Ольга Шлихт

Лето прошло (сборник)

© Ольга Шлихт, текст, 2022

© Юлия Межова, обл., 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Предисловие

Когда-то давным-давно легендарный учитель русского и литературы Адольф Александрович Тиханов попросил нас, глупых школьников, подумать дома, почему «Школа» Гайдара называется именно так, коли речь там идет о Гражданской войне. Правильный ответ мне подсказала бабушка, бывшая учительница. «Это на самом деле школа жизни». Адольф Александрович был приятно удивлен, а мне до сих пор стыдно за незаслуженный триумф. Но, возможно, именно тогда во мне начало рождаться понимание того, что за литературными образами стоят идеи, а их разгадка – волшебство.

Паскаль Киньяр в своей «Тайной жизни» сравнивает контакт пишущего и читающего с отношениями любовников: «Читать и любить – это познания, ниспровергающие знание; это бунт против того, что полагается делать или думать».

Но как человек, любящий разгадывать литературные загадки, сам начинает их задавать? Никто не знает наверняка. У меня потребность писать возникла в том числе как компенсация потерянной профессии: я изучала литературу Японии в Институте стран Азии и Африки МГУ и защитила диссертацию на тему «Женская литература Японии» в Университете Гумбольдта в Берлине.

Главное же, конечно, не это. Тот же Киньяр пишет: «Писатель – это человек, который беспрестанно желает отделиться от тьмы, которому никогда не удается выйти из тьмы».

Насколько убедительна моя попытка выйти из тьмы, судить читателю.

Бред

Утром на улице возле частной школы, расположенной на двух этажах сталинского дома, стояли директриса (коротенькая, толстая, рыжеволосая) и миловидная женщина в лакированном пальто и лакированной кепке, с шанелевской сумкой на локте, мать кого-то из школьников, телеведущая. Директриса жаловалась на бомжей:

– Облюбовали подвал рядом с моим подъездом. И уж в ДЭЗ сколько раз звонили, все без толку. Грязные, вонючие. Ведь это же не люди. Усыпить бы их, что ли. Всем было бы лучше, и им в том числе.

Лакированная кепка кивала.

Вдалеке промелькнула фигура в длинной юбке и платке. Директриса показала рукой и глазами в ее сторону:

– Вон видите ту «монашенку»? Вы знаете, кто ее племянник? Он нашу школу лет восемь тому назад окончил. Она его к нам водила. Класса до третьего. А потом он сам, своим ходом. Так вот, он был сожителем актрисы, которая еще при Сталине… которая год назад умерла. То есть, конечно, когда уже кончил школу, когда был в институте. О них много писали. История… с душком. Он после ее смерти куда-то сгинул. Сейчас уже как-то подзабылось, но на днях – вы, может быть, видели – был большой документальный фильм о ней, в честь юбилея, и о последних годах, о последней, прости господи, любви. Хотя показали их достойно, трогательно. Там такая фраза была: «Разминулись в веках». Я даже прослезилась.

– Да-да, фильм я посмотрела. Честно говоря, ничего нового. Все давным-давно написано, переговорено. У нас-то уже шушукались, когда она в первом сериале снималась, когда еще никто ничего не знал. Что вы хотите – на телевидении все обо всех известно. А то, что он здесь учился, мне мама одной девочки из нашего класса рассказала. Он тут у вас знаменитость. Знаете, бывает всякое, но это уже извращение. Такая разница в возрасте!

– Именно. И знаете, что я вам скажу: не на пустом месте! Конечно, в частной школе всегда много проблемных детей. Для того мы и существуем, чтобы помогать, вытягивать. Но этот… Где-то до восьмого класса еще доковылял кое-как. Но соображал очень туго. К математике и физике просто был не способен. Это и не страшно, есть же природные гуманитарии. Но он и по литературе, по истории… Казалось бы – задали главу, так выучи, и все, а он приходит и говорит: «Не понял». «А это почему?» «А этот почему так сказал, а сделал эдак?» Учительница по русскому и литературе вечно жаловалась. Психика у него точно была не в порядке. Или отключится и молчит, ничего не видит и не слышит. Или вот: тетя эта в длинной юбке его же в церковь водила, приобщала к религии. А у нас, как начались основы православия… Правда, позже, когда тетя уже исчезла. Говорят, мать к ней сына ревновала. Но ведь не может же все так сразу улетучиться? Вместе с тетей? Так он на все вопросы по религии просто не отвечал. Молчал, и все. Как вам это? Ну а в восьмом совсем свихнулся, и пошло-поехало. Мы его просто спасли на выпускных.

– Но нельзя же откровенно больного ребенка держать вместе с нормальными?

Директрисе слышится упрек.

– Ну, я, конечно, немного утрирую. Все-таки сначала он переходил из класса в класс даже с четверками. У нас индивидуальный подход, помогали, шли навстречу. И потом, он был тихий, на физкультуре больше на лавочке сидел. Мать справку приносила, о диспансеризации, что все в порядке. Родители, кстати, приличные люди. У отца небольшая фирма, мать там же бухгалтер.

– Ну, знаете, справку ведь купить можно. А родители, скорее всего, сами виноваты. Не смогли нормально воспитать. Так ведь с ним еще что-то серьезное в старших классах приключилось? Мне сын рассказывал, что об этом легенды ходят. Что-то там с Че Геварой…

– Да ничего там не было! Ох, извините, звонок! Всего вам хорошего.

Директриса исчезает за железной дверью школы, а лакированная телеведущая направляется к «ауди». Она работает на телевизионной периферии, на экране возникает случайно и исчезает быстро, подчиняясь нервической игре зрителей с пультом. Начинала еще при социализме и до сих пор говорит по старинке: медленно и скучновато. Недавно приняла участие в ток-шоу центрального канала. Тема – провинциальные школьники убили одноклассника. Ей один раз дали слово: «Я своему сыну всегда говорю: „Не влезай ни в какие истории. Можешь испортить карьеру на всю жизнь“». Работать ей не обязательно. У телеведущей хороший муж. Бывший кэгэбист, в начале девяностых участвовал в приватизации особняков в центре Москвы. Очень любит жену и сына.

О том, какое отношение Че Гевара имеет к частной школе, занимающей два этажа сталинской многоэтажки, и к молодому человеку, главному действующему лицу истории с душком, закончившейся год назад в связи со смертью второго участника и всплывшей в недавнем документальном фильме, рассказывает в банковской курилке солидный господин двадцати пяти лет от роду, в очках с позолоченной полуоправой:

– Я ж говорю, я с ним учился и начало этой хрени наблюдал. Детские годы, так сказать, телезвезды. Три придурка – два парня и одна девка – решили в революцию поиграть. Двое, парень и девица, из нашего класса, из восьмого. А заводила из девятого. Он с предками за границей долго жил, в Англии. Там ходил в местную школу. Набрался левацкого бреда, научился травку курить. Ну а вернулись сюда, у родителей денег не хватило на супер-пупер, устроили сыночка в нашу школу. Какая-никакая, а все-таки частная. А сыночек возьми да и сколоти растаманскую шайку. Да нет, нет, речь не о нем, сейчас до главного доберусь. До сих пор удивляюсь, как наши училки сразу не доперли, что эти шапки бобмарлийские значат. Сначала они просто дурака валяли, приходили веселые, обкуренные, давали нам журнальчики какие-то читать. Сказки про зеленую мышь, про Будду Джа. Боба Марли слушали. Учиться перестали. А потом стали с капитализмом бороться. Нацепили майки с Че Геварой, граффити всякие на стенах домов рисовали. Fuck Nazis. У дорогих иномарок шины резали. И дорезались. Тут милиция их и сцапала. Во был скандал! Еле замяли. Родителям пришлось раскошелиться. Главаря в клинику Маршака засадили. И раскидали их по разным школам. Ничего, к выпускным все трое худо-бедно оправились, кое-как сдали, всех в платные вузы запихнули. Девка сейчас замужем, в Бельгии живет. Но там ведь и четвертый был! Тот самый, тот самый долбанутый. Вокруг которого весь сыр-бор. Тоже из нашего класса. Он к ним, типа, примазался. А им для массовости и такой сгодился. Вот это был фрукт! Настоящий псих, без шуток. Все молчит, молчит, никогда не поймешь, что у него в голове. А потом как ляпнет чего-нибудь, хоть стой, хоть падай. Один раз спросил: «А почему фашистов можно убивать, а старуху процентщицу нет?» Училка так и остолбенела. Сказать-то нечего. Мы прямо со смеху чуть со стульев не попадали. Но он-то серьезно спросил. Вот в чем главный прикол. Или еще… На истории. «А Сталин любил Россию?» Он этой своей оторванностью нашим чегеваровцам и понравился. А с другой стороны, они его дураковатости боялись. Что он чего-нибудь такое учудит, убьет еще кого. По крайней мере, шины резать с собой не брали. Насчет травки не могу сказать. А футболку с Че Геварой он носил. Ну, и когда их повязали, он в стороне остался, его особо не прорабатывали и из школы не выгнали. Может, поняли: псих он и есть псих. Мы его потом немного дразнили. Спросишь: «Ну, когда мировая революция?» А он набычится, покраснеет, кулаки сожмет. Даже страшновато было. Он довольно худой был, но жилистый. Лицо лошадиное. Травить его никогда не травили. Он же нас смешил. Можно даже сказать, хорошо к нему относились. В последних классах он особенно чудно́ выглядел: всегда в костюме, белой рубашке. Это мать его к институту готовила. И устроила куда-то на вечернее платное. Мы о нем часто вспоминали. В «Одноклассниках» о нем анекдоты курсировали. На самом деле никакие не анекдоты. Ну, чудик и чудик. И вдруг пронеслось: кто-то видел, кто-то кому-то рассказал. Что видели его по телевизору. С мумией этой. Вот этого точно никто не ожидал! Бред какой-то! И я однажды по телику увидел. Стоит, кретин, улыбается глупо. И рядом эта… кукла. Труп накрашенный. И тут он мне стал противен. Ничего смешного, просто мерзко до тошноты. Крыса. Давить таких надо. Лично я никаких фильмов про него и про его покойницу смотреть не собираюсь. Ах, любовь, ах, любовь! Да он педик или, как это… некроман!

Начинающий банкир крайне раздражен. Его мать, статная черноволосая женщина, отличная хозяйка и жена, на днях сказала ему осторожно, но веско: «Пора бы тебе жениться на Лилечке. Сколько можно ей голову морочить. И что тебе еще нужно? Красивая, чистоплотная, добрая. Чистая – такими только еврейские девушки бывают. Уж сколько лет вместе». Что возразить? Но как тогда быть с начальницей кредитного отдела, явно положившей на него глаз? С первой – чудесной, хозяйственной, трудолюбивой, принятой мамой институтской любовью – ему уже скучно, а со второй – тридцатидвухлетней «не красавицей, но умницей» – неловко. А еще он злится на себя за то, что сдался и закурил. Он хочет жить очень долго и не выглядеть быдлом.

Тетя бывшего соученика банкира, интеллигентная старуха в платке и длинной юбке, делится своей оценкой того, что в банковской курилке названо бредовой историей, совсем в другом месте и только с теми, кто близок ей по духу. Это люди достойные, некурящие и непьющие, ненавидящие банкиров и политиков. Им она откровенно и с удовольствием выкладывает то, что думает о своем племяннике:

– Фильм этот новый я, конечно, не смотрела. Не интересны мне ни актриса эта, блудница престарелая, ни совращенный ею грешник. В последние годы он мне только звонил. А раньше, когда учился в школе, то и навещал иногда. Тайком от матери. Но, если честно, для меня он уже был отрезанный ломоть. Разговаривать нам было не о чем. Для него мои темы – запретные. Все боялся маму расстроить. «Я обещал, мама не велела». А начало было хорошее. Я ведь его знаю с рождения, а с пяти до восьми лет была его, в сущности, няней. Одна бабушка работала, вторая жила в другом городе, вот меня брат и попросил посидеть с сыном, благо я только что вышла на пенсию. А мать преподавала и во внерабочее время писала диссертацию. Представьте себе, о немецком идеализме. Я, конечно, боялась, справлюсь ли. Все-таки без опыта. Но мы быстро нашли общий язык. Некоторые говорят, что он и тогда был со странностями. Но я ничего такого не замечала. Он прямо впитывал все, что я говорю. И внешне был даже хорошенький. Плотненький такой, глаза черные, внимательные. Потом, уже в школе, похудел и сейчас похож на Пастернака. Я очень старалась. Читать, писать его научила. Он так интересовался, так тянулся… к высокому. И я ему ничего не навязывала. Это мать вообразила невесть что. Но я действительно полагаю, что главное – привить ребенку духовность. Я ведь уже тогда шла к Богу, только не сразу отыскала дорогу. О том, что не в деньгах счастье, говорила. Что хвастаться нельзя, гордиться, хотеть слишком много, похвалы ждать. Он у меня ночевал часто. И до школы, и потом. Я ведь в соседнем доме со школой живу, а они тоже недалеко, но подальше. Когда он в первый класс пошел, как раз одна бесовская власть сменила другую бесовскую. А мне Господь явился. Подруга взяла с собой на службу в одну далекую церквушку. Часа три ехали. На электричке, потом на автобусе. И как увидела я батюшку, как услышала про царство Сатаны – все сразу поняла, и так легко мне стало, так радостно. Батюшка мне потом на многое глаза открыл. И на сатанинское число в паспорте, и на браки с инородцами – что геноцид это русского народа. Теперь там, к сожалению, другой священник. Что вы хотите – и в церкви наверху не все благополучно. Так дошли мы до второго класса, и тут мать воспротивилась: все, она мне ребенка портит, таскает за город непонятно куда, от него уже ладаном пахнет! И кончилось мое воспитательство. Теперь меня и брат родной знать не знает. Да и мне они чужие, все трое, потому что без Бога в душе. А что касается истории этой чудовищной, так, если задуматься, она тоже от этого – от безбожия. Что вы хотите – жена у брата еврейка. Сами понимаете. Кстати, был ведь раньше какой-то скандал, в школе. С наркотиками! Мне племянничек что-то пытался объяснить, но я сказала, что слушать про эту мерзость богопротивную не желаю.

Мать человека, похожего на Пастернака, – брюнетка, как и мать банкира, но, в отличие от нее, о женитьбе своего сына даже не помышляет. Каждую субботу она собирает темно-синюю лонгчемповскую сумку. В нее плотно укладываются-устанавливаются банка яблочного пюре со сливками, три бутерброда с красной рыбой, коробка шоколадных конфет, восемь стаканчиков йогурта, пластмассовый контейнер с куриными котлетками (из готового фарша, поскольку эта мать не любит готовить) и картофельным пюре, два пакета сока, еще несколько вкусных мелочей и обязательно – пакетик чернослива для лучшего пищеварения. Да, не забыть три книжки. И виноград. Можно было бы воспользоваться обычными пакетами, но с синей недешевой сумкой удобнее притворяться: все не так уж плохо, справляемся, живем.

Женщина собирает сумку и думает: «Если бы мы тогда не пошли в гости, ничего бы не случилось. Могли отказаться, что-то придумать». И вспоминает все до мелочей: вот в этот момент надо было отвлечь, вот в этот – увести.

Полтора года тому назад ей позвонила подруга-однокурсница и пригласила в ресторан на бранч. Подруга вместе с мужем-издателем время от времени собирала полуделовые, полудружеские встречи. Рядом могли оказаться гаишник, рекламщик и хирург. «Приходите втроем». Народу ожидалось мало, все люди знакомые, спокойные, не будут приставать к сыну с глупыми вопросами и пугаться его ответов. Привлекала и главная приманка – актриса, та самая, которая сидела при Сталине якобы за то, что отказалась переспать с Берией. В последние годы о ней вдруг заговорили, стали показывать, снимать. Ее воспоминания собирался издавать муж подруги. Что скрывать – хотелось пойти именно для того, чтобы увидеть живую реликвию, звезду, как ни крути. Понять, так ли молодо выглядит при ближайшем рассмотрении, как на телеэкране. К тому же старые глаза не рассмотрят сына, а старые уши его не расслышат. А ему полезно выходить в свет. Надо, надо заставлять. Он, конечно, заартачится, но потом согласится.

Собрав сумку, женщина идет к выходу. Не смотрит на дверь, за которой спит муж. Его не касаются ни сборы, ни воспоминания. Пускай высыпается. Женщина не обижается. Мужчины слабее женщин. Им лучше не вспоминать, не мучиться. Они должны работать, зарабатывать для тех, кто… еще слабее.

Когда они тогда пришли в ресторан, показалось, что все обойдется. Сын со всеми вежливо поздоровался, улыбнулся приветливо. Она чувствовала напряжение мужа. Кто-то спросил: «Как институт?» Сын ответил: «Институт брака обнаружил свою несостоятельность». Получилась шутка, все с готовностью засмеялись. Конечно, от него отводили глаза. Ну и что? Так оставляют в покое любого молчаливого человека. А с институтом она хорошо придумала. Устроила довольно легко, в педагогический на заочный, за небольшие деньги. Курсовые напишут нанятые люди. Подумаешь! Главное – корочки. Помаленечку образуется. Школу-то он все же кончил. Несмотря на нелепую историю с Че Геварой, несмотря на многое. И работу она ему подыщет. Английский у него хорошо идет. Память великолепная, все преподаватели отмечают. Ходячий словарь. В каком-нибудь переводческом бюро ему цены не будет. Где не надо принимать решения, рисковать, а просто переводить и получать удовольствие. Надо только чуть-чуть над ним поработать, нацелить на технический перевод. Увлекся в последнее время переводом современных песен. Она и не знала, что есть такая группа – «Нирвана». То есть была. Или – Патти Смит. Она интересовалась всем, что он делает, и теперь знает и «Нирвану», и многое другое. Он помещал переводы в Интернете и показывал ей восторженные отклики. Но на одном восторге не проживешь.

