Наверное, это было самое счастливое время для нас, хотя и непродолжительное. Наконец я поняла, что жду ребенка. Я до сих пор, Марьяша, помню, как Петр восторженно принял новость, что станет отцом. Да все были рады, мы устроили настоящий семейный праздник. За столом муж, произнеся тост, пообещал, что и я, и наш ребенок будем жить в достатке и любви.

А на следующее утро он исчез. Из шкафа пропали его теплые вещи, белье, обувь. Не было в коробке с документами и паспорта. Петр сбежал, не оставив даже записки.

Несмотря на мои переживания, ты родилась здоровой и невозможно красивой – вся в своего отца. А сейчас ты все больше походишь на Тамару, какой я ее помню. Только, слава создателю, характер у тебя не такой дурной, – ласково улыбнулась мама.

– Она жива? А Манана?

– Не знаю, Марьяша. Тамаре сейчас должно быть хорошо за восемьдесят. А Манана младше меня на пять лет. Даже не представляю, что с ними.

– Об отце тоже ничего не известно? Пропал и пропал? Больше вы его не искали?

– Не искали. Но я уверена, что среди живых Петра нет.

– Но, если бы он умер, то тебе как его законной супруге сообщили бы.

– Я уже больше тридцати лет ему не жена, Марьяша.

– Мамуль, но тут что-то не сходится, уж прости. Любящий муж, радостно принявший известие о беременности жены, и – сбежал вот так просто?

– Мы тоже долго в это не верили. Но что мы могли сделать? В милиции не приняли бы даже нашего заявления о пропаже человека! Было ясно, что Петр забрал документы и вещи и уехал добровольно. Я была в положении, вновь мучилась токсикозом. И ко всем бедам добавилась еще одна – тяжело заболел твой дедушка Яков. После его похорон – тебе тогда было три месяца – нам с мамой стало совсем не до поисков Петра. Конечно, у меня было желание позвонить Манане, но я боялась, что нарвусь на свекровь. Мы с твоей бабушкой решили, что я должна сосредоточиться на воспитании дочери, а не страдать по сбежавшему мужу.

– По любимому… или уже разлюбила?

– Нет, Марьяша, не разлюбила. И долго не могла его выкинуть из сердца.

– Значит, я все же дитя любви. И во мне – грузинская кровь. Почему молчали-то с бабушкой? Ты меня с вопросами отсылала к ней, она поджимала губы… и ни слова! Одна фотография у тебя в комоде…

– А смысл рассказывать тебе о человеке, который тебя, как мы долго считали, предал? Семен тебя удочерил, дал отчество, фамилию. Ты его любила и любишь как отца, ведь так?

– Конечно!

– И он никогда не делал различия между тобой и Иванной. Только переживал сильно, когда ты поначалу не захотела принять сестру, очень ревновала. А как радовался, когда впервые увидел, как ты на нее влюбленно смотришь. И пальчики перебираешь, гладишь по макушке, а сама что-то бормочешь ласково. Он даже расплакался, поверь.

– А потом Ванька стала нашей общей любимицей и сущим наказанием.

– Слава богу, теперь она замужем за хорошим человеком. Кстати, не звонила тебе, как им отдыхается?

– Мамуль, ну до нас ли им? – с ласковым упреком произнесла я, сама при этом подумав, что связаться с Ванькой нужно в самое ближайшее время.

Я бросила взгляд на напольные часы – ехать в банк было бессмысленно, да и оставлять маму сейчас не хотелось. Я видела, как тяжело дались ей эти воспоминания, к тому же Семочка наверняка уже позвонил в рекомендованную доктором контору, так что вскоре в дом заявится похоронный агент.

Словно в ответ на мои мысли, прозвенел звонок домофона. Я выглянула в окно – в открывшуюся автоматически калитку входил молодой мужчина в темной рубашке.

– Марьяша, забыла сказать, вот голова садовая! Твое наследство и сам документ я спрятала в наш сейф в спальне. А надо бы отвезти в банк, арендовать ячейку…

– Мамуль, я уже думала об этом, завтра обязательно сделаю. Ты тоже не доверяешь Алексею?

– Ну, почему… мы просто мало его знаем, – неуверенно произнесла она.

Глава 19

Тело деда Никодима увезли в морг, мы собрались вокруг обеденного стола, чтобы решить, кому сообщить о смерти старика. И оказалось, что сообщать, собственно, некому. Единогласно было принято, что ни Любе, ни Зое с Тимофеем знать, что их родственник скончался, не обязательно.

– Кстати, папа, а кем тебе приходится Михаил? – спросила я из чистого любопытства.

– Я толком не понял. Кажется, сын какого-то двоюродного брата отца, ныне уже покойного. Насколько я знаю, отец его не приглашал. Так, Леша?

– Так. Позвонил он только мне. Михаил – наша с тобой дальняя родня по отцовской линии. Мы знаемся только потому, что живем рядом. И моя Люба – племянница его жены Зои. А Зоя, как только узнала, что отец меня позвал, сразу же попросилась с нами. Я согласился, все-таки не чужие. Мне-то хотелось с отцом повидаться, я его не видел с тех пор, как вы еще в Луговом жили.

– Простите, что перебиваю, – вмешалась я. – Откуда у деда Никодима ваши координаты? Если вы не общались?

– Почему не общались, – замялся вдруг Алексей. – Он давно меня нашел через одного общего знакомого. Тот работал с ним и мамой на прииске.

– Когда это случилось? – я сама не понимала, почему зацепилась за этот факт.

– В восьмидесятом. Но мы с отцом не встречались, несколько раз я получал письма, отвечал. И все. Потом это приглашение на свадьбу…

– А в письмах он прощения просил? – с сарказмом поинтересовалась я.

– Нет, не просил. Только спрашивал, как живу. Я отвечал, что все хорошо. Вот и весь разговор.

– То есть фактически он вас, Алексей, признал сыном, так? А по закону?

– Да я взрослый уже был, зачем нам обоим это? – безразлично пожал плечами Алексей, словно не понимая, к чему я веду. А мне вдруг стало интересно, не за наследством ли тот приехал.

– Марья, да какая теперь разница? – перебил отчим.

Я недовольно замолчала. И заметила, как Алексей одобрительно кивнул – все-таки неприятны ему были эти расспросы. Теперь новоявленный брат отчима стал казаться мне еще более подозрительным. А первая настороженность появилась, когда он слишком уж легко согласился остаться на недельку-другую, а потом вдруг резко решил перебраться в Приозерье на постоянное место жительства.

– Я бы, может, не поехал сюда, но отец настаивал, – вдруг, после паузы, с неохотой произнес мужчина.

– А вы знали, Алексей, что ваш отец смертельно болен? – вновь не сдержалась я. – Вот своего младшего сына он в известность не поставил.

– И я не знал. Просто ехал встретиться с ним. Да и на племяшку посмотреть охота было, своих детей не нажил.

– Марья, что ты пристала к нему? – удивленно спросил отчим. – Или ты думаешь, что он приехал за наследством? Так?

Я промолчала.

– Это глупо, Марьяша. Все имущество, дом, хозяйство записаны на Семена, Никодиму по закону ничего не принадлежит, – укорила меня мама.

– И я знал об этом, – объявил Алексей. – Мне шестьдесят пять лет. У меня нет ни детей, ни законной жены, ни родственников. Даже если бы я и получил наследство от отца, на кой оно мне? Кому я его оставлю? Только Семену. Ну, и зачем вся эта канитель? Конечно, вы думаете, что деньги всегда нужны. Я никогда не копил, не экономил. Если бы не эта история с Игорьком, съездил бы к вам в гости и вернулся. У меня мастерская, мне на жизнь хватает. Мне бы догадаться, зачем Любка с теткой лыжи навострили… Но в свои планы они меня посвятили только перед самой свадьбой, уже здесь, в гостинице. Любанин Игорек, конечно, тот еще бедокур, но парня он не убивал. Подставили его за прокурорского сынка, рядом дрались, нож-то в руке того был. Пацана, который третьим был в драке, подкупили деньгами да угрозами, он показания дал, что Игорь пырнул ножом.

– А отпечатки? – спросила я.

– Так стерли все втихаря, типа, в перчатках был Игорек. А какие перчатки в драке?

– Да что у вас там творится? – возмутилась я.

– То же, что и везде, – беспредел. У кого власть – тот и смел, неожиданно в рифму ответил Алексей.

– Ну, а взятку-то кому нужно дать? Кстати, пап, ты перевел деньги?

Отчим кивнул.

– Парнишке этому, что показал на Игоря. Согласился за сумму, втрое большую, чем ему прокурор дал, изменить показания. Суд через две недели, у него уже контракт подписан – воевать на Украину едет. Сразу после суда – на самолет. Родни нет, детдомовский, девушки тоже – бояться не за кого. А с Игорем они друзья с детства. Прощения у него просил. Игорь тоже туда… если не посадят.

– Кому в голову пришла идея деда Никодима шантажировать? – перебила я.

– Подслушала, да? – посмотрел на меня с упреком Алексей.

– Так вы и не скрывались. Спать мешали, сами виноваты.

– Зоя все придумала. Когда сообщили, что денег просить приехали, я Любку чуть не убил. Но она так плакала… подумал, была не была – попрошу у отца. Но Зоя влезла – сама к нему сунулась. А тот ее взашей прогнал. Потому что с порога начала грозить, что расскажет обо мне Семену, если денег для Игорька не даст. А он-то какой ход придумал – сам объявил! Обломалась Зоя! Но я не ждал от него такого… и на деньги, конечно, особо не рассчитывал.

– Ну, папа… а мне сказал, что твой, Лешка, сын попал в беду. И надо бы помочь по-родственному. Я, конечно, согласился, раз он не против. Но информацию, что ты мне – родной брат, хитрый старик приберег на концерт! Цыганочка с выходом! Я, похоже, один вчера стоял как олух, когда он Леху представил? Марья, ты знала?

– Ночью услышала, – коротко ответила я.

– А ты, жена моя Александра? – с притворной угрозой спросил отчим.

– А я узнала вместе с тобой, Сема, успокойся, – с улыбкой ответила мама.

– Ладно, бог с вами. Я так вообще рад, что у меня есть брат. Отца прощаю за молчание, пусть покоится с миром. И ты его прости, Алексей. А бабку Агафью нашу ты знал? – вдруг задал вопрос Семочка, а я чуть не поперхнулась вафлей, которую жевала. Как я могла забыть о том, что говорила о ней Люба?

Мы все ждали ответа Алексея, но тот вдруг отвел взгляд в сторону. Он молчал, молчали и мы. Отчим смотрел на брата с удивлением, мама – с беспокойством. И только я уставилась на него требовательно и без снисхождения. Потому как была уверена, что те слова Любы об Агафье, что я услышала ночью, были не последними. Скорее всего, в комнате, где они гостевали, Алексей выспросил у нее всю правду. И мне было интересно, узнаем ли ее мы.

– Бабку Агафью видел всего раз в жизни. Когда к отцу сунулся, она дома была.

– А я где был? – перебил Семочка.

– В школе, верно, я ж говорил. Тебе двенадцать тогда было. А у меня только-только умерла мать. Чахла, чахла и умерла. Остался с бабулей, она мне про вас и рассказала.

Я подумал – что теряю? От нашей Чудовки до Лугового на попутке доберусь за полчаса, гляну, что за батя с братом у меня, и тут же обратно. Может, Никодим и не стал бы меня гнать, но бабка с порога зашипела, как змея, а отец промолчал. Я потоптался у двери и вон вышел.

Вернулся в Чудовку, бабуля сразу поняла, где меня носило с утра. Золотой человек была, только пожалела, но не упрекнула. Больше я в Луговое ни ногой.

– Мне они ничего не сказали, – огорченно произнес Семочка, а я только в этот момент поняла, что он искренне жалеет, что в детстве у него не было брата.

– Ну, а как тебе, мальцу, можно было сказать, что твой отец матери изменял? Ты бы на него не полез с кулаками?

– А что, твоя мать с нашим отцом и после моего рождения были любовниками?

– Так до материной болезни почти. Отец-то вдовый уже был. Ты бы разбираться стал, что ли? Я б не стал…

– И я б не стал, сразу полез бы. За мать. Огреб бы от отца по шее, но – потом! А сначала бы врезал, – согласился отчим.

– Вот и не сказали тебе. Я думаю, бабка Агафья против была. Ведьма. Знал ты, что она ворожует?

– Ходили к ней тетки всякие, какие-то отвары им давала. Лечила хвори разные, наверное. Я особо не вникал.

– У нас в Чудовке ее называли ведьмой, – упрямо повторил Алексей и замолчал.

– Ну, продолжайте. Вы же в курсе, что я подслушивала, – не выдержала я.

– Может, все это сплетни? Я сам-то точно не в курсе.

– Говори, Леха!

– Сема, знаешь, как твоя мама умерла?

– Болела. А что? Я слышал и другое, но не поверил. Правда, что ли?

– Твою маму нашли повешенной в лесу. Милиция написала, что сама она. А Любка утверждает, что довела ее до этого свекровь, бабка Агафья то есть. И мою мать она отравила.

– Это как?!

– Мама болела, ездила к ней за снадобьем. А та вместо лечебного отвара отраву давала. Так Любке мать ее рассказала, они с моей мамой были подругами.

– Вот же… тварюга! – возмутился отчим.

– Сема! – тут же упрекнула мама.

– Прости, Сашенька, каюсь. Но какова бабка! Только не докажешь ничего, гори она в аду!

– Сема!

– Все, не буду. Только не пойму, моя-то мать ей чем не угодила? Законная жена, я родился в браке. Что не так-то?

– Не узнать нам, Семен, правды. Все свидетели на том свете. Теперь и отец не расскажет. Я-то думал, мы вдвоем с тобой его разговорим. Спросить хотел, знал ли он о том, что его мать двух женщин извела. Не успел…

– Так ли уж это сейчас важно? – тихо спросила мама.

Ей никто не ответил.

– Мы Ваньке сообщать о смерти деда будем? – вернула я всех к текущим событиям.

Отчим и мама переглянулись, словно удивляясь, о ком это я.

– Она, в отличие от меня, его родная внучка, – решила напомнить я.

– Не думаю, что Иванна прервет медовый месяц и прилетит на похороны, – заметила мама.

– Зачем портить праздник девочке? Не сообщаем! Потом узнает, – решил за всех Семочка. – Ужинать будем? Помянуть отца нужно бы… по маленькой. Ты как, Алексей?

– Помянем, – коротко ответил тот и отвернулся к окну.

А мне показалось, что в глазах его блеснули слезы.

Я подумала, что Алексея понимаю, как никто. Он один из нас всех скорбел по умершему по-настоящему. И не потому, что потерял отца, а потому, что за всю жизнь не успел побыть рядом и нескольких дней. Он не знал Никодима, как знали его мы, но он мог придумать его образ. Наверняка он представлял себе отца как доброго мужика. Просто слабого – и матери приходилось подчиняться, да и в женщинах своих он запутался. Алексей не знал, насколько жестким и недоброжелательным мужланом на самом деле был их с Семочкой отец.

И я, слушая мамины рассказы о своем отце, представляла его любящим и ласковым мужчиной, а никак не подлецом, бросившим беременную жену. Я оправдывала его, почти уверенная, что были какие-то обстоятельства непреодолимой силы, из-за которых он так спешно уехал. И не давал о себе знать, потому что не мог. Я теперь тоже думала о родном отце с болью. Неясный образ после рассказа мамы обрел человеческие черты, почти что плоть. Только физически обнять отца я никогда не смогу – я была уверена, что он мертв.

Так что мы с Алексеем, приобретя отцов, тут же их и потеряли.

Мое сердце к брату отчима смягчилось, но недоверие не ушло. Я по-прежнему считала, что он что-то утаивает. Возможно, не по злому умыслу, а потому, что считает неважным. Или же им движет страх, что его сочтут причастным?

В любом случае выяснять это сейчас было не ко времени. Я решила дождаться удобного момента, ничуть не сомневаясь, что такой наступит.

Мама отказалась от моей помощи на кухне, отправив меня за свежим хлебом в сельский магазин, который был в получасе ходьбы от нашего дома. Я вышла за калитку и увидела, как во двор соседнего въезжает болотного цвета джип. Я уже знала, что дом за трехметровым забором из профлиста принадлежит Реутову. Джип, по-хозяйски въехавший на территорию, явно был его же.

Глава 20

Я прошла мимо, никакого желания общаться с Григорием не было – расстались мы после короткого, но неприятного для обоих диалога.

Ворота медленно закрывались, я ускорила шаг, боясь, что Реутов меня заметит.

– В магазин? Подвезти? – догнал меня голос Григория, а через несколько секунд он уже стоял рядом. – Здравствуйте, Марья, сегодня не виделись.

– Привет, – решила быть не такой официальной я. – Спасибо, пройдусь пешком.

– Составлю компанию, не против? – он, не дожидаясь моего согласия, обернулся и, вытянув руку, нажал кнопку на брелоке. Раздался щелчок автоматического замка.

– Пойдемте, – вздохнула я.

– Мы как-то нехорошо с тобой расстались там, в отеле, – вновь переходя на «ты», сказал Григорий. – Давай, Марья, помиримся, что ли.

Я собиралась ответить, что вроде не ссорились, но вовремя вспомнила, что хотела расспросить Реутова о Мельникове. Теперь ему скрывать местопребывание последнего незачем.

– Ты в курсе, что Дениса арестовали? – спросила я напрямик.

– Задержали. Москвин обвиняет его в убийстве женщины, труп которой ты нашла у озера. И до кучи – в убийстве невесты. Только он ошибается.

– Поясни.

– Женщина была задушена ремешком от сумки, знаешь?

– Да, он мне показывал его, – я решила пока не говорить, что мне известно, от чьей именно сумки этот ремешок.

– Денис уже почти год на наркотиках, у него на такое убийство не хватило бы силенок – ты видела эту бабу? В ней как минимум весу сто кило, а Денис сейчас выглядит как дрищ, уж прости за сравнение.

– А кто его подсадил на иглу? Не ты ли? По приказу Амоева?

– С ума сошла?! – притормозил Григорий. – Это тебе Москвин наплел?

Я тоже остановилась и внимательно посмотрела на Реутова – возмущение его выглядело искренним.

– Это мои предположения. Вчера я была на опознании в СК, в лодке от меня удирал Мельников! Да, он жутко исхудал, поэтому я его узнала не сразу. И, кстати, Москвин как раз не уверен в его виновности!

– Это он тебе сказал? – с усмешкой задал вопрос Григорий.

– Да, и у меня нет оснований ему не верить! – я поняла, что получилось слишком эмоционально, потому что на лице Реутова промелькнуло удивление. – А у тебя? – добавила я быстро.

Григорий пожал плечами и не ответил. «Ладно, отложим тему», – решила я.

– И еще мы говорили о твоем хозяине Амоеве, – зашла я с другого конца.

– И что же?

– Послушай, Григорий. Пока ты мне не расскажешь, что вы с Амоевым сделали с Мельниковым, и вообще об этой истории с убитой им родственницей, я не смогу с тобой нормально общаться! – воскликнула я с обидой. – Я не побегу в полицию, что бы ты обо мне ни думал. Мне просто надо знать.

– Зачем? Денис уже сидит.

– Просто надо знать! – повторила я упрямо.

– Да ладно, ладно, не кипятись, расскажу. Про сына Бедара я тебе уже говорил. Он был на наркотиках с две тысячи десятого года. И подсадил его на наркоту Мельников. Только выяснилось это недавно, потому что Бедар даже подумать на Дениса не мог, так ему доверял.

– Не поняла…

– Его родители работают, то есть до некоторых пор работали в доме Амоевых, Денис и Ишхан росли вместе. Мельников был старше на три года. Да, парень был проблемным с детства, подворовывал в сельмаге, врал много. Но Бедар всегда считал, что вся дурь из него выйдет, когда он повзрослеет. А потом Денис уже попался на групповом разбое, его посадили. Хотя он просто ждал дружков в машине, пока те грабили контору мелкой фирмешки. И унесли-то ерунду, но покалечили сторожа. Мельников вышел, когда мы с Аленой уже поженились.

Как она радовалась, когда он сошелся с женщиной старше его лет на десять. А как уж был рад я! Настроение моей жены зависело от того, насколько счастлив был брат. Я поздно понял, что Алена больна им, словно он – ее ребенок. Да, Марья, так, оказывается, бывает. А своих детей она не хотела.

– Как ты жил-то в этом аду? – тихо спросила я.

– Нормально. Пока Денис был с этой бабой, которая его содержала, все у нас было хорошо.

– И куда она делась?

– Уехала за границу. Эмигрировала на историческую родину, забыв его взять с собой. Но оставила ему налаженный бизнес.

– Какой?

– Прибыльный, Марья. Канал по наркоте. Он подсадил на иглу Ишхана, но как только его отец открыл клинику и запер там сына, Мельников отступил. Ишхан умер, а Бедар так и не узнал, откуда тот брал наркоту.

– Как же так? С его-то деньгами и связями?

– Денис был осторожен. В общем, беда в том, что Бедар даже не думал в его сторону…

– Но узнал же?

– Да. Мельникова подвела жадность, он решил расширить поставки и год назад сунулся в клинику Амоева. Он рассчитывал продавать наркоту контингенту через охранника. На что надеялся, непонятно – охранника почти сразу засекла Гуля, вдова Ишхана. Не она, так кто-нибудь другой заметил бы. Гуля в момент догадалась, от кого охранник получает упакованные дозы, потому что знала от Ишхана, что именно Мельников снабжал мужа наркотой.

– И молчала? Не говорила его отцу?

– Она и в этот раз решила сама пристыдить мужика. Бедара она боялась, потому что правду о Денисе скрывала много лет. Он бы ей этого не простил.

– Подожди, так это охранник ее убил?

– Да. После пытался бежать, но его вскоре нашли свои же коллеги из охранного агентства. Привели к Амоеву, он все рассказал о Мельникове. А я незадолго до этого уже посадил Дениса в самолет…

По убийству Гульнары Амоевой было возбуждено уголовное дело, вел его, как ты уже догадалась, Игнат Москвин. Подозреваемых у него поначалу было двое – охранник и Мельников. Но я потом подтвердил алиби Дениса – он в это время уже был у тетки в Москве.

Конечно, до убийства Гули я о наркотиках даже не догадывался. Был уверен, что Денис – жиголо, все так же таскается по бабам. Ну, вышла с одной такой накладка, бывает… Да, я радовался, что его не будет рядом, поэтому охотно отвез в аэропорт.

О том, что я помог Мельникову сбежать, Бедар узнал от его родителей. Он не стал поднимать шума, поговорил со мной, объяснил ситуацию. Я, конечно, просто охренел от такой информации… Но поверил Амоеву сразу, сам отправился в Москву и привез ему Дениса.

– Под дулом пистолета доставил? – усмехнулась я.

– Не суть важно. Сдал с рук на руки Бедару лично. В свои планы насчет Дениса он меня тогда не посвятил, да я и не интересовался. Мне пришлось подать рапорт об увольнении из полиции, Амоев тут же предложил место начальника его охраны.

– И он решил в отместку за сына подсадить Мельникова на иглу?

– Не ко мне вопрос.

– Ну да, ты подчиняешься приказам. Очень удобная позиция, – вновь усмехнулась я. Рассказ Григория не изменил моего мнения о нем. – Вы с Москвиным – враги? – без перехода спросила я.

Реутов остановился. Не спросив разрешения, закурил и тут же затушил сигарету. Понятно, бросает. Так пытался делать и Семочка, через пару недель заявивший, что он об этом окурке, припрятанном в пачке, потом думает весь оставшийся день. «Я скоро умом тронусь, Сашенька. Сил моих нет», – жаловался он маме. «Так брось эту затею, Сема!» – отвечала мама, жалея его, мученика. «Нет! Что я, не мужик?!» – тут же восклицал он, убирая пачку в карман.

– Он мне не враг, мне нечего с ним делить, – услышала я наконец ответ на свой вопрос.

– А ему с тобой? – не отставала я.

– Вот пристала! Ладно… Мы когда-то были друзьями. Теперь он считает, что я подставил его в деле Гульнары Амоевой – когда он стал подозревать Мельникова, я не сразу сказал ему, что у того есть алиби. Он объявил Дениса в розыск…

– Короче, ты его выставил дураком перед начальством.

– Да хрень все это! На самом деле распалась рабочая версия – и всего-то. Такое случается у каждого следака. Но Игнату нужно, чтобы у него все выходило идеально! А так не бывает. Он каждую версию прогоняет до конца, хотя в середине расследования уже ясно, что ложный след. Перфекционист чертов.

– Не самая плохая черта характера, – заметила я.

– Может быть. Но он и не женится потому, что не нашел свой идеал. Сколько баб вокруг вьется, а он со всеми предельно вежлив. Сухарь, а не человек, ей-богу!

– Мне показалось или ты за него переживаешь, Реутов? – вдруг осенило меня.

– Марья, когда столько лет дружбе…

– А сколько, собственно? – заинтересованно спросила я.

– Сорок! Ну… точнее – тридцать семь. Еще в детском саду рядом на горшках сидели, – улыбнулся Григорий. – В одном районе жили, одну школу окончили, юридический. Потом, правда, служили в разных отделениях, но последние несколько лет – в городском СК.

Я только головой покачала. Многое встало вдруг на свои места. Да, я была уверена, что Игнат ко мне неравнодушен, но подхожу ли я под его идеал? Да нет, конечно! Уже тем, что у меня везде бардак – в мыслях, если не касается занятий в школе, в доме, когда муж в отъезде, в сумочке тоже… И непунктуальна я, и доводить дело до конца, если становится скучно, я не стану… Кроме того, у меня планы меняются чаще всего прямо по ходу действия. А бывает, что собрать себя в кучу, чтобы выполнить намеченное, у меня никак не получается. И это меня даже не расстраивает! Да, шансов стать той самой единственной и любимой женщиной для майора Москвина при таком раскладе у меня – нуль. Печально…

– Я не понял, Игнаша тебя зацепил, что ли? – вдруг расплылся в идиотском оскале мой спутник.

– Не выдумывай.

– Ох, Марья, сочувствую. Тяжкое бремя – наш Игнат. Зато есть и плюс: женишь его на себе, свекровь получишь мировую! Мама у Москвина – золотой человек, – совсем развеселился Реутов.

– А как твоя жена себя чувствует? – спросила я, мстительно обрывая его веселье.

– Как обычно, – спокойно ответил Григорий и распахнул передо мной дверь магазина.

Я шагнула за порог, и тут же смолкли голоса что-то активно обсуждавших женщин. О ком говорили, догадаться было нетрудно.

– Марьяша, когда похороны-то? – задала вопрос продавец Лиля, считавшаяся приятельницей моей мамы – она в доме Стешиных бывала чаще других женщин.

– Завтра в двенадцать. Приходите проститься, – ответила я.

– Ты за хлебом? Сколько булок будешь брать?

– Две. И ржаной.

Я бросила взгляд на Реутова – вид у него был слегка ошалевший.

– Кто у вас умер? – спросил он тихо, но я была уверена, что все услышали.

– Дед Никодим, – ответила я.

– Царствие ему небесное, – зашептали вокруг женщины и разом потянулись к выходу.

– Ну, ты, Марья, даешь! Полчаса шли рядом, а ты ни словом!

Я ничего ему не ответила. В этот момент мыслями я была с майором Москвиным. И мысли эти не были веселыми.

Глава 21

Обратно мы с Реутовым шли, изредка перекидываясь ничего не значащими фразами. Я гадала, кто для меня Григорий – друг, просто сосед родителей или же тот, кому я могу доверять. Аркаша теперь далеко, у кого спросить совета, если что? Вот муж уже и сбрасывает мои звонки, а потом даже не перезванивает. Наверное, не хочет огорчать новую жену, как ее там – забыла спросить имя.

Как-то раз мы с Аркашей вспоминали его деда, которого любили оба. Тот был старик резкий, порой грубый, но ни разу нам не пришло в голову, что он может обмануть или даже просто слукавить. Не знаю, кому он дал больше – родному внуку или мне, разруливая наши споры. Но однажды он в ответ на мои претензии к Аркадию, что тот перестал дарить цветы, высказался однозначно – а должен? Я, помню, опешила, залепетала что-то вроде: «А как же иначе? Он же мужчина!» – «Марья, ты пребываешь в заблуждении, детка. В этом мире никто никому ничего не должен. Заработай – получишь. Пропало у Аркашки желание дарить тебе букеты, подумай – почему? Скорее всего, ты лично не вызываешь у него этого желания. Либо ты перестала искренне радоваться, а он приуныл – надоели тебе цветочки. В любом случае причина в тебе», – сообщил он. Я обиделась. Поняла, что он прав, много позже, и тогда практически перестала сердиться. Не только на Аркашу, но и на других. Иногда, правда, проскальзывает…

Мы уже повернули на нашу улицу, когда я вспомнила, что еще хотела узнать у Реутова.

– Григорий, можно еще вопрос?

– Валяй.

– Помнишь, ты сказал, что Амоев и мой отчим – враги?

– Я не так сказал, не передергивай. Не друзья – точно.

– Пусть так. Не знаешь причину?

– Ты у Семена спрашивала?

– Да. В ответ получила какой-то детский лепет – девушку не поделили. Чушь!

– На самом деле, Марья, Бедар не любит обоих Стешиных, а особенно Никодима. И я не могу тебе назвать причину, потому что подробностей не знаю. Но история эта давняя, тянется с тех пор, как Никодим и Семен приехали из Сибири, я так понял. Дословно однажды Амоевым было сказано: «Вор этот Никодим, только доказать не могу. Жаль, когда принимал его как человека, не знал об этом. Да и сынок не лучше». О чем речь шла, что у него украл старик, понятия не имею. Ты в курсе, что Сикорская Бедара на свадьбу приглашала?

– Да, но тот отказался.

– Из-за Стешиных и отказался. Как-то так, Марья.

– Ладно, я могу согласиться, что Никодим был вором, но Семочка!? Нет, не верю. Отношения с отцом у него были всегда натянутые, тот мог и не посвящать сына в свои дела.

– Да, твой отчим – классный мужик. А в чем конкретно Амоев обвинял Никодима, может рассказать только сам Бедар. Может и не рассказать, если не захочет. Как-то так. Все, Марья, пришли. Я зайду к вам не сейчас, позже, лады?

– Приходи в семь на ужин. Семочка с братом отца помянуть собирались.

– С каким еще братом?! – остановился на полпути к своей калитке Григорий.

– Дед Никодим напоследок тайну нам открыл. Один из иркутских гостей, Алексей, – его старший сын.

– Обалдеть. С такими соседями, как вы, не соскучишься, – усмехнулся Реутов. – Спасибо, зайду в семь.

Как только я закрыла за собой калитку, на крыльцо вышел отчим.

– Гришку позвала к нам, Марья?

– Да, пап, к семи… Скажи, ты действительно ничего не знал о золоте, которое завещал мне дед Никодим?

– Марья! Что за вопрос?! Не знал я об этом чертовом золоте! И век бы не знать! – воскликнул Семочка с искренней обидой, заставив меня устыдиться своих мыслей.

Я успокаивающе погладила отчима по руке, он приобнял меня за плечи. Так, в обнимку, мы и вошли в дом.

«А мое наследство-то – ворованное. Я думала, дед Никодим сам это золото намыл на приисках. Весь вопрос был только в том, почему мне оставил, а не сыновьям или Ваньке на худой конец. А теперь все сходится по-другому… Семочка рассказывал, что они очень быстро покинули в восьмидесятом Иркутск и перебрались сюда. Считай – сбежали. Не потому ли, что Никодим кого-то обворовал? А может быть, и убил?!» – пришла я к печальным выводам.

– Марья, ты с чего вдруг о золоте упомянула?

– Что с ним делать, не знаю, – вздохнула я.

– Думаешь, ворованное? – с печалью в голосе спросил отчим. – Отец мог…

– Давай пока не будем думать об этом, пап. Но с Алексеем эту тему обсудим. Позже. Мы, прости, твоего брата совсем не знаем. А в том, что он о чем-то значимом умалчивает, можно не сомневаться, – жестко произнесла я.

Вроде бы собирались помянуть деда, Семочка даже водку по рюмкам разлил, но поминального тоста мы от него так и не дождались. Не смог он из себя выдавить ничего хвалебного в адрес отца, просто произнес скупое «ну, помянем». А уж об Алексее и говорить нечего. Он сидел, глядя в одну точку. И точкой этой были напольные часы у меня за спиной. Машинально поднося ложку ко рту, он едва ли ощущал вкус жаркого из горшочков, которое приготовила мама. И еще я заметила, что Алексей даже не допил рюмку водки, только пригубил.

Реутов пришел ровно в семь, за столом расположился по-хозяйски, заняв стул справа от отчима. Я догадалась, что в этом доме он гость нередкий, и, видимо, это его постоянное место.

Но и он ничего доброго о Никодиме сказать не смог, лишь пожелав тому традиционного «земля пухом».

Мне стало грустно: человек ушел, никем не обласканный, не любимый. С собой унес только свои тайные грехи, правда, успев покаяться хотя бы перед иконой Божьей матери. Но не перед теми, перед кем виноват. А перед кем должен был повиниться, мы уже не узнаем.

Впрочем, если задаться целью, можно попытаться узнать. Вряд ли в Луговом, где жила Агафья, не найдется хотя бы одного старожила, который помнит старую ведьму. «А что, если поехать в поселок и расспросить народ? Правда-то и всплывет. Ну, или что-то близкое к ней, – подумала я. – Неплохая идея, остается только подтолкнуть Семочку или даже обоих братцев».

– Пап, а тебе никогда не хотелось посетить места, где прошло твое детство? – «заехала» я издалека, когда за столом воцарилось дружное молчание.

– Это Луговое, что ли? А что там делать? – удивился Семочка.

– Там дом ваш с отцом, может быть, друзья и одноклассники все еще живут. Могила матери, наконец, – использовала я последний, самый весомый аргумент.

– Друзья, говоришь… может, кто и вернулся в отчий дом, но вряд ли. После восьмилетки пацаны все разъехались, да и местных в школе училось мало. В основном из соседних поселков возили. Даже не представляю, смогу ли узнать кого, старые мы уже, изменились сильно, – невесело ухмыльнулся отчим.

– Нет вашего поселка давно, Семен, – вдруг вмешался Алексей. – Еще в девяностых народ разъехался, когда дорогу строить начали. Поселок снесли подчистую. Дорогу вели как раз мимо моей Чудовки, потом по землям Лугового и дальше – до трассы на Иркутск.

– А ты, значит, домой часто наведываешься?

– Не то чтобы часто… мама и бабуля там на кладбище, за могилами приглядываю.

– А наше кладбище? Цело?

– Да кто же его разорять будет? Вдоль него дорогу и проложили. Те, кто к нам перебрался, ездят на могилы родных.

– И многие из Лугового у вас? – задала вопрос я.

– Да, Леха! Фамилии знаешь, назови, может, и я вспомню, – живо заинтересовался отчим.

– Так… сообразить бы… Тихоновы, у них дочь была малолетка. Этим я свой родовой дом продал. Губановы – старики, померли уже, наверное. Лукинична, не знаю фамилии…

– Трегубова! – радостно вставил Семочка. – С ее дочкой я хороводы водил в восьмом классе. Интересно, где Надежда теперь? Так жива Лукинична?

– Не знаю. Но могу спросить. У меня телефон дочери Тихоновых есть, Полины. Только зачем тебе?

– Мне? И правда, а зачем? – посмотрел на маму отчим. – Этот разговор вон Марья затеяла. Не иначе, про Агафью хочет узнать, да, дочь?

– А вам самим неинтересно, почему умерли ваши мамы? – задала вопрос я.

Братья молчали. «Ну и бог с вами. Вам не надо, а мне – тем более», – решила я и поднялась из-за стола.

За мной встал и Реутов. Мы уже подошли к двери, как меня остановил голос Семочки:

– Лех, может, Марья права, съездить стоит?

– Давай после сороковин мотанемся, мне все равно дела нужно закрыть, мастерскую продать. Покупатель есть, так отдам, не торгуясь. Денег немного предлагает, но в хозяйстве сгодятся – каждая крошка в ладошку. Ты не передумал, чтобы я к вам… может, помешаю?

– Алексей, не сомневайтесь. Дом огромный, дочери нас вниманием не балуют, нам втроем веселее будет, – ответила за мужа мама.

Я, услышав этот разговор, усмехнулась: своего я добилась.

Григорий уже вышел во двор, я нашла его на качелях.

– Присаживайся, – вскочил он, освобождая мне место. Сам сел верхом на узкую лавку. – Поговорим еще?

– Мы разве не все обсудили? – удивилась я.

– Марья, ты почему не сказала, что ремешок, которым задушена жертва, – от сумки твоей сестры? – жестко спросил он.

– А тебя это каким боком? – нагрубила я, разозлившись на его тон – что за допрос?

– Так-то никаким, конечно. Но вроде решили, что не лукавим, а? Или это только меня касается? Тогда извини.

– Ладно, и ты прости. Не собиралась я ничего от тебя скрывать, просто забыла, – примирительно произнесла я. И подумала, что если бы ремешок выкрал сам Реутов, не стал бы он сейчас напоминать мне об этой улике. Или наоборот?

– Так что? Игнат теперь ей шьет причастность к убийству?

– Нет, конечно! Что за бред? Кто-то пытался Ваньку подставить, ясно же.

– Кто бы это мог быть, есть мысли?

– Ты! – брякнула я, не подумав.

– Приехали! Ты еще обвини меня в убийстве этой тетки. А до кучи в нападении на невесту. Заодно озвучь, на кой мне все это надо, – довольно спокойно отреагировал Реутов. – Слушаю тебя внимательно.

– Насколько близко ты знаком с Анной Тициановой, Григорий? – задала вопрос я, с удовольствием наблюдая, как на миг растерялся Реутов.

– Я ее знаю, конечно… не так, чтобы хорошо. Амоев спонсирует поездки Никиты за рубеж, Анна бывает у него в доме. А почему ты спрашиваешь?

– Еще один вопрос, и я объяснюсь. Почему она к тебе относится… не очень тепло? Если не сказать что откровенно плохо?

– Анна?! Поясни, откуда ты взяла этот бред! – неожиданно разозлился бывший опер.

– Сестра Никиты в разговоре со мной все время пыталась указать на тебя как на возможного убийцу Веры.

– Охренеть, не встать… вот же стерва! – не сдержался мой собеседник.

– Я вижу, любовь у вас взаимная, – заметила я.

– Это с Бедаром у них взаимная! – вырвалось у Реутова.

– Все-таки они любовники, да? Я так и подумала.

– Я все равно не понимаю, к чему ты ведешь, Марья. И откуда тебе известно, что они спят?

– Так, один разговор подслушала. А теперь вот тебе моя версия. Женщине не нравился выбор Никиты – простоватая деревенская девушка Вера. А ребенка она считала помехой карьере брата. Не Анна ли устранила эту помеху твоими руками? – спросила я Григория напрямую, хотя для себя уже давно решила, что эта версия – тупиковая.

Я с удивлением наблюдала, как смутился Реутов. Он молчал, а я ждала от него ответа, совсем не желая, чтобы он сказал «да».

– Ты спрашивала, почему Анна меня старается подставить? Так вот. Я не знаю, зачем ей это нужно. Она должна понимать, что, если убийство повесят на меня, я потяну ее за собой как заказчицу. Еще до того, как Никита женился на Вере, его сестра пыталась нанять меня, чтобы я организовал нападение на женщину.

– Не может быть! – ужаснулась я. – Ты отказался, надеюсь?

– Конечно. Даже, как мне показалось, уговорил ее оставить эту мысль. Она плакала, просила прощения, в общем – раскаялась. Даже при мне стала уговаривать Никиту, чтобы тот официально женился. Парень, к чести его, недолго сопротивлялся. Пытался, правда, нам доказать, что в любом случае ребенка не бросит, будет содержать его. Порядочнее сестры оказался, да…

– А теперь ты думаешь, что Анна все же довела дело до конца? Наняв кого-то другого?

– Похоже на то, Марья. Смотри – стреляли три раза, все мимо. Явно хотели напугать. Если бы Вера не оступилась и не ударилась об угол вазона, осталась бы жива. Но ребенка, скорее всего, потеряла бы. Как и хотела Анна. Не странно ли? Я этого не делал, у меня алиби, что бы ты там себе ни надумала. Значит, был другой исполнитель. Как вариант, его видела эта женщина, труп которой ты нашла в озере. Каким-то образом ему удалось отстегнуть ремешок от сумки Иванны, чтобы использовать его как удавку. Думаю, сумка просто на тот момент осталась без присмотра, хозяйки рядом не было.

– Одна неувязочка, Гриша. Ремешок бы похищен до того, как прозвучали выстрелы, – перебила я.

– Это точно?

– Москвин показывал мне свадебные фотографии, где видно сумку с ремешком и уже без него. Ошибка исключена.

– Тогда я ничего не понимаю. Зачем исполнителю понадобился этот ремешок? Если он еще не знал, что нужно будет убрать свидетеля… чушь какая-то.

– Ты не заметил, а мы пришли опять к тому, с чего начали – кто-то явно пытался подставить Ваньку!

– И это не профессиональный наемник, Марья, поверь. Ладно… но я так и не понял, зачем меня «топит» Анна.

– Позвони, спроси, – пошутила я, но Реутов в самом деле полез в карман рубашки за телефоном. Он набрал номер и выставил громкую связь.

– Анна, здравствуй. Говорить можешь?

– Да, но недолго. Чего ты хотел?

– Скажи честно, Вера – твоя работа? Решила закончить дело? Я знаю исполнителя?

– С ума сошел, Реутов? Или ты так пытаешься перевести стрелки? Разве это не ты сделал вдовцом моего брата?

– У меня алиби, Анна, и тебе об этом известно.

– А теперь об этом алиби знает и Бедар, Гриша. И о том, что он с нами сделает, я даже думать боюсь.

Сказав это, женщина отключилась.

Глава 22

Я рассматривала Реутова – он был бледен и… зол! Он смотрел на телефон, в отчаянии сжимая его в ладони. Мне даже на миг показалось, что Григорий готов с силой бросить его на землю.

Я положила руку на его сжатый кулак.

– У вас отношения, да?

– Мы любим друг друга. Откуда Бедар мог узнать?! Кто нас видел?! Она всегда осторожна, я тем более.

– Вы были вместе незадолго до выстрелов?

– Да, у нее в номере. Но успели разойтись. Я направился в бар, там и услышал, как стреляют. Аня вернулась в ресторан. Все произошло так быстро, я выбежал на террасу, наткнулся на тебя… Когда мы с тобой пришли на место убийства, она стояла рядом с Никитой и спокойно наблюдала за голосящими бабами. Я подумал…

– Вы подумали друг на друга. Она решила, что ты все же выполнил ее просьбу, ты – что Анна наняла кого-то еще. Так?

Реутов кивнул. Мне было жаль его, но совсем не жаль Анну. Неприязнь к этой женщине с признанием Григория лишь усилилась. Но я не стала ему говорить, что подозрения мои насчет нее никуда не делись. Анна, на мой взгляд, могла Реутову и соврать.

Кстати, я вспомнила и подслушанный диалог Анны и Бедара под дверью моего номера. Я была почти уверена, что Анна решилась на разрыв с ним из-за Григория. А Амоев посчитал это ошибкой. И в голосе его тогда явно звучала угроза.

Да… наверное, это и есть любовь, когда ради избранника ты идешь на риск. Реутов может лишиться работы, а что Амоев сделает с Анной?

– Гриша, уезжайте с ней куда подальше, – посоветовала я и рассказала о том, что подслушала.

– Ты забыла, у меня жена в клинике Бедара. Как я ее оставлю?

– А что же будет дальше? – спросила я с сочувствием.

– Не надо из Амоева делать монстра. Ну, уволит меня, да и то не факт. Разберусь. Я пойду, Марья, попрощайся там за меня. Кстати, Игнашу не бросай, он хороший мужик, поверь. И добрый, в мать.

– Разберусь, – повторила я за ним и неопределенно махнула рукой.

Я вернулась в дом и в коридоре наткнулась на крепко выпившего Алексея, который нетвердыми шагами направлялся в мою бывшую спальню. Он кивнул мне, пробормотал «извини» и поспешил скрыться за дверью. Пьяный, он напомнил мне, что все иркутские гости показали себя на свадьбе не с лучшей стороны. И Алексей не был исключением. Стало вдруг жаль маму – похоже, она до конца не осознавала, что брат мужа может оказаться не очень приятным домочадцем. Я надеялась на Семочку: жену в обиду он не даст. По сути, меня из моей комнаты Алексей уже выжил, я пока буду ночевать в Ванькиной. А если мне придется переехать в Приозерье навсегда? Квартира Аркашина, после развода он может захотеть ее продать. Правда, был еще вариант попросить съемщиков освободить наше с мамой жилье, но это уж на крайний случай – от сдачи внаем «трешки» я получала приличную добавку к бюджету.