Она знает, что выглядит достойно в своем хорошем клетчатом пальто и с темно-синей сумкой в руке. Выйдя из подъезда в серое ноябрьское предзимье, еще больше выпрямляет и без того прямую спину. В машину садится ловко, умело перенеся вес тела сначала на левую ногу, а потом на правую, стоящую в салоне. Согнувшись ровно настолько, чтобы не удариться головой. Гордое достоинство – не маска, а жизненная позиция. Даже не в смысле принципов. Тут другое – если нет достоинства, жизнь ничего не стоит.

Женщина поворачивает на широкую дорогу, опоясывающую город, выбирает средний ряд и едет в плотном, несмотря на выходной день, потоке. Почему это случилось со мной, почему с моим сыном?

Актриса пришла последней, когда все по несколько раз сходили к столам за закусками и горячим, поданным в стальных емкостях, и готовились заняться десертом, чуть разочарованно обсуждая отсутствие звезды. Позже женщина хмуро восхитилась срежиссированностью опоздания. Но в первый момент, как и все, оторопела. Через зал шла тонкая невысокая блондинка в васильковом шелковом платье, открывавшем колени. Странно раскачивалась из стороны в сторону. Эротично? Потом стало понятно – проблемы с тазобедренными суставами. За блондинкой подобострастно поспешал метрдотель. Все за столиками поворачивались, смотрели во все глаза. На стул опустилась элегантно, ловко. Улыбнувшись, окинула взглядом сытых людей, которым вдруг стала неинтересна еда. У всех на лицах читалось: не может быть! Даже если Берия ее того… домогался после войны, а ей тогда было… Ну, самое малое, двадцать лет. Ну, пускай девятнадцать, восемнадцать. Значит, все равно ей сейчас… семьдесят пять, восемьдесят? Конечно, белые зубы слишком ровные. Лицо гладкое – после операций. Блестящие, подвернутые к шее волосы – крашеные. Но фигура, ноги! Но синие ясные глаза!

Издатель вскочил и поцеловал ей руку (ах да, вот руки, слава богу, не молодые, хотя тоже вроде на восемьдесят лет не тянут), а потом никто с ней особо не заговаривал. Сосед, молодой литературный критик, рассчитывающий опубликоваться у мужа подруги (последняя его книга – «Достоевский. Запретная эротика» – разошлась неплохо), вызвался принести пропущенные закуски и горячее. «О, благодарю, если вас не затруднит… Мороженое и кофе». В России до сих пор слабо развито искусство small talk. Но дело даже не в этом. Она была здесь чужой – не как обычный новичок в компании, а в силу абсолютной непонятности: кто это, что это, о чем с ней говорить?

Но сама она, похоже, от одиночества не страдала. По-прежнему улыбаясь, ела мороженое, посматривала на сидящих за столом. А те – без взглядов, без слов – чувствовали ее по-звериному, подчинялись ее притяжению.

Они сидели почти напротив актрисы. Сын – ближе всего. Мать знала, что он теряется, исчезает в странном синеглазом существе вне возраста и пола. Вдруг актриса уставилась на нее оценивающе, чуть ли не с жалостью. (Да какое она имеет право? Какая наглость!) А потом синева излилась на сына: «А как ваше имя?» И ведь не добавила – «молодой человек». Уравняла с собой.

В какой-то момент издателю показалось неудобным и дальше оставлять своего автора без внимания, и он вскочил с бокалом в руке:

– Наша глубокоуважаемая… после стольких невзгод… по-прежнему молода и блистательна… Пусть и дальше, и впредь… Ждем с нетерпением ваших воспоминаний…

Аплодисменты, крики. Кто-то учтиво поинтересовался:

– Вы ведь сейчас в сериале снимаетесь? В детективе?

Низкий голос:

– Да, это детектив… с мистическим оттенком. Там у меня две роли. Современной цыганки и актрисы начала прошлого века. И вторая мне действительно близка.

Молодой критик так и вскинулся, так и взмыл над серой толпой и поднялся выше – да-да, все же чуть выше! – очаровавшего его пережитка времени:

– К сожалению, сериал я не смотрел, потому что вообще сериалы не смотрю, но слышал, вы там стихи читаете? Белого, Ахматову. Вы не боялись, что это немного… профанация?.. В заурядном криминальном сюжете…

– Нет-нет, это было моей идеей и моим условием режиссеру. Только ради этой возможности я и снимаюсь. Ради Серебряного века, моего века! Там я осталась, там я живу. Но, увы, развернуться мне не дали. Было сказано, что это инородное тело. Так, максимум по два четверостишья. Вот, к примеру…

И вот одна осталась я

Считать пустые дни.

О вольные мои друзья,

О лебеди мои!

И песней я не скличу вас,

Слезами не верну,

Но вечером в печальный час

В молитве помяну.

За столом было тихо и после того, как слова перестали размеренно падать в гулкий колодец без дна. Не было восхищения, как не было желания покрутить пальцем у виска, ухмыльнуться над старомодностью, неуместностью. Темная звездная бездна в далекой стране, чужая красота. Встряхнуться и вернуться к любимому близкому небу.

Женщина тоже на минуту стала кроликом, завороженным вражьим очарованием, но, избавившись от гипноза, подумала: ну и что? И она любила Ахматову, когда училась в институте. И даже помнит кое-что наизусть. Но это не значит, что надо вот так читать стихи в ресторане. Тут гонор, выпендреж на пустом месте. И совсем недостойное стремление понравиться ее сыну.

Даже дома не смогла сразу избавиться от неприятного чувства. Перед телевизором спросила мужа: «Ну, как тебе эта… звезда? Она, мне кажется, всех мужчин очаровала». – «Господь с тобой! Она ж старуха!» Только тут успокоилась.

Через неделю позвонила подруга и сказала, что актриса вздумала освоить Интернет и нуждается в помощнике. «Она сама вспомнила о твоем сыне. Такой, мол, милый, необычный мальчик. Она даже готова заплатить. Тут я, конечно, засмеялась». Еще можно было остановиться, сказать: «Не получится. Он слишком загружен. Извинись перед ней за нас». Но женщина, обвиняя себя в мнительности и думая о контактах, проклятых контактах, которых так не хватает ее сыну, поблагодарила и записала телефон.

Как все-таки много машин! Суббота, а все, как безумные, несутся, рыщут. По магазинам, по каким-то делам. Можно ведь вместо этого… на природу или просто дома посидеть, да мало ли что можно придумать. Главное, чтобы не было цели, заставляющей бегать, добиваться, искать, зарабатывать, доказывать. Тогда и будет покой. Но ведь нельзя, нельзя. Она и сама не верит, что можно жить по-другому. Ей самой понятно, что покой – это выпадение из жизни. Даже тот, для кого важны не машины и квартиры, а мысли и вера, даже он в своем закутке участвует во всеобщей гонке и борьбе и привязан к жизни. Связь оборвется, если бег остановить. Будет покой, и кончится жизнь.

«Что ж, камин затоплю, буду пить, хорошо бы собаку купить».

Женщина издалека видит пирамиды теплостанции, испускающие из себя атомные грибы не то пара, не то дыма. Это ориентир, перед которым надо сворачивать с кольцевой. Неприятный район с безликими облупившимися, посеревшими многоэтажками с захламленными балконами, неприятная улица с бестолковым движением, неприятные, некрасивые бедные люди с пакетами в руках. Серая зябкость без снега – для них. Здесь образ гордого достоинства вроде ни к чему.

Перед угловым рынком женщина поворачивает направо в переулок. Почти сразу слева – четырехэтажный серый дом за железной оградой. Тут же площадка, где можно оставить машину. В домике-проходной женщина показывает пропуск посетителя и проходит на территорию. Сегодня холодно, и никто не гуляет, только перед входом в дом лежат две собаки – черная и грязно-белая. Зимой их впускают погреться у батареи. Внутри в нос бьют запахи мочи и плохой столовой. Как раз кончился обед, и унылые фигуры тянутся по коридору восвояси. Кое-кто сидит на стульях, расставленных у стен. Мутит от тяжелой вони, от серых лиц с бессмысленными добрыми улыбками, от беззубых ртов. Чтобы враз не размякнуть, не упасть духом навсегда и бесповоротно, не ужаснуться так, что не сможешь жить дальше, надо шагать деловито и улыбаться приветливо-нейтрально. Надо делать вид и даже думать, что так и должно быть, что ничего тут нет страшного. Женщина доходит до лестницы и начинает подниматься на верхний, четвертый этаж. Плохо, ох плохо. Тяжело тащить сумку. А что будет через пять, десять лет? Будет ли она здорова, жива? А если нет – кто будет приезжать сюда вместо нее?

Поднявшись, звонит в звонок у крашенной белой масляной краской двери. Сладко-приветливая (в предвкушении купюры через пару часов) нянечка впускает на этаж и отводит в конец коридора, где стоят старые кресла, диван с порванным сиденьем и ужасный лакированный столик: «Подождите, пожалуйста, его переодевают». Почему переодевают, после какой оказии – лучше не думать.

Остается сидеть и смотреть на людей в махровых халатах с вытянутыми петлями. Люди ходят по коридору туда-сюда, некоторые приближаются вплотную, заговаривают. Особенно настойчива седая особа с черными усами, скороговоркой предупреждающая о рабочих, которые делают вид, что чинят крышу, а на самом деле зомбируют. Понять можно не всех. В тесном коридоре пахнет еще хуже, чем на просторном первом этаже: как раз увозят к подъемнику тележки с грязными тарелками. Окна здесь редко открываются.

Затхлость, разложение. Это царство старухи-блондинки, трупа, заразившего ее сына гниением.

Он съездил к старой актрисе раз, другой. Мать даже порадовалась – ему полезно выходить из дома, встречаться хоть с кем-то. Помогая слабой женщине с Интернетом, повышать собственную самооценку. Потом он стал пропадать там целыми днями и однажды не приехал домой ночевать.

Теперь вместо стопки с переводами песенных текстов на столе у него лежала толстая тетрадь в красивой обложке в стиле модерн – на черном фоне лилии и томная девушка. В нее он переписывал стихи. Из книг, из Интернета. Тетрадь по-прежнему там, рядом с ненужным компьютером. На псевдостарой желтоватой бумаге:

Темнеет. В городе чужом

Друг против друга мы сидим.

В холодном сумраке ночном

Страдаем молча и молчим

Стремясь к блаженству и добру,

Влача томительные дни,

Мы все – одни, всегда – одни:

Я жил один, один умру.

И еще много, много – и о звезде, по которой томишься, «потому, что с Ней не надо света», и о Деве Снежной, имя которой «твердить мне дивно, больно, сладко», и о том, что «мы – плененные звери, голосим, как умеем».

А потом сын забросил институт. А потом соседка, изнывая от сладостного любопытства, поймала возле подъезда:

– Сегодня по Первому вашего сынка показывали. По утренней программе. С юбилеем актрису эту поздравляли. Ну, которая при Сталине сидела. К ней домой букет привезли от Союза кинематографистов. Так рядом с ней – ваш сын. Она сказала, что это ее друг и помощник. Он что же, секретарь ее, что ли?

Было много звонков. По поводу этой программы и других появлений странной пары – в ресторанах, на презентациях, в глянцевых журналах. Дошло до вопросов с придыханием: «Ты извини, конечно, но у них… что-то есть?»

А она сама ничего не понимала. В голову не впускала страшное – что у них действительно может быть… это. Когда сын вернулся домой после первой ночной отлучки, накинулась на него с упреками, но осеклась от отчаянного взгляда, который так пугал ее и раньше. И раньше он так смотрел, а потом подчинялся, потому что любил ее и боялся ее гнева. А она радовалась и отказывалась сознаться себе самой, что лучше не становится, что темнота сгущается.

После долгого перерыва заставила себя пойти к психологу. На этот раз одна, без сына. Но и этот, как и первый, давнишний, припечатал советом: «Тут, судя по всему, случай не для психолога. Обратитесь к психиатру». И еще: «Не упрекайте, не убеждайте. Бесполезно. Только хуже сделаете». Первый психолог разгневал и воодушевил. («Вздор, неправда. Не сдамся. Не отдам сына».) Второй – испугал.

Но послушалась его только в одном – старалась сыну не перечить, давала ему, как прежде, деньги на карманные расходы и обуздала мужа, когда тот начал стучать кулаком по столу и выкрикивать угрозы в адрес «теленка и престарелой проститутки». Муж остыл, но тут же и забыл сына. Будто и нет его совсем. Не спрашивал о нем, не хотел о нем слушать. А жена даже рада была, что дома тихо, что осталась главная помощь мужа – деньги.

Роль оказалась не по зубам. Сын чувствовал в матери наигранность спокойствия, ужас, сидящий внутри. Порой она срывалась. Однажды принялась втолковывать с болью:

– Да ты пойми, что это бред, наваждение. Это просто старая несчастная женщина. Ну, помогал бы ей. Нельзя же так – головой в омут. Все забыть, все забросить. Ей жить-то осталось, может, пару лет. Или месяцев. А у тебя вся жизнь впереди. Она тебя использует! Недобрала внимания, известности, денег. Теперь компенсирует всеми средствами на старости лет. Ты ей для пиара нужен. Серебряный век, Серебряный век! А живет-то вполне по-современному. Понимает, что главное сейчас – засветиться. Не важно как. Чем чуднее, тем лучше. Да кстати, ты понимаешь, что ее в Серебряный век и на свете-то не было? Да и Серебряного века не было! Как вся Россия в то время жила? Незнакомки, лебеди – бред.

А ведь и тогда, как бывало и раньше, заставила себя не поверить, что говорит в пустоту, в непонимание, что черный взгляд не просто глубок, а безумен.

Сын впервые ослушался и ушел навсегда. Она больше не смогла с ним поговорить. Пыталась подстеречь у дома актрисы. Поехала в театр на репетицию спектакля. Ведь он теперь всегда был при ней, при своей новой хозяйке. Без толку.

Преодолев стыд и гордость, позвонила старухе. Получила в ответ – хуже плевка.

– Господи, голубушка! Да разве я его держу? Поверьте, я ему много раз толковала: одумайся, вернись домой. Но он так вскидывался, так смотрел… Как будто с жизнью прощался. Вы же его знаете. Вот я и спрашиваю себя… и вас: может, для него лучше так, как есть?

Ужасный ответ, потому что – правда.

Оставалось смириться. И держаться, притворяясь перед другими и самой собой. Маска силы – лучшая помощь. Вот только среди ночи маска никак не натягивается, и лежишь, и мучаешься. А днем ничего – короткая зарядка, холодный душ, каша для мужа. Машина, работа. Гасить оскорбительное сочувствие наигранным удивлением:

– Бог с вами! Вы же знаете наших журналистов. Они что угодно могут написать ради сенсации. На самом деле он просто помогает старому человеку. Выполняет определенные секретарские обязанности. Если честно, это я его уговорила. Что у нас за время такое – нормальное человеческое поведение кажется странным.

Ждала, цепенея, когда верткие молодые ребята не просто покажут сына, а и поднесут к нему микрофон, и он скажет что-нибудь бесповоротное, постыдное. Была почти благодарна старухе, которая на утренней телепрограмме ответила туманно: «Он мне милый друг. Помните у Цветаевой? Вот и он мне – милый друг». Потом вспомнила Мопассана.

Микрофон сыну поднесли, и не раз. Он только смотрел, улыбался и ничего не говорил.

Слава богу, что она не посмотрела этот ужасный фильм. Который настойчиво манил, как наркотик или лекарство. За год о сыне и актрисе забыли, и вот – напомнили. Вдруг показалось, что увидит реабилитацию. Очень хотелось проверить. Зная, когда начинается и кончается показ, представляла себе: вот сейчас – черно-белая фотография девочки со склоненной к плечу белокурой головкой. Сейчас – послевоенная красотка-студентка. Обеспечившая бессмертие экранная певица, время от времени танцующая, фальшивая, прекрасная, переехавшая в деревню, руководящая крестьянским хором. Берия на каком-то съезде, абстрактные заснеженные бараки. Весенние сады и поливальные машины, символизирующие оттепель. Какие-то роли – достойные, но забытые. Долгое забвение (чем они его заполнили, что накопали?). Выскакивание, вытаскивание черта из табакерки, гальванизация мертвеца – прямиком в сериал, для раззадоривания населения. Теперь на десерт – последний роман. Красиво, розово, сопливо. Вместо хихиканья – всхлипы. Включить невозможно.

Подходит нянечка.

– Можете пройти. Он готов.

Усатая седая женщина пристраивается рядом, хватает за локоть. Нянечка подскакивает, отдирает цепкую руку. Справа и слева открытые двери. Комнатушки, забитые тремя, четырьмя кроватями. Кто-то сидит, кто-то лежит, у кого-то посетители, сидящие в узких проходах на стульях, боком к кроватям. Вонючая духота, к которой все здесь привыкли. В самом конце коридора справа закрытая дверь. Женщина ее открывает и заходит в комнату.