Я открыла дверь в свое временное пристанище. Ванькины фотографии с пианино мама переставила на книжные полки, сменила покрывало на кровати с пушистого розового на шерстяной клетчатый плед, убрала мягкие игрушки и плакаты со стен. Комната потеряла свой стиль, став нейтрально-обезличенной, как гостиничный номер. Мне стало грустно, я поняла вдруг, как скучаю по сестре.

Я уже хотела позвонить ей, когда телефон ожил сам. Номер был мне незнаком, но я приняла вызов. Услышав голос Ванькиной свекрови, я удивилась – у меня в контактах был записан совсем другой ее номер.

Ада Серафимовна Сикорская попросила о встрече. Недоумевая, зачем я ей понадобилась, я все же не отказала, договорившись на завтрашний вечер.

С утра было солнечно и жарко, а накануне вечером ветер шумно трепал листья на деревьях, и на металлический козырек крыльца падали крупные капли. Мне даже показалось по звуку, что это барабанят градины. В открытое окно тянуло влагой, засыпала я уже под частый, ритмичный стук дождя.

На удивление, проводить деда Никодима в последний путь пришло немалое количество жителей Приозерья. Столовая при кладбище вместила всех, хотя стулья стояли плотно друг к другу. А вот добрых слов за поминальным столом было сказано мало. В основном говорили мужики, которых отец и сын Стешины на свои поля нанимали сезонно. И только о том, каким неутомимым работником был дед Никодим – в его-то годы. Тихо обсуждался его крутой нрав, хамское отношение к людям и скупость. Я слышала этот шепоток, но делала вид, что мне все безразлично. Хотя в моей душе от недобрых слов вновь родилась жалость к деду: прожил человек почти девяносто лет, а любить его никто не любил. А он любил?

Почему-то в этот момент я вспомнила сестру. Любил ли дед хотя бы родную внучку? Я долго была абсолютно уверена, что нет. Пока одна случайная встреча не заставила меня задуматься – а что мы с мамой и Семочкой натворили своей неуемной любовью к Ваньке?

Встреча эта случилась около месяца назад, как раз в тот день, когда она объявила, что выходит замуж за Сикорского. Я сидела на остановке на трассе, машина Семочки не завелась, а в город нужно было попасть непременно сегодня. Я ждала маршрутку или, на худой конец, попутку, нервничала, потому что опаздывала на встречу с Лизой и Иришей. Под навесом остановки на лавочке сидела монахиня, как позже выяснилось, из женского монастыря иконы Божьей Матери «Всецарица». Не знаю, что меня подвигло на откровенность, но я выложила незнакомому человеку все свои сомнения насчет грядущей свадьбы. Да еще и пожаловалась на непутевую жизнь сестры, за которую у меня болит душа, словно она мне не сестра, а мой ребенок. Пожилая монахиня слушала молча, ни разу не прервав мою исповедь. И когда я, извинившись, замолчала, она задала мне вопрос, люблю ли я сестру? Я, даже не раздумывая, ответила «безумно».

«Вот именно, что безумно, почитай – без ума. Баловала, потакала, так? А любовь к ближнему – это в первую очередь строгость. Истинная любовь исходит не из того, что нравится другому. А из того, что ему полезно, невзирая на то, радует это его или нет.

К чему привела тебя твоя любовь к сестре? Она творила, что хотела, а ты вместо того, чтобы урезонивать ее по всей строгости, помогала ей в этом. Так вы и пришли к беде. То, что с ней случилось, даст Бог, уроком станет. И не только ей, но и тебе тоже. Со своими детьми ты такой ошибки не совершай, иначе будут они катиться по наклонной плоскости, все ниже и ниже. Разве это любовь?» – сказала монахиня, заставив меня покраснеть от смущения. Тогда меня охватило отчаяние и накрыло такое чувство вины, что я не смогла сдержать слез. «Плачь, сестра, слезы твои чистые и душу облегчат. Молись, если умеешь. Только помни, что молитва лишь тогда силу имеет, когда ты ее прочувствуешь. Каждое ее слово – от первого до последнего. Иначе это – пустая болтовня», – строго произнесла она.

Больше мы не проронили ни слова. Пришла наконец маршрутка, мы заняли места в отдалении друг от друга. Мне ехать было недалеко, я вышла первой, в дверях обернулась – монахиня меня перекрестила.

Можно было бы и забыть, но я вспоминала ее слова часто. А сейчас подумала – получается, что только дед Никодим, единственный среди нас, по-настоящему любил Ваньку, пытаясь воспитывать строго…

Я решила ехать в город сразу же после поминок. Мама весь день чувствовала себя хорошо, хотя я боялась, что она будет волноваться. Мы вернулись в дом на двух машинах, за рулем одной из них был Реутов. Что поразило меня еще на кладбище – Григорий был по-настоящему огорчен смертью деда Никодима. Он даже в какой-то момент прослезился, правда, кроме меня это вряд ли кто-нибудь заметил.

Когда мы возвращались на стоянку, я не удержалась от вопроса – что ему какой-то чужой дед, раз он так переживает его смерть? «Отца своего вспомнил, Марья. У нас с ним тоже при его жизни отношения не заладились. А потом, вот так же – на кладбище, вдруг меня накрыло: что же я, такой недоумок, старика своим превосходством унижал? Вот, мол, ты – неуч, а у меня два высших… Да он с оконченной на трояки восьмилеткой знал и понимал больше, чем я, «академик». И самое главное понимал – любить нужно близких, а не поучениями долбить. Подсказать, ладно, но не казнить. И еще до меня дошло, как маме больно и обидно было выслушивать мои претензии к отцу. Любили они друг друга и берегли. И переживали оба за меня, единственного сына. А я их – неучи… И ничего не исправить, Марьяша, ничего…» – вновь чуть не расплакался Григорий. Я даже остановилась на миг от такого его признания. С этой минуты стали мы ближе, что ли, посмотрев друг другу в глаза. Кивнули синхронно, мол, понятно все… И пошли дальше к выходу с кладбища.

Я ехала на переднем сиденье рядом с ним. Когда вылезала, тихонько сжала его запястье…

Уложив вещи в сумку, я вызвала такси.

До встречи с Сикорской оставалось четыре часа, я успевала заехать домой, а потом и в банк. Меня беспокоило неожиданно свалившееся наследство, я пока не знала, что с ним делать, и самый главный вопрос все еще оставался открытым – почему золото дед оставил именно мне? Конечно, любопытно было бы знать еще, у какой Александры он просил прощения перед смертью. Я отправилась к маме.

Постучав в дверь, зашла в спальню. Мама сразу протянула мне пластиковый пакет, обмотанный скотчем.

– Вот, я упаковала шкатулку и завещание. Отвези в банк, Марьяша, от греха подальше. Ты права, кто знает, что за человек Алексей? А Семен – душа нараспашку, обвести вокруг пальца как нечего делать. Я, Марьяша, что-то волнуюсь за него. Слишком уж легко его брат согласился остаться. Ты знаешь, что Сема предложил ему работать вместе?

– Да. Сказал, что почти уговорил.

– Да не почти, а Алексей уже собрался ехать продавать свою мастерскую и квартиру, ты же слышала. Ты понимаешь, он будет жить с нами в одном доме. Совершенно посторонний и чужой мне человек. И очень скрытный. По сути, о себе он так ничего и не рассказал.

– А Семочка спрашивал?

– Конечно! Когда Никодим слег, Алексей к нему даже не зашел хотя бы полюбопытствовать – не нужно ли чего отцу. Кажется мне, таит он на него обиду. А вдруг знает что-то такое, о чем сказать не может? Например, о загадочной смерти матери Семы. Намекал, что, возможно, причастна Агафья. А вдруг Алексею наверняка известно, что на самом деле произошло. Что-то страшное, настоящее убийство, например. Ведь Никодим мог поделиться со старшим сыном, как думаешь?

– Нет, мам, я из его разговора с Любой поняла, что для него это новость. Он даже прикрикнул на женщину, что сплетен наслушалась.

– Ну, не знаю… Сплетни на пустом месте не возникают, а народу рот не заткнешь. Ладно, Марьяша, возможно, это мои страхи – очень не хочу потерять Сему. Кстати, где он?

– По-моему, они с братом зашли в комнату отца. Наверное, решили документы разобрать или просто поговорить. Ты не переживай за папу, он взрослый уже дядечка, – улыбнулась я. – Мам, я зашла сказать, что еду в город прямо сейчас. Звонила Ада Серафимовна…

– Что-то с Иванной? – тут же всполошилась она.

– Нет, она бы сказала сразу. Просто попросила меня приехать. Думаю, разговор пойдет о выборе дома для молодых – она уже давно предупредила меня, что ей потребуется мой совет, – придумала я на ходу отговорку, чтобы успокоить маму.

– А, ну тогда все хорошо. Ты же ненадолго?

– Конечно, завтра утром вернусь, – пообещала я, целуя ее в щеку.

В дороге я, немного поколебавшись, набрала номер Аркадия, чтобы сообщить ему о смерти деда Никодима. Он не ответил, через два сигнала сбросив вызов. Больно кольнуло, и я не сразу сумела переключиться на мысли о встрече со свекровью Ваньки.

Аду Серафимовну я откровенно боялась. И не только из-за ее габаритов, хотя находиться рядом с ней мне было некомфортно, а еще из-за ее бесцеремонности. Не задумываясь, она могла громогласно и комплимент сказать, и унизить. Но была у нее одна черта, которая меня прямо-таки восхищала – как первое лицо в городе после мэра Ада Серафимовна была незаменима. Пожалуй, столько для района, а особенно для детей, не сделал никто из чиновников. Кружки, спортивные секции и музыкальные коллективы имелись в каждой школе не только на бумаге, но и в действительности. Она сама ездила в педагогические вузы отбирать учителей для окрестных сельских школ, заманивая жильем выпускников, не испорченных городской жизнью. Строились детские площадки, открывались спорткомплексы и небольшие стадионы. И при этом бытовало мнение, что взяток Ада Серафимовна не берет. Все в городе знали, что вдова профессора Сикорского сама лично в средствах не нуждается, муж материально обеспечил ее и сына на многие годы вперед.

И все же, насколько мне было известно от Леонида, друзей его мать не имела. Он как-то обмолвился об этом, а мне стало интересно, отчего так? Леня ответил откровенно, что, однажды пострадав от предательства близкой подруги, Ада Серафимовна стала держать дистанцию со всеми женщинами. Независимо от возраста, статуса и близости по крови. Зная это, я не понимала, чем могла заслужить ее благосклонность.

В банке я все вопросы решила быстро, успела еще выпить кофе в любимом кафетерии и ровно в семнадцать ноль-ноль стояла у ворот частного дома Сикорских.

Я не успела нажать кнопку звонка, как уже щелкнул замок калитки.

Я была здесь впервые и, конечно, не смогла удержаться от того, чтобы оглядеться вокруг. Я даже остановилась, так была удивлена простотой дизайна территории. Судя по всему, участок был небольшим, скорее – стандартные дачные шесть соток. Сразу за воротами на бетонированной площадке под навесом стоял «Инфинити» хозяйки, я знала, что она ездит за рулем сама. За площадкой начинался фруктовый сад: две черешни были усыпаны поспевающими ягодами, абрикос и персик уже отцвели, красуясь набухшими почками. У самого забора я заметила несколько кустов малины, смородины и деревце инжира. Спелая клубника с трех грядок была собрана, но кустики были усыпаны желто-зелеными ягодами.

– На самом деле этот участок – старая дача моих родителей.

Ада Серафимовна стояла на высоком крыльце дома, совсем непохожего на соседские – по сравнению с ними он казался карликом.

– И вы на даче постоянно живете? – спросила я.

– Да, круглый год. Здесь почти все осталось как при маме с папой. Мы с мужем только слегка перестроили дом и оформили мангальную зону – Илья очень любил жаренные на углях овощи. Сам их и выращивал – за домом две огромные теплицы. Я, конечно, забросила их, не любительница огородов, для меня проще баклажаны и перцы на рынке купить. Проходи в дом, Марья, полагаю, времени у тебя не так много, а разговор может получиться длинным.

Увидев более чем простую обстановку дома, я уже не удивилась, только подумала, что теперь буду смотреть на свекровь Ваньки немного иначе.

– Ада Серафимовна, что-то случилось? С молодыми?

– Нет, совсем нет… Ленечка звонил по видеосвязи, все у них прекрасно. Отель на берегу моря, их замечательно кормят, развлекают. Это же не наше побережье, Марья. А жаль. Не могу понять, что мешает у нас наладить такой сервис?

– Зачем? И так на курортах прорва туристов. На пляжах – давка, – высказалась я с иронией.

– Так и есть. Никому не надо… Ладно, давай о главном.

Теперь хозяйка дома показалась мне чем-то встревоженной, я бы даже сказала, напуганной. Я не стала задавать вопросов, молча ожидая ее первых слов. Не предложив даже кофе, Сикорская молча указала мне на кресло рядом с журнальным столиком, сама заняла второе.

– Угощайся, – она пододвинула ближе ко мне блюдо с клубникой. – Ешь и слушай.

Отказываться от манящих своей спелостью ягод я не стала.

Глава 23

– Марья, скажу тебе прямо – я впервые в жизни не знаю, как поступить. Речь пойдет о моем покойном муже, профессоре Илье Сикорском. Ты его не знала, но наверняка слышала о нем. В курсе, чем он занимался?

– Археологией? – предположила я, потому что однажды Леня в разговоре со мной высказался об отце с обидой. Мы говорили о воспитании детей, о полных и неполных семьях, а он вдруг заметил, что у некоторых детей есть отцы, а вроде бы и нет. «Я своего видел крайне редко. Для меня очень долго слово «экспедиция» было самым страшным. Это означало, что отца опять несколько месяцев не будет рядом», – пожаловался он.

Но рассказывать об этом я Сикорской не стала.

– Нет, Илья был геолог. Месяцами пропадал в сибирской тайге, я здесь крутилась одна. Ну, да это не суть важно. Ко всему можно привыкнуть, даже к долгому отсутствию мужа. Тебе ли не знать. Царство Илье небесное, упрекнуть мне его, кроме как в этом, было не в чем. Честный, умный трудяга, обожаемый студентами преподаватель, любящий муж и неплохой отец. Я так думала…

Ада Серафимовна достала из кармана домашнего сарафана обычный почтовый конверт. Я заметила, что он был не подписан.

– Вот, читай, – она вынула из конверта и протянула мне исписанный крупным почерком тетрадный лист. – Давай вслух, может быть, я так лучше осмыслю. А то каша какая-то в голове. Порой кажется, что бред. Читай.

Я взяла у нее письмо.

«Дорогая Ада, когда-нибудь ты найдешь это мое письмо тебе. Я спрятал его среди своих бумаг, потому что ты не станешь их разбирать сразу после моих похорон – тебе никогда не были интересны результаты моих научных изысканий. Меня это немного обижало, но сейчас я даже рад, что все сложилось так, а не иначе.

Из одной из моих давних экспедиций я привез весьма ценные вещи, можно даже сказать – бесценные. Но достались они мне не совсем праведным путем. Что висело грузом на моей совести всю жизнь.

Однажды я ушел далеко от лагеря и заблудился в тайге. После многочасовых поисков дороги, почти без сил, я наконец набрел на почерневшую от времени избушку. Я был уверен, что там никого нет, но, возможно, есть продукты и вода – обычно в таких лесных домиках еду оставляют охотники. Я зашел в дом. На топчане, весь в засохших потеках крови, лежал очень худой мужчина. Он был без сознания, дыхание было слабым и прерывистым. Я ему ничем не мог помочь, у меня с собой не было даже элементарной аптечки. Как мог, я осмотрел его раны, было похоже, что его подрал крупный зверь. Мужчина умирал, это было ясно.

Осмотрев немудреное хозяйство, я не нашел ни документов, ни еды. Только в чайнике было немного воды, я смочил тряпку и попытался обмыть лицо пострадавшего. И тут он очнулся. Он что-то непонятно пробормотал, потом попытался сдернуть с шеи крестик, но был настолько слаб, что у него ничего не получилось. Последним жестом он указал мне на стол.

Я опустил ему веки, снял с шеи крестик – мне показалось, что он хотел, чтобы я его забрал. Зачем? Если бы только он смог назвать свое имя, я бы попытался найти его родных. Но он так и покинул этот мир, не произнеся ни слова. Я подошел к столу, на котором была расстелена карта. Я уже видел ее, но, рассмотрев внимательно, заметил, что одно место помечено кружком. Обрадовавшись тому, что, изучив окрестности, смогу спастись хотя бы сам, я забрал карту, крестик на шнурке и ушел. Я легко отыскал отметку – дерево над обвалившимся берегом реки. Под обнажившимися корнями лежал сверток из мешковины со старинными изделиями из золота. В основном это были женские украшения: кольца, гребни, браслеты. Я вернулся в лагерь, двигаясь вдоль реки. Трое суток на скудном питании, почти без сна – и я заболел лихорадкой. В тот же день меня отправили вертолетом в Москву.

Сверток я спрятал неподалеку от нашего лагеря, в дупле почти такого же дерева, нависшего над рекой. Помню, еще подумал: обвалится берег, упадет дерево – так тому и быть, тяжелый металл сразу пойдет ко дну.

Вернулся я в те места через месяц…

Сверток был все там же. Но когда я его доставал, из ближних зарослей ко мне вышел человек с топором в руках. Это был один из новых участников нашей экспедиции – молодой рабочий по фамилии Коновалов.

Я отдал ему ровно половину неправедно добытого золота, он сразу же покинул экспедицию. Больше я о нем ничего не знаю до сих пор.

Все наше семейное благополучие зиждется на этом золоте, я продал его в частную коллекцию, а полученных денег хватит вам с Леней надолго, думаю, останется и внукам. Живите, ни в чем себе не отказывая.

Не знаю, зачем написал это признание. Наивное желание облегчить душу перед уходом в вечность. Легче не стало, поэтому пусть судьба распорядится – дойдет до тебя мое послание или нет. Твой Илья», – прочла я и отложила лист в сторону.

– Смотри, вот и крестик, он был в конверте, – Сикорская разжала кулак, на стол выпало серебряное изделие, явно старинное. Крест для православного выглядел странно – перекладины были слегка опущены вниз. Я поднесла его ближе к глазам и поняла, что он как бы обвит виноградной лозой. Что-то мелькнуло в памяти, где-то я видела подобный крест…

– Это православный грузинский крест, Марья, я смотрела в интернете. Крест святой Нино. Возможно, Илья нашел в тайге умирающего грузина.

– Наверное… Но мне кажется, хотя это и не современная штамповка, но и не уникальное изделие. Найти хозяина нереально.

– Согласна, даже и пытаться не стоит. Тем более прошло столько лет! Я поняла, из какой экспедиции Илья привез его – он ездил в Забайкалье летом восемьдесят седьмого, там и заболел лихорадкой, вернули его оттуда на санитарном самолете.

– Ада Серафимовна, я не понимаю, почему вас так волнует происхождение денег? Живите и радуйтесь, как пожелал ваш муж. Конечно, он оставил этого беднягу не захороненным, даже не попытавшись потом привести людей на помощь. Поступок некрасивый, но вполне объяснимый. Но это – его грех. Ни вы, ни Леонид за профессора не в ответе.

– Подожди, это еще не все, – вздохнула Сикорская, поднялась с кресла и отошла к комоду. Вернулась она, держа в руках обитую бархатом коробочку, которую поставила на стол.

– Что это?

– Очень давно, как раз примерно в то время, о котором идет речь в письме, Илья подарил мне этот старинный гребень. Я была уверена, что приобрел он его в антикварном магазине. Мне он как бы ни к чему – я всегда носила короткую стрижку. Поэтому украшение обычно лежит в сейфе, в самом дальнем углу. После прочтения письма Ильи у меня как щелкнуло – не из этих ли украшений, что он нашел, гребешок? Пробы на изделии нет никакой, я подумала…

– Я вновь не понимаю вас! – воскликнула я, начиная раздражаться. – Ну, обладаете вы антикварной вещью, что в этом плохого?

– Марья, выслушай до конца! – вдруг резко повысила тон свекровь Ваньки. – И ты поймешь, что тебя все это тоже касается!

Вот тут я испугалась. Что-то много разговоров о золоте вокруг меня. Вспомнилось вдруг до кучи и наследство Никодима.

Присмирев, я молча кивнула.

– Прежде чем тебя позвать, я много думала и сопоставляла некоторые события последних месяцев. И вот что получилось. Однажды, еще весной, собираясь на банкет, я полезла в сейф за сапфировым колье. И тут же поняла, что кто-то переставил книги на полках, за которыми сейф находится. Подумала на Леню, но тот уже давно живет в городской квартире, ко мне наезжает крайне редко, чаще мы встречаемся на нейтральной территории. Как видишь, в доме я живу одна.

– Прислуга? Что-то пропало?

– Постоянной прислуги у меня нет, убирается клининговая компания раз в месяц. В спальне работают всегда при мне. Готовить люблю сама, поэтому нет повара. Приходит садовник, но в дом ему хода нет, сарай с инвентарем за домом. И ничего из сейфа не пропало, все было на месте – украшения, деньги, документы.

Тогда я забыла о своих подозрениях, тем более что Леня убедил меня, что я могла сама машинально поставить тома Достоевского не в том порядке.

Это первое событие.

Второе, о чем я сегодня вспомнила, – вопрос одной журналистки, не припомню, из какого издательства, на встрече с прессой где-то перед майскими праздниками. Девушка спросила меня, не был ли профессор Сикорский в той экспедиции на забайкальские курганы, когда было ограблено музейное хранилище, и пропало очень много древних артефактов. Я тогда даже не успела ничего ответить, ее перебили другим вопросом. Прочтя письмо Ильи, я задумалась: а гребень, что он мне подарил, не входит ли в перечень пропаж? Я нашла его фотографию, вот он! – Ада Серафимовна взяла с комода ноутбук и повернула его ко мне экраном.

– Вы хотите сказать, что ваш муж нашел в лесу умирающего грабителя?

– Да, Марья, я почти уверена в этом. Экспедиция эта на курган была в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году. Но Илья, конечно, не мог быть в ней, он не археолог, а геолог. Девушке-журналистке, видимо, кто-то дал неточную вводную информацию, пообещав сенсационный материал, если ей удастся раскрутить это дело. Но кто-то же дал ей эту зацепку?

– Тот парень, что забрал у вашего мужа половину золота – Коновалов?

– Правильно мыслишь, девочка! Кроме него, никто о золоте не знал. Что, если он прощупывал почву, чтобы понять, где то золото, которое оставил себе мой муж?

– С какой целью? – задала вопрос я, тут же сообразив, насколько он глуп.

– Цель у преступников одна – ограбить. Хорошо, если не убить.

– Вы боитесь за свою жизнь?

– Нет, Марья, я свое прожила. Я боюсь за жизнь сына. И его жены Иванны.

– Вам же Ванька никогда не нравилась, – буркнула я, пытаясь осознать, насколько серьезна угроза ее жизни. Да никакой угрозы! При чем здесь она?

– Теперь она член моей семьи, Марья, – торжественно изрекла Сикорская. – Кстати, и ты тоже.

– Ну, это вряд ли… не такая уж близкая у нас связь. Я все еще не понимаю вашего волнения.

– Сейчас поймешь. Я тут подумала: а что, если Коновалов нанял кого-то, чтобы убить Иванну?

– Почему ее? Золото у вас или у наследника – Леонида. Смысл убивать его жену?

– Ты правда не заметила этот гребень в волосах своей сестры, Марья? Я перед свадьбой ей его подарила, он шикарно смотрится на ее рыжих кудрях! Иванна вернула мне его на временное хранение, пока они в поездке.

– Вы хотите сказать, что убийца должен был забрать гребень у мертвой Ваньки? Но он не мог не понимать, что идет на колоссальный риск – вокруг была тьма народа!

– Убитая жена музыканта на террасе была одна… Думай, Марья!

– Он ждал, пока Ванька останется в одиночестве? Следил за ней? То есть это могло произойти где угодно – в одном из коридоров, в туалетной комнате. Не зная точно, как выглядит моя сестра, наемник невест перепутал, да? И убить должны были не бедную дочь буфетчицы, а жену наследника профессора Ильи Сикорского?

– Точно так. Только я думаю, нападение на невесту не было запланировано заранее. Кто-то из гостей или персонала отеля случайно заметил в ее волосах гребень. И этот человек точно знал, что тот стоит огромных денег. Сам не рискнул, вызвав кого-то из знакомых, пообещав заплатить. Как тебе такой расклад?

– Даже не знаю, что сказать. Звучит фантастично.

– Но логика есть, а, Марья?

– Ну, допустим. Давайте представим, что некий знаток старины возжелал гребень, вызвонил своего приятеля, обладающего низкими моральными качествами, и тот за деньги согласился добыть для него этот артефакт. Приезжает он в отель, не зная, что банкетов два, видит на террасе невесту, стреляет, промахивается… Что за идиота нанял знаток ценностей?

– Первого попавшегося. Например, того, кто задолжал ему, или наркомана за дозу.

Я похолодела… наркомана… все-таки Мельников! И тут же до меня дошло, что уж он-то Ваньку с чужой девицей перепутать никак не мог! Не он стрелял в невесту. И ему незачем было устранять свидетеля – тетку в пестром платье.

– Что с тобой, Марья? Белее белого стала. Даст бог, полиция его найдет быстрее, чем он доведет дело до конца.

– Как-то вы уж очень цинично об этом, Ада Серафимовна.

– Это я от страха. Давай решать, что делать с моими догадками. Идти в полицию – не вариант. Я имя мужа порочить не стану. С частными детективами незнакома, чтобы нанять. Это же нужно быть уверенной, что не продаст. Какой еще выход? Может, у тебя какие мысли дельные родятся?

Я не могла рассказать ей о Мельникове, пришлось бы признаться и в том, откуда его знаю. И что его связывало с моей сестрой. Как себя после этого поведет свекровь Ваньки, одному богу известно. Да и смысла нет говорить о Денисе – не он стрелял.

Узнать бы, кто гребешок заприметил – явно кто-то из наших гостей. Господи, да их было-то не больше трех десятков! Своих я всех знаю, а вот из приглашенных со стороны Сикорских – никого. Так, шапочно познакомились, я даже имен не запомнила.

Нужно узнать поименно всех, кто был зван Адой Серафимовной. И сделать это желательно деликатно… Не могу же я ей прямо в лоб заявить, что своим гостям доверяю, а ее гостям – нет. Стоп. Таблички с именами делали в свадебном агентстве. Телефон у меня наверняка сохранился, позвонить могу прямо сейчас. А дальше что? Идти их допрашивать? У меня и полномочий таких нет. Придется Москвину все рассказать. Замкнутый круг получается – в полицию нельзя, а без нее никак.

А вдруг это все-таки кто-то из наших? Да хоть из иркутских. Золото из Забайкалья, а они наверняка знали об ограблении музейного хранилища, это было громкое событие. Да, но невест перепутать никто из них не мог, а нанять кого-то возможности не было – в городе у них, кроме Стешиных, знакомых нет. Или есть?

Сикорская молча ела клубнику, видимо, ожидая от меня какого-то решения. А я настолько запуталась в своих предположениях, что ничего дельного придумать не могла.

Глава 24

– Молчишь, Марья? Вот и я не знаю, с какого боку подступиться к этому вопросу. Связей тьма, а сунуться ни к кому не могу. Как донести информацию о Коновалове, чтобы не задеть память мужа? Только через третье лицо, которое якобы накопало эти сведения само. Так, что ли?

– Осталось найти это третье лицо… Ада Серафимовна, кажется, я знаю, с кем можно посоветоваться и кого попросить о помощи, – вдруг осенило меня. – Соседа! Бывший опер, контакты с сослуживцами остались, сам хвалился.

– Кто таков?

– Григорий Реутов, служил в полиции, – не стала я уточнять, где именно.

– А сейчас? Почему ушел? Или ушли? Как у него с честью и совестью? – закидала меня вопросами Сикорская.

– Вы же знакомы с Амоевым? Знаете, кто он такой?

– Конечно, я знаю Бедара, что за вопрос?

– Реутов – начальник его охраны.

– Давно ли? Странно… куда Жаров делся? Он у Бедара последние десять лет работал.

– Там некрасивая история случилась около года назад. Амоев после охрану сменил полностью, Реутову предложил перейти на службу к нему, Григорий согласился. У него жена лежит в клинике Бедара, деньги нужны.

– Наркоманка?

– Нет, там другая проблема, – не стала я уточнять.

– Да бог с ней. Ты так хорошо его знаешь? Давно знакомы?

– Три дня.

– С ума сошла, Марья? С чего ты взяла, что не продаст тем же журналистам?

– Ему выгодно найти убийцу, потому что он – один из подозреваемых. Хотя алиби есть, но шаткое. Знаете, как бывает – посадят, а потом не отмоешься, – понесла я какую-то чушь, надеясь, что Ванькина свекровь не будет докапываться до правды. Ведь правда, опять же, выведет куда не нужно – на Мельникова и Ваньку.

– Ладно, допустим. Что ты ему скажешь?

– Говорить будете вы, Ада Серафимовна. И только то, что сочтете нужным. Я же могу только поприсутствовать в качестве моральной поддержки, – ответила я твердо, решив заранее снять с себя ответственность, если вдруг что-то пойдет не так.

– Есть еще варианты?

– Следователь Москвин, который ведет дело о двойном убийстве в отеле, – спокойно произнесла я.

– Нет!

– Более предложений не имею. Звонить Реутову?

– Слушай, может, ну его, это письмо, а, Марья? Ну, не было его… рано или поздно в полиции найдут убийцу.

– И если это Коновалов или кто-то из его подельников, сразу же всплывет мотив – золотой гребень. Артефакт ворованный, из полновесного металла с полудрагоценными вставками. Представляете, сколько он может стоить у коллекционеров?

– Ты так хорошо разбираешься в древних украшениях?

– Что тут разбираться? Я просто зачитала вам сейчас описание из вашего ноутбука, – развернула я экран к ней. – Тут еще много интересного о том, как поселенцы занимались бугрованием, то есть потрошили древние могильники. Этих людей так и называли – бугровщики… – Я вновь повернула экран к себе.

– Что ты там еще нашла, Марья? Не до чтения сейчас, звони своему Реутову.

– Он не мой, – машинально произнесла я. – Смотрите, что получается… В музей эти вещи из списка попали в восемьдесят седьмом, сдал их на хранение лично руководитель экспедиции – некто Михайловский.

Украден был клад из музейного хранилища целиком буквально на следующий день, точнее – ночь. Предполагается, что вор сразу ушел в тайгу…

– Там нарвался на медведя, а помер на руках у моего мужа. Все понятно. Вопрос в том, Марья, рассказал ли Илья Коновалову, как и где нашел это золото?

– А зачем ему было это делать, Ада Серафимовна? Вас беспокоит, что Коновалов сможет на суде озвучить эту историю? И пострадает доброе имя профессора Сикорского?

– Оставь свою иронию, Марья! – повысила голос Ванькина свекровь.

– Ладно. Давайте решать окончательно – звоним Григорию или пусть ищет полиция?

– Звони! Пригласи сюда. Пообещай ему вот столько, – Ада Серафимовна написала на салфетке сумму.

«Ого! Щедро!» – подумала я и взяла в руки телефон.

Реутов обещал приехать через час-полтора, у меня появилось время осмотреть сад и покопаться, с разрешения хозяйки, в домашней библиотеке. А потом я была накормлена вкуснейшей творожной запеканкой, которую обильно полила густым вишневым сиропом. У Сикорской было уютно, мы перебрались на крытую веранду, за круглый стол с расшитой яркими цветами скатертью. Сидеть на венских стульях с гнутыми ножками можно было только в одной позе – выпрямившись. Тогда лопатки твердо упирались в спинку. Стоило согнуться, начинали ныть поясница и шея. Объяснить это явление я не могла, но, глядя на Аду Серафимовну, которой явно было комфортно, тоже старалась держаться прямо.

Чай был заварен в огромном керамическом чайнике, кипяток наливали из электрического самовара в керамические же пузатые кружки. Вся посуда была простой и удобной, используемой многократно и с удовольствием. И я все еще не могла поверить, что хозяйка всей этой простоты – заместитель мэра города Сикорская Ада Серафимовна. Ведь еще недавно она выговаривала сыну за то, что для своей свадьбы он выбрал такое «убогое» место, как загородный отель рядом с федеральной трассой, а для венчания – деревенскую церквушку, а не кафедральный собор.

– Хорошо тебе у меня, Марья? – спросила довольным голосом Ванькина свекровь.

Я кивнула.

– И мне здесь хорошо… Никакого пафоса, сытых морд торгашей и наглых чинуш из министерств. Да-да, ты не ослышалась – процветает у нас кумовство и взяточничество, а в верхах говорят – менталитет такой. Нашли отговорку, чтобы мзду брать! Ох, как ненавидел мой муж ходить с протянутой рукой к власть имущим, чтобы денег на экспедиции давали. Даже пить с ними пристрастился в банях и охотхозяйствах – болел потом, а пил! Я из-за него во власть сунулась, чтобы хоть как-то помочь, ведь Илья без этих поездок в тайгу жить не мог. Леня его видел-то три зимних месяца в году.

– Я в курсе…

– Жаловался? Если да, то доверял. Так-то он очень скрытный, знаешь, как долго шифровался с твоей сестрой? Аж с начала апреля! – рассмеялась Ада Серафимовна.

Я насторожилась. Этого не могло быть.

– А как вы догадались?

– Да бывал он с ней здесь несколько раз. Думал, не замечу. Это я, хозяйка, и не почувствую чужую женщину? Смешно. Аккуратная у тебя сестрица, бокалы для шампанского чисто вымыла, протерла досуха, без потеков, только обратно в горку поставила неправильно. На бокалах с одного боку гроздь виноградная, она повернула ее к стене. Два бокала… Я заметила, ничего Лене не сказала, конечно. Постель в его комнате Иванна тоже застелила немного по-другому. Что я тебе рассказываю, ты же сама женщина, порядок любишь.

Я что-то пробормотала, стараясь скрыть смущение – вещи у нас с Аркадием кочевали по квартире, как им, вещам, было удобно. И не было у бокалов для вина своего места в горке. Да и горки, собственно, не было – полка в кухонном буфете вмещала все «стекло»: шесть рюмок, разномастные фужеры числом десять – многие даже без пары. И набор для ликера: четыре крохотные рюмашки и графинчик со стеклянной пробкой, подаренный нам еще на свадьбу и ни разу не использованный.

И Ванька наша, что скрывать, та еще неряха. Постель застелила… была б это она в гостях, бросила бы все как есть. И попробуй замечание сделать! Будь ты хоть трижды заместитель мэра!

– Когда это было?

– Седьмого. Леня знал, что я на банкете в мэрии буду, а ночевать останусь в городской квартире. Вот и метнулся сюда с Иванной.

– Ада Серафимовна, они тогда даже не знали друг о друге.

– Как это?! Разве не ты их познакомила? Чтобы от себя отвадить? Только и слышала от сына – Марья то, Марья се… влюблен был в тебя по уши!

– Я не замечала, – решила слукавить я: разговор был мне неприятен.

– Не замечала… а я всю твою подноготную узнала. И про мужа твоего Аркадия.

– О чем вы узнали?! – опешила я.

– О том, что другая женщина у него есть. Прости, Марья, случайно вышло. Связи-то у меня имеются, сама понимаешь. Не спрашивала военкома о таком, но сам выдал. И вот что – не скажу, что удивилась. Признался он тебе или я, выходит, насплетничала? – расстроилась вдруг Сикорская, заметив, видимо, выступившие у меня на глазах слезы.

– Мы расстались на днях, дочь у него родилась, – уже спокойно ответила я.

– Ну и не реви, другого найдешь. Жаль, Ленька не дождался. Но сестра твоя круто его зацепила. Прям приворожила! – с восхищением произнесла Ванькина свекровь. – Так что ты там говорила?

– Я познакомила Леонида с Ванькой. Случайно получилось, столкнулись возле школы. Но произошло это в начале мая. Так что не моя сестра вам бокалы перепутала.

– А кто?

– Это вам может сказать только ваш сын. Да и так ли уж это важно, Ада Серафимовна?

– А как же они так быстро поженились? Месяц всего прошел, – все не успокаивалась она. – Иванна беременна?!

– Нет. Точно нет. Я бы знала, – успокоила я ее. – Леня просто договорился в ЗАГСе, чтобы расписали быстрее.

– Без моей помощи! Как так? – с обидой заметила женщина.

– Мне кажется, вашему сыну достаточно было назвать фамилию Сикорский, – улыбнулась я, пряча возникшую вдруг тревогу.

Ванькина свекровь встретить Григория к воротам вышла сама. Я наблюдала за ним, пока он шел по дорожке к дому – Реутов был спокоен и уверен в себе. А я ведь даже не объяснила, зачем он понадобился заместителю мэра. Да еще и так срочно.

– Присаживайтесь, Григорий… можно без отчества? – Сикорская кивнула на стул.

– Да. Я вас слушаю.

– Чай?

– Нет, спасибо.

– Ну, ясно. Тогда коротко излагаю: мне нужна ваша конфиденциальная помощь как сыщика. За вас поручилась Марья, мне ее слова вполне достаточно.

– Я не имею лицензии на частный сыск, Ада Серафимовна. Я служу в охране Амоева.

– Я в курсе. А еще я в курсе, что вам нужны деньги. Вот эта сумма вас устроит, Григорий? – Сикорская развернула ему салфетку с ранее написанными ею цифрами. Я следила за выражением лица Реутова. Он бросил быстрый взгляд на число с нулями, удивленно перевел его на меня и только потом внимательно посмотрел на собеседницу.

– Если речь идет о нарушении закона…

– Ни в коем разе! – перебила она. – Марья, налей все-таки гостю чаю. Творожную запеканку будете? – неожиданно улыбнулась хозяйка дома.

– Григорий, не отказывайся, вкуснотища! – решила я поддержать такой резкий переход от официальной беседы к легкому общению.

Да, Ада Серафимовна умела говорить коротко и убедительно. Письмо она Реутову прочесть не дала, но все время держала в руках, словно подчеркивая его важность. И Григорий не спускал с конверта взгляда. Женщина ни словом не обмолвилась о том, при каких обстоятельствах профессор обнаружил золотые украшения, сказала лишь, что случайно нашел в тайге. Слегка посетовав, что муж проявил слабость, то есть не сдал клад государству, она без сомнений заявила, что на его месте так поступил бы каждый второй. «Не правда ли, Григорий?» – глядя в глаза гостю, задала вопрос она, после чего Реутову только и оставалось, что кивнуть, соглашаясь. Сикорская не жаловалась, что, мол, Коновалов с помощью угроз отобрал у профессора половину украшений, а просто констатировала этот факт, добавив, что тут уж не о чем сожалеть, что случилось, то случилось – жизнь дороже.

Далее Ада Серафимовна плавно перешла к собственно золотому гребню, особо подчеркнув, что и ценность-то его узнала вот только что. А так лежала безделица у дальней стенки сейфа больше тридцати лет, а вспомнила она о гребне, представив, как великолепно он будет смотреться в свадебной прическе ее невестки. Гребень был продемонстрирован с гордостью, но тут Ванькина свекровь вдруг объявила, что он-то и есть предмет вожделения преступника – мол, мы с ней сообща пришли к такому заключению. Григорий сидел совершенно обалдевший. Я видела, как на его лице удивление сменяется недоверием, пару раз он уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но Сикорская продолжала свой монолог. Наконец фразой: «Перепутал непутевый стрелок невест» хозяйка дома поставила точку в повествовании. Мы с Реутовым глубоко вдохнули и выдохнули одновременно. Я – от восхищения дипломатическим талантом Ванькиной свекрови, а он, как я подозревала, от облегчения: взрыва мозга от полученной информации ему избежать удалось.

– И что я должен сделать для вас? – настороженно задал вопрос бывший опер.

– Вы, Григорий, найдете нам этого Коновалова, – ловко приплела она к своим интересам и меня.

– Но вы должны понимать, что вся история с кладом всплывет, не упомянуть имени вашего мужа не получится. Мне в итоге все равно придется доложить о результатах следователю СК Москвину.

– Да, но для начала, когда найдете Коновалова, вы должны будете узнать, известно ли ему, каким образом клад попал к профессору Сикорскому, – жестко произнесла Ада Серафимовна.

– А вам это известно?

– Да. Но на суде эта информация всплыть не должна.

– Я не могу гарантировать этого.

– И не нужно. Если мой муж проявил мудрость и не стал откровенничать с Коноваловым, то этот факт останется тайной для всех, кроме меня и Марьи. Могу сказать одно – закон мой муж не нарушил, клад не крал, никого не убивал. Но есть у этого факта неприятная моральная сторона.

– Хорошо. Коновалова найти не проблема, мне нужно знать, в каком году и месяце состоялась экспедиция, и куда. Думаю, получить списки участников будет нетрудно.

– Я вам назову точную дату, нужно только посмотреть в документах мужа.

– Что делать, если выяснится, что Коновалову известны все подробности?

– Что тут поделаешь? Убийца должен быть наказан. Вы сдадите его Москвину, на вашем гонораре это никак не отразится.

– Я не об этом.

– Вы о моральном аспекте? Что ж, определенный узкий круг лиц будет посвящен, но заседание суда будет закрытым. Широкой огласки я не допущу, – ответила Сикорская и поднялась из-за стола. – Вы совсем не притронулись к запеканке, Григорий. Марья, накорми гостя, пока я роюсь в бумагах мужа, – добавила она, удаляясь.

– Я не понял, ты как у нее оказалась? Вы настолько близко знакомы? – первое, о чем спросил меня Реутов, когда мы остались вдвоем.

– Если ты забыл, Ада Серафимовна – свекровь моей сестры.

– Ну, не твоя же.

– Только это тебя смущает? Посмотри сюда, – я вновь открыла на ноутбуке страницу с информацией о пропавших из музея артефактах.

Он ел запеканку, запивал чаем и читал. Я в это время решила проверить, не было ли звонков на мой мобильный – звук я выключила, когда приехал Григорий. Оказалось, никому я не нужна…

– Точно не профессор хранилище грабанул? – ухмыльнулся бывший опер.

– Точно.

– Не музей, так мертвого вора. Интеллигентно и аккуратно, возможно, даже испытывая угрызения совести. Можешь не отвечать, и так понятно. Странные вы, ей-богу. Зачем от меня было скрывать? Если доверяете.

– Реутов, до конца никто тебе не доверяет. Даже для меня ты человек неоднозначный…

– Вот это было обидно, Марья! – перебил он.

Я покаянно промолчала. Во время возникшей паузы Григорий доел запеканку и отодвинул от себя пустую тарелку.

– Ну, так что мне еще сделать, чтобы ты в меня поверила, а? – спросил он, глядя на меня с упреком.

Глава 25

– Не мое это решение, Гриша, – кое-что скрыть. Догадался – и молчи. Найди только этого урода. Я как подумаю, что он мог Ваньку… ей и так в жизни досталось! Как считаешь, Москвин может понять, что не в ту невесту стреляли?

– Во-первых, это еще не факт, а ваше предположение. И второе – у Игната нет той информации, которую вы предоставили мне, с чего бы у него может возникнуть такая версия? Он сейчас отрабатывает ближний круг Веры Тициановой, под подозрением ее родной брат. У того долгов полно, да еще и ипотека. Алиби шаткое, вроде выходил из зала во время застолья, а вроде бы и с мужиками у беседки стоял. Видели его и там, и там, но точное время никто назвать не может.

– Но ты же с ними был у беседки? Анна вас с балкона наблюдала.

– Марья, мы вместе были в номере, я говорил уже.

– Забыла… Еще какие версии у следствия есть?

– Спроси у Москвина, – недовольно отрезал Реутов.

«Легко сказать! Где тот Москвин? Ни звоночка, ни весточки!» – с грустью подумала я, отвернувшись от Григория.

– Ты не расстраивайся так. Игната очень трудно раскрутить на отношения. А особенно когда женщина несвободна. Его так воспитали – не покушаться на чужое.

– А тебя не так?

– Меня не воспитывали, сам вырос, как вырос. Потому и с отцом конфликт в юности случился – вдруг ему стало жизненно необходимо меня контролировать. А я уже школу милиции окончил! Кстати, я у Москвиных часто бывал в гостях. И в студенчестве, в универе. Мама его – золотой человек. Впрочем, я повторяюсь… А вот и хозяйка идет, – явно обрадовался Реутов.

– Нашла отчет и даже список членов экспедиции, – заявила Ада Серафимовна. – Начало 27 июня 1987 года, завершение – 25 сентября. Мужа, больного лихорадкой, привезли в Москву 13 июля. В письме он пишет, что отправили его в тот день, когда заблудился в тайге и нашел клад. Через месяц он вернулся обратно. Он также написал, что Коновалов, с которым ему пришлось поделиться кладом, сбежал из экспедиции в тот же день. То есть тринадцатого августа. Окончательно Илья возвратился домой в сентябре. И ничего мне не сказал! – воскликнула она с обидой.

– Коновалов Лев Иванович, 1969 года рождения, паспорт… прописан здесь, в городе, родился в селе Белоречье… – зачитал Реутов. – Я возьму список?