Нет-нет, все-таки она поступила правильно. Здесь совсем неплохо. Комната крошечная, как и все остальные, но выглядит просторнее – у окна слева одна кровать. Кажется, пол и стены тут чище и воздух свежее. Да и что оставалось делать? Держать дома с нанятой сиделкой? Слишком дорого и опасно. А здесь за особые условия пребывания – приемлемая доплата по квитанции и небольшие денежные подношения и подарки врачам, сестрам и нянечкам. Раз в месяц приходит профессор. Что ей оставалось? Муж сказал прямо: «Сделай так, чтобы его в квартире не было».

На кровати сидит человек. Чистый, застегнутый. И волосы ему пригладили. Так ли о нем заботятся, когда ее нет рядом?

Человек встает, широко улыбается, идет к ней навстречу, обнимает. И она с болью обнимает то, что осталось от ее сына. Сын не вернулся из мглы, от которой она его столько раз спасала и куда его затащила-таки проклятая ведьма.

Умерла и потянула за собой – в смерть.

Первым делом она достает книги, потом подходит к холодильнику (даже холодильник у него есть!) и разбирает сумки, инструктируя: это надо съесть сразу же, это потом. Он не понимает и не отвечает. Сидит на кровати и листает биографию Петра Первого. Безропотно жует виноградины, которые она кладет ему в рот.

Когда его только-только сюда привезли и он лежал и молчал, она купила ему наобум роскошный альбом для детей с тщательно вырисованными боярами и стражниками. Альбом был проглочен за полчаса. Через неделю, не успев заехать в книжный магазин, она взяла дома с полки старый университетский учебник по истории. Получилось еще лучше. Ему был важнее всего текст – чем плотнее и длиннее, тем лучше. Профессор сказал, что это хорошо, что такие увлечения надо поддерживать. Она и поддерживает, но ей уже страшно. Потому что нет времени на цензуру и покупается все подряд. А он читает быстро, но внимательно. Недавно начал сравнивать, находить противоречия и впадать в беспокойство. Что делать потом, когда он разочаруется в истории? Трех книжек хватает на неделю.

Не смотреть, не сливаться с внимательными черными глазами, впившимися в страницу, с гримасами изможденного лица. Но уши не заткнешь. Его скороговорка рождается внутри нее. Громкая, тихая, путаная, ясная. «Подлинно великий человек, великий человек, великий человек. Первый революционер. Первый, первый. Великий, великий». Тишина. Он ловит ее взгляд. «Кровавый, кровавый. Как Сталин. Измена русским началам жизни. Революционер – значит плохой. Кровавый». В провалившихся глазах, в бледном лице – вопрос и страдание. Она берет его за руку: «Успокойся, успокойся. Ты вот это почитай». Школьный учебник. Уравновешенный, сглаженный. Ему он будет неинтересен. Пора искать замену истории. Йогурт с ложечки.

Через два часа, перед уходом, женщина оборачивается у двери. Убрать виноград в холодильник? Сын сидит у окна на кровати, занятый учебником. Худой, согнутый нелепо и красиво. Читающий отрок. Старомодные никчемные слова. А легче подумать: «сумасшедший сын»? Белые стены, окно, юноша, слившийся с книгой, виноградные гроздья, свирель, ручей, Пан, лукаво выглядывающий из чащи, юноша, положивший голову на колени женщине.

Дверь в гримерную была только прикрыта и впустила внутрь без звука. У зеркала с яркими лампочками среди тюбиков и баночек – виноград на тарелке. Верхний свет не горел, и полумрак мягко покрывал две фигуры в глубине комнаты.

Когда ехала в театр, впервые позволила себе вообразить мерзкую сцену раздевания, оплывшие руки и мешочки грудей, жировики и седые волосы под дряблым животом. Была готова кричать, грозить пальцем, даже толкнуть, отвесить пощечину – ей. А сына схватить за руку и утащить, спасти.

В кресле лицом к двери сидела царевна в белом платье до пят. Золотой обруч прижимает к голове светлые волосы, отпустив на волю по плечам до пояса тугие сказочные локоны. Прозрачные рукава подхвачены под локтями золотыми кольцами. Нимфа. Рядом на полу примостился мужчина, обхватив ее ноги руками, положив ей на колени голову. В одной руке нимфа держала хрустальный скипетр наконечником вниз. Другой гладила черноволосую голову мужчины.

Нимфа увидела женщину и приложила палец к губам. И та ушла.

Женщина едет по неприятному серому району. Снаружи холодно, в машине тепло. Страдание и постыдное облегчение – она на свободе. Теперь теплостанция справа. Кольцевая дорога.

Смеющийся мальчик в соседней машине показывает ей язык. За что ей это? За что – ее сыну? В чем ее вина?

Может быть, надо было отдать его безумной тетке. Пусть бы верил в то, чего нет. Или оставить ему Че Гевару. Не раскрывать ему глаза: «Да ты посмотри, это же товар! Революция на сумках, футболках. Люрексовый, стразовый Че Гевара». Пускай бы переводил свою «Нирвану», восхищая подпольщиков Интернета.

Но нельзя, нельзя! Она должна была увести его подальше от маргинальной никчемности. Заставить жить по-настоящему.

Милый друг, ушедший дальше чем за море!

– Вот вам розы, – протянитесь на них! —

Милый друг, унесший самое, самое

Дорогое из сокровищ земных!

Почему нельзя жить вот этим, этой прелестью? Почему это – не жизнь?

Я обманута, и я обкрадена,—

Нет на память ни письма, ни кольца!

Как мне памятна малейшая впадина

Удивленного – навеки – лица.

Жить этим нельзя. Даже любить такое опасно. И не в карьере дело! Черт с ней, с карьерой! Суть в том, что жизнь – это один большой паскудный компромисс, примиряющий любовь с пошлостью, милого друга Цветаевой с милым другом Мопассана. Кто-то может – так. Но она-то знала, что он – не сможет.

А если по-другому? Если спокойно, трезво увидеть и принять – нарост, опухоль, болезнь. И признать победу всемирного здоровья. Перестать гордиться тем, чего нет. Склонить голову и сказать: «Не повезло!» Генетика, или родовая травма, или неудачное расположение планет. Стащить наконец-то с сына придуманную ею самой маску чудаковатой исключительности. Перестать гордиться. Признать, что всеобщая продажность – все та же потребность в маленьком счастье.

Нимфу и сына, положившего ей голову на колени, она увидела еще раз, на фотографии в глянцевом журнале. Модный фотограф превращал знаменитостей в причудливых персонажей. Журнал принадлежал мужу подруги, тому самому издателю, на бранче у которого все началось. Подруга негодовала очень искренне:

– Прости, прости! Недоглядела! Мужская тупость. Они наших переживаний просто не понимают. Я как увидела это жуткое фото, сразу ему позвонила и скандал устроила. Как он мог такое поместить? Хоть бы посоветовался. С другой стороны, не может же он быть в курсе всего, что редактора творят. Ты уж нас прости. Но хороша старуха! Я ведь фотографа этого знаю. Ты думаешь, это он ее уламывал, уговаривал? Это же тебе не якобы случайный снимок на премьере. Нет! Ему режиссер позвонил, который ее снимать собирается в очередном детективе. Мол, раскрутка не помешает. И она как миленькая явилась и очень даже профессионально все проделала. И тему, кстати, она сама предложила.

На фотографии нимфа и мужчина получились очень четко, хоть рукой трогай. Вокруг были ярко-зеленые растения, экзотические плоды на ветках. Сзади водопад. Летали пестрые птицы. Рядом стоял павлин с раскрытым хвостом. На дереве сидела обезьяна.

На следующей странице – кто-то, удачно загримированный под Мону Лизу. Сразу и не поймешь кто.

Последний день

Мама плакала почти беспрерывно. Поразительно, на что способны слезные железы. А если не плакала, то ходила из комнаты в комнату, постанывая, падая на диван или кухонную табуретку, и замирала надолго, закрыв лицо ладонями. Демонстрация отчаяния. Нужно совсем другое – сила и помощь. Хотя бы в укладке чемодана, который беззащитно раскинулся на полу. Поэтому вместо жалости – спасительная злость.

– Вот так ты всегда! Когда нужна поддержка.

– Сыночек, милый! За что ты так? Господи! Зачем это все? Останься! Может, обойдется. Я буду смотреть телевизор. Когда они начинают? Весь день буду смотреть.

Черт его дернул честно описать матери положение дел. Но она и без него многое понимала. Потому что относилась к тем, кого до сих пор по старинке называли интеллигенцией. И раньше, когда заезжал навестить, часто заставал ее у телевизора – возмущенной: «Ты в курсе? Что делают? Позор!» Смешно и трогательно. Мать в деталях не разбиралась, но интуитивно принимала правильную сторону.

Мать-соратница, которой можно гордиться. И даже немножко хвастаться ею перед друзьями. У Андрея, к примеру, отец помешался на всемирном заговоре.

Плохо, что в сложных ситуациях мать впадала в панику. Поэтому про разгром бизнеса пришлось молчать до последнего, как и про развод и потерю квартиры. А вот переезд к ней, в двухкомнатную квартирку, мать восприняла с радостью и облегчением. Вечная готовность ужаться, пожертвовать свободой. Да ее и не было никогда – свободы.

В последнее время она продолжала подолгу смотреть телевизор, но комментировала уже не с негодованием – со страхом: «Все, конец!»; «Ну вот, теперь начнется!» Да, мать мыслила правильно, но не умела холодно ненавидеть и ждала катастрофы, привычно съежившись.

На дно чемодана бросил книгу и маленький фотоальбом. Книга – подаренная вчера Андреем, им и написанная, толстая. «Китай. Конец экономического чуда и литература». Можно было бы взять с собой в салон полистать, но уж больно тяжела. Фотоальбом он давно не открывал и сейчас кинул – не глядя. Кидая – пожалел, что не оставил. Ведь решил твердо – обойтись без сентиментальности.

На первой странице – желто-черные мамины прадед с прабабкой. Крестьяне. Умерли от голода в ссылке. На второй – прадед отца, энкавэдэшник, спившийся в пятидесятые.

Последние фотографии – институтские. Последние, из отмирающих. Перед наступлением эры мобильников и мусора никому не нужных снимков. Фотографии ни к чему в принципе. Все дорогое надо держать в голове.

Альбом подарила мать. «Ты должен знать историю семьи». Экспонаты пожертвовала из своих альбомов: совсем старомодных – жестких коричневых или зеленых бархатных, в которые фотографии полагалось наклеивать или вставлять уголками в прорези, и поздних, но тоже уже исчезнувших по ненадобности, – с прозрачными пленками, прижимающими фотографии к страницам, как и тот, что обиженно затих на дне чемодана. Энкавэдэшника мать включила, потому что верила в придуманную ею же легенду: спился от раскаяния.

– Господи, хоть бы с чемоданом помогла. Ну что ты, право слово. Не конец же света. Во все времена были какие-то решения, способы нарушать правила. Да и потом – я же тебе сказал и повторяю: пока никто ничего не знает. Допускаю, что обойдется, но, пойми, я не могу сидеть и ждать. Пожалуйста, хоть погладь рубашки. Костюм положи один – самый новый. И вообще – клади всего понемногу, чтобы не было перегруза.

– Сыночек, милый, не буду, не буду. Ты бы хоть пораньше сказал, а не так – в последний момент. Сейчас, сейчас, возьмусь за глажку.

Голос тем не менее дрожит. Шаркающий старушечий полубег на кухню, срывание с веревки над столом рубашки, суетливые попытки включить утюг в сеть. Рубашка прижимается к лицу, голова трясется. Бесполезно.

Об отъезде трусливо сообщено за неделю. В результате каждый день – слезы и причитания.

– Как же ты будешь? Вон сегодня передавали, что в Европе творится.

– Не смотри! Не слушай! Сколько раз я просил!

Звонок мобильного очень кстати. Рука тянется к письменному столу, хватает слимфон, глаза хотят увернуться и не могут – от его экрана, заполненного плотной женщиной в бордовом платье, немо раскрывающей рот, торжественно разводящей руки. Оркестр. Песня. Обязательная нагрузка к слимфону. Концерты и новости с бегущей строкой. Хочешь быть на связи – терпи и радуйся, что поющих теток и строгих дикторш можешь хотя бы лишить голоса. Не хочешь терпеть – отключай мобильный со всеми потрохами.

Андрей. «Надо встретиться». Встречались же вчера! Обнялись, попрощались. Сегодня столько дел, чемодан не собран. Главное – хотелось подольше побыть с Викой.

Почудилось, что Андрей хотел сказать: «Не телефонный разговор», но не решился даже на это. Да нет, маразм, до такого дело не дошло. Андрей – один из самых верных, несгибаемых. Занимается нейтральнейшим делом – литературовед-китаист. Остроумный, независимый.

– Ну, все, все, мама! Я тороплюсь. Андрей зачем-то опять хочет повидаться. Постараюсь вернуться пораньше, еще поговорим. А насчет телевизора – не вздумай. И так все ясно.

Мать гладила лицом к стене, махнула рукой и неожиданно спокойно попросила поскорее помыться – ей надо налить ванну, поскольку на этой неделе опять будут отключать воду с двенадцати до восемнадцати. Полные ведра уже стоят на кухне и в санузле. Всегда запасает с избытком. Под кроватью у нее коробки с мылом и крупой.

Вместо прощания с трагическим лицом пожурила за мокрые волосы и напомнила о крысах в подъезде – открыв дверь, сначала нужно топнуть ногой, чтобы разбежались.

Крысы до пятого этажа добираются редко.

С каждым этажом сгущались вонь и черные разводы на ступенях. Окурки, плевки, бумажки. Железные двери. Железная дверь, облитая чем-то маслянистым. Жирные отслоения желтой краски на стенах. Водочная бутылка у разинувшего пасть забитого мусоропровода. Как тяжело будет матери подниматься с продуктами.

Они сидели на первом, целых три штуки. Лениво, не сразу, порскнули под лестницу, к детской коляске.

Хуже всего жить на первом и пятом. На первом крысы проникают сквозь дыры под раковиной, на пятом – протечки крыши.

Вонь продолжается и на улице, за дверью со сломанным домофоном. Открытая клетушка, толстая кишка мусоропровода, напоказ выставляла отвратительное мушиное месиво.

Можно ли будет когда-нибудь тосковать по этой пятиэтажке? Сказать о ней: это был мой дом? В какие-то времена приговоренная к сносу, так его и не дождалась, осталась маяться, как больная старуха, опостылевшая собственным детям – когда же, наконец, отмучается? Потому не меняли ободранные котами обои, не покупали новую мебель – зачем, если скоро переедут в новый дом, в светлые квартиры с высокими потолками и большими лоджиями, где наконец-то начнется новая жизнь? А она так и не началась.

А вот вам напротив – новая жизнь, которая-таки состоялась пятнадцать лет тому назад. Тогда пришли люди, приехали экскаваторы. Срубили деревья, снесли детскую площадку. Были демонстрации, пикеты. Сосед дядя Коля, ныне покойный, лег в глину перед грузовиком. И перед глазами вырос огороженный, со шлагбаумом, дом, который мать почему-то называет башней. Наша пятиэтажка, слава богу, не обрушилась, но, глядя в чужие окна, вплотную хвастающиеся благополучием, униженно и бесповоротно осознала свою нищую дряхлость.

Ха, новая жизнь! Что с ней стало? Где шлагбаум, где таджики с лопатами и швабрами? Нет шлагбаума, машины немыты и стары, мусоропроводы тоже захлебнулись мусором, а крысы бегают друг к другу в гости – от нас к ним и наоборот.

А люди, люди… Счастливчики, хотя и не небожители-сволочи («башня» была хороша, но не элитна), когда-то смотревшие на нас приветливо-горделиво, сейчас опускают глаза. Да и они ли это, дети ли тех обитателей «башни», которым казалось, что дальше будет только лучше?

Как можно так жить? Как можно такое любить? Какие, к черту, березки?

Мама! Должна же ты понять – невозможно! Никак! Если бы ты хотя бы осмелилась выбросить унизительный, слезливый хлам, все эти бабушкины салфеточки, отцовы очки, сломанные игрушки, песенки про зайцев и «больны не мною». Потому что все это никому не нужно и служит одной цели: напоминать о тягучей реке горя, которая течет бесконечно – издалека и вдаль.

Каждый день одинаково – в школу, в институт, на работу. Ноги сами несут от родного подъезда вдоль бывшего газона с призраками крыжовника, с давно погибшими в тени золотыми шарами. Сейчас здесь просто земля, рябина, черемуха, дотянувшаяся до четвертого этажа. Старухи на табуретках рядом со сломанной лавкой – скандальные, покорные, ненавистные. Хорошая солнечная погода. Лето.

За углом дома автобусная остановка. Напротив через улицу – двадцать три пустых этажа разбитых стекол и отвалившейся плитки под названием «Высота». На крыше планировалась вертолетная площадка. Автобус только начал изрыгать помятых, но веселых молодых людей, а угрюмая заждавшаяся толпа уже изготовилась идти на штурм, отталкивать, пихать, убивать.