– Конечно, Григорий. Найдите этого негодяя. Тогда парню было восемнадцать, значит, сейчас он еще не старый мужик… сколько ему, получается?

– Пятьдесят четыре, – подсчитала я. – Если этот Лев промотал свое состояние, вполне мог вспомнить и о доле профессора. Это в том случае, если мужик ныне здравствует.

– Ну, что, Григорий, беретесь найти Коновалова? Не привлекая полицию? По крайней мере, пока это будет возможно.

– Давайте начнем поиски, а там видно будет. Мне пора, провожайте. Спасибо за запеканку, давно не ел такой вкусноты, – улыбнулся Реутов. – Марья, тебя куда-нибудь подбросить?

– Нет, я пока задержусь.

Он ушел, Сикорская заперла за ним калитку и вернулась на веранду.

– Сомневаешься в нем?

– Нет. Коновалова он найдет, живого или мертвого. Я о другом думаю… нестыковок полно в нашей с вами версии, Ада Серафимовна. И самое главное, что меня интересует – как убийца оказался в отеле? Случайно? Это маловероятно. Понимаете, о чем я? Кто-то вхож в ваш дом, близок к вам настолько, что Леонид, когда существенно сократил список гостей, этого человека не вычеркнул. Вы можете поручиться за всех, кто сидел за столом?

С нашей стороны я могла бы заподозрить четверых родственников из Иркутска. Или еще Ванькины подруги под вопросом. За остальных, то есть маму, отчима и себя, я отвечаю.

– Иркутских тоже можешь вычеркнуть – я за ними приглядывала, боялась, как бы детям праздник не подпортили. Я же не пила совсем, а эта ваша родня… в общем, на глазах у меня они были все время, так и кучковались вчетвером. А потом, когда женщина прибежала, все твои двинулись посмотреть, что произошло. А я осталась приводить в чувство тетку. Она очнулась довольно быстро, ее осмотрел какой-то местный доктор, а потом мы с приятельницей отвели ее в номер. Я даже отменила вызов скорой – женщина была в относительном порядке, смогла внятно объяснить, что случилось.

– Не сказала, что видела убийцу?

– И словом не намекнула. Ты тоже думаешь, что ее убили за это?

– Самое вероятное, что можно предположить. Вы оставили ее одну?

– Да. Я же дала ей сильное снотворное, она крепко заснула прямо при мне. А потом я уехала, оставив женщину на попечение горничной. Кстати, она и сама оказалась из обслуживающего персонала, просто в этот день у нее был выходной. И мать невесты пригласила ее на свадьбу. Вроде бы они даже подруги.

– Что же ее, бедолагу, понесло к мусорным бакам ранним утром? – задумчиво произнесла я.

– Кто-то позвал? Назначил встречу?

– Да, иначе не объяснить. Не мусор же она пошла выкидывать. Я думаю, ей могли пообещать некоторую сумму за молчание, как вариант.

– Кто?!

– Убийца или его сообщник, которого, как я думаю, нужно искать среди наших гостей.

– Я поняла тебя, Марья. Займусь. Поедешь домой? – спросила она, когда я стала набирать номер вызова такси.

– Да, останусь ночевать в городе. Ада Серафимовна, вы можете мне на время дать крестик? Хочу покопаться в интернете, попробую определить, насколько он древний. Просто ради интереса.

– Да забирай, конечно. Вечер занять нечем? – подмигнула она вдруг. – Марья, мужчину тебе нужно, а не интернет.

– Я официально замужем, забыли?

– Ну, да… официально. Погоди, запеканку с собой возьмешь. И сироп, вижу, оценила. Любишь сладкое? – засуетилась Ванькина свекровь.

– Люблю, – улыбнулась я и подумала, что столько сладостей, сколько я употребила за последние дни, я не съела и за весь прошедший год.

А в памяти, уже в который раз, всплыла картинка – оставленная мной на сиденье автомобиля Игната коробка с пирожными.

Программа поиска по фото выдала такую кучу ссылок, что я приуныла. Точнее – отчаялась найти среди них хотя бы что-то, что указало бы на год изготовления и место, хотя бы примерное. Поняв, что слишком далеко зашла в своих фантазиях, надеясь по крестику найти человека, я стала вспоминать, кто из коллег-педагогов смог бы мне рассказать коротко, но интересно о грузинском православии.

Я даже обрадовалась, когда меня от этих бесполезных поисков отвлек телефонный звонок. Сначала я не узнала по голосу Игната, перепутав его с Реутовым – посмотреть на экран, чтобы увидеть, кто названивает в столь поздний час, я не удосужилась.

Москвин, извинившись, попросил разрешения подняться в квартиру. Я метнулась к окну – он стоял в круге света от фонаря, задрав голову на мои окна.

Я только и смогла произнести «жду», а потом, пока топталась у входной двери, пыталась унять сильно бьющееся сердце и восстановить дыхание.

– Проходи, дверь только за собой захлопни, – обыденно произнесла я, словно встречала его так каждый день. И чуть не рассмеялась, когда заметила, как сразу расслабился гость.

– Прости, что поздно, только освободился. Я по делу.

– Ну, понятно, что не на свидание, – усмехнулась я.

Почему дальше произошло то, что произошло, одному Богу известно. Какие силы толкнули нас навстречу друг другу, неясно, но я вдруг поняла, что не стою на твердом полу, а вишу в воздухе. А Игнат меня целует. Или я его? Цепко ухватив за мощную шею, изредка отрываясь от его губ, чтобы заглянуть в лицо. Заметив жалобную безмолвную мольбу, недолго подразнив легкими прикосновениями, вновь отдаюсь глубокому, дурманящему поцелую, даже не пытаясь сохранить здравый ум.

Наконец мне удалось вывернуться из его объятий и сделать шаг в сторону.

– Что за дело у тебя? – строго спросила я.

– Дело… какое дело?! А, да… я могу пройти? В комнату? – отдышавшись, произнес Москвин.

– Лучше на кухню. Будем есть запеканку. И обсуждать дело! Ты ешь запеканку? Даже если нет, эту – будешь.

– Почему?

– Потому что ее испекла вице-мэр города Ада Серафимовна Сикорская! – с торжеством произнесла я в ответ.

Игнат покорно пошел за мной по коридору. Когда мы поравнялись с дверью в ванную комнату, я остановилась и распахнула ее.

Москвин молча кивнул.

– Полотенце в коричневую клеточку, – крикнула я через уже закрытую дверь. И рассмеялась.

Теперь я понимала, как от любви люди дуреют. Мы оба сейчас вели себя как подростки в пору гормонального всплеска. Смущение и робость, наглость и одновременно боязнь сделать что-то не так. Жадность узнавания и страх, что все это вот-вот закончится. Желание большего, чем просто поцелуи и объятия… Два взрослых человека в один миг вдруг утратили прежний опыт, способность рассуждать и осторожность.

Я стояла у ванной комнаты вместо того, чтобы уйти на кухню. Чего я боялась? Что гость сбежит? Я слушала, как льется вода. Вот Игнат закрыл кран… Я на цыпочках прокралась до кухни: не хватало еще, чтобы он обнаружил меня под дверью.

– Марья, я не хочу есть, – тихо произнес Москвин, обнимая меня за плечи.

– А как же дело обсудить? – все еще сопротивлялась неизбежному я.

– Нет никакого дела… – выдохнул он мне в ухо, все крепче прижимая к себе.

– Ты готовить умеешь? – задал мне вопрос Игнат, когда мы, расслабившись, лежали на пушистом пледе, который он час назад одним резким движением скинул с кровати на пол.

– Умею, но не люблю. С какой целью интересуетесь, мужчина?

– Хочу тебя в жены взять, но вот прикидываю, с такой же страстью ты еду варишь, как занимаешься любовью, – серьезно ответил майор, но я чувствовала, что он улыбается.

– Я замужем, Москвин.

– Это поправимо. Сколько лет вы с мужем в браке?

– Восемнадцать.

– Правда, что ли? – навис он надо мной, удивленно всматриваясь в лицо.

– Не задавай вопроса, почему нет детей, ладно? – попросила я, отворачиваясь.

Ну почему буквально все, кто узнает, что я замужем половину своей жизни, удивляются? И сразу же следует вопрос о потомстве. Как будто весь смысл совместной жизни – в продолжении рода, а не в том, чтобы сделать любимого счастливым. Я никогда не хотела детей, мне хватило шалопутной Ваньки, которая начисто отбила у меня, да и у Аркадия желание воспитывать своих. Поначалу мы были слишком молоды, я называла любопытствующим эту причину. Позже стала кивать на длительные командировки спутника жизни, а последний год просто пожимала плечами, таким образом уходя от прямого ответа – не хочу детей от мужа. Ну, так случилось, стали мы с ним как кровные родственники, как брат с сестрой, какие уж тут дети? Я именно так рассуждала, казалось мне, что и Аркадий думает так же. Вот вернется, поговорим. Поговорили… о его дочери. Мне даже прощать мужа было не за что, мысленно я была уже не с ним, поэтому испытала лишь облегчение.

– Марья, не хочешь, не буду задавать вопросы. Мне это не важно. Я хочу ребенка, очень. Наверное, потому, что люблю тебя? Представляю кроху – твой отпечаток, такое тепло – дух захватывает. Не было ни с одной женщиной такого, клянусь. Сам не понимаю, как так случилось – увидел тебя в номере с Реутовым, подумал – любовники, чуть с ума не сошел. Никогда не верил, что желание обладать может вот так накрыть – резко и с такой силой, что голова кругом. Ты заметила?

Я не ответила. Да Игнату, похоже, и не нужен был мой ответ. Вспомнив, какое раздражение он вызвал у меня в первую встречу, я смутилась.

– Не знаю, что вас связывало с ним, но мне все равно.

– Да мы только познакомились в этот день! Ты решил, что мы спим?! Успокойся, у него другая женщина… в любовницах! Нас связывает только беда с Ванькой. Он пришел разобраться, что произошло, сам толком ничего не знал. А я сразу наехала… Сейчас мы с ним если и не друзья, то и не враги. А о тебе он мне слова плохого не сказал, не понимаю, за что ты на него взъелся? Не пора ли помириться?

– Мы не ссорились. Я разберусь, – произнес Игнат, а я по его тону поняла, что тема закрыта.

Вскоре я вновь забыла и о Реутове, и о том, что мы собирались обсуждать дела…

Глава 26

– Домой нужно ехать… или можно, я у тебя останусь? – Игнат, уже одетый, застыл в дверном проеме кухни. Я же как выскочила из душа в коротком шелковом халатике, так и возилась в этом одеянии у плиты.

Я удивилась – даже не сомневалась, что останется, а он, оказывается, еще раздумывает.

– Оставайся. Постелю тебе на коврике в прихожей, – пошутила я, но, похоже, неудачно: Москвин выглядел растерянным.

– Марья, если это неудобно, так и скажи, – серьезно попросил он.

Шутить, что да, мол, неудобно на коврике, так и быть, кину подушку на диван в гостиной, я не стала. Только подумала, что троллить Игната так, как привыкла с Аркашей, не получится – Реутов предупредил же меня о сложном характере друга детства. Ладно, зайдем по-другому, со всей серьезностью.

– Игнат, не выдумывай причин, мы взрослые уже с тобой, да? Уходи, если для тебя то, что произошло между нами, всего лишь интрижка, – произнесла я с наигранной обидой.

– Нет! – он наконец оторвался от дверного косяка и присел на стул.

– Тогда сиди и жди, когда я пожарю котлеты. Можешь салатик сделать. Огурцы, зелень и томаты в нижнем отсеке холодильника, лук – в овощном ящике, – я кивком указала, где тот находится.

– Мелко резать?

– Как привык, так и режь. Вина хочешь? Крымское полусладкое, – не дожидаясь ответа, я достала бутылку и два фужера из буфета и поставила на стол. – Наливай.

Игнат послушно откупорил пробку.

На самом деле наглецов я не любила, поэтому мне очень нравилась деликатность Москвина. Аркадий на его месте давно бы облачился в халат бывшего мужа любовницы. Игнат вышел из душа в том, в чем пришел ко мне. Я терпеть не могла, когда без моего позволения хозяйничают на моей кухне – Москвин делал только то, что я просила. Даже когда потребовалось масло, он поинтересовался, где его можно взять. Гладков стал бы сам шарить по полкам… Я умилялась, но в душе все же поселились сомнения – смогу ли я жить без подколок и шуток, как привыкла с Аркашей? Не станет ли мне скоро скучно и тошно от серьезной физиономии Москвина?

И еще я вспомнила, что Григорий особо упирал на то, что его друг – педантично аккуратный человек. А у меня дома привычный бардак. Конечно, одежду по дверцам шкафа я не развешиваю и посуду мою сразу после трапезы, но и тряпку для пыли беру в руки не каждый день, да и полы протираю раз в неделю.

– Посмотри, пойдет? – прервал мои невеселые мысли голос Игната. Я повернулась к нему – ровные, словно по линейке нарезанные дольки огурцов и томатов двумя красивыми кругами были выложены по дну салатника. На разделочной доске лежал лук, нарезанный тонкими полукольцами, рядом высилась горка зелени.

Я мысленно чертыхнулась и тяжело вздохнула, заранее жалея себя.

– Что-то не так? – с беспокойством спросил майор.

– Красиво очень… ровненько, я так не умею, – сказала я и отвела взгляд, чтобы Москвин не заметил моей усмешки.

– Я старался, – похвалился мой любовник с гордостью.

– И всю эту красоту придется перемешивать, – притворно пожалела я.

– Ну и что? Это же салат! – искренне удивился Игнат.

Я, не выдержав, рассмеялась. Да, мне «повезло», я влюбилась в зануду. Педантичного зануду, который будет каждый день тыкать меня носом в беспорядок. Хорошо, если на моей территории – отвечу, мало не покажется. Но я вспомнила, что Москвин имеет собственное жилье. И если будет настаивать, придется мне переселяться к нему.

«А может быть, он пошутил, что хочет меня в жены?» – вдруг спохватилась я, переворачивая котлеты на сковородке.

Я накрыла крышкой сковороду, уменьшила огонь и присела за стол. Игнат двумя ложками осторожно перемешивал овощи.

Я едва расслышала звонок телефона. Тот остался в спальне, а я еще, когда выходила, плотно прикрыла дверь.

– Да, Семочка, слушаю тебя, – ответила я, а сердце тревожно сжалось – маме плохо? Все-таки тяжелый выдался день. Но отчим сразу успокоил, попросив утром приехать не позже десяти. «Бедар Амоев звонил, что заедет, хочет о чем-то важном поговорить. И почему-то настаивает на мамином и твоем присутствии. Даже не знаю, что и думать, дочь! У тебя по этому поводу мысли есть?» – поинтересовался он. Я, конечно, ответила отрицательно. И, пообещав не опаздывать, отключилась.

– Игнат, мне завтра в десять нужно быть у родителей в Приозерье. Ты со мной? Там будет Амоев.

– Я не смогу, Марья, совещание у начальства в девять. А ты разве с ним знакома?

– В том-то и дело, что нет. Странно, что он хочет видеть меня и маму. Ладно, что голову ломать, ты мне скажи, Дениса выпустили?

– Нет, Мельникову предъявлено обвинение в краже препаратов из клиники. Он дал признательные показания, так что свобода в ближайшие пять лет ему не грозит. Кроме того, доказано его участие в сбыте наркотических средств.

– А как дела с поисками убийцы? – чувствуя себя предательницей, спросила я. Ну, не могла я, связанная словом Сикорской, рассказать следователю Москвину о наших предположениях насчет перепутанных невест. И об участии Реутова в поисках доказательств – тем более. Хотя кажется, меня можно будет потом обвинить в сокрытии улик? Или как там статья звучит – неоказание помощи следствию?

– Марья, просто так интересуешься или есть что мне рассказать? – неожиданно строго спросил Игнат, пристально на меня глядя.

– О чем? Нет, конечно, – спокойно ответила я, внутренне замерев от страха разоблачения.

В Приозерье такси въехало в десять пятнадцать, к приезду Амоева я слегка опоздала, но угрызений совести не испытала.

На площадке около ворот стоял незнакомый минивэн с московскими номерами. Стекла окон кабины были опущены. За рулем я заметила красавца с кавказской внешностью, а рядом на пассажирском месте сидел узкоглазый азиат. При взгляде на него мне стало не по себе – таким холодом повеяло от щуплого на вид парня.

– Вы – Марья? – спросил он, не выходя из автомобиля.

– Да.

– Проходите, вас ждут, – милостиво разрешил он.

– Спасибо, добрый человек, – не смогла я удержаться от усмешки, но, заметив, как недовольно нахмурился азиат, поспешила к калитке. Она оказалась незапертой, я вошла во двор. И наткнулась на Реутова.

– Ну, понятно, где хозяин, там и…

– Не продолжай, Марья, – с угрозой произнес он.

– Не знаешь, зачем я понадобилась твоему… шефу? – смягчила я тон.

– И вам, Марья Семеновна, доброго утра… не знаю, я всего лишь охранник, а не доверенное лицо. Нам, холопам, не докладывают, – съязвил в ответ и Григорий.

– Узнал что-нибудь о Коновалове? – прервала я его.

– Информация будет после обеда, я позвоню. Поторопись, Марья, тебя в доме ждет сюрприз. Интересно?

«Все-то ты знаешь, Реутов! Не в курсе он…», – подумала я, заходя в дом.

Меня не встречали, и это было хорошо: я сначала отнесла сумку в комнату, привела себя в порядок и только тогда направилась в гостиную.

Мне было любопытно, как выглядит Амоев, если молодая женщина так увлеклась им, что стала любовницей. Или я ошиблась? И Анну с Бедаром связывают только деловые отношения? Тем более Григорий утверждает, что спит с Анной он, а не его шеф.

Я открыла дверь не сразу, похоже, подслушивать чужие разговоры уже вошло у меня в привычку.

Голос, что-то тихо говоривший, был женским, но я слышала его впервые. Разобрать слов я не смогла, поэтому, гонимая любопытством, распахнула дверь и вошла.

Женщину в инвалидной коляске я не знала, но догадаться, что передо мной моя родная тетушка Манана, было несложно.

– Марьяша, как же ты вовремя! – радостно приветствовал меня Семочка. – Присаживайся. Завтракала? Кофе будешь?

– Нет, спасибо, пап. Всем доброго утра, – поздоровалась я и подошла к маме. Поцеловав ее в щеку, я опустилась на соседний стул и оказалась прямо напротив сидевшего спиной к двери Амоева. Да, наверное, я смогла бы понять Анну – Бедар выглядел моложаво, на лице я не нашла и намека на возрастные морщины. Бросив на меня быстрый взгляд, он тут же отвел его. Но я успела заметить яркий блеск карих глаз. Пожалуй, только аккуратная борода с проседью и копна совсем седых волос выдавали возраст.

На мое приветствие он лишь легко кивнул и вежливо улыбнулся. Манана же улыбалась с искренней радостью, а в таких же темных, как у меня, глазах я заметила влагу.

– Какая же ты красавица, Марьяша! И так похожа на Петра! – сказала она и положила передо мной фотографию, которую держала в руках. Снимок был сделан в горах, отец в белой тенниске и белых же брюках, раскинув руки в стороны, стоял на огромном камне.

– А это – твоя бабушка Тамара, – рядом лег портрет действительно редкой красоты женщины.

Я равнодушно кивнула и отодвинула снимки от себя. На маму я не смотрела, но догадывалась, как ей больно упоминание о свекрови.

– Наверное, я должна объяснить, почему я здесь? – Манана бросила беспомощный взгляд на Амоева. – Бедар, может быть, ты?

– Что тут объяснять? Нехорошо вы встречаете родного по крови человека, почему так? Я еще могу понять, что ты, Александра, держишь обиду на свекровь и сестру мужа, но ты, Марья? Отца не знаешь, это – вина твоей матери. Ну а сама ты неужели никогда не спрашивала, что с ним? Почему пропал? Жив ли?

– Я не собираюсь перед вами отчитываться, господин Амоев. Вы-то какое право имеете обвинять меня и маму? Кто вы такой? – глядя с неприязнью на бородача, спросила я.

– Марья, а ты как со старшими разговариваешь? Грубишь зачем, а? Я друг твоего отца! Мы с Петром выросли вместе в Рустави, в одну школу ходили! Он мне как младший брат был!

– Вот как… друг, значит, – проигнорировала я его замечание по поводу моей грубости. – И где вы были, когда он бросил беременную от него женщину и сбежал? Мама, к тебе приходил этот человек, чтобы помочь или, на худой конец, поинтересоваться, как живет жена друга, пока тот где-то далеко? А кстати, вам известно, насколько далеко бежал мой папочка? Наверное, как можно дальше, чтобы не отвечать за свой поступок?

– Марьяша, не нужно…

– Понятно… Значит, неинтересно было господину Амоеву, что там с женщиной друга, так? Как она страдает от неизвестности? Переживает за любимого, а ей нельзя волноваться из-за того, что в положении. Хорошо, родители рядом…

– Э… Марья, остановись! – с угрозой произнес бородач, но меня уже понесло.

– И не подумаю. Ладно, никаких счетов к Манане нет, для меня она просто сестра отца. Отца, замечу, которого я не знала. А для мамы… Для мамы она – живое напоминание о том ужасе, который ей пришлось испытать, когда она вынуждена была жить под одной крышей со свекровью. Скажете, легко ей жилось? Ваша мать ее ненавидела, только не понимаю, за что? В вашем доме мама была служанкой, вашей сиделкой, но никак не женой любимого сына. Или нелюбимого? Так? – я уставилась на тетушку в ожидании ответа.

– Мама была сложным человеком, Марьяша, рядом с ней счастливых людей не было, – с грустью ответила Манана.

– Сложным?! А я бы по-другому назвала эту женщину – убийца!

– Что ты говоришь, женщина! Тетя Тамара была строгой, да. Но справедливой… Какая убийца?!

– Была? Значит, ее нет на этом свете, – констатировала я.

– Мама умерла три месяца назад, – тихо произнесла Манана.

– Не ждите от меня соболезнований.

– Марьяша, ну, не нужно так. Человек умер…

– Ладно, мамочка. Ты ей простила убийство твоего не родившегося ребенка, не мне судить. Вы, господин Амоев, не знали, что ваш друг дважды преступно оставлял свою жену именно в то время, когда она была беременна? Рецидивист мой биологический отец. И трус. И вы хотите, чтобы я испытывала к нему какие-то чувства? Представьте, не испытываю. Никаких. Отец у меня – Семен Стешин. Человек порядочный, любящий и добрый. Если бы не он…

– О… да! – с насмешкой уставился на отчима Амоев. – Просто образец добродетели. Вор и обманщик.

– Ты что несешь, Бедар?! – вскочил со своего места Семочка.

Я же с тревогой посмотрела на маму – она резко побледнела и схватилась за сердце.

– Стоп! Затихли все быстро! – скомандовала я. – Мамочка, тебе плохо? Папа, лекарство! Может, скорую? – Я пыталась понять, как сильно накрыл маму приступ.

– Не нужно, Марьяша. Хватит и лекарства. Спасибо, Сема, – поблагодарила она вернувшегося с аптечкой в руках отчима.

– Давай отведу в спальню, – предложила я.

– Ну уж нет. Я хочу до конца выслушать этого человека, – мама кивнула на Амоева. – В конце концов, зачем-то он настоял на встрече со мной и тобой. Или вы, Бедар, просто решили устроить нам свидание с Мананой?

– Не только. Я собирался к вам сразу после похорон Никодима. После ее письма, – он кивнул на Манану. – Но она решила приехать сама.

– Что же на сами похороны не собрались, господин Амоев? Почему не захотели попрощаться со старым знакомым? – насмешливо спросила я.

– Не перебивай меня, женщина! Плохо ты дочь воспитала, Александра. Петр остался бы недоволен.

– Оставьте свои замашки властителя судеб, господин Амоев, вы не в своем доме, – огрызнулась я.

– Ладно, – вновь с угрозой произнес он. – Я учту твое гостеприимство, Марья.

Не знаю, как долго продолжалась бы наша перепалка, но вмешался Семочка:

– Не хочешь объяснить мне, почему назвал меня вором, Бедар? За такие обвинения можно и в морду схлопотать!

– А ты сам не расскажешь? О золоте, которое вы с Никодимом украли у Александры?

– Я?! Украл?! Ты в своем уме?! А ну, говори, в чем дело!

– Только не ври, что не знал, откуда у твоего отца нашлись деньги, чтобы завести такое хозяйство! И дом отстроил, и поля арендовал. Вы у меня работали за копейки, откуда деньги?

– Отец всю жизнь золото мыл, ты не знал? Да, когда мы уехали из Иркутска, он знал точно, куда едет. А не так, чтобы просто на юг, куда угодно. Я думаю, кто-то из артели дал ему твой адрес. И ты знаешь, кто это!

– А тебе он имя не назвал, хочешь сказать?

– Да на кой оно мне было нужно? Отец приказал – едем, мы поехали. Это было в восьмидесятом, мне только двадцать исполнилось. В Иркутске нас ничего не держало, работы толковой у меня не было, отец золото уже не мыл. Уехали в теплые края. Наверное, золото у него с собой было.

– Было! Но чужое! – со злостью перебил Амоев.

– Да чье, черт возьми?!

– Петра Черкасова.

Тишина вдруг наступила такая, что с улицы стал слышен тихий разговор двух мужчин. Один из голосов принадлежал Реутову, второй был мне незнаком.

Я подошла к окну, закрыла его и повернулась к сидящим за столом.

– Не возражаете, включу кондиционер? Жарко становится, – буднично спросила я, надеясь хоть немного разрядить накаленную обстановку.

Глава 27

Я еще не успела сесть на место, как услышала все такой же злой голос Амоева.

– Никодим должен был передать золото через меня Александре. А он – вор, себе оставил. И письмо, что Петр написал, мне не отдал. Не знал, скажешь?

Семочка пожал плечами.

– Точно не знал, вижу теперь. Ну, прости. Думал, ты как Никодим!

– Письмо какое-то… Откуда мой отец мог знать первого мужа Александры?! Сашенька, я не понимаю, прости меня, – повернулся отчим к маме. На него было жалко смотреть.

– Да что ты, Сема, какое прощение? Ты за отца не в ответе! – мама успокаивающе погладила мужа по руке. – Что теперь говорить? Судьба сама все решила – живу я в доме, построенном на деньги Петра, так ведь получается? – улыбнулась она.

– Подождите… а откуда вам стало известно, что Никодим должен был передать маме золото от отца? Если письмо вы не получили?

– Я понял все до конца только вчера, когда мы поговорили с Мананой. Получилась такая история… Ты, Александра, когда вернулась из Рустави к родителям?

– В семьдесят девятом. Сразу как потеряла ребенка. От Петра уже долго не было никаких вестей.

– Это правда. Он не писал ни мне, ни маме, – вставила Манана.

– Понятно почему! Не покладая рук работал в артели! Хотел любимой женщине денег заработать. Там и познакомился с Никодимом. Когда узнал, что тот собирается перебраться на юг, попросил передать золото мне, чтобы я отдал его Александре. Так, Манана?

– Не совсем, Бедар.

– Рассказывай тогда сама, как правильно! – приказал Амоев.

– В посылке был крупный слиток с отверстием, много слитков поменьше и отдельно, в мешочке, золотой песок. А также письмо Бедару с просьбой продать золото, а деньги отдать тебе, Саша. И еще Бедар должен был передать тебе личное письмо от мужа.

– Откуда вам известны такие подробности, Манана? Отец и вам написал?

– Да, письмо я от него получила, но только… месяц назад. Я нашла его, разбирая мамины бумаги. Штемпель иркутский, год – восемьдесят шестой. Мама получила его, но мне не отдала.

Это такое горькое письмо, полное обиды на людей и разочарования. Петр прощался, а я стала подозревать самое худое – что он тогда решил свести счеты с жизнью. Что я теперь могу? Только оплакивать его судьбу. Я могу зачитать текст…

Все молчали, вслух согласие выразила только я.

– Марьяша, подай мне сумочку, пожалуйста, – попросила Манана.

Я умирала от любопытства, но боялась за маму. Как выдержит она такой привет из прошлого от некогда любимого мужчины?

– Не буду зачитывать начало. Вот, с этого места, пожалуй… «Наверное, дорогая сестра, я классический неудачник. Я много думал, сыграло ли дурную роль в моей судьбе то проклятие нашей матери, которое она выкрикнула вполне осознанно, а не случайно, как пытался себя убедить я. Она прокляла меня, считая виновным в гибели отца. И в том, что ты родилась с увечьем, по ее мнению, виноват тоже я. Не знаю, можно ли ненавидеть свое дитя, но мать меня ненавидит всей душой, я это чувствовал всегда.

Я много работал, сначала ходил на рыболовных судах, потом мыл золото в артели, желая только одного – вернусь домой, заберу от вас жену, и построим мы свой дом в горах. Ты помнишь, я всегда мечтал об этом? А помнишь, каким окрыленным я приехал? Мать не пустила меня на порог, заявив, чтобы я убирался к жене. Я так и сделал, вернулся к любимой Сашеньке, моему ангелу, и с ужасом узнал, какие страдания она вынесла из-за Тамары. Язык больше не поворачивается назвать эту женщину матерью, теперь ее ненавижу я.

Мы с Сашенькой были счастливы полгода, меня приняли ее родители, я отдал им все заработанное… но никак не мог понять, почему никто даже не упоминает о том золоте или деньгах за него, которые еще шесть лет назад ей должны были передать от меня. В посылке был крупный слиток с отверстием, много слитков поменьше и отдельно, в мешочке, золотой песок. Долго я был уверен, что все как-то само со временем прояснится. Но…

В тот день Сашенька обрадовала меня, что снова ждет ребенка. Я был на седьмом небе, но сразу же подумал, что те деньги, которые я привез в последний раз, скоро закончатся. А мне хотелось, чтобы ни Саша, ни наш малыш ни в чем не нуждались. Я вновь вспомнил о той посылке, что передавал через Никодима Стешина.

Осторожно расспросив Сашу, я понял, что она в полном неведении.

Я не знал, что думать – кто меня кинул? Никодим, с которым я передал золото, или сам Бедар? В них обоих я был уверен как в себе. Стешин клятвенно обещал довезти золото и письма Амоеву, в письме Бедару я просил его продать слитки и отдать деньги Саше. А в письме ей я обещал приехать, как только закончится контракт. Тогда еще артель покинуть я не мог…

Поняв, что кто-то из двоих оказался вором, я решил навестить обоих. На мою беду, Бедар был в это время за границей, но Стешина я нашел без труда.

Необъяснимо, но Никодиму удалось убедить меня, что золото у него украли в поезде. Кто-то из попутчиков напоил их с сыном, а утром Никодим обнаружил пропажу. Заявить в милицию он, понятно, не мог. Письма пришлось, как он посетовал, выкинуть – зачем они, если пропала посылка?

Стешин подтолкнул меня к мысли, что я могу вернуться в артель, с осени там вновь набирают людей. «Года три поработаешь, на всю оставшуюся жизнь хватит. Золото всегда в цене», – сказал он, а я вдруг подумал – а правда! Почему бы и нет? И чтобы не видеть слез Саши, решил уехать не прощаясь, раним утром, пока все еще спят.

Никодим вызвался меня проводить, до поезда оставалось несколько часов, и он пригласил меня в привокзальный ресторан. Мы много пили, вспоминали общих знакомых, я рассказал ему о тебе и о матери. Что он подсыпал мне в водку, не знаю, но я едва проснулся в поезде на боковой полке только через сутки. Проводница сказала, что мой друг буквально на себе занес меня в вагон. Ни денег, ни паспорта у меня не оказалось – то ли украли в вагоне, то ли вынул Стешин. Вот только тогда до меня дошло, что золото украл он, а теперь, словно груз, отправил меня в Сибирь.

Я не знаю, сестричка, что со мной будет дальше, совсем не хочется жить, но я попробую. Сейчас я на вокзале в Иркутске, сердобольная проводница дала денег добраться до Горного, а уж там мне помогут. Если, конечно, не предадут, как Никодим. Прощай…»

Если бы мама отдала мне письмо тогда, в восемьдесят шестом, я бы обязательно написала тебе, Саша. Хотя и чувствовала свою вину в том, что ты потеряла ребенка. Если бы я тогда тебя разбудила, то не упала бы…

– Манана, что теперь об этом говорить? – прервала ее мама.

– Хорошо, не буду. Просто поверь, я была в ужасе от поступка матери. Но я полностью от нее зависела!

– Больше от Петра вестей не было? Выходит, как уехал в Горный, так и пропал? А Тамара сына не искала?

– Я не знаю, Саша. Мы с ней о нем не говорили. Я пыталась начать разговор, но мама всегда меня обрывала одной и той же фразой: «У меня сына нет». Что я могла? Я была при ней пленницей…

– А вы, Бедар, тоже не интересовались судьбой друга?

– Я дурак был, каюсь. Был уверен, что он счастливо живет с женой, – с отчаянием в голосе воскликнул Амоев.

– Удобная позиция, – заметила я. Он наградил меня злым взглядом.

– Ты не знаешь, сколько горя мне выпало, Марья! Беда за бедой. В Грузии я всех потерял, всю семью! И дом…

– Ну да. Беда… у кого-то супчик жидкий, а у кого-то жемчуг мелкий, – не унималась я, стараясь больнее задеть человека, который вызывал у меня глубокую неприязнь.

– Невозможная женщина! И ничего не боится! – буркнул он, а я только улыбнулась.

Мне было все равно, что думает обо мне Амоев. Я равнодушно взирала и на чужую мне тетку Манану, но этим двоим удалось вызвать во мне жалость к родному отцу. Мысль о том, что я дочь неудачника, конечно, не радовала. Но откуда-то взялась боль за человека, покинутого всеми разом. Пропал, проклятый матерью – и никто не кинулся его искать. Ни моя мама, любимая им женщина, поступок которой я впервые в жизни понять не смогла. Ни сестра, которая полностью была под влиянием их матери Тамары, ни друг Бедар, у которого «беда за бедой». В судьбе отца активное участие принял только Никодим Стешин – обобрал, обманул и отправил с глаз вон.

«Обобрал… слиток с отверстием был в шкатулке… Господи, да это же наследство деда Никодима!» – осенило меня.

– Я знаю, где золото. Или часть его, – заявила я громко, хотя все и так молчали. – В данный момент оно в ячейке банка.

Амоев и Манана выслушали меня молча, не перебив ни разу. Я коротко рассказала о том, как дед молился, как отдал мне «шкатуль», как готовился ответить за свои грехи. Мне хотелось, чтобы все поняли, что старик все же раскаялся перед смертью. Зачем мне это было нужно, не знаю. Наверное, было жаль Семочку: тяжело принять факт, что твой отец – вор.

– Вот ведь судьба-то какая… Сколько ни крутилось золото, вернулось к тому, кому предназначалось. Тогда, выходит, и наша встреча с Сашенькой была не случайной. Это отцу шанс дали вспомнить про совесть. Как узнал он, что Саша – дочь его друга Черкасова, так, видно, и понял, что пришла пора платить за грехи.

– Что-то долго он собирался покаяться, – заметил Амоев. – Сколько лет ты на Александре женат? Что ему раньше мешало золото отдать, а?

– Боялся, наверное, что останется совсем один. Я бы, как узнал, что он натворил, сразу бы с ним порвал отношения.

– Почему один? А Алексей? Где твой брат, пап?

– В город рано утром поехал. Только пора бы ему и вернуться, так, Сашенька? Что сказал тебе, когда уезжал?

– Только то, что к обеду будет. Что ты всполошился? До обеда еще два часа.

Я, не дослушав маму, отправилась в комнату, которую занимал Алексей. Шла, почти не сомневаясь, что в гардеробе его вещей не обнаружу.

Дверь в комнату была приоткрыта, я вошла и остановилась – ничто не указывало на то, что здесь живет мужчина.

На письменном столе лежала записка.

«Семен, я уезжаю. Не хочу больше вас обманывать – я догадался, что золото, которое отец оставил Марье, он когда-то украл у Петра Черкасова. Эту историю я знаю от матери Любы, она однажды приютила Петра в Горном, он ей рассказал об этом сам. Передай Саше, что Петр пропал в тайге, ушел, как сказал, на охоту и не вернулся Это случилось еще в восемьдесят седьмом. Простите меня все. Алексей», – прочла я.

Что и требовалось доказать. Интересно, в какой именно момент он понял, что мама – первая жена того самого Петра Черкасова, а я его родная дочь? На свадьбе? Или раньше? Похоже, Люба с теткой этой информацией и пытались шантажировать деда Никодима. А не тем фактом, что у него есть старший сын. А может быть, Никодим Алексею писал, что Семен женился на вдове Петра? Мол, вот такая ирония судьбы, сынок. Да, не зря мы с мамой не доверяли новоявленному родственнику Семочки.

Я решила записку пока не показывать – Амоеву и Манане о наших семейных делах знать совсем необязательно.

Мне хотелось, чтобы они поскорее убрались из дома, любовью к тетушке я не воспылала, Бедар же меня страшно раздражал.

Но когда я спустилась в гостиную, все сидели на своих местах.

– Ну, что там? – нетерпеливо спросил отчим.

– Ты о чем, пап? – спокойно поинтересовалась я.

– Ты к Алексею в комнату заглядывала? Вещи на месте?

Опа! А Семочка, оказывается, допускает мысль, что братец может смыться втихую. Интересно, почему?

– Я только заглянула в приоткрытую дверь, но не зашла, – на голубом глазу соврала я.

– Ладно, подождем еще. И правда, Алексей не ребенок, в городе не заблудится. Мы тут без тебя обсуждали, не съездить ли нам в Грузию? Манана приглашает.

– Я не могу, у меня работа, – вновь слукавила я: той работы оставалось две с половиной недели, с первого июля в школе начинались двухмесячные каникулы. Я просто точно знала, что к тетке не поеду.

– Может быть, в августе? – не унимался отчим.

– Сема, вы с Алексеем собирались в родные края, помнишь? – заметила мама, а я поняла, что и ей эта идея с поездкой в Рустави тоже не нравится.

Я демонстративно посмотрела на напольные часы, потом уставилась в экран мобильного, не понимая причины затянувшейся паузы. Похоже, мама с Семочкой тоже устали от гостей, темы для общих разговоров иссякли. Манана молча перебирала фотографии, Амоев не отрываясь смотрел на ее руки.

– Марья, а что ты собираешься теперь делать с этим золотом? – спросил он вдруг, переводя взгляд на меня.

– Ни ко времени вопрос, господин Амоев, мы только что похоронили моего благодетеля, – с долей иронии произнесла я.

– Если что, помогу продать, сама в это дело не суйся.

– Давайте не будем торопить события. Если у вас больше нет ко мне вопросов и предложений, я могу уехать? Мне нужно вернуться в город, я и так потеряла полдня.

На маму и отчима я старалась не смотреть, понимая, насколько они удивлены моим поведением. Но мне было все равно. Мыслями я была уже в городе. С Игнатом мы договорились вместе пообедать в кафе, но точное время, когда будет свободен, он мне пока не сообщил.

– Может быть, вы останетесь на обед? – переглянувшись с мужем, спросила мама.

– Нет, Сашенька, спасибо. Бедар, нам пора, – наконец-то тетушка догадалась, что радостного родственного воссоединения не получилось.

Амоев одарил меня тяжелым взглядом и повернулся к Семочке.

– Семен, я по-прежнему готов купить ферму и переоформить на себя аренду земли. Подумай. Дом твой меня не интересует, живите спокойно.

– Это что – угроза?! – возмутилась я.

Бородач не ответил, даже не посмотрел в мою сторону. Я поняла, что нажила себе врага.

Глава 28

Прощание с Мананой было неискренне вежливым. Я видела, что мама держится из последних сил, Семочка же настолько торопился избавиться от гостей, что сам покатил кресло женщины к минивэну.

Наверное, окажись она бедной и несчастной, я бы отнеслась к ней с большим сочувствием. Но состоятельность ее бросалась в глаза: бриллианты в ушах и на пальцах были настоящими, колье с сапфирами в несколько нитей закрывало все возрастные изъяны на шее, золотой браслет шириной не менее пяти сантиметров обхватывал тонкое запястье левой руки. Да, тетушка была величественно красива, но внешностью больше походила на пожилую цыганку, чем на грузинку. Или я так подумала из-за обилия украшений, выставленных напоказ? В любом случае, Манана в средствах на жизнь явно не нуждалась, и перспектива доживать свой век в нищете ей не грозила.

– Марья! – прервал мои размышления голос Мананы. – Подойди ко мне, пожалуйста, ближе, – тетушка постучала пальцами по подлокотнику коляски.

– Да, я слушаю вас.

– Хочу тебе оставить кое-что на память о том, что в тебе течет грузинская кровь, – она открыла сумочку, вынула небольшой шелковый мешочек и вытряхнула из него на раскрытую ладонь… крестик. Я не могла поверить своим глазам – он был точной копией того крестика, который Сикорский снял с шеи умершего на его глазах человека. Крикнув, чтобы Манана пока не уезжала, я побежала за сумкой, радуясь, что прихватила находку профессора с собой.

– Вот, смотрите, такой же, – я раскрыла ладонь.

– Господи, откуда у тебя он?! Это же крестик Петра! Вот, смотри, на обратной стороне буква «А». Крестик принадлежал раньше Арчилу, погибшему брату нашей матери. На моем буква «Т» – Тамара. Где ты взяла крест, Марья? – требовательно произнесла Манана.

– Я не могу вам этого рассказать. Это не моя тайна. Могу утверждать одно – отца нет в живых, он действительно погиб в тайге.

– Ты обязана рассказать, Марья! Петр – мой брат!

– Марьяша, Манана права, – вдруг вступилась за нее мама. – Я тоже хочу знать, откуда у тебя крестик отца.

– Хорошо. Вы когда уезжаете в Грузию, Манана?

– Планировала в начале следующей недели. Пока я остановилась у Бедара.

– Обещаю, что до вашего отъезда я отвечу на ваш вопрос. Простите, пока не могу, – продолжала я твердо настаивать на своем.

Забрав оба креста, я попрощалась и поторопилась уйти. Мне нужно было связаться с Сикорской. Но перед этим я должна была дождаться информации от Реутова о Коновалове.

Я устроилась за столом в гостиной и положила перед собой оба крестика. Только сейчас стали заметны различия. Во-первых, крест отца был на пару миллиметров длиннее. По-разному выглядела и виноградная лоза – на кресте Мананы она казалась более объемной. Работа была явно ручная, но крестики изготовил один и тот же мастер.

– Марьяша, мне ты тоже не можешь ничего сказать? – мама присела рядом и дотронулась до моей руки.

– Прости.

– Ладно… Тебе в город нужно? Отобедаешь?

– Мам, меня ждут… не спрашивай пока ни о чем, хорошо? И не обижайся. Я поеду. Завтра мне на работу, так что днем не ждите.

Я поцеловала маму в седую макушку, погладила по плечам и, прихватив крестики, направилась к выходу. Такси я уже вызвала, но выйдя во двор, с удивлением увидела Реутова. Он и Семочка что-то оживленно обсуждали, но замолчали одновременно, едва заметив на крыльце меня.

– Я тебя жду, в город поедешь? Подвезу, – предложил Григорий.

– Ладно, если есть время.

– Есть. До вечера свободен. По дороге поговорим.

Я сделала круглые глаза, осторожно кивая на отчима – молчи, мол. Но Семочка уже подозрительно смотрел на нас обоих. Зная, что от его расспросов уйти будет не так легко, как от маминых, я торопливо чмокнула его в щеку, и, схватив за руку Реутова, повела к воротам.

И тут вспомнила о записке Алексея.

– Пап, подожди, – я вернулась к Семочке. – Не стала при посторонних говорить – вот, возьми, нашла в комнате Алексея, – я протянула ему записку.

Я молча ждала, пока он ее прочтет. На лице отчима сначала отразились удивление и растерянность, но уже через минуту он недовольно нахмурился.

– Дурак Леха. На кой мне его угрызения совести. Мне брат нужен! – наконец выдал он. – Ладно, поезжай, дочь. С этим совестливым олухом я сам разберусь.

– Едем к Сикорской, – буквально приказала я, когда Григорий завел двигатель. – Ты понимаешь, что долго скрывать от родственников эту историю с крестом я не смогу? Наша задача убедить Аду Серафимовну, что имя ее мужа никак не пострадает, если правильно подать информацию о том, что случилось в тайге.

– Ты, Марья, предлагаешь соврать?

– Не соврать, а немного подправить то, о чем написал профессор. Совсем необязательно упоминать о том, что он нашел все украденные моим отцом украшения… черт… это что же, выходит, я тоже дочь вора?! – дошло до меня наконец.

– Почему тоже?

– Только недавно жалела Семочку. Хотя он совсем не комплексует по этому поводу. Я никогда не наблюдала у него теплого отношения к Никодиму. Так, слушался его по привычке, заложенной с помощью тумаков еще бабкой Агафьей в раннем детстве. Говорят, сильной колдовкой была. Травами и заговорами лечила. Я иногда смотрю на Ваньку и понимаю, что мужики к ней не просто так липнут, тут явно магией попахивает. От прабабки способности, что ли, передались?