Вклиниться, ударить локтем, прорваться? Или ждать десять минут, двадцать, час? Униженно терпеть невольный интим, вдыхать чужой пот?

К черту. Институтская привычка – плюнуть на автобус (хотя тогда они ходили нормально) и пешком через проспект, через лес – к метро.

Вывалившаяся из автобуса молодежь навязывает бодрый шаг. Она всегда вот так доезжала из каких-то неведомых общежитий и топала до проспекта, до другого автобуса, добираясь до институтов. Раньше – нефтяных, газовых, авиационных. Теперь – кто их знает. Приезжие. Коренастые, слегка кривоногие. Много азиатских широких лиц, раскосых глаз. Девушки, парни. Гомонят, стреляют глазами. Несколько человек в васильковых рубашках со значками на груди. Батальоны, полки равнодушных безжалостных воинов.

Ну вот, проспект, перекресток. Студентам направо, в центр, нам налево, туда, где по обе стороны проспекта раскинулся лесопарк. Редкие машины то уворачиваются от выбоин, то ныряют в них с разбега или притормозив. Можно пересечь проспект здесь, на светофоре, а можно пройти вдоль него и перебраться на другую сторону где-нибудь посредине лесопарка. Когда-то плотно сбитое стадо машин или неслось, или нетерпеливо готовилось сорваться с места, и решиться вклиниться в него можно было только по молодому глупому удальству. Теперь другое дело. Так что пойдем-ка по «нашей», по левой стороне проспекта, а там и решим, где переходить.

Левая часть леса ближе к родной пятиэтажке – за улицей, прудом и несколькими такими же домами-стариками. Правая часть леса – через проспект, не наша, чужая. Но родители сразу полюбили правый лес. Они говорили, что он чище и люди там гуляют интеллигентные. Еще там гуляют немцы. Когда-то дружественные, потом просто немцы, сейчас враги.

Левый бок чует выбитые окна, затопленные подвалы «Высоты», затиненный пруд, темноту леса, овраг, где забили собаку со щенками. Здесь можно и на ту сторону. Ноги спешат за сердцем туда – где нет пьяных компаний, шприцов на дорожках, семечек под лавками.

Откуда он взялся, старый «лэндкрузер»? На какой скорости летел, не замечая ям? Крутанул в сторону с визгом. Безумный оскал за стеклом. Попробовать уговорить себя: больной, сейчас всем трудно. Зачем? Проще – враг! Сколько ж надо бензина для такой махины? Где достает? Кто хозяин? Вот он, мой лес. Заросли орешника, тропинка раздваивается. Не идти по левой дорожке, потому что там будет обугленный детский городок из веселого пластика. Идти по правой дорожке – мимо кормушек для птиц и белок и площадки для бадминтона. Она была всегда. Два врытых в землю столба для сетки. Сетку приносят с собой – двадцать, тридцать лет. Худощавые кандидаты наук в шортах, женщины с рюкзачками.

Девушка с книжкой на скамейке. Поднимает пугливые глаза и опять опускает. Может, она спасется.

Мамочка! Помнишь, как у нас была собака и мы втроем, с папой, катались здесь на лыжах? Собака лаяла и кусала лыжи. Однажды было очень холодно, и папа оттирал мои ступни, присев на корточки рядом со скамейкой.

Да, девушка с книжкой. И скамейка цела, пусть и не та, не из детства. И старушки с внуками у кормушек следят за синицами. Птичье веселое царство в кустах, в кронах. День прекрасен, воздух свеж. Но надо очень стараться не замечать пакетов в траве, сигаретной пачки прямо на дорожке. Они и сюда добрались, и это не новость.

Немецкая пара с песочным лабрадором на поводке идет навстречу, приветливо улыбаясь. Скоро их здесь не будет.

Да ну его, лес. Кончился, слава богу. Мимо немецкого поселка – двух многоэтажных домов и крытой автостоянки. Аренда участка истекла и не продлена.

Через школьный стадион, мимо школы с «Отличная учеба = патриотизм» над входом, ободранного НИИ с вроде бы фольгой на окнах от солнца, поликлиники со следами пуль на белой стене и уже у метро – старух, продающих носки, огурцы и редиску, попрошаек с конечностями и без.

Страшнее злобы непонятность. Кто из сокамерников в вагоне метро на что способен? Что на уме у жующих жвачку, вперяющих взгляд в детектив в развернутом слимфоне, в пол или потолок? Кто понесет знамя угрюмо, кто с восторгом, кто откажется? Все понесут.

Когда мотание и стук обрываются нежданно, в темноте между станциями, и наваливается предчувствие неизвестно чего, лица по-прежнему закрыты. Но ведь боятся – взрыва, боли, удушья.

Беспомощное одиночество посреди тумана.

Редко, совсем редко – луч, просвет. Метки на лицах «своих». Раздумье или упрямая усмешка. Папка с нотами на коленях или «Ведомости». Кто ты, чего хочешь, что тебя ждет? Переглядки шпионов. Или партизан.

Выход из метро у гостиницы. Зеваки задирают головы. Приезжие, скорее всего. Из этой же гостиницы? Три верхних этажа черные от копоти, крыша частично обрушена. Взрыву уже недели три, но с тех пор ничего не сделано. На это есть причина – напоминать, грозить.

Надо было сделать пересадку, но захотелось пройтись. Попрощаться, что ли. Брусчатка, красный кирпич, всадник на коне с развевающимся хвостом. Пряничная добрая сказка не получилась. На площади у крепостной стены, воздвигнутой перед черной пирамидой с надстроенной чужеродно-белой часовней, – женщины в платках, мужчины. Крестятся, кланяются. Старуха на коленях.

В уведшем от площади переулке молодые крепкие люди в васильковых рубашках со значками весело клеят плакаты на стены у разбитых витрин магазина. Через пару шагов телевизоры за стеклом, одна картинка – мужчины и женщины в большом зале. Оратор на трибуне. Вдохновенные лица. Не всматриваться!

Тягучее, сладостное, как подергивание зубного нерва (обойдется, не обойдется?), желание остановиться, досмотреть, достать слимфон, удостовериться.

Рука нашарила в кармане невесомый слиток мобильного. На маленьком экране – те же люди, тот же зал. Развернуть слимфон? Отключить к черту! Даже выбросить! Чтобы освободиться от жгучего желания узнать. Чтобы просто освободиться.

Отключил.

Опять метро. Издали увидел Андрея – около разведчика с собакой, схоронившегося под своей аркой так же, как под другими арками прячутся женщина с красивой грудью, любующаяся петухом, матрос с наганом, матрос с флажками и прочие привидения. Стыдливо присевшие, притаившиеся, но спортивные, сильные, ждущие сигнала, готовые выступить в любую минуту.

– Ну, давно не виделись! Так что стряслось за ночь? Я тебе, конечно, рад, но ты сам понимаешь – последний день, мама, Вика. Что за не телефонный разговор?

– Да в принципе мог бы и по телефону. Ничего такого… Хотя черт его знает. Да дело даже не в этом. Мне просто было важно тебе лично… Чтоб ты не думал, что я побоялся тебе в глаза смотреть или что-то такое. Я ведь вообще мог тебя не предупреждать.

– О чем? Не ходи ты вокруг да около. А то я могу подумать, что ты с Викой переспал.

– Ха-ха! Все гораздо невинней. В общем, так… Ты книжку мою, конечно, не начал читать? Можешь вообще не читать. Я не обижусь. Ну вот… Она ведь еще в продажу не поступила, тепленькая еще. И там предисловие. В общем, мне пришлось вставить цитату. Сам знаешь чью. Мне сказали прямо: «Иначе не напечатаем». Мне и пришлось. Ну я и подумал. Представил себе, как ты в самолете открываешь первую страницу, а там… Запрезираешь меня, сочтешь предателем. Так имей в виду – это ничего не значит. Просто цитата, и все. Понимаешь?

– И цитата что – про Китай хотя бы? Про китайскую литературу, не дай бог?

– Да какой Китай! Так, обо всем и ни о чем. И какая разница? Мне главное – чтобы ты не делал далеко идущих выводов.

Тон взят шутейный. И не хочется его менять. Не хочется вдумываться в сказанное и нагружать себя сегодня лишним. Но и продолжать разговор не хочется.

– Ну ладно, сказал так сказал. Цитата так цитата. Ты уж прости, у меня действительно со временем туго.

Даже обнялись сердечно, как вчера. Руки друг другу пожали. Временное согласие с предчувствием разрыва.

Потом несколько часов с Викой. Не сговариваясь, не говорили о будущем. Пошли на фотовыставку в какой-то подвал без вывески, где люди казались подпольщиками, а фотографии – прокламациями. Посидели в кафе.

В Викиной квартире поздоровались с парализованной мамой, не откликнувшейся ни глазами, ни голосом, и неудобно занимались любовью на топчане на кухне.

Под конец, в коридоре, Вика деловито спросила:

– Может, все-таки проводить?

Что она делает сейчас, когда дверь закрылась и кончились силы?

Поздним вечером таксист со знанием дела подвез к первому этажу – зоне прилета. «Здесь очередей на вход нет». Яркий расточительный свет непривычен после темных улиц. В пустоте гулко, судьбоносно прошел полицейский патруль. На телеэкране возле неработающего кафе мужчины и женщины в большом зале радуются и пожимают друг другу руки. На втором этаже толкучка. Чемоданы, громадные сумки, коробки. У стойки регистрации люди суетливо протягивают паспорта, не глядя друг на друга.

Девушка, я вам не нравлюсь? И мой паспорт не нравится? А можно не кидать его с ненавистью, можно просто положить?

Проговорено про себя. Приходится удовлетвориться гордостью: не докатился, как другие, до заискивающей улыбки и «спасибо». А еще облегчение – первый барьер пройден. Прощальный взгляд – чемодану с альбомом внутри. Мама, мамочка.

Что теперь? Остаться побродить? Время есть. Глаза ищут в толпе – вдруг кто-то приехал, несмотря на запрет. Мама? Вика? Не дай бог! Как хочется их увидеть.

Нет, надо торопиться, опередить то, что может произойти в любой миг.

Таможенник даже не взглянул, а бледный пограничник так долго всматривался в паспорт, в фотографию, так бдительно сравнивал, что накатил холод. Забыты все, забыто все – только пропустите! Равнодушный кивок – пронесло!

Но и в последней, почти безвоздушной зоне бездейственного ожидания покой не наступил. Опустошенные, вялые люди будто не понимали, зачем они здесь, вяло тыкали в развернутые и неразвернутые слимфоны. Напротив на лавке тихонько переговаривались мужчина и женщина. Муж с женой? А матери у них остались? Распухшая дорожная сумка с зонтиком в сетчатом кармане. Все-таки в отпуск?

Напряжение распирало изнутри. Спина ждала шагов, уши – объявления, глазам виделась угроза в дали коридора. Темнота за стеклами – напоминание о вечной бесприютности.

Черт с вами! Что будет, то будет. Решите за меня. Выберите страдание за меня.

Сразу стало легче. Спокойно встал, потянулся. Где-то тут был киоск, купить почитать в дорогу. Сограждане! Что за пугливость, что за растерянность? Эге, а вы, девушка, никак плачете? Зря, зря. Что за нерадостный народ. Мазохисты.

Ребята, какой-то там президент нашей страны сказал четко: «Свобода – внутреннее состояние». Так что хватит ныть. Возьмите и почувствуйте себя, наконец, свободными. И, соответственно, счастливыми.

Умора! Смешили постные лица отлетающих, уборщица, с равнодушием робота водящая по полу шваброй. Разоблачительная бдительность люминесцентных ламп добавляла театральной абсурдности.

И на собственный жест – гордое выхватывание Financial Times со стойки для прессы – ответил хмыканьем с ухмылкой, испугав молодую продавщицу.

В лихом насмешливом настроении – я что, все же надеюсь, боюсь приговора, что ли? – включил слимфон.

Каменная темноволосая дикторша. Большой зал, радостные маленькие человечки в дорогих костюмах с галстуками вскакивают, пожимают друг другу руки. Бегущая строка.

Разобрал, угадал, не увеличивая. «Принят закон о введении выездных виз».

Как хорошо, что есть ненависть. Никогда! Не хочу! Вперед, не оглядываясь.

Туннель. Труба. Нам труба. Понурая очередь черепашьим шагом ползла сдаваться. Садистская щель между самолетом и стенкой-гармошкой – на волю перед последним шагом в западню. Последний взгляд в ночь, последний глоток воздуха.

Закрытые веки – притворство дремы, избавление от прощания с редкими огнями уплывающего города. Наказание – мама и Вика, то по отдельности, то сливаясь, плачут, говорят, обнимают.

Железная рука дотянется и развернет самолет.

Красивая стюардесса участливо, шепотом, чтобы не разбудить соседа, что-то спросила по-английски. Повторила с улыбкой. Про ужин. Недопонимание. Неполноценность. И приветливость чужая, наигранная, без настоящей сердечности.

Очень красивая стюардесса. Бедная, бедная Вика. Начало предательства.

Свобода. Парение. Никто не дотянется. Никто не достанет.

Хорошие мои, родные, как я без вас буду?

Начало тоски.

Цветы на балконе

Я – писатель, которого нет.

В субботу я ехал в маршрутке по Киевскому шоссе с дачи. Я сидел у окна. Зашла и села слева от меня молодая женщина, таджичка или узбечка, с несчастным лицом. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, как ей плохо. Потом до метро я смотрел только в окно. Вскоре после Крёкшина я увидел собаку, одиноко бегущую вдоль шоссе по ту сторону железного ограждения. Это был светлый лабрадор с ошейником. Он несся изо всех сил, с разинутой пастью и мельком ошалело глянул на меня. На фоне яркой зелени поздней весны.

До самого метро мчалась собака с головой женщины.

Крикнуть шоферу: «Стой!» Выскочить, подозвать собаку, привезти домой на попутке, дать объявление. Заговорить с таджичкой, пригласить убрать в квартире, заплатить больше нормы, найти младенца, которого она сегодня оставила в мусорном контейнере.

Дома вместо таджички и собаки появилась девушка, которая категорически отказывалась страдать. Она следовала правилам, изложенным в книжках и журналах, и прикрепила над своим письменным столом листок со словами «Никогда не сдаваться». Она ссорилась с жалостливой слезливой матерью, не решавшейся развестись с отцом девушки, злобноватым безработным алкоголиком. Я поселил всех трех в двухкомнатной квартире, принялся придумывать девушке внешность, решил оставить на потом.

Несмотря на то что на книжной полке у девушки рядом со школьным Некрасовым стояли такие полезные книги, как «Стройные ноги и бедра за 8 минут в день», «Стервы правят миром» и «Как обольстить мужчину», счастье никак не наступало.

Меня ждал тяжелый технический перевод с английского, но я завяз в свидании девушки с обаятельным аферистом, недавно вышедшим из тюрьмы. Еще ей предстояло не раз переспать с мужчинами, уходящими под утро навсегда и не прощаясь.

Она хотела стать актрисой, телеведущей или, на худой конец, звукооператором и пока работала курьером в интернет-магазине.

Потом опять появились собака и таджичка. Потом, уже как хороший знакомый, – нищий строптивый старик, спасший другую, умирающую собаку. Старик был реален, поскольку с ним познакомился главный редактор журнала, соединявшего гламур и оппозиционность. Редактор раздраженно высмеял мое «желание призывать милость к падшим» и посоветовал обратиться в один из старых пещерных журналов: «Это их тематика». Рассказ на самом деле был про сознательное одиночество, но я надеялся на маскировку под социальную критику. Не вышло.

В двенадцать ночи я все-таки принялся за перевод. Шестеренки отвлекли от стариков и собак.

Под утро я проснулся, поскольку понял, что матери той девушки, которая не желала сдаваться, время от времени перепадало что-то похожее на счастье. Например, на Восьмое марта муж не был пьян и подарил ей пять тюльпанов. В этом была красота, как и в ожидании счастья дочерью. А если поменять ракурс и стать, наоборот, мужем-алкоголиком? Я с трудом заснул опять.

Потом меня разбудил короткий стук в дверь, после которого в комнату нетерпеливо вошла плотная растрепанная женщина в халате с красными розами. Будильник на полке показывал одиннадцать. Женщина холодно сообщила, что Алеша, наш сын, собирается бросить институт и полностью окунуться в свою чертову йогу. «Ты все-таки отец, сделай что-нибудь!»

Женщина в розах числится моей женой, но на самом деле является богиней жизни. В данном случае жизнь – не противоположность смерти, а, наоборот, смерть. Моя смерть. Земля, почва, грязь.

Все ее действия – ворчание, злобное хлопанье дверью, бешеное отдраивание плиты, умиротворенное всматривание в телевизор, сладострастные пересуды с подругой по телефону – производятся со смыслом, монументально и пафосно, как и положено богине. Неважно, сопровождается ли проба борща (вытянутые к ложке губы, сомнение в глазах) довольной ухмылкой или гримасой разочарования. Главное – возведение в ранг святости борщей, котлет, унитазов, турций и египтов, шуб и сапог.

Ненавидя меня, она меня опошляет, низводит, опускает.

Была когда-то милая худенькая девушка. «Ах, как я тебя люблю!» Как я не заметил тогда слащавой пошлости! Ангел упал с лучезарных облаков. Впитал в себя жирные земные соки, заматерел, окреп и стоит теперь – руки в боки, смотрит с ненавистью. Можно такое одолеть? Можно такое принять?

Были времена, когда мне хотелось заорать в ответ! Даже толкнуть, пнуть! Но тогда бы она победила. Поэтому уже давно я научился молчать. Чтобы не смешиваться с грязью, со всеми этими кишками и червяками. И одна из ее главных претензий: «Чего молчишь как истукан?!»

Позднее она превратилась в символ, метафору, богиню, и мне стало легче. Богиню бесполезно пинать, с ней бесполезно бороться. Лучше всего было бы ей подчиниться, но на это я не способен. Мое молчание в этом смысле – не только защитная реакция и все-таки сопротивление, а и единственно доступный мне способ признания ее силы, своего рода знак уважения. Чего она не понимает.

Халат с розами скрылся за дверью.

Богиня жизни работает бухгалтером на маленькой мебельной фабрике. Бухгалтерия по отношению к высшей математике – то же самое, что Гарри Поттер по отношению к Гамлету.

«Алеша – это ты, твоя наследственность». Еще одна претензия. Бредятина. Он и мне чужой. Вечная полуулыбка, странные штаны мешком. Волосы схвачены в идиотский бабский хвост.

Воскресенье я не люблю, как и субботу, потому что богиня жизни дома. Алешу я почти не вижу. Дверь его комнаты всегда закрыта, выпускает наружу сладкую вонь курительных палочек и противную заунывную музыку, по которой и можно судить, что он здесь. Редкие посетители в чем-то юбочно-брючном, растянутом, марлевом, радуются непонятно чему и растворяются в зашторенном полумраке.

Мне очень хотелось кофе и яичницы. Яйца вроде бы еще не кончились.

Красные байковые розы свирепо полыхнули навстречу. Кухня у меня крошечная – даже одному не присесть.

«Жрать захотелось? А туалет за собой помыть не захотелось? А холодильник твоим гнильем пропах – это как? Если живем как в коммуналке, значит, надо правила соблюдать. Что, денег нет на разъезд? Не заработал?»

В будни я выбираюсь попозже, даже если рано проснулся: жду, пока жена не уйдет на работу. У меня и банка есть под кроватью, вместо ночного горшка.

Разъехаться можно и без доплаты. Четыре маленькие комнаты – на две двушки где-нибудь в Бутове. Но с какой стати? Квартира – моя! А еще мамы и сестры Иры. Жена только прописана. Мещанская ее сущность впервые проявилась как раз в вопросе собственности, уже в начале семейной жизни. Мол, не любишь, если не даришь ей половину своей доли. А при чем тут любовь? Слава богу, что не пошел ей навстречу.

Протиснулся к холодильнику, ожидая тумака. Вот они – задвинутые злобной рукой в самую даль три яйца. Одно вытекло, на радость врагу. «Ты что, обалдел?! Ты куда обратно пихаешь? Чтоб я потом тухлятиной дышала?» Спасибо за поданную мысль – тем более оставлю яичный бой в пакете. Под шипение сковородки и жены насыпал кофе в чашку, залил кипятком. Неторопливо отпилил два куска черствого хлеба. «А крошки? Тараканов разводить?!» Какие крошки? Вжимаясь в шкаф, стискивая жостовский поднос (как двинет сейчас кулаком, как гаркнет), увернулся от соприкосновения с божественным телом и прошаркал в свою комнату. «Ты тапки себе можешь новые купить? Воняют уже!»

Что стало с нашей квартирой?! Небольшая, темная, но когда-то престижная уже потому, что отдельная, потому что рядом с Арбатом, потому что – четыре комнаты! Гостиная с прилегающей к ней родительской спальней досталась богине жизни и каждый раз запирается ею на ключ при отбытии. А ведь мама, переезжая на дачу, предназначала их мне. Нынешнюю Алешину комнату в далекие времена делили мы с сестрой. Затем она отошла моей «молодой семье» (фу!), о чем напоминает по-прежнему загромождающее ее двуспальное ложе, составленное из наших с сестрой кроватей. Я обитаю в комнатушке бабушки. У сумрачного даже в полдень окна – икеевский светлый стол с компьютером. Все остальное – старое, пахнущее воспоминаниями, теплое от рук и тел. Зеленые обои в коричневый цветочек – от последнего, бабушкиного ремонта середины девяностых. Гвозди над кушеткой – по углам отпечатка коричнево-черного ковра, забракованного сестрой, уехавшего на дачу. Книги в два ряда и навалом поперек за мутным стеклом («Будет тебе рак легких в такой пыли, у твоей сестрицы уже эмфизема!») – бабушкины, сестры, мои. Когда Ира вдруг вышла замуж и переселилась к мужу, бабушкина каморка стала детской – нашего Алеши. Его присутствие мстительно вычищено, убрана с книжной полки даже подаренная мне на Двадцать третье февраля бумажная детсадовская снежинка. Но никуда не делся деревянный жесткий стул прабабушки, на спинку которого он аккуратно вешал штанишки и рубашечку перед сном. Вот так мы перемещались, вовремя исчезали, освобождая жилплощадь. Мама стара, я действительно заболею раком, сестра овдовела, не обзавелась детьми (падчерица ужасна и не в счет) и страдает эмфиземой легких. Скоро от нас останется только мебель.

Какая у меня была семья! Папа с мамой. Вечно склоненные над письменными столами головы. Мама переводила в теснейшей спальной немецких и австрийских писателей, папа в гостиной (игнорируя телевизор) – научные статьи и книги (английский, французский), бабушка (по маме) вела хозяйство, мы с сестрой хорошо учились. У меня за всю жизнь были три… два друга. Дни рождения сестры счастливо отмечались без приглашенных. Папа с мамой обходились без гостей. Бабушке никто, кроме нас, не был нужен. Нам всем было хорошо вместе.

С кем я сейчас? Жена – чужая, сын – чужой.

Познакомившись с моими родителями, моя тогда еще не жена уважительно протянула: «Какие они у тебя интеллигентные!..» Тогда я удивился. Не потому, что они не были интеллигентными. Спустя годы, повзрослев, я смог сформулировать причину своего удивления. Мои родители, моя бабушка не подпадают ни под какие, даже лестные, категории и определения, не смешиваются со временами и порядками.

Бабушка – жена врача, профессора. На мое студенчески-снисходительное «Неужели ты не жалеешь, что всю жизнь просидела дома?» она спокойно ответила: «А это так важно?» Сейчас мне понятна легкость, с которой она посвятила себя мужу, дочери и внукам.

Ее муж, мой дед, чуть было не «сел» в тридцать восьмом. Об этом рассказывалось вскользь, без надрыва, даже снисходительно: «Чего от „них“ можно было ждать?»

Мама без сожаления перестала переводить: «Для меня книги как дети. Я же каждую их царапину, каждую родинку знаю. Жалко стало их отпускать. Пусть уж во мне побудут». Понятно, она уже была стара, но могла бы еще поработать. Так же спокойно мама переехала на дачу, когда жена пару раз меня стукнула и стало опасно находиться с ней в одной комнате. «И не выдумывай! Никаких жертв. Просто так совпало. Я действительно хочу жить на даче, на свободе». Я ей верю.

Отец родом из тамбовской деревни. Тех бабушку и дедушку я видел редко. Они были простыми молчаливыми крестьянами, и долгое время их прошлое меня интересовало так же мало, как их пасека. Сейчас бы я попытался у них выведать хоть что-нибудь о давнем восстании и их потерях. Поздно. Хотя – если и отец узнал (да и то от соседей) только о расстреле двух дядьев, то на какую открытость мог рассчитывать я?

Отец отстранялся от истории осторожно, мама – горделиво. «Нет, трусоват он все-таки, трусоват», – подслушал я однажды бабушкины слова, обращенные к маме, и почему-то сразу понял, что речь идет об отце.

Говорить о политике считалось у нас дурным тоном.

Слава богу, что не притащил сюда таджичку и собаку. Получил бы кошмар, чужеродность, кабалу.

Яичница посолена восхитительно, как надо. Терпеливо перемалываю правыми, целыми зубами строгую черствость хлеба, сплавляю с желто-белой сочностью яйца. Тупое наслаждение держится совсем недолго. Потому что никогда – никогда! – ни у кого из моей семьи удовольствие, к примеру, от бабушкиного харчо не отменяло мыслей и высоких чувств. Поэтому засалены и закапаны страницы старых книг, читанных неудобно, перед тарелкой на кухонной клеенке. Теперь я больше смотрю и читаю в Интернете. Это, кстати, и удобнее. Яичница – только фон, усиление восторга, который еще предстоит найти. Тарелка, вилка, клавиши, тарелка, вилка, клавиши. Экран, безграничная даль. Все меньше хочется отвлекаться даже на секунду, опускать глаза, наобум натыкать оставшиеся куски.

Вчера натолкнулся на дурацкий форум о Фицджеральде. На тему недавнего глянцевого, примитивного фильма «Великий Гэтсби». Ни за что не пойду, не посмотрю! А народ принялся всерьез его обсуждать и даже читать (ха-ха!) подлинник. Глупцы! Тупо задаются вопросом, что же такое посоветовал отец Нику. Что же это такое – «преимущества происхождения», которыми не все, в отличие от Ника, обладают и в силу отсутствия которых людей не надо судить строго? Народ, конечно, в недоумении, потому что под преимуществами понимает деньги, которых у Ника на самом деле нет.

Вчера у меня не было времени вдуматься. А сегодня, за яичницей, я оперативно перечитывал «Гэтсби» (спасибо, Интернет, за избавление от рытья в книжном шкафу) и стонал от счастья. Я долго просачивался в Ника, проникал в него, как рука в перчатку, по миллиметру расправлял на себе его кожу и постепенно понимал все, все. Он пытается не презирать суетных, нечестных, циничных, неприятных ему людей, оправдывая их тем, что им не довелось, как ему, появиться на свет с врожденными принципами и тонкой душой или, как минимум, вырасти в порядочной семье. Не получается не презирать! Непосильная задача! Невозможный компромисс. Завет отца не выполнен. Я любил Ника, любил Фицджеральда, любил всех обитателей великого пантеона за возможность им поклоняться и вместе с ними обретать бессмертие.

У Фицджеральда есть ужасные, «женские» рассказы.

Уже два часа. Надо ехать на встречу с сестрой. С опаской вышел в коридор. Из комнаты Алеши – космические напевы, за дверью жены – рыдания и вскрики: «Я больше не могу!» Пошлый театр с непонятной целью. Заодно вспомнил, с каким тупым блаженством она недавно жевала эклер.

Наш подъезд облагородили местные энтузиасты-самоуправленцы. По стене вдоль пола проходит теперь розовая полоса. Решетка-сетка лифта была серой, стала зеленой. Да ради бога. Украшайте, следите. Все равно не поборете мрачность ступеней и железных ограждений, а лифт, как ни крути, остался гробом в клетке. Болваны не поленились заявиться с претензией по ничтожному поводу. Оставил за собой, понимаете ли, струйку молока, возвращаясь из магазина. Ах, и во дворе! И в лифте! Ну да, и в квартире! Спасибо, только что заметил. Когда борцы за чистоту ушли, торопливо вытер в коридоре и на кухне туалетной бумагой. Пока жены нет.

Мрачность – основное качество нашего дома и нашего темного двора без травы и цветов, но с двумя большими деревьями. Здесь даже запахи мрачны. Основной – мусорно-кошачий запах бедности, который мне знаком еще с детства. Дом, бывший вначале пристанищем социалистической элиты средней руки, а потом свидетельством ее упадка, никогда не восстановит былого солидного статуса. Сколько угодно красьте кирпичи в желтый цвет, заменяйте старый паркет и объединяйте кухни с комнатами. Из-под асфальта и утрамбованной земли находят себе дорогу кровяные испарения средневековых пыточных и бензинный дух черных «воронков».

Я люблю эту затхлость, стоячесть времен. Здесь всемирное болото выходит наружу, выдыхая миазмы и спокойствие вечности. Вот где пища для мыслей. Вот где подпитка чувств.

В последнюю войну наш дом пробила бомба, и на него наложили скрепы. Наш дом на сохранении. В подвале – зародыш новой бомбы, которую пока что не пускают наружу швы. Метафора жизни, которая важнее самой жизни.

Я пошел на свет, в арку, к железным воротам с калиткой, границе нашего заповедника, завернул за угол и поплелся по Сивцеву Вражку к «Кропоткинской». Подо мной в трубе течет черная река, а справа наверху обитает Она. Нет слов, нет способов назвать. Когда я слышу, когда читаю, что вот тут, в таком-то доме, на таком-то этаже жила такая-то, совсем молодая, с молодым мужем, я отключаю слух и зрение. О чем вы? Об этой женщине нельзя простыми словами, даже с придыханием. Это была, это есть поэзия. Не стихи, а поэзия! Понимаете разницу? Выше жизни и выше смерти. Какая биография? Какое самоубийство? У таких людей нет биографии, и веревка на шее означает вознесение. Тирания не довела ее до петли, а просто откровенно развела в стороны – себя, пошлую, и ее, неземную. Если бы эта женщина вышла сейчас мне навстречу, я стал бы перед ней на колени.

И не нужно ей никуда выходить. Она во мне. Она писала для меня. А я пишу для нее. Кстати, у нее были нелады с сыном, как и у меня. Но я не повешусь. Может, ей надо было порвать со всеми, совсем отстраниться, как отстранился я.

Иногда Алеша заводит напев – йоговский двойник «Бесаме мучо». Горький и страстный. От него хочется плакать и обнимать. Или вспоминать и мечтать.

Люди, идущие навстречу, или гуманно делают вид, будто не видят, или ухмыляются хотя бы глазами и, я уверен, оборачиваются, чтобы повеселиться еще разок. Особенно молодые и молодые парочки. Глупцы думают, что повстречали одинокого маразматика, что ему неловко, страшно. Как же они ошибаются! Я иду-то не с ними, не им навстречу. Я смеюсь про себя. Голова моя упирается в небо. Ее распирает от знания, недоступного этим козявкам. Самые умные из них думают, что понимают Чехова! Все классики, все гении для них – певцы злободневности и плоской морали, противники убийств старушек (а то замучает совесть).

Я этих смешливых и равнодушных не боюсь. Они мне чертовски интересны. Что в их головах, тянущих слабые шеи к земле? К корыту?

А вот из моего племени – известный тут всем полутруп великого комика с пакетом объедков для бездомных собак и кошек.

А вот незнакомые – мужчина и женщина. Лет за тридцать, хорошо одетые, идущие, конечно, к машине. Ничего плохого не может случиться! Будет только лучше! Мы на солнечной стороне! Мы лучше вас! Они не знают, что третий ребенок в животе женщины (наконец-то мальчик после двух замечательных девочек) – даун. После родов начнется самое интересное, что еще надо додумать. Кто-то из них обретет покой и счастье.

Где-то слева, параллельно, – старик Арбат, глупо наряженный дураками-правнуками, подмалеванный, выставленный напоказ перед праздными гостями, лишенный возможности рассказывать о любимом, о прошлом.

Сестра Ира живет напротив зоопарка. Дом – не высокий, не низкий, не то серый, не то коричневый, незаметный, закрытый деревьями. И сама Ира такая же незаметная. И ее покойный муж был такой, несмотря на вредность. А вот его дочь вздумала стать громкой и знаменитой. Падчерице ничего не стоит выгнать Иру из квартиры – подобно моей жене, Ира не собственница и даже не прописана. Тогда Ире придется вернуться на Сивцев Вражек. Катастрофа. Для меня.

Мы встречаемся в сквере рядом с грузинской церковью и мастерской Церетели. Падчерица Иры меня не любит.

– Ну, как ты? Как мама, как дача?

– Да ничего. Мама держится, дача стоит. Ты когда к ней собираешься?

– На неделе. У меня отгул.

Ира тяжело прокашливается и, еще не отдышавшись, окидывает меня критическим взглядом.

– Хочешь, я с тобой схожу, помогу выбрать брюки, куртка тебе давно нужна новая, на осень. Да хоть сегодня.

Только сейчас я замечаю, что забыл переодеть брюки и на мне тонкие домашние – давно не стиранные, протертые на коленях.

– Да, и, пока не забыла, – мне соседка рекомендовала стоматолога. В государственной клинике. Берет не много. Дать тебе его телефон?

Я очень люблю Иру. Она тонкий, думающий человек. Но она совершенно не привлекательна. Стыдноватый вопрос: могли ли испытывать влечение друг к другу рано поседевшая худая женщина в очках и ехидный мужчина ниже ее на полголовы, сутулый и лысый? Они прожили вместе лет десять.

Мы ходим по скверу туда-сюда. Я стараюсь не смотреть на массивных клоунов и писателей, охраняющих мастерскую своего создателя. Утешает грузинская церковь с маленькой кондитерской по соседству.

– А как твоя литература? Ответили из издательства?

– Ответили. Приглашают на встречу.

– Боже! И ты молчишь! Наконец-то! Как я рада! Как будет мама рада! Ты ей сказал? Когда идешь?

– Да я, может, и не пойду.

– Ты что, с ума сошел?! Почему?

Ира – библиотекарь. Отличная профессия для того, кто отвергает то, что я называю жизнью. Отвержение не абсолютное – судя по тому, что Ира страстно желает мне напечататься. Она читает все, что я пишу, и дает мне дельные советы.