– Думаешь, она Сикорского приворожила? – рассмеялся Реутов. – Покрасивее никого не нашла?

– Нашла, и ты знаешь, кого! – огрызнулась я.

– Прости. Неудачно пошутил. Марья, как дела у тебя с Игнашей? Ничего, что спрашиваю?

– Ты, Гриша, как старый сводник, ей-богу. Только остановись, пожалуйста, не лезь. Не слышишь, телефон звонит?

Реутов прижался к обочине и ответил на вызов. Я, чтобы не мешать разговору, вышла из машины.

Мы остановились на трассе неподалеку от того места, где я недавно вела задушевный разговор с рыбаком. До озера было метров пятнадцать, с этой позиции оно выглядело как река – такое же длинное, оно тянулось вдаль, а конца его видно не было. Но я теперь знала, что вода доходит и до лесного массива, где стоит отель. Прошло всего четыре дня с тех пор, как погибла жена Никиты Тицианова и я нашла утопленницу, но за это короткое время моя жизнь изменилась кардинально. Понять, в лучшую ли сторону, я пока не могла. От расставания с Аркашей я испытала облегчение, но подозревала, что это только потому, что закончилась неопределенность и я обрела новый статус. Только вот какой? Свободной женщины или брошенки? Ночь с Игнатом тоже пока не давала уверенности, что я буду с ним. Я не чувствовала той любви, что когда-то связывала нас с мужем. Мне не хватало… легкости. Ну, нельзя с такой серьезностью относиться к нарезке салата! Игнат безумно нравился мне как мужчина. Он надежен и заботлив. Представить его мужем и отцом моего ребенка я могла без труда. К тому же Москвин оказался умелым любовником, нежным и деликатным. Но в быту, я чувствовала, он меня будет только раздражать. А если еще его мама решит окружить нас своей заботой, то мне конец. Я боюсь даже представить, что свекровь будет хозяйничать в моем доме. А вдруг ей захочется и меня одевать в фирменные шмотки? И она в мое отсутствие перетрясет весь мой гардероб. От одной этой мысли мне стало совсем тоскливо.

А еще я обрела и потеряла родного отца. Хотя и оказался он вором, но мне его безумно жаль: проклятый родной матерью, он жил неудачником, умер в муках и не был погребен.

И вдобавок ко всему я получила в наследство ворованное золото…

Услышав сигнал клаксона, я вернулась к джипу Реутова.

– Что-то ты невесела, Марья? – встретил он меня, с подозрением всматриваясь в лицо.

– Все норм, Гриша.

– Ладно, тогда слушай. Лев Иванович Коновалов тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения устроился в экспедицию профессора Сикорского в конце июня восемьдесят седьмого года на должность разнорабочего. Через полтора месяца покинул лагерь в неизвестном направлении. То есть просто сбежал.

– Понятно, зачем работать, когда на руках целый клад?

– Не целый, половина, ну да неважно. Самое интересное, что домой он вернулся не сразу, по адресу регистрации явился через пять лет, в девяносто втором, на похороны матери. Официально нигде не был трудоустроен, своей фирмы, как многие в те годы, не открывал, учиться не учился. Не шиковал, но и не бедствовал.

– Прости, перебью. Откуда такие подробности? – удивилась я.

– Человек, который собирал инфу, первым делом наведался во двор того дома, где проживал наш беглец. Старушка-соседка отлично помнит его семью – они квартиры получили одновременно в только что отстроенном ведомственном доме. Женщина в то время работала на одном заводе с отцом Коновалова.

Лев, как она помнит, почти сразу после смерти матери привел в дом женщину, официально женился на ней в девяносто шестом перед рождением ребенка. А дальше, со слов соседки, его словно подменили – пьянки, девки, казино. Понятно, что реализовал золотишко. Семья бедствовала, а когда ребенку исполнился год, Коновалов выгнал жену с младенцем из квартиры.

В двухтысячном, доказав свое еврейское происхождение по матери, эмигрировал в Израиль. Скончался в две тысячи четырнадцатом там же.

– И что, тупик?

– Марья, мы едем к Игнату, – вдруг ошарашил меня Реутов.

– Это ты так решил? Поясни, зачем.

– Послушай, только не возмущайся сразу. Я хотя и бывший, но мент. Вы с Сикорской, конечно, хорошо придумали – нанять меня для поисков Коновалова. Но есть одно «но» – речь идет о потенциальном убийце двух человек, вы же сами это поняли. Как думаешь, имел ли я право скрывать эту информацию от следствия?

– Ты рассказал Москвину?! Ты же обещал Сикорской конфиденциальность!

– Утром я сначала переговорил с ней, женщина она умная, законопослушная, поэтому согласилась с моими доводами. Уже после я встретился с Игнатом.

– Интересно, когда только успел? Я приехала, ты уже тусовался у нашего дома!

– Мы с Москвиным встретились на трассе у моста, он туда подъехал. От Приозерья недалеко, так что я тебя опередил буквально на несколько минут. И если бы ты не начала на меня с ходу наезжать, узнала бы об этом не сейчас, а раньше, – упрекнул меня Реутов.

«Ловко! И стрелки на меня перевел, и оправдался походя. И что дальше?» – подумала я.

– Так ты сейчас с Игнатом говорил?

– Да. Давай только без обид, Марья. Успокойся – и поймешь, что иначе я поступить не мог.

– Быстро же вы сговорились за моей спиной! – все же высказала Григорию я, в душе признавая его правоту. – Только зачем мне ехать в СК? Отвези меня к Сикорской. Я хочу от нее услышать, что она не в претензии к тебе – и ко мне заодно.

– Как скажешь. У следствия есть подозреваемый.

– Кто-то из наших гостей? Или гостей Сикорских?

– Я не знаю, Марья. Честно. Могу только догадываться.

– Догадаться несложно, – бросила небрежно я. – Этот «кто-то» явно из родственников Коновалова: жена, повзрослевший ребенок. Кто еще мог владеть информацией о том, откуда у него столько денег, чтобы жить на широкую ногу? Одна из любовниц? Вряд ли он поделился сокровенным со случайной девицей.

Реутов молчал. Я полезла в сумку за телефоном, чтобы позвонить Аде Серафимовне. Договорившись о встрече в мэрии, я всю оставшуюся дорогу размышляла об Игнате. Предупредить меня о том, что Григорий рассказал ему о наших с Сикорской подозрениях, он мог бы простым звонком. Но он об этом даже не подумал. Да и вспомнил ли он обо мне этим утром хотя бы раз? Поинтересовался, чем закончилась встреча с Амоевым, зачем я понадобилась этому, как он однажды выразился, сложному человеку? Нет…

Я холодно попрощалась с Реутовым, который, высадив меня, тут же уехал. Зайдя в здание мэрии, я наткнулась на взволнованную Сикорскую.

– Марья, ты вовремя! Едем! В моем дачном доме сработала сигнализация, похоже, ко мне залезли воры! – сказала она, схватила за руку и повела к выходу.

Когда «Инфинити» Ады Серафимовны подкатил к воротам дачи, они были распахнуты, а во дворе стоял микроавтобус с надписью «Следственный комитет». Легковой автомобиль с такой же надписью был припаркован на противоположной стороне улицы. Не успели мы подойти к дому, как на крыльцо двое в форме вывели щуплого парня в наручниках. За ними вышел Москвин. Но когда они подошли ближе, я поняла, как ошиблась – из-за худобы приняла вполне взрослого мужика чуть ли не за подростка.

– Кто это? – с брезгливостью оглядев задержанного, спросила Сикорская.

– Ваш незадачливый вор, Ада Серафимовна. И подозреваемый в двойном убийстве Анатолий Курило. Вам знаком этот человек?

– Нет, конечно! Впервые вижу.

– А вам, Марья Семеновна?

– Нет, незнаком, – ответила я, отметив, какие грязные на воришке джинсы.

– Где ты лазил, чудовище? Что лапал? Отвечай! – набросилась на мужика Сикорская. – С хлоркой придется теперь все отмывать, черт тебя побери! За чем пришел? За гребнем? Говори!

– Ада Серафимовна, доверьте допрос подозреваемого нам, – вежливо остановил ее Игнат, делая знак рукой, чтобы мужика уводили. – Пройдемте в дом, нужно, чтобы вы посмотрели, не пропали ли какие-то вещи. При воре ничего не было найдено.

– Совсем ничего? А телефон, документы? – спросила я.

Москвин отрицательно помотал головой.

– Вы думаете, Игнат Васильевич, что он сдаст заказчика? Понятно же, что его нанял тот, кто разбирается в ценностях.

Одарив меня долгим, серьезным взглядом, майор ничего не ответил, развернулся и пошел за Сикорской.

Глава 29

Мне в доме делать было нечего, я устроилась на веранде. Игнат был со мной вежлив и холоден, а я понять не могла почему. Неужели это обида из-за того, что я посоветовала Ванькиной свекрови обратиться за помощью не к нему, а к Реутову? Другой причины я не видела.

Зря я не расспросила Григория, насколько подробную информацию о профессоре выдал он Москвину. Если я поняла правильно, сам Игнат с Сикорской сегодня не встречался, значит, письмо мужа она ему не показывала.

Они вернулись довольно быстро, что меня поначалу удивило. Хотя дом и небольшой, но наверняка у Ады Серафимовны есть чем поживиться – живет она на даче постоянно, и зимой тоже, одевается прилично и не все же украшения держит в сейфе? Кроме того, на стенах развешаны картины, написанные маслом, на книжных полках стоят фигурки дулевского фарфора, очень неплохая коллекция… ничего не тронуто. Значит, мужик все же приходил за гребнем. По наводке. Кто же его нанял, такого недотепу?

Сикорская кивнула Москвину на стул, сама же осталась стоять.

– Вот этот гребень, товарищ майор, – вздохнув, произнесла она и вытащила из коробочки старинный артефакт.

– Присядьте, Ада Серафимовна, мне нужно будет задать вам несколько вопросов.

Сикорская, кивнув, села рядом со мной.

– Сколько может стоить эта вещь? – спросил Игнат, посмотрев на нее, а потом на меня.

– Даже предположить боюсь. Можете не верить, но я никогда не интересовалась стоимостью подарков мужа. Не любитель я золота, вот Илья был знаток. Даже не знаю, откуда у него была такая тяга ко всякого рода побрякушкам.

– Где вы храните эти подарки?

– В ячейке банка. Оставила себе пару украшений в сейфе. Не на все приемы можно явиться «голяком». Вы видели, лежат там целехоньки. Включая эту коробку с гребнем.

– Возможно, вору был известен код замка. Он сложный?

– Да нет… день рождения сына и номер городской квартиры. Но это же знать нужно!

– Леониду код был известен?

– Конечно. Но он же не дурак, чтобы болтать о нем направо и налево!

– Мог кому-то близкому сказать, будущей жене, например, – заметил Москвин.

Я одарила его возмущенным взглядом.

– Или той, которая была до нее, – добавил он. – Ада Серафимовна, у вашего сына были серьезные отношения до Иванны?

– Да ни боже мой! Ему нравилась Марья, я знаю. Но у них, естественно, никаких отношений быть не могло.

– И тем не менее вор шел целенаправленно… ладно, выясним.

– Ада Серафимовна, вспомните, о чем мы с вами говорили вчера? – попросила я.

– А… ты о какой-то шалаве, которая запрыгнула к нему в постель? – презрительно сморщилась Сикорская. – Неужели ты думаешь, что Леня мог выболтать случайной девке код от сейфа матери? Чушь!

– А подробнее? Что за женщина? – насторожился майор.

– Да не о чем тут говорить. Я заметила, что кто-то был в этом доме без меня, решила, что Леня с Иванной. Но мы с Марьей вчера выяснили, что тогда сын даже знаком с ней не был. Ну, не монахом он жил до нее, взрослый мужик, понятно же.

– То есть у вас даже предположений нет, что за женщина была здесь с вашим сыном?

– Нет! Еще не хватало лезть к нему в постель! – резко высказалась Ванькина свекровь.

Я слушала их, а думала о том, что Сикорская каким-то образом обошла вопрос о письме мужа. Вообще не показала? А как же Реутов? Тоже промолчал? Тогда они должны были договориться заранее… опять же за моей спиной! Ладно…

– Пока вопросов больше нет, провожайте меня, Ада Серафимовна, – поднялся Игнат. – Думаю, выгораживать заказчика у подозреваемого смысла нет, мы узнаем имя в ближайшее время. Марья, – снизошел он и до меня, – вас подвезти?

– Нет, спасибо, – отказалась я: мне нужно было пообщаться с Сикорской.

– Вы не сказали ему о письме? – задала я ей вопрос, как только она, проводив до калитки Москвина, вернулась на веранду. Вид у нее был довольный, хотя я повода для веселья не видела вообще.

– Нет, конечно! Мы с Гришей сообщили только, что мы с тобой беспокоимся за Иванну. Да, я рассказала о гребне, что это – подарок мужа. А откуда он взял вещь, не доложила. Ловко? Мол, знать не знаю… а что, Григорий тебе ничего не объяснил? Это же он тебя к мэрии привез?

– Он… Ада Серафимовна, боюсь, Реутов водит нас обеих за нос. Точнее, они оба – он и Москвин. Потому что Григорий утверждает, что в любом случае не смог бы утаить такую информацию от следователя, который занимается двойным убийством. Следствие ведь теперь повернулось совсем в другом направлении! Нет, майор, конечно, отрабатывает и первоначальную версию убийства жены Никиты Тицианова. Но, согласитесь, там нужен мотив, а он пока не найден.

– Откуда знаешь? – подозрительно прищурилась Сикорская.

– У Реутова остались связи в полиции, – ответила я, чуть не упомянув, что знаю это от Игната. Собственно, и с Григорием мы говорили о том же.

– Ты считаешь, Гриша рассказал майору и о письме Ильи?

– А как иначе? Именно Москвин дал ему всю информацию о Коновалове. Не думаю, что он сделал это за просто так. Реутов явно объяснил, зачем ему сведения о каком-то постороннем мужике.

– А почему мне-то не сказал?! Вот тебе и надежный сыщик, Марья! Нет, бывших ментов не бывает! Он тебе сообщил, что Коновалов умер?

– Да.

– С одной стороны – хорошо, что мужика нет на свете. Но вдруг он успел жене сболтнуть о том, при каких обстоятельствах Илья обнаружил клад? А та – сыну или дочери, кто там у него родился?

– Мы с вами, Ада Серафимовна, по кругу движемся. Сказал ваш Илья или не сказал…

– А что ты предлагаешь?

– Принять тот факт, что некрасивый поступок вашего мужа может быть обнародован.

Сикорская молча отвернулась.

«Пусть подумает, из-за какой ерунды мы толчем воду в ступе. А профессору-то уже все равно. Да и Леониду, я уверена, глубоко наплевать на честное имя отца. Дети за отцов не в ответе!» – размышляла я, глядя на Аду Серафимовну. Я ждала момента, чтобы признаться, что человек, который умер на руках ее мужа, – мой родной отец.

Она вдруг повернулась ко мне, и я прочла в ее глазах страх. И тут же почувствовала, как что-то твердое уперлось мне в затылок.

– Как удачно я зашла, дамы! – услышала я за спиной насмешливый голос.

– Кто ты такая?

Я смотрела, как Ванькина свекровь тяжело поднимается со стула, опирается одной рукой на столешницу, а другой тянется к столовому ножу. Движение совершенно бессмысленное и даже опасное: я понимала, что к моей голове приставлено дуло пистолета.

– Вы лучше присядьте, Ада Серафимовна. Если бы вы знали, как мне жаль, что мы с вами не познакомились раньше! Тогда ничего этого не было бы. А сидели бы мы с вами по-семейному за этим столом и пили чай из самовара. А то бы и рюмочку-другую вашего любимого хереса употребили. Любите крымские вина, так ведь? Я тоже обожаю. А особенно херес «Массандра». Очень любопытный у него вкус – солоноватый, с ароматом миндаля. Подсыпать кое-что… мышьяк, например – и нет человека. Так ваш профессор и скончался, мир праху его, – продолжил знакомый мне голос. Кому он принадлежал, я догадалась только в эту минуту: за моей спиной стояла наша с Леней коллега Лена Львовна Бабич.

– Ах, ты… тварь такая! Откуда знаешь, как умер мой муж? Говори!

– От мамочки, – хихикнула прямо-таки по-детски Бабич. – Как выпьет, так и пошла трепаться со своим собутыльником… не остановишь! Потом, правда, вспомнить не может, что разболтала. Так-то сначала вроде кажется, что бред городит, хотя я и слушаю внимательно. Но потом вдруг складывается одно к одному – и вот она, картина жизни.

– Чьей жизни? Вы кто такие с мамочкой? Фамилия?

– Коноваловы мы по батюшке, – вновь усмехнулась женщина. – А вот бабушка моя по папиной линии чистая еврейка – Мойра Бабич. Этим и воспользовался мой отец Лев Коновалов, когда, отравив вашего муженька, смылся на историческую родину. Да чего уж скрывать, папочка мой – убийца… – с притворным сожалением заключила она.

Я увидела, как побледнела Сикорская, ей явно нужна была помощь. И рискнула вмешаться.

– Лена, может быть, вы уберете пистолет от моей головы? Вы же знаете, мы здесь одни, следователь уехал. И налейте воды, не видите – человеку плохо. Ада Серафимовна, вам дать лекарство? Где оно? – затараторила я, пытаясь отвлечь Бабич.

– Стой! Я узнала ее! Эта девица была на свадьбе! И в церкви! Твоя гостья? Кто пригласил? Ты Марья? – вдруг, оживившись, воскликнула Сикорская.

– Не наезжайте вы на нее так, Ада Серафимовна, я сама пришла. Как я могла пропустить такое знаковое событие в жизни любимого мужчины? – рассмеялась Лена Львовна.

Вот оно как. А я и забыла, что у нее с Сикорским был роман. Хотя какой роман? Леня как-то обмолвился, что напористая эта Бабич, почему бы и нет, если сама в постель лезет…

Сделав шаг вперед, Лена остановилась передо мной.

– Ладно, Марья Семеновна, только не дергайтесь обе. Поговорим, и я уйду. Я столько уже натворила, что… у меня только один шанс из миллиона. А может быть, уже ни одного, если этот олух меня сдал.

– Вор, что ли? Где такого откопала только? – презрительно бросила Ванькина свекровь.

– Зато бесплатно. Хотя лучше бы денег нашла или сама все сделала, – ухмыльнулась Лена. – А то вышло как в поговорке – скупой платит дважды. Этот алкаш – мой первый муж Толик Курило. По дурости влюбилась в шестнадцать, к нему ушла – только бы не с мамашей и ее собутыльниками жить. А он тоже как-то очень быстро из преуспевающего бизнесмена в вечно ноющего неудачника превратился. В двадцать развелась, вернулась к матери. Хорошо, что учебу не бросала, училась, даже живя с этим придурком. Так что оставалось только диплом защитить. Но избавиться от мужика оказалось непросто. Вскоре они с матушкой на пару квасить стали. Весело, да? Хорошо, если удавалось его за дверь выставить хотя бы к ночи, а то мать такой вой поднимала… Комната у нас одна, я диплом писала, а они за стенкой на пятиметровой кухне друг другу душу изливали. Как-то раз я прислушалась, мать рассказывала Толику о моем отце, которого я не помнила совсем. Тогда впервые я услышала фамилию Сикорский.

– В каком контексте? – перебила Ада Серафимовна.

– А вы знаете, в хорошем даже! Мол, не жадным оказался профессор, поделился добытым кладом с папочкой по справедливости.

– А что Коновалов на него с топором попер, она не сказала? – возмутилась Сикорская.

– Ого! Не знала… хотя разницы, в сущности, нет – половина золотых украшений оказалась у моего отца. Все бы ничего, только матери и мне от того золота достался пшик.

– Ты знаешь, откуда у моего мужа появился клад? – напрямую задала вопрос Ада Серафимовна.

– Нет. Да мне какая разница? Муж ваш по экспедициям мотался, где-то добыл. Или украл. Что… неужели украл, я правильно догадалась? Ай-ай-ай, как нехорошо, – рассмеялась Бабич.

– Не выдумывай! По своему папаше всех не ровняй! – взъярилась Сикорская, сжимая кулаки.

– Волноваться так не нужно, Ада Серафимовна, а то приступ… скорая… А у меня времени всего ничего. Лучше пойдемте-ка к сейфу, и вы отдадите мне гребень. И денежек дадите на дорогу. Не может быть, чтобы на черный день не отложили, ваше поколение такое предусмотрительное! Меня устроят и рубли. А покупатель на гребешок уже ждет.

– Вы не все рассказали, Лена Львовна, – попыталась я ее задержать.

– А должна? – повернулась она ко мне. Взгляд ее был злым, я вздрогнула – Бабич вновь направила на меня дуло пистолета.

– Интересно же, – примирительно сказала я.

– Что тебе, Марья, интересно? Как твоя сестрица, эта рыжая тварь, жениха у меня увела?! И все планы к черту! Ты в нищете жила? Знаешь, каково вместо матери иметь пропойцу? Как булку прятать в баке с грязным бельем, чтобы эти два алкаша, она и Толик, не нашли ее хотя бы до утра. На голодный желудок какая учеба, какой диплом? А мне нужно было вылезти из этой зловонной клоаки, получить образование, начать работать и съехать, наконец, в свое жилье, пусть и съемное. Все, кажется, получилось – защитилась на отлично, а устроиться смогла только в простую школу на копейки. И как съезжать? Подслушивала, что мать говорит, день, месяц, год… что-то начало складываться, но что я могла? Только злиться на беспутного папашу, проигравшегося в ноль. Не выдержала, уехала в Курск – место в медико-биологическом лицее нашла. Шесть лет проработала там, и не ушла бы, но осенью прошлого года мне сообщили, что умерла мать. Осталась квартира, пусть и плохонькая. Я вернулась, чтобы ее продать.

Встретил меня трезвый Толик. Как оказалось, он со дня моего отъезда жил с матерью.

Это его была идея – ограбить вас, Ада Серафимовна. Потому что именно ему мать призналась, что мой отец отравил вашего мужа. Когда у него закончились свои деньги, он вспомнил о той половине клада, которая осталась у профессора. Отец нагрянул на эту дачу в тот день, когда вы куда-то уехали. Он рассчитывал шантажом получить от вашего мужа, Ада Серафимовна, средства на жизнь в Израиле, куда собирался вот-вот свалить. Документы уже были готовы, только сумму в валюте, которую он хотел взять с собой, он уже проиграл. И знаете, профессор дал ему денег! А в благодарность мой отец его отравил. Я до сих пор не понимаю, как так получилось, что дело замяли? Почему?