– Ну, редактор уже по телефону сказал такое, что я просто испугался. Сказал: «Ловко вы поддели Солженицына». Это рассказ «Чужой». Ты помнишь? А при чем тут Солженицын? То есть я о нем думал. Но совсем не в таком ключе, чтобы поддеть. Я его глубоко уважаю, хотя не разделяю, скажем так, политические взгляды. Но я ведь хотел свое состояние передать, когда первый раз оказался во Франции. Понимаешь? Это состояние человека, даже страны, впервые за много десятилетий… даже столетий открывшейся вовне. Я тогда высадился в Париже с восторгом, с дрожью. Ходил и впитывал. Но уже на второй день я как будто устал, помрачнел. Натыкался на людей, меня толкали. Никому до меня не было дела. И вдруг мне захотелось их обличать, их сытость, равнодушие. Даже проповедовать захотелось. Рассказ как раз об этом. Одиночество везде чужого. А он – «поддеть Солженицына»! В конце концов я остановился. Я себе тогда сказал, что я провинциал в большом городе – и большой город не виноват в моей провинциальности. Да, рассказ можно было бы назвать так: «Провинциал». Человек, вышедший из тюрьмы, тоже провинциал. И я провинциал, и мне во Франции делать нечего. Поздно перековываться.

– Да какое тебе дело – кто как поймет? Главное – напечататься. Кто-то оценит так, кто-то эдак. Так уж люди устроены. А в твоей позиции… есть снобизм какой-то. Будто ты лучше всех. Умнее всех. Ах, вы недостойны моих произведений! А может, ты просто боишься, что тебя все-таки не напечатают? И Франция… Когда это было? Уже лет десять, наверное, прошло. Засел, никуда не ездишь. Ведь зарабатываешь переводами нормально, можешь себе позволить. Даже мы с Петей на сущие гроши чего только не повидали.

– Да что мы все обо мне да обо мне? Как у тебя дома?

Все, о чем мы говорили и спрашивали, можно было доверить телефону. Да мы и действительно во многом дублировали уже состоявшиеся телефонные разговоры. Но нам обязательно надо было встречаться, видеть, любить друг друга глазами, сдержанно злиться, глядя в родное лицо.

– Ну что… Вчера мне было сказано, что пора и честь знать, что она хотела бы сдать мою комнату подруге. И я ее понимаю. Кто я ей? Вдова покойного отца, даже не мачеха формально. Никаких прав на квартиру не имею. Ну, плачу половину квартплаты. А она копейки получает. Сейчас, по-моему, в каком-то магазине работает. И начала петь! Ты бы слышал этот ужас. Хочет на телевидении конкурс выиграть. И по-прежнему – за миллионера замуж выйти.

Что можно на это ответить? Жутко даже представить себе нас всех в родительской квартире. Еще жутче – если мама одряхлеет настолько, что не сможет жить на даче. Ира и не ждет отклика. Она спасительно меняет направление:

– Меня поражает, как они верят глупейшим теориям. Вот у нее на стене висит записка: «Только победа!» И ведь стукнет ей тридцать – она поймет, что записка не помогла. И книжки о том, как околпачивать мужчин, не помогли. И что она будет делать? Любовь ведь чудо, ее надо дождаться.

Понимает ли Ира, что ее саму посетила не любовь, а совпадение ее одиночества и терпимости с потребностью желчного человечка иметь рядом молчаливого слушателя?

Конечно же, Ира спрашивает о Кате, моей первой, «институтской», жене, которой я не простил глупую измену. Они перезваниваются и даже встречаются, поэтому Ира знает, что Катя предлагает мне съехаться, вернее, переехать к ней, в прекрасную двухкомнатную квартиру на Юго-Западе. Действительно, что мешает объединиться с вполне состоявшейся и состоятельной бездетной женщиной, которая меня по-прежнему любит? Тем более что изредка у нас случается «это». Но как я могу объяснить Ире, что Кате за пятьдесят! Что она, несмотря на дорогую одежду, – тетка, как и моя нынешняя жена. Поэтому я бубню в ответ, что встречаемся, что Катя по-прежнему хорошо зарабатывает, что я попросту ее недостоин. Умалчивая, что она перекрасилась и стала теткой-блондинкой. А еще я терпеть не могу, когда она гладит меня по голове и жалостливо приговаривает: «Какой ты был красивый!»

Ира вздыхает, покашливает и возвращается к литературе:

– Но все-таки… Ты же пошутил? Ты пойдешь в издательство?

– Какая разница? Почему тебе так важно, чтобы я напечатался? Ты мои вещи читала, тебе они нравятся, ты получила удовольствие. Так что еще?

– Что за бред! А для чего вообще тогда писать?

– Писать – как молиться. Нельзя не, если веришь.

– То есть все, кто раньше писал, не были заинтересованы в читателях? – Ира слегка задыхается.

– Ах, да это долгая история. Сначала писали, как дышали. Потом стали понимать, что так просто не получится. Да и не надо. Никому, кроме самого писателя, не нужны, а главное, не понятны его личные боли и радости. Вот тот же Набоков – он понял, он этим самым читателям показал большую фигу в виде Лолиты. И получилось! Весь мир обсуждает, не педофилия ли это. А это всего лишь вариации на далекий детский сладкий невинный опыт, от которого взрослому вспоминающему хочется плакать.

– Но если бы это все не напечатали, то ты бы сейчас не мог свои выводы делать. Ах, да и вообще… Ты меня запутал, увел в сторону. Тут и обсуждать нечего – кто пишет, того должны читать. Это как любовь. Любовь направлена на кого-то, даже если этот кто-то тебя не любит. И книга предназначена для кого-то.

– Я ведь только о себе говорю. Чего другие своим писанием хотели и хотят достичь, это их дело. А я, может, писатель нового типа. Ха-ха. Которому читатель не нужен, а нужна свобода от глупых толкований.

– Я тебе не верю. Тогда зачем ты вообще посылаешь?

– А это как игра. Посылаю – и боюсь, что подойдет. Вызовут меня куда-нибудь на телевидение, начнут спрашивать: «А что вы, собственно, этим хотели сказать?» Или, не дай бог, придется в какой-нибудь дискуссии участвовать. Начнут сыпать именами, показывать эрудицию. Делать вид, что знают все. А спроси их же самих конкретно: как вы толкуете Эренбурга? Они ведь брезгливо сморщатся. Совершенно зря – хотя бы потому, что они его не читали. Другими словами, придется играть роль. А роль – это всегда несвобода. Ладно, что мы все опять обо мне да обо мне?

Но Ира устала. Зашлась в кашле и никак не могла отдышаться. Надо было прощаться.

– Ты бы все же сделал первый шаг к Алеше. Ты его сильнее, поэтому… И для редакции оденься все-таки как положено.

Неудобная правда – я приехал к Ире не только ради нее самой. И расставался с ней с некоторым внутренним облегчением и нетерпением не только так, как покидаешь любимого больного. Дело в том, что недалеко от Ириного дома есть одно место… Я его по-настоящему открыл прошлым летом, записал, отложил, оно созрело и потянуло к себе как раз сейчас.

Представьте себе – вы стоите на Конюшковской улице так, что справа от вас Белый дом и печальный Столыпин, а слева «книжка» бывшего СЭВа с притулившимся внизу приплюснутым планетарием дорогого бутика. Идете дальше к набережной, на мост. За спиной высотка на Баррикадной. Фантастические триста шестьдесят градусов. Что-то видится, что-то угадывается, вспоминается, будто летишь на вертолете. Вершина холма, куда ветры надули, нанесли обрывки, ошметки, семена прошлого и настоящего. Зацепились, удержались, пустили корни. Над надежной (кажется) основой, коричневатыми хребтами имперского жилья – арабские небоскребы «Сити» (посреди пустыни), американская «Украина», красно-белые (красные против белых?) трубы ТЭЦ (пятилетку досрочно?), Киевский вокзал – такой европейский (ажурный дебаркадер – родственник, через Шабаловскую, Эйфелевой телебашни), задавленный «Европейским» (восточным базаром). На Мосфильмовской ввинтилась в небо гигантская отвертка. Если ветер усилится, что улетит первым? Нет прекрасного, нет безобразного. Киноцентр, Белый дом, американское посольство? Без оценки. Уродство, дешевая практичность, дорогая солидность, камень, вода и небо, величие и жалкость сплавились в головокружительный беззащитный пейзаж. Куда уводит вокзал? Что соединяет мост?

Кирпич американского посольства – подражание Кремлю?

Великую печальную панораму мне достаточно ощущать, предвидеть на обратном пути от сестры до метро. Видеть не обязательно. И сейчас я не собирался добираться до набережной. Дух захватывает уже от высотки на Баррикадной. Я проникаю сквозь нее. Отчетливо – прилепившийся к ней с другой стороны уменьшенный «Дворец съездов» (магазин модной одежды?). Многие считают их соседство уродством. Что общего у космически-кёльнского (нью-йоркского?) храма и бетоностекляшки? А мне нравится. Пластиковая бутылка, прибитая к скале штормом. Защита и забота.

В зрачке улетевшего смерча обязательно должен быть крючочек, липучечка для души, маргаритка какая-нибудь, воспоминание или предвидение, оправдание и надежда.

Возвращаясь от сестры, я собирался навестить только кусочек, детальку временно застывшего хаоса. Домик на Конюшковской улице. Над ним нависает все та же высотка, он и часть всеобщего загромождения, и его опровержение и поэтому мне особенно дорог.

Трехэтажный серо-голубой кубик можно вертеть и так и эдак, и он с милым лукавством оборачивается, превращается, напоминает. Намекает на знаменитые дореволюционные особнячки. Перевоплощается в дощатую дачу со стеклянными теплицами-верандами (одна внизу, где вход, две по сторонам, на третьем этаже, слева пониже, справа повыше). Простейшая красота чуть ли не Баухауса. Волшебная избушка. На курьих ножках. Там точно есть подземелье, выход на волю. Иначе зачем уже целый год граффити рядом с входной дверью – «Свет в конце туннеля не похож на свет в реанимационной»?

В домике обитают стоматологи. Их легко превратить в заговорщиков, которые вместе с пломбами замуровывают в пациентов… Пока не знаю что.

Слева от этого волшебства почти вплотную (через средневековый, средиземноморский проход) – угловой балкон с цветами на втором этаже обычной сталинской желтовато-бежевой пятиэтажки. Для меня балкон с цветами и трехэтажная шкатулка – одно целое. То самое местечко, которое ждало меня всю зиму, обещая расцвести, зазеленеть и подарить историю.

Еще прошлым летом я понял, что смотреть на них надо с противоположной стороны Конюшковской, подпертой по непонятной причине бетонной стеной. На балкон с цветами и серо-голубой домик по соседству. Они не могут друг без друга. С балкона свешиваются до земли, до воды золотые волосы. С балкона машут белым шарфом. Серо-голубой домик – сторожка, охрана, семь гномов, хозяин аленького цветочка.

Чудо балкона на втором этаже – цветы. Прямо над шумом, пылью и выхлопами (в шуме и пыли), под жестокой громадой высотки – цветы.

Примета нынешней Москвы – захламленные балконы без цветов. Людям все равно. Это у бедных. У богатых уборщицы драят стерильную кафельную пустоту?

А тут – лианы, виноград, заросли, ползущие вниз, к парикмахерской, и вверх, к чужому застекленному, обычному балкону. И еще буйство чего-то зеленого, красноватого, цветущего и готовящегося зацвести. Там живет кто-то не от мира сего.

Мне знаком еще только один такой балкон – на пересечении Ленинского и Университетского.

Цветами занимаются женщины.

Собственно, и на те и на эти цветы меня «навела» Ира. Даже добавила: «Вот, может, используешь для какого-нибудь рассказа». Сам по себе я бы их не заметил. Потом присмотрелся, понял, оценил.

Я колебался: не перейти ли улицу, не проверить ли задний дворик, нет ли чего интересного? И вдруг появилась она. Рядом со мной возникла ниоткуда и с отрешенной полуулыбкой спокойно направилась через приятно пустую воскресную Конюшковскую, прошла под балконом с цветами, завернула налево за угол и исчезла. Лет двадцать пять – тридцать. Пепельные чуть вьющиеся волосы до плеч. Красно-белое платье с юбкой-колоколом – будто из шестидесятых. Поднялась на второй этаж? Сейчас покажется на балконе, польет цветы.

Не просто исчезла. Уже на той стороне оглянулась и посмотрела на меня. Улыбка без хихиканья, без кручения пальца у виска. Понимание.

Я стоял долго. Она действительно вышла на балкон. Поливала цветы. Посмотрела на меня. Махнула рукой. Я ждал. Спускались сумерки. Я не удивился, когда она как будто перелетела ко мне. Бывают моменты, когда просто начинается другая жизнь. Мы шли рядом к набережной, еще боясь всматриваться друг в друга сквозь сгущающуюся темноту. А слова уже стирали границу. Она оказалась актрисой не у дел. «Может, мне надо было учиться на режиссера. Он не так связан. А когда мне отдают глупые приказы… А тот ужас, который сейчас творится в театре… А соседи… А любовь… Когда я тебя увидела, я сразу поняла…» Она сразу стала мной, я попал в плен зеркала. И зачем она поспешила открыться? Что нам делать вместе? На середине моста мы остановились. Смотрели на воду. За нами шумели машины, и в реке не было спокойствия. Вдруг она перевалилась за парапет и упала в никуда, вернув мне свободу: задавать вопросы и долго искать ответы, которых, может, и нет. Я не успел спросить ее про цветы.

Я перешел через улицу и стал под балконом. Она вышла с лейкой в руке. Наклонилась, строго приложила палец к губам, показала взглядом на обиталище стоматологов. Я подошел поближе. Приглушенно: «Я сейчас не могу. Приходи завтра в то же время».

Я пришел в понедельник. Она ждала меня внизу. «Пойдем скорей, не хочу, чтобы нас видели». Ее история: Москва, окраина, бедность, упорство, хороший институт, инвестфонд с отличной зарплатой, богатый женатый друг. Она имела право на счастье, к которому собиралась продираться упорно, но быстро. Будут работа еще лучше, муж (не нынешний друг, которому все равно спасибо), милые дети. В квартире с цветами поселилась два года тому назад. Подарок женатого друга? Лишняя квартира у него возникла неожиданно – не то наследство, не то отдача кем-то долга.

Цветы остались от прежних хозяев. Сейчас не до них. Им предстояло засохнуть. Цветы будут потом, с садовником.

Цветы потянули к себе уже в первый день. Дальше – больше. Требовали поливать, обрезать, ощипывать, удобрять, думать, думать о них. Бояться за них. Что замерзнут, сгорят на солнце. Бояться черных мошек, белых мошек. Какие убрать на зиму внутрь, какие оставить?

Иногда она их ненавидела. Часто возникало странно-сладостное чувство. Гладила их, протирала тряпочкой, разговаривала с ними.

Они мешали работе, командировке, встречам с женатым другом, встречам с потенциальным мужем.

Избавиться! Выбросить!

Каким-то образом на нее влияли стоматологи из серого домика по соседству. Что-то они ей вживили при пломбировке. В мозг. И мешали расправиться с цветами. Рука уже тянулась, но поднимался страх – стоматологи в голове грозили неведомым наказанием.

В метро я едва успел забежать в последний и поэтому почти полный, несмотря на воскресенье, вагон и плюхнулся на почему-то почти свободную лавку рядом с кем-то, сидевшим с краю напротив двери. Отдышался, огляделся. Передо мной опять-таки два странно незанятых места, даже не заслоненных стоящими. Дальше обычные спины и ноги. Необычные! Неспокойные. Кто слишком окаменело вглядывался в темноту туннеля за стеклом, кто оборачивался. На моего соседа. И на меня. Исподтишка или откровенно. Переговаривались, посмеивались. Сдвинулись к двери, готовясь к выходу. К двери не ближней, к дальней. Освободился обзор, и на меня навалилось тяжелое любопытство сидящих напротив. Кто-то быстренько сделал вид, что совсем ему не интересно. А ближайший ко мне парень весело скалился и качал головой: мол, ну ты даешь, придурок! (Это мне.) Ну вы, придурки! (Это мне и моему соседу.) И я скосился влево.

Рядом сидел, полулежал, привалившись головой к поручням, спал… спало багровое, вонючее (только сейчас почувствовал), в лохмотьях существо. За ним, над ним стояло… стоял такой же багровый, но бодрый, глянувший на меня с удальством и одобрением.

По вагону расползался туберкулез. Гонорея и сифилис. Санитарная зона обеспечивала минимальную защиту.

Если бы я встал, то меня простили бы. Ну да, не разглядел сразу, промахнулся. И парень напротив крякнул бы одобрительно. Я стал бы «нашим».

Я не встал. И даже не отодвинулся.

Я гордо выпрямился, ободряюще улыбнулся стоящему изгою, промычавшему что-то в ответ. Я задыхался от любви. Я воспарил над землей. Счастье приобщения к избранности понимания. Бедный Христос. Будто и не было его. Он был! Он все понимал. Не надеялся. Или перестал надеяться на кресте.

Каждый носит в себе своего бога. Бог моей маленькой секты наделен спасительным высокомерием. И плевать ему на хозяина эклеров, устриц и атомных бомб. И на хозяйку халата с розами.

Меня осенило: вагон не считает меня просто чудаком (дураком!), рассеянно приземлившимся возле помойки. Я – такой же отброс, как эти двое.

Сейчас выходить. Я приподнимаюсь, нащупываю в кармане бумажки. Сто рублей. Опухшее красное лицо просыпается, изумленно обнаруживает мое присутствие. Я сую деньги в шершавую узловатую руку с черными ногтями. Прощально киваю его собрату – восторженно сипящему.

Скорее бежать, чтобы они не бросились за мной.

Монстр

– Приве-е-ет, всем привет! Что так долго не открываете? Не рады мне? Я ведь знаю – не рады! Ха-ха! А мне все равно! Встречайте, угощайте. И ты, Сержик, мне тоже не рад?

Лиза. Вообще-то тетя Лиза. Но она всегда сердится, когда Сережа ее так называет. На Лизе широкое «безобразие» (мамино слово) цвета зеленки и черная шляпа, как у Кота в сапогах. И сапоги тоже есть. Под балахоном – черное платье, все в каких-то блестящих штучках. Мама напрягается, и Сережа напрягается.

В прошлый раз Лиза была грустная, усталая. Поцеловала Сережу в коридоре: «Милый мой мальчик». Мама, когда Лиза ушла, сказала папе: «Может, в этот раз надо было оставить ребенка? Ей ведь почти сорок». Посмотрела на Сережу и увела папу на кухню. Какой ребенок? У Лизы нет никакого ребенка.

А сейчас Лиза колючая, и шутки ее не смешат, а тревожат. Папа подстраивается под маму: хотел было обнять сестру, но запнулся, остался на месте. Лиза входит в комнату и говорит вслед маме, ушедшей на кухню готовить чай:

– Господи, как вы так можете жить! Втроем на пятнадцати метрах. А мебель! Есть же «Икея». Можно ведь напрячься, купить что-то посовременнее.

Спина мамы дернулась и исчезла в коридоре. Папа миролюбиво:

– В конце концов, у тебя тоже однокомнатная.

– Так я же одна! Сравнил. Сереже скоро в школу. Вы на такой площади не можете даже шкаф поперек поставить, чтобы не при ребенке… Сами понимаете. А шкаф! Он же только место занимает. Вот наверх на него всего и понапихали. Коробки какие-то, пакеты. Представляю, сколько там пыли.

Что за глупости. Прекрасная у них комната! Мама говорит, «очень уютная». В углу у двери – Сережина кровать. Настоящая, взрослая, ее хватит навсегда. Кровать отдал папин начальник. На кровати Чебурашка и собака, которую подарили в детском саду на Новый год. Шкаф Сережу не интересует. Но есть этажерка почти до потолка, которую сколотил папа. На ней – игрушки. Их мало, но они самые нужные. Так говорит мама. Медведь. Машины. Солдатики. Еще папины. Их привезла бабушка из Иркутска. Деревянные кубики. «Лего» – кубики и человечки. Мама выбрала из «всего безобразия, что сейчас продается». Есть еще грузовик, который не влезает на полку и стоит около кровати, и книжки – почти все мамины и папины. Красный толстый Маршак, «Конек-горбунок» с зачирканными папой картинками.

– А диван-то из «Икеи»! – говорит Сережа обиженно. Они ездили туда втроем, и Сережа ел в ресторане не какое-то «детское блюдо», а тефтели с картофельным пюре и соусом и катался с горки на улице у входа. Мама так радовалась ярко-зеленому («как травка!») дивану, потому что он шире прежнего и легко раскладывается на ночь, и тут же застелила его старым покрывалом.

Лиза усмехается:

– Ну, правильно, подвиг совершили. Диван новый купили! Теперь можно лет двадцать ничего не менять.

– Слушай, остановись! Ты же знаешь, почему мы жмемся, – папа разозлился.

– Ну, ладно, ладно, уже и пошутить нельзя.

Сережа понимает, о чем речь. Он помнит, что у папы был грузовичок и красный «Гольф» с побитым боком. Потом что-то случилось. Мама плакала и боялась подходить к телефону. Грузовичок и «Гольф» исчезли. Потом мама не плакала, а махала рукой и выдыхала облегченно: «Слава богу, обошлось… Главное – сыты, одеты, есть крыша над головой. А деньги – бог с ними».

Мама позвала на кухню пить чай.

Лизу посадили на стул. Второй достался папе. Между стиральной машиной и столом на раскладной табуретке боком втиснулась мама. Сережа – на коленях у папы.

– Шарлотка! Фирменное блюдо! – Лиза скривилась, но под суровым папиным взглядом не решилась продолжать.

Мама молча разливала чай.

Шарлотка очень-очень вкусная. Но, если честно, пирожные, которые однажды принесла Лиза, были гораздо вкуснее. Совсем маленькие. На каждого по штучке и еще два лишних, которые достались Сереже. Все разные. Одно с настоящей ягодой малиной. И шоколадное было.

Сереже неприятно от предательских мыслей. К тому же они напомнили ему о чем-то гораздо худшем, о его большой тяжелой тайне.

Лиза отхлебывает чай и смотрит куда-то и в никуда. Так она еще больше похожа на Снежную королеву с обложки книжки. Такая же красивая и страшная. Только Снежная королева никогда бы так странно не сделала волосы – на одну сторону головы и шеи.

Снежная королева просыпается, готовая к новым злодействам:

– Слушайте, давайте сходим в кино! С Сережей ведь может посидеть эта соседка, ну, которая уже с ним сидела. В «Фитиле» идет «Лабиринт Фавна» Дель Торо. Последняя неделя. Вы знаете Дель Торо? «Хеллбой»? Как, вы не знаете Дель Торо?! Хотя если вы и Спилберга не знаете…

Лиза приглашает не так, как когда-то в зоопарк, а с подковыркой. Сережа настораживается.

Мама недовольна, но отвечает спокойно:

– Мы с тобой уже раз сходили. На «Бойцовский клуб». Насмотрелись на мордобитие. Нет уж, спасибо. Лучше дома посидеть и хорошую книжку почитать.

– Это какую же?

– А мне недавно дали – Анну Гавальду. Или Пушкина.

– Гавальду? Эти розовые сопли? Это же не литература! А Пушкина – да, это как раз то, что нужно для таких, как вы, кто даже телевизор не смотрит.

– Смотрим. Только то, что можно и что нужно. А если тебя привлекают отрубленные головы или туалетная бумага с прокладками – то, пожалуйста, любуйся, сколько душе угодно.

Маленький телевизор – на стене рядом с холодильником. Сережа смотрит вместе с мамой «Спокойной ночи, малыши». Пушкина Сережа с мамой читают по слогам.

Сережа вспоминает с облегчением:

– Так мы и тебя по телевизору видели! В «Званом ужине»!

Было так: мама, папа и Сережа сели на кухне и приготовились болеть за Лизу. Папа объяснил: «Званый ужин» – такая передача, где соревнуются, кто лучше умеет готовить. А Лизе, сказал папа, важнее другое – показать себя и свои картины. Сережа и раньше знал, что она художница, и видел в гостях ее картины. Маме они не нравятся, и из-за них она не любит ходить к Лизе в гости. А тут по телевизору показали Лизину квартиру. На стенах и у стен – картины. На каждой обязательно очень красивая голая девушка, похожая на Лизу. К ней приладился или голый мужчина, или конь. Мама говорит, что это ужасно. Но во время «Званого ужина» она терпела и даже не выгоняла Сережу из кухни. Все участники сели в Лизиной комнате за стол под клеенчатой скатертью, и Лиза их кормила. На закуску она положила каждому на черную стеклянную тарелку два помидора, а между ними огурец. Мама с папой хотели смотреть «Званый ужин» и в другие дни, но следующий участник измазал настоящую голую девушку каким-то соусом, и всем надо было ее облизывать. Мама выключила телевизор со словами: «С ума они там все посходили, что ли?!» А Лиза заняла второе место. Теперь ее даже узнают на улице.

– Ах, да когда это было! Я уж забыла давно. – На самом деле Лизе приятно, и она смотрит на Сережу с благодарностью. – А кстати, у вас, молодой человек, скоро день рождения. Ну-ка, проверка памяти: сколько тебе исполняется?

Сережа прекрасно знает сколько, но испуганно цепляется взглядом за маму и неуверенно поднимает растопыренную пятерню.

– Ты что, язык проглотил? В наше время надо быть поактивнее, а то не пробьешься в жизни. Так что же тебе подарить?

Сережа молчит, набычившись.

– Ну ясно, в этой семье надо спрашивать родителей, что они разрешают подарить ребенку. Ну, родители, что подарить вашему сыну? А я вот возьму и подарю свою картину. Ха-ха! Испугались?

– Совсем не испугались. Можешь подарить. Но он не поймет. Ему еще рано. Подари альбом… Васнецова, к примеру. – Мама не просто говорит, она борется, наступает.

– А еще лучше – Шилова! – Лиза фыркает.

– А хоть бы и Шилова. Мы были на выставке, Сереже понравилось.

Сережа сказал маме, что Шилов ему понравился. Так и было, но три богатыря в Третьяковской галерее были лучше. А у Шилова ему запомнилась одна тетенька на картине. Красивая-красивая. Как принцесса. В яркой красной кофте. А сзади крест и все зеленое-зеленое. Как фотография.

– Нет, Шилова ему не подарю. А тебе принесу Пелевина. Чтобы поняла, что такое настоящая литература.

– Ты же нам читала вслух. Про Омона какого-то. Какие-то егеря, которые медведей изображали и которых Киссинджер убил. Полный бред. Но неважно. Бог с ним, с Пелевиным, с Дель… как его? У тебя свои вкусы, у нас свои. Сереже пора спать. Завтра в детский сад. Нам всем на работу. Да нет, ты оставайся, Лиза. Я Сережу быстренько положу и вернусь.

Лиза перехватила пробиравшегося вдоль стола Сережу, крепко-крепко и неудобно притиснула к себе.

– Какой ты у нас очаровашка. Совсем как твой папа в детстве. Хотя он и сейчас хоть куда.

Это означало: а мама твоя – некрасивая. Курносая, толстая.

В кровати, обнимая маму за шею, Сережа спросил:

– А Лиза злая?

– Нет, она несчастная. Видишь, нас трое, а она одна.

Мамины слова добрые, а голос не очень.

После мамы заглянул папа. Они с Сережей сегодня начинают готовить сюрприз для мамы к Восьмому марта, которое будет почти сразу после Сережиного дня рождения. Мама пишет стихи. Одно из них Сережа разучит с папиной помощью и прочитает после того, как папа подарит маме цветы.

Уж восток заалел,

Звезды стали бледнеть,

А в лесу за рекой

Стал соловушка петь.

И роса на траве,

Как алмазы, горит,

И кукушка «ку-ку»

Да «ку-ку» говорит.

Планировали другое, но оно плохо запоминается. Там есть такие слова: «Когда вокруг все очень плохо и на душе темно». И: «Семья родная – это гавань, семья родная – это все».

Когда за папой закрылась дверь, Сережа честно зажмурился, но еще долго не мог отогнать от себя свою тайну – страшного и прекрасного МОНСТРА.

Мамин голос:

– Вставай, Сереженька!

Зеленый диван уже собран, на нем одеяла и подушки, которые сейчас перекочуют на Сережину кровать.

Как рано, как не хочется вставать и выходить на холодную и почти темную улицу… И папе не хочется. Он сидит на кухне, грустный, и ест бутерброд с сыром. Ему ехать далеко – на строительный рынок, где он работает продавцом. А мама бодрая, совсем не сонная, достает белье из стиральной машины, вешает тут же на кухне. Загоняет Сережу в ванную.

– Одевайся, одевайся, опаздываем! Скажи папе до свидания!

У грязного мусоропровода на лестнице – окурки, горелые спички. Из разбитой форточки тянет холодом.

– Видишь, Сережа, никогда так не делай. Курить нельзя, само собой. И мусорить вот так тоже.

На первом этаже:

– Осторожно, смотри, кучи нет?

Сегодня кучи нет. Ее часто оставляет собака с верхнего этажа, которая сидит весь день одна и воет. И не может дотерпеть, когда ее выводят гулять поздно вечером.

На улице ветрено и слякотно, горят фонари. Мама вздыхает:

– Середина февраля! Что сделали с природой!

Озабоченно смотрит на часы.

– Ничего, успеем.

Но идет очень быстро и тащит Сережу за руку. Ему приходится почти бежать вприпрыжку. Брюки трут между ногами – штанины узки, лямки коротки. В детском саду они должны быть без пятнадцати восемь.

Первая половина пути – плохая. На тротуаре под низко нависшим колючим боярышником помещается только Сережа. Мама – на проезжей части улочки, параллельной основному проспекту, который гудит совсем рядом, по ту сторону войлочного, почти растаявшего газона. Маме то и дело приходится, согнувшись, перебираться на тротуар, увертываясь от еле разъезжающихся машин и водопадов, которые они обрушивают на пешеходов. Часто выныривают маршрутки, объезжающие пробки на проспекте.

Проспект им предстоит перейти по переходу. Но сначала – пара шагов через его опасного «дублера». Прежде чем их сделать, мама тревожно оглядывается и придерживает Сережу. Однажды он выскочил вперед и не понял, откуда сбоку взялась машина и почему водитель орет что-то злое в окно. Мама побелела и сказала страшным голосом: «Никогда, слышишь, никогда не переходи улицу, не посмотрев по сторонам!»

Проспект, светофор. Сережа знает: даже если зажегся зеленый человечек, все равно надо повертеть головой налево, направо, чтобы не попасть под колеса «какому-нибудь сумасшедшему».

Зато после перехода можно расслабиться. Территория магазина, через которую они идут, защищена от машин бетонными блоками, а потом начинается тихий квартал.

– Сережа, к нам скоро приедет бабушка из Белоруссии, на недельку. – Мама задумывается. – А ты какую бабушку больше любишь, иркутскую или белорусскую?

Сережа сжимается. Зачем мама спросила? Это Лизе нравится мучить его вопросами: «Кого ты больше любишь, папу или маму?» Или: «А ты меня любишь?» Он, конечно, говорит маме: «Белорусскую», но на душе неспокойно. Иркутская бабушка рассказывает ему о дедушке-директоре, который умер. Какой он был хороший. Какую прекрасную четырехкомнатную квартиру пришлось продать, чтобы получить три однокомнатные – для сына и дочери в Москве и для себя в Иркутске. Как повезло маме с таким мужем. Что папа мог бы жениться на москвичке. Что Сережа, слава богу, в их породу. Но слабенький, потому что мама его неправильно кормит. А белорусская бабушка много плачет. Вспоминает деревни Устье, Полосу. Как река Сож разливалась, и в заводях под ногами был мягкий травяной ковер. И рассказывает про ужасный взрыв, после которого всех выселили. Многие заболели и умерли. «Никогда, никогда я тебя не смогу туда повезти!» Сереже становится страшно и хочется, чтобы бабушка замолчала.

– Не знаю, как и быть. Заболела наша бабушка. Надо бы ей здесь полечиться. Но как, куда забирать? И иркутская бабушка все в Москву просится. Хочет свою квартиру продать, и чтобы мы нашу. Может, получится вместе двухкомнатную купить.

– А она от взрыва заболела?

– Да нет, не от взрыва. От жизни такой.

Сереже очень не нравится печальная мама. Не нравится слушать о болезни бабушки и то, что с ними кто-то будет жить.

Уличные фонари гаснут. Грязно-белый детский сад. Огни только на первом этаже. Охранник дядя Миша.

Сразу за ними входит рыжая Катя, у которой нет папы и которую мама всегда приводит первой и забирает последней. Катина мама здоровается с Сережиной, сладко улыбается, будто подлизывается. Так с ней здороваются все родители. Детский сад у них хороший, академический, здесь рано учат читать, и, чтобы Сережу взяли, мама устроилась сюда нянечкой. Сереже приятно, что его мама – начальство. Конечно, не такое, как Мария Игоревна или Светлана Петровна, но и ей родители на праздники дарят деньги, шоколадки и махровые полотенца.

Мама доводит Сережу до раздевалки его группы и уходит к себе на второй этаж. Она работает у старших. Как нехорошо, как стыдно: Сережа радуется, что мама ушла. Он боится, что она помешает тому празднику и ужасу, что вот-вот на него обрушится.

Группа помаленьку собирается. Пришел толстый Муслим. Он живет в соседнем с Сережей доме и раньше отнимал у всех игрушки. За это Денис, который переехал и теперь ходит в другой сад, однажды назвал его «чуркой», мама Муслима кричала, а мама Сережи дома сказала: «Нельзя приучать детей так распускать язык, но, с другой стороны, сколько же можно терпеть засилье…» Пришла Машенька, которая раньше вообще не ходила в детский сад и может ни с того ни с сего заплакать и попроситься домой. Еще одна Маша, с родинкой на руке. Олег, с которым Сережа дружит. Андрей с бабушкой. Они оставляют на улице черную собаку. Она добрая, и ее можно гладить. Сегодня с ними Мария Игоревна, которая часто убегает в туалет. Начинается завтрак. Как обычно. Может, и хорошо, что ничего не происходит. Все будет как всегда.

Кукуруза из банки и бутерброды с колбасой. Сережа не любит кукурузу и любит такую вот колбасу, которую у них дома едят только взрослые. Мама считает, что кукуруза – странный завтрак для детей, и Сережа отказывается от нее с чистой совестью. А колбасу мама не одобряет, но не запрещает, и Сережа ест ее с удовольствием, но немножко неспокойно.