– Потому что главной подозреваемой оказалась я! На бутылке были только мои отпечатки пальцев, мы накануне ссорились, утром я уехала в краевой центр. После совещания у губернатора прошлась по магазинам, даже в кино сходила. Вот этот билет в кино мне и сделал алиби. Но пока проверили, пока опросили свидетелей, я была под подпиской дома…

Я в тот день вернулась домой только к вечеру. И войдя, сразу обнаружила, как мне показалось сначала, спящего за кухонным столом Илью. На столе стояло вино, два бокала, открытая коробка шоколада. Что я могла подумать? Решила, что опять привел в дом одну из студенточек – зачет сдавать! Я разозлилась, да! Схватила бутылку, бокалы, покидала в мусор. И только тогда опомнилась – Илья никак не реагировал на мою ругань и шум… он оказался мертв. Я вызвала полицию…

– А отец спокойно слинял в Израиль, вовремя доказав, что он не Коновалов, а сын еврейской матери – Мойры Бабич.

– Ты тогда ребенком была? Сколько тебе сейчас? – спросила Сикорская, глядя на Лену прямо-таки с материнской жалостью. Я же никаких добрых чувств к преступнице, задумавшей избавиться от моей сестры, не испытывала. Но Бабич была спокойна, ствол был опущен вниз, а не направлен на меня. Это обнадеживало – возможно, Лена настроена не так решительно, как вначале.

– Двадцать семь. Пойдемте уже, Ада Серафимовна. И ты, Марья, поднимайся, одну тебя я здесь не оставлю, – вновь взмахнула пистолетом Бабич.

– Детка, нет у меня гребня, – со вздохом произнесла Сикорская. – Следователь Москвин забрал как вещественное доказательство. Толика твоего увезли, а потом он нас с Марьей опросил, а гребень забрал.

– Это правда?! – повернулась ко мне Лена.

Я кивнула.

– Черт! Черт! Черт! – заорала она, и… я лишь успела заметить, как дернулся в мою сторону пистолет. Мое встречное движение было инстинктивным, я изо всей силы стукнула ребром ладони по ее руке. Одновременно Ада Серафимовна, подойдя сзади, ударила преступницу по голове своей любимой скамеечкой для ног.

Трясущимися руками я искала в списке последних звонков номер Игната, так и не нашла, в результате позвонила Реутову. Пролепетав, что мы, кажется, ее убили, я кое-как смогла объяснить, кто жертва и что нахожусь все еще на даче Сикорской. «Жди, скоро будем», – отчеканил Григорий и отключился.

Перед звонком мы с Адой Серафимовной надежно, как нам казалось, связали садовым шнуром руки Бабич и оставили ее лежать на полу. Я была уверена, что незачем связывать, ведь Лена мертва. К такому выводу пришла, увидев довольно глубокую рану на ее затылке. Сикорская же отказывалась верить в это, считая, что удар был не таким уж сильным. «Очухается девка, вот увидишь», – абсолютно спокойно заявила она, затягивая узел шнура.

Я жалела только об одном – Лена не рассказала, почему решила убить Ваньку.

– Смотри, живая! – кивнула Ада Серафимовна на преступницу. – А ты уже Гришу напугала до смерти. Думаю, вместе они со следователем Москвиным приедут. Марья, мы с тобой – героини! Задержали заказчицу двойного убийства, шантажистку и воровку. Сколько ей, напомни?

– Двадцать семь.

– А выйдет с зоны, все сорок будет. Дура, могла просто жить и радоваться. Давай ее посадим, а то лица не видно.

Мы вдвоем с трудом приподняли женщину, перевернули и, подтянув под локти, прислонили спиной к стене дома.

Лена не сопротивлялась, но я проследила за ее взглядом – она смотрела на пистолет. Он так и валялся там, куда упал, у ножки стола.

– Даже не думай, – усмехнулась я, откидывая его ногой подальше от нее. Он легко отлетел в сторону. И тут я поняла, что оружие это – игрушка.

– Догадалась? Правильно. Толик травмат, из которого в невесту пальнул, выкинул, фиг найдете.

– Нашли уже, – равнодушно обронила я и мстительно соврала: – А на нем отпечатки.

Бабич вдруг залилась истерическим хохотом.

Они действительно приехали вместе – Реутов и Москвин. На джипе Григория. За ними во двор въехал знакомый уже мне микроавтобус. А буквально через пару минут у ворот остановилась и скорая.

Я сразу решила, что не подойду к Игнату, пока не позовет сам. Сидела тихо на стуле в углу веранды, все еще напуганная произошедшим. Сикорская же суетилась возле Лены, которую осматривали врачи. Наконец Ада Серафимовна подошла ко мне.

– Я же говорила, ничего с этой дурой серьезного не случилось. А ты сразу – убили. Паникерша. Вот Ванька твоя совсем не такая. Боевая девка, меня в юности напоминает. Не улыбайся ехидно. Да, я хотела Леониду не такую жену…

– А какую? Как эта? – кивая на пленницу, невежливо перебила я Ванькину свекровь.

– Боже упаси! Просто постарше, с жизненным опытом. Ленька ведь сам как дитя. Ни счетов оплатить, ни еды приготовить. А с молодой что взять? Иванна к плите встанет? Да никогда!

– Вы поэтому им коттедж купили в Завидове? Там во всех домах прислуга!

– Я с тобой советовалась, помнишь? Ты что сказала – да, моя сестра готовить не умеет и не хочет. Так будет у них стряпуха. И водитель нашу Иванну возить станет, а за садом ландшафтный дизайнер присмотрит. Знаешь, какой там сад! Уступами с горы спускается… красота.

Я не удержалась от улыбки – совсем недавно, на свадьбе Ваньки, я думала о том же. Или это было уже давно?

Я посмотрела на пленницу. Лена Бабич уже сидела на стуле, а вместо шнура ее запястья сковывали наручники. В нашу сторону она не глядела, но я кожей чувствовала ее ненависть ко мне. Не к Сикорской, ударившей ее, а к той, чья сестра, как она для себя решила, перечеркнула все ее планы и мечты. Слава богу, Ванька далеко и даже предположить не может, что из-за ее поспешного замужества столько бед. Мы с родителями договорились не сообщать ей ни о смерти деда, ни о том, что произошло в отеле после отъезда молодоженов. И Ада Серафимовна самостоятельно пришла к выводу, что «детей дергать в медовый месяц не нужно». Единственный, кто мог позвонить сестре, – следователь Москвин. Эта мысль буквально сорвала меня с места, я бросилась к Игнату.

– Что-то вспомнили важное, Марья Семеновна? – удивленно спросил он, когда я встала около него в ожидании, пока он закончит разговор с врачом скорой.

Я кивнула.

Майор взял меня за плечи и отвел в дом.

– Марья, что случилось? Тебе плохо? Бледная такая… – он смотрел на меня с нежностью, не отпуская. – Давай скажу Гришке, чтобы отвез тебя к родителям? Потом опрошу, тем более что Сикорская уже дала показания, как вы тут героически справились с преступницей.

Москвин улыбался, а у меня оттаивала душа… ничего между нами не закончилось, а мне всего-то нужно будет научиться отделять его службу от наших отношений. Не самая трудная задача…

– Ну, говори. Мне нужно допросить Бабич, пока она готова дать признательные показания.

– Игнат, ты Иванне не звонил? – спросила я напрямую.

– Нет. Зачем? Она не свидетель, все последние события прошли мимо нее и Сикорского. Или считаешь, она могла что-то знать? От мужа, например.

– Не думаю, чтобы Леня поделился с Ванькой историей своих отношений с Бабич.

– А была история? Прости, перебил.

– В том-то и дело, что не было. Переспал несколько раз – и все. «Попользовал», как он выразился. Знаю с его слов, что она сама активно стремилась к нему в постель. Так что с его стороны это просто интрижка. Ты видел Леню?

– Только на свадебных фото.

– Щуплый, низкорослый. Ванька на каблуках выше его, а уж Лена – тем более. Я уже не говорю о габаритах Бабич. Не думаю, что она прямо-таки влюбилась в Сикорского, понятно же, интерес к нему у нее с самого начала был меркантильным. И я уверена, она сама в этом признается. Типичная охотница за богатым наследником. Только с криминальными наклонностями. Конечно, она пыталась нам с Адой Серафимовной тут о своей несчастной доле песни петь. Сикорская чуть было не расчувствовалась.

– А ты?

– А я, Игнат, таких баб не понимаю, – жестко произнесла я, глядя ему в глаза. – Вступать в отношения ради сытой жизни – пошло, как минимум. Гадко, отвратительно, грязно. Спать с мужиком за гонорар может только шлюха по призванию. Знаешь, когда с молоком матери передается такое низменное восприятие себя как женщины – давалка. Ты – мне, я – тебе. Точнее, наоборот. Я дам, ты заплати. Прости за грубость, не сдержалась. Не знаю, как, но моей бабушке Евгении удалось без нравоучений привить мне стойкое неприятие секса без любви. И еще многие понятия, сейчас совсем не актуальные.

– Например? – улыбнулся Москвин.

– Например, что нельзя оставить мужа или друга без поддержки, когда у него трудности. Или что опаздывать – стыдно, хотя того, кто ждет, вроде бы и не волнует твое опоздание. Стыдно за торгашку, которая обсчитывает тебя, глядя в глаза. Стыдно за того, кто врет, а ты знаешь об этом…

Я могла бы и дальше перечислять, но Игнат закрыл мне рот долгим поцелуем.

– Мне пора, – выдохнул он наконец, отпуская меня. – Я тебя так люблю… не верь, когда я с тобой разговариваю сухо и официально, это…

– Всего лишь работа! – закончила я за него, улыбнулась и первой вышла из дома на веранду. – Я могу присутствовать при допросе Лены?

– Нет, присутствие третьих лиц не допускается. Только если ты защитник или переводчик. Бабич сейчас будет доставлена в СК, – мягко отказал Москвин.

– Ну и ладно. В целом картина понятная, мотивы ясны. Есть, правда, несколько вопросов…

– Которые мы с тобой, Марья, обязательно обсудим… но только позже, – сказал Игнат. – А сейчас Григорий отвезет тебя в Приозерье, хорошо?

– Я еду с тобой, Марья! – заявила вдруг Сикорская, услышав последние слова майора. – Твои не очень расстроятся, когда я заявлюсь без приглашения? Вот так просто, по-родственному?

Я молча улыбнулась ей и кивнула. Мое прежнее мнение об Аде Серафимовне рассыпалось в прах. Чему я была рада безмерно – Ваньке досталась золотая свекровь!

Сегодня день рождения моей любимой Ваньки. Только так ее назвать у меня больше не поворачивается язык: кроткая, послушная жена гордого и по уши влюбленного в нее Сикорского ничем не напоминает девицу-оторву с вечно горящим взором и готовностью к скандалу, которую я знала. «Да, Ленчик… хорошо, любимый… как скажешь» – она ли это лепечет тихим голоском, непроизвольно поглаживая едва наметившийся животик? Да, наша Иванна ждет младенца, трепетно опекаемая мужем и свекровью. С нашей стороны забота не так заметна, мама с отцом все еще недоверчиво присматриваются к изменившейся столь радикально дочери.

Я развелась с Аркашей, но друзьями, как мне когда-то хотелось, мы не остались. Чтобы не питать иллюзий, сразу же договорились, что встречи и звонки друг другу сведем к минимуму – вполне может статься, что возникнут какие-то вопросы. «Света очень ревниво к тебе относится, поэтому сама понимаешь… прости», – оправдывался мой бывший муж. А я снисходительно отвечала ему, что проблем, в общем-то, нет – разные у нас с тобой, Аркаша, пути теперь, так сложилось.

Но душа моя в этот момент протестовала против моего притворства – мол, что врешь-то себе? Ох, как будет не хватать его. И как долго будет длиться эта тоска по ушедшей первой любви – неизвестно. Прощальный взгляд Аркаши, когда он садился за руль, был полон такого страдания, что я уже было дернулась к нему. Он тоже не торопился захлопнуть дверцу автомобиля. Опомнились оба разом, я отвернулась и пошла прочь. За спиной послышался звук заработавшего двигателя.

Я прошла всего квартал, почти ничего не видя перед собой, и уткнулась лбом в стоявшего на пути Москвина. И за его такт, понимание и молчаливую поддержку в этот день я полюбила его еще больше.

И не только Ваньке досталась золотая свекровь…

И не только Ванькиного младенца придется качать нашим родителям. Правда, об этом пока не знает даже любимый муж – Москвин Игнат Васильевич.

* * *

Бабич и Курило получили максимальные сроки, суд состоялся буквально на днях. И если я сначала хотела пойти на заседание, то передумала очень быстро – зачем мне лишние волнения. Вкратце о нелепой смерти жены Никиты Тицианова и задушенной вполне сознательно женщине рассказал Игнат. Лена Львовна Бабич полностью признала свою вину, начав свою историю с того момента, когда ей пришло в голову женить на себе Леонида Сикорского. Как она утверждала, предложенный Курило план ограбить дачу Ады Серафимовны она поначалу отвергла.

Лене повезло – в нашей школе освободилась вакансия учителя биологии, что она посчитала хорошим знаком. Да, это она, уговорив Леонида встретиться на даче, пыталась обыскать дом, что и заметила бдительная Ада Серафимовна. И тут преступнице повезло – случайно, как она утверждает, за книгами она обнаружила сейф. Только вот что шифр там предельно прост, она не подумала. А выведать у любовника заветные цифры не удалось. «Я была уверена, что в сейфе остатки клада. Я не могла понять, куда мог профессор истратить такую кучу денег, если жил в этой халупе. Да и квартира в городе так себе по цене. Значит, продал не все украшения», – заявила она. Бабич была уверена, что сможет подвести Леонида к свадьбе. Но тут Сикорский, на ее беду, столкнулся с нашей Ванькой. То, что эта встреча для нее – катастрофа, Лена осознала сразу. А когда он заявил, что уже в июне женится на Иванне, она поняла, что всем ее планам конец. Преступница решилась на подлость – испортить сопернице праздник.

Она попыталась напроситься на свадебный банкет, но получила от бывшего любовника категорический отказ. Тогда она явилась в отель сама в расчете на то, что выгнать ее никто не посмеет.

Бабич ждала удобного момента, чтобы объявить всем, что беременна от жениха. Но тут ее взгляд упал на гребень в прическе невесты. Лена сразу его узнала, вещица была из того же клада, который пропал когда-то в музее сибирского городка, а позже оказался у профессора Сикорского. Девушка собрала о пропавшем золоте всю информацию, какую можно было найти, и знала, какова ценность украшения. В голове ее тут же родился план, как можно попытаться завладеть хотя бы гребнем. Бабич позвонила Курило, объяснила, где в квартире она хранит травматический пистолет, который, кстати, принадлежал ему же. Толик должен был выстрелить несколько раз в невесту (то есть в нашу Ваньку!), а Лена, пользуясь паникой, забрала бы гребень. Но Курило еще не добрался до отеля, а молодые Сикорские уже отправились в аэропорт.

Бабич заметила, как Иванна вынула из прически гребень, положила в сумочку и отдала ее свекрови. А поскольку ремешок сумочки прочно застрял в фигурном металлическом завитке спинки стула, Ванька просто отстегнула его, оставив там.

Пока все были заняты проводами молодых, Лена решила завладеть ремешком. «Немного повозившись, я вытащила его, подумав, что позже отнесу его Сикорской в номер, а там, возможно, удастся как-то напроситься на кофе… и я найду способ взять гребень, – рассказывала Бабич. – Выстрелов никто из присутствующих не слышал, но скоро прибежала тетка в пестром платье, орущая, что кого-то убили. Сикорская первой бросилась к ней, когда та упала в обморок. Сумочку с гребнем она держала в руках. Женщину понесли в помещение, Сикорская шла следом. Я тоже хотела присоединиться к сочувствующим, но тут позвонил Толик. Этот пьяный идиот зашел на территорию отеля со стороны леса, перемахнув через забор и пальнул в чужую невесту. Кто же знал, что с другой стороны отеля тоже свадебный банкет?» – сетовала она, ничуть не раскаиваясь.

Курило она спрятала в своем номере, и только вечером тот признался, что эта женщина в пестром платье его видела и сможет опознать. Уйти из номера Толик должен был еще до рассвета – тем же путем через лес, что и пришел. Утром, когда Лена проснулась, его уже не было. Исчезли и ремешок, и пистолет.

Каким образом Курило нашел и убил свидетельницу, Бабич узнала позже. Толик рассказал невероятную историю: он заметил женщину из окна номера, когда та шла… с мешком мусора к помойке. Как выяснилось, убитая работала горничной в отеле. Прихватив пистолет и ремешок, Курило спустился по пожарной лестнице и пошел за ней. Как он пояснил, выстрелы могли услышать, он вытер отпечатки с пистолета и кинул его в контейнер. А ремешком задушил женщину, избавившись от него таким же образом: бросил вслед за оружием. Оттащил тело несчастной тетки к озеру и оставил в камышах. Была бы лодка, он отвез бы жертву на середину озера и утопил. Но лодка с человеком (это был Мельников) в этот момент была уже поблизости от мостков. Убийца поспешил в лес, из которого через какое-то время вышел к трассе.

И если бы в отеле были камеры наблюдения, найти Курило было бы несложно. Владелец отеля Амоев оправдывал отсутствие техники заботой о сохранении приватности гостей.

Больше всего меня поразило то, что Бабич не раскаялась ни в чем. Она шла к цели – безбедному существованию, которое она, как утверждала, заслужила. Каждый раз после неудачных попыток ее воспаленный мозг выдавал новую криминальную идею, впечатление было такое, что на карту она поставила собственную жизнь. Или в шоколаде, или никак. Я лично посчитала это явным проявлением безумия. Но консилиум специалистов признал ее полностью вменяемой. Как, впрочем, и ее подельника Курило.

* * *

– Мамуль, откуда вдруг такое желание? Тебе волнений в жизни не хватает?

Я не могла понять маму: уже несколько дней, начав с робких намеков, она подводила меня к мысли, что хочет поехать в Рустави, к Манане. Наконец сегодня она решительно объявила, что едет.

– Мам, ну правда… отцу мы как скажем, куда ты делась?! Они с Алексеем через два дня вернутся, а тебя нет! – возмутилась и Ванька.

Я улыбнулась ей благодарно и тут же вспомнила, как оба молодожена, вернувшись из Израиля, были ошарашены нашим рассказом о событиях, участия в которых они чудом избежали. «Марья, как ты могла мне не позвонить! – шипела потом, когда мы остались наедине, сестра. – Нет, правда Денис – наркоман? Не врешь? Он же на дух даже сигареты не переносил и меня заставил бросить курить! Или вы специально на него наговорили, чтобы мне… чтобы я… разлюбила?!» После моих клятвенных заверений, что все – чистая правда, Ванька сникла. А я с замершим сердцем ждала, что она скажет дальше – неужели же еще ничего не закончилось? Что за страсть такая? «Ну, и пофиг на него. Так даже лучше. Не бойся, Марья, ничего к нему не осталось, верь. Просто пожалела на миг, а потом как-то легко стало, значит – все, умер. А знаешь, Леня такой…», – дальше понеслись восторги в адрес мужа. Я слушала Ваньку сначала недоверчиво, но, видя ее сияющее личико, румянец на щеках и кокетливый взгляд, поняла – Сикорский нашел-таки ключик к характеру моей сестры и теперь ловко управляет ее настроением, контролирует желания и сдерживает порывы. Не сглазить бы только…

– Детки мои, выслушайте меня до конца. Я поэтому и хочу уехать сейчас, пока нет Семена. Он меня не отпустит, даже слушать мои аргументы не захочет, я его хорошо знаю.

– Ну-ка, ну-ка, что за аргументы? – насмешливо поинтересовалась Ванька, но тут же стушевалась под моим взглядом. – Прости, мам…

– Не знаю, поймете ли… Вот вы, сестры, есть друг у друга. И у Семы нашелся брат. Вон он как за ним рванул в Иркутск! А у меня нет никого… кроме Мананы.

– А мы?! А отец?! – хором возопили мы с Ванькой. Я заметила, как увлажнились глаза мамы.

– Вы – мои любимые детки, Семочка – любимый мужчина. Вы – мое настоящее и будущее. А Манана – единственная, кто меня связывает с прошлым. С первой любовью – с твоим отцом, Марья. У них одна кровь. Кем бы Петр ни был – неудачником, обманщиком, вором, я помню его любящим и любимым. И хочу сохранить светлую память о нем. Я нехорошо поступила с Мананой, буквально выставив ее из нашего дома. А сейчас понимаю: она приехала с одной мыслью – я, жена ее старшего брата, теперь единственная, кто его помнит. Она хотела всего лишь, чтобы мы вспомнили его вместе. Ее в дальний путь позвало желание найти родную душу, я в этом уже не сомневаюсь. Это такое чувство, когда тянет к тому единственному, кто может часами слушать, как ты рассказываешь о дорогом тебе человеке. И не просто вежливо кивать, а перебивать порой своими воспоминаниями. Со слезами и смехом, с нежностью и, может, даже с обидой. Но так, как ясно обоим.

Да, твой отец, Марьяша, построил для меня в своем воображении замок из золота и уехал за ним. А нужен был мне и моему ребенку он сам – любящий и заботливый. Я не виню Петра, а понимаю и прощаю. Он не думал, что строит замок из песка, пусть и золотого. Замок, который может рассыпаться в любую минуту. Но у меня нет сомнений, что правила его помыслами любовь ко мне.

Не знаю, вы поняли меня, девочки? – мама с надеждой смотрела на нас.

Я вздохнула и взглянула на Ваньку. «Так, ясно. Сестрица не согласна в корне. А мама от своей идеи не отступится, уже все решила. Марья, спасай положение!» – мысленно приказала я себе.

– Давай я поеду с тобой, мамуль. Для твоей безопасности. Мешать вам не буду, обещаю. У меня срок еще небольшой…

– Какой срок?! – воскликнула Ванька, хватаясь за свой живот.

– Марьяша, ты в положении? – обрадовалась мама.

Я лишь вздохнула. Ну вот, вырвалось. Представив, как разозлится Игнат, что не ему первому я сообщила о грядущем пополнении в семье, я поторопилась предупредить их, чтобы пока молчали. Но, заметив, как отвела взгляд Ванька, поняла, что уже через несколько минут та выскользнет за дверь гостиной, чтобы позвонить Лене Сикорскому и сообщить эту новость. И не важно, что сестра просила молчать – Марья простит, ведь родная душа долго обижаться не сможет.

октябрь 2023

Content

Марина Болдова
Замок из золотого песка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29