В разгар завтрака – бодрые шаги по коридору. Сережу окатывает жаром и холодом. Вот, сейчас. В дверном проеме – черное кожаное пальто, почти белые волосы. Ярко-красная веселая улыбка. Рядом понурый мальчик.

– Извините за опоздание!

Ее зовут Вера. «Никаких теть!» Так она сказала, когда первый раз появилась у них в раздевалке. И подтолкнула к Сереже своего сына. Лиза тоже не хочет, чтобы ее называли тетей, но Вера совсем другая. Она всегда смеется и всех любит. Она быстрая и уверенная. Она приезжает на большой машине. Папа сказал: «„мерседес“, не очень новый». И пусть, все равно он здорово смотрится.

Воспитательницы Веру не любят. Мама сказала: «Она меня раздражает». А Сереже она кажется королевой, которая может все. Вера говорит ему хорошие вещи. Что он лучше всех нарисовал медведя. Что он умеет завязывать шнурки, а она не умела, когда была маленькая. Вера хочет, чтобы Сережа дружил с ее сыном Колей. Но как с ним дружить? Он всегда молчит, не отвечает и играет в стороне. Светлана Петровна сказала, что это такая болезнь и вообще-то Колю надо было бы отдать в специальный детский сад. «Но мамочка решила, что ему лучше с нормальными детьми, ну и добилась своего, а нам его одевать-раздевать и на горшок сажать».

В пятницу Коля принес монстра. В детский сад можно брать с собой игрушки из дома. Одну-две, небольшие. Мама разрешает Сереже выбрать только старые и неинтересные. «Поломаешь, потеряешь – не жалко». Вроде резинового слоника или пластмассовой машинки, у которой даже не открываются двери. Сережа смотрит, что приносят другие. Девчачьи куклы – ерунда. А вот мальчики хвастаются то человеком-пауком, то танком с вертящейся башней, и Сережиных сил едва хватает, чтобы помнить мамины слова: «Тебе хочется быть обезьяной? Хочется быть как все? Пусть они тебе завидуют, что ты так хорошо читать умеешь. Главное у человека – голова». Сереже не хочется быть обезьяной.

В пятницу Коля принес черно-зеленую фигурку. Сережа был как раз в раздевалке и тогда уже рассмотрел шипастое тело и два острых узких крыла. «Кто это?» – спросил он у Веры. «Монстр!» Потом Коля равнодушно поставил его на пол в углу, где всегда играл. Сережа посматривал издалека, приближался, садился на пол рядом и наконец взял монстра. Не крылья, а руки-крылья. Он их раскроет и полетит высоко, выше самолетов, и с неба упадет на врагов. Голова не то динозавра, не то крокодила. Злые желтые глаза. Бугры мускулов. Панцирь, как у черепахи. Мечу не пробить. А пуле? Тоже нет! Так Сережа его уже видел, видел! В телевизоре в витрине магазина. Монстр тогда присел, вытянул руки, из них выросли две ракеты и вырвались, и понеслись, и взорвалась огромная башня. Мама потянула Сережу дальше, и он не смог досмотреть. А у этого, у Колиного, две петли на руках. В них и вставляются ракеты. Олег тоже подошел, сказал: «А у меня трансформер дома. Два трансформера!»

Мама за спиной! Она к ним часто вот так, неожиданно, забегает со своего второго этажа. Как всегда, Сережа обрадовался и сжался. Мама рядом – защита и помощь. Мама рядом – а вдруг он делает что-то не так? «Какое уродство!» – сказала мама.

В тот день Сережа больше не дотронулся до монстра. Но не мог и не хотел от него освободиться. Когда Светлана Петровна повела их в бассейн и Сереже, как всегда, было стыдно своих худых ног и рук («как спички», – иркутская бабушка), в углу игровой комнаты маячил одинокий гигант. Когда они учили буквы, и Сережа в очередной раз восхитил Светлану Петровну, горели желтые глаза и ждали полета крылья.

Вечером в раздевалке (мама еще была у старших) он сел на лавку рядом с монстром, ждавшим отправки в Колин рюкзачок. Во власти монстра, во власти Вериного колдовства. «Хочешь посмотреть? Возьми». – «Нет, спасибо». – «Ты знаешь, он самый сильный на свете. Видишь, крылья выдвигаются. Он умеет летать. Вот сюда вставляется меч или копье. Ракеты, говоришь? Ну или ракеты. А ты заметил жабры? Он может жить под водой. – Загородив спиной от детей и родителей, прошептала: – Вот что, я тебе куплю такого же и принесу в понедельник. Я знаю, что мама тебе ничего не разрешает. А ты не говори, что я подарила. Скажи, что Коля подарил. Ей будет неудобно ему отказать. А мы своего больше не принесем в садик. Хочешь?» – «Да». – «Коля, попрощайся с Сережей».

Суббота, воскресенье. Скорее бы понедельник, скорее бы монстр! Обмануть маму! Обманывать нельзя, страшно. А ведь мама не разрешит и монстра от Коли! Что делать? Что будет? Мама, монстр, Вера срослись в черный ком.

И вот понедельник, надкусанный бутерброд с колбасой, Вера в дверях. Сейчас подойдет к нему, при всех протянет руку, а в руке – монстр! Куда бежать, где спасаться?

– Ради бога, извините, такие пробки! Можно, я что-то Сереже скажу? – Не дожидаясь разрешения, идет к нему, шепчет на ухо: – Я тебе монстра в карман куртки положила!

Смотрит нежно, подмигивает. Мария Игоревна качает головой.

О-о-х! Хорошо. Никто не видел, никто ничего не знает. И мама не знает! Монстр лежит себе в куртке, в темноте шкафчика, в безопасности. Будто его и нет вовсе. А может, и на самом деле его нет. Сережа наденет куртку, засунет руку в карман, а там варежка, и под ней пустота. Украл кто-то. Не придется ничего объяснять маме. Как – нет? Нет сокровища, которое в сто раз дороже пиратского клада, всех этих вертолетов, танков и трансформеров. И не будет никогда!

А тут еще Олег – отворачивается, не отвечает, смеется весело, играет в гараж с Муслимом. Так бывало и раньше. Раз – и нет дружбы. Может и толкнуть, и ущипнуть. За что? Однажды разрушил Сережину башню после того, как Мария Игоревна сказала, что Сереже с его ресницами надо сниматься в рекламе. Больно ударил по руке за то, что Сережа дал Андрею посмотреть его, Олегову, машинку. И молчал полдня. Потом вдруг – опять прежний, хороший Олег. От Олеговых штучек, от непонятности Сережу мутит почти как тогда, когда он отравился мороженым в парке. Олег, монстр. Плохо, очень плохо. А все-таки – такого монстра нет ни у кого! Коля не в счет. Одному Сереже такое богатство, такое счастье!

Когда Мария Игоревна, хлопнув в ладоши, крикнула: «Гулять!», Сережа вошел в раздевалку с опаской и надеждой, как разбойник, отправившийся в лес откапывать награбленное. Карман – нора с опасным зверем. Варежка. Жесткая пупырчатая кожа. Уколы шипов, укол крыла. Пластик теплеет, оживает и сливается с ладонью.

На улице пасмурно, мокро, противно. Сережа мыкался. Куда приткнуться? Олег катал вместе с Муслимом машинки по краю песочницы. Монстр рвался наружу, требовал восхищенного рассматривания, зрячего ощупывания. Сережа то и дело снимал варежку, лез в карман, а потом и вовсе оставил руку внутри. Потихоньку отошел к железной ограде, оттопырил карман, приподнял монстра так, что показалась крокодилья голова.

– Мальчик! Эй, мальчик!

Черный человек! Им пугал Олег. О нем предупреждала мама: «Никогда не разговаривай с чужими! Подойдет к тебе дяденька, даст конфетку, а потом посадит в мешок и утащит в подвал».

И вот он – по ту сторону ограды. Сереже все в нем видится темным, неразличимым – лицо, пальто. Только вцепившаяся в железный прут рука – белая.

– Мальчик! Позови, пожалуйста, Катю Родионову. Она рыженькая такая. Только тихонько, чтобы никто не слышал.

Где Мария Игоревна? «Дети, я на минутку, не разбегайтесь, я сейчас вернусь». Где мама? На ватных ногах двинулся к Кате, потянул за локоть.

Катя не удивилась, пошла к ограде, слушала, кивала головой. Белая кисть погладила ее по плечу. Сейчас вытащит Катю наружу. А там и мешок, и подвал.

– Дети, дети! Все сюда! Прогулка закончена.

Сережа видит, что Мария Игоревна черного человека заметила, но не закричала и в милицию звонить не кинулась.

Варежки полагается класть в сушильный шкаф. Монстр теперь совсем беззащитен.

Мама в коридоре:

– Сережа, а что тебе Колина мама сегодня утром сказала? Опять просила с Колей играть?

– Да.

По дороге домой мама рассказывала:

– Представляешь, какой ужас?! Ты же знаешь Максима из второй старшей группы. Ну, такой кудрявый. Так вот, мы уже давно заметили, что у нас стали игрушки пропадать. Не знали, на кого думать. Сначала решили, что это Ваня – он самый бедный. А вчера застукали – Максим! И его мать якобы ничего не замечала! У них, говорит, столько игрушек, что и не упомнишь все. Вот так! Денег куры не клюют, а ребенок позарился на детсадовское старье. И знаешь, что противно: мы его спрашиваем: мол, ты украл? А он нам в лицо так нагло: «Нет, я из дома принес». Шесть лет, а уже врать научился. Вор и обманщик. Что же с ним дальше будет?

Мама шла в сумерках на грохот проспекта, держала Сережу за руку, обходила лужи и думала о том, какой он впечатлительный. Вон как помертвел после ее рассказа. Как тяжело ему будет жить среди таких ловкачей, как Максим и его мамаша. Папашу не видела, но наверняка он не лучше. А эта Вера! Пронюхала, что у Сережи скоро день рождения. Надеется небось, что Колю пригласят. Да куда приглашать? Кого? В однокомнатную, заставленную? А эта все лезет, все навязывается со своим малахольным сыночком. Еще возьмет и подарит что-нибудь вредное. Заплатила директрисе, чтобы больного ребенка приняли. Платит воспитательницам за дополнительный уход. Что за время такое поганое! Все деньги решают. Какой ты хороший, какой родной, мой Сережа! Ты будешь хорошим человеком. Самое главное во все времена – оставаться человеком.

Откуда эта злоба?

Проснулся с ненавистью к жене. Идиотка! С утра накрашенная, свежая, в новых джинсах и красной блузке. Ах, как продуманно! Красное идет брюнеткам. Это тебе не халат допотопный да шлепанцы стоптанные.

– Андрей! Я ставлю кофе! Глаженая рубашка в шкафу.

Как приветлива, как вежлива. Как же – кандидат филологических наук. Теперь только перед гостями выпендриваться: «Все в прошлом. Я домохозяйка со степенью». Вроде переживает, а сама рада-радехонька, что не надо мотаться за тридевять земель в задрипанный институт на другой конец Москвы. Первое время, когда пошли хорошие деньги и он стал задерживаться допоздна, а потом вставать, как сегодня, в одиннадцать-двенадцать, закатывала сцены, будила по утрам, чтобы отношения выяснить. В новой квартире у каждого своя комната, и жена спит как сурок, когда он, радостный или удрученный, но всегда измотанный, возвращается домой.

Лупанул дверью в ванной. Вслед ангельское:

– Боже мой!

От душа – ни свежести, ни облегчения. Кое-как вытерся и прошлепал в комнату, мстительно оставляя мокрые следы на паркете.

Причесываясь в коридоре, рассматривал себя в зеркале. Обычно он себе или нравился, или не нравился. Сейчас видел одно белое пятно вместо лица. Ноющее неспокойствие в пояснице. Проклятые почки!

Выскочила Марина, ласкалась.

– Папочка, почему ты с нами не едешь?

Ах ты, моя хорошая! Даже почки отпустили. Но хлестнул телефонный звонок. Похолодели руки и ноги. Рванулся, но жена уже декламировала в трубку:

– Да нет, мама, не едет. Да я сама не понимаю. Переполошил, снял с дачи, купил путевки, на целый месяц. В кои-то веки вместе. И тут на тебе – не едет, деньги пропадают… Собрались, собрались. Он нас проводит, не волнуйся. Я тебе еще перед отъездом позвоню.

Схватил за руку:

– Не ломай комедию! Актриса погорелого театра. И мамочка тоже недовольна?

Дочь вертелась рядом, что-то лопотала.

– Да уберешься ты, наконец, в свою комнату? Опять разгром оставишь.

Марина не убралась, скрестила руки на груди и отчеканила:

– Ты невоспитанный, грубый человек. Ты думаешь только о деньгах.

Вот паршивка. А кто только что новый мобильник выклянчил? Жена тоже подключилась: «И правда, Андрей, что она, хуже всех в классе?»

И карманных денег недавно пришлось прибавить, чтобы не страдала деточка. А сейчас получай подзатыльник. Дочь ушла – не убежала – без плача, со стиснутыми губами. Уж лучше бы… Что за тоска, тяжесть на сердце. Глаза жены набрякли слезами.

– Откуда эта злоба? – Наконец-то! Ну давай, давай! Но голос по-прежнему ровен. – Андрей, объясни, что случилось? Чем мы с Мариной провинились? Если тебе нужна помощь, скажи! Ты не заболел?

Какая помощь, дура несчастная?! «Сам виноват, это твой выбор»? Слышали, слышали! Объясню, объясню, когда вернешься. Может, и объяснять не придется. Может, обойдется. А пока что отстань, не лезь, не трави душу. Крикнул:

– Да мне одно надо – чтоб ты отчалила с Мариной в Турцию!

Жена слезы сдержала, тихо открыла дверь в свою спальню, так же тихо закрыла.

На кухне пробурчал в пустоту:

– Говорил, надо покупать синюю.

На самом деле в мебельном салоне именно жена мучилась, выбирала: ей нравилась синяя кухня, а продавец навязывал натуральное дерево. Еще бы – на четыре тысячи долларов дороже. И убедил-таки. И жена-то теперь и вздыхала: дерево, хоть и натуральное, выглядело громоздко, безжизненно. Ему самому все равно – синее, коричневое.

Глотнул кофе, морщась, отодвинул тарелку с бутербродами. На выходе крикнул в коридор:

– Чтоб к шести были готовы!

Начало рабочего дня. Самого обычного. Каких тысячи. Один лучше, другой хуже. Борьба с неприятностями, не больше. Не смертельно. Думать только о простом, привычном. Остальное затолкать, забить в темноту мозга. Еще есть силы поверить: это ты сам сжимаешь внутри себя кольцо опасности.

Пустая лестничная клетка. Дверь на лестницу закрыта. Чертов лифт! Остановился где-то внизу? Показалось.

Дом хоть и не самый элитный, но солидный, кирпичный, на этажах цветы в кадках, лифт чистый. Но медленный. Неторопливый мучительный спуск в тесном полумраке.

На первом этаже – возбужденные женские голоса. Женские – это хорошо.

– Раньше к праздникам хоть флакончик духов дарили, а теперь дождешься от этих…

Вахтерша и дворник поперхнулись, поздоровались чуть не с поклоном. Перевертыши проклятые. Такие кого угодно за пять баксов на лестницу пустят.

На улице тепло, солнечно, зелено. Дорожка перед домом – хуже нет, припаркованные машины с одной, с другой стороны. Никогда не разъедешься толком. И обзора никакого. А сейчас и вовсе – взгляд волей-неволей упирается в черную гору джипа перед подъездом. Водитель Саша кидается с собачьей преданностью, распахивает дверцу. Парень красивый, высокий, только глаза порой сходятся к носу и закатываются под веки. Когда оформлялся, видно, держался изо всех сил или лекарство какое принял, не заметили. А сейчас, похоже, бензин на свою «девятку» проводит как служебный и левачит. Это на джипе-то! Надо увольнять. Но потом, потом. Хорошее слово – «потом»!

Саша видел – шеф не в духе, сидит мрачный, молчит. Ему бы тоже помолчать, а он со страху тараторит, несет несусветное:

– Андрей Андреевич, а вы слыхали, что у Пугачевой в Швейцарии сын и дочь незаконные в интернате учатся?

В ответ рявканье:

– Да заткнешься ты, наконец?!

Но и в тишине плохо. Сам не выдержал:

– Ты почему не перестроился? Так и будешь в хвосте тащиться? Да поддай, черт тебя побери!

Саша превзошел себя. Подрезал, теснил черным танком автомобильные стада. Позорно улепетывали пешеходы. Жалкий старичок достойно доковылял до середины. Есть такие хмыри – думают, на испуг возьмут. Нет, побежал как миленький. Погрозил вслед сухим кулачком. Грози, грози, дуралей.

Впереди на перекрестке замаячили темные фигуры монашек с ящиками в руках. Саша проворчал:

– Опять эти попрошайки. Как же, «на восстановление храма»! Небось на «мерседес» боссу.

Сам он тоже считал их аферистками, никогда не подавал. Но сегодня черные платья, платки, кресты, неестественно бледные, кукольные лица до испуга резанули по сердцу. Миражи.

Саша опять с комментарием:

– Монаха встретить – к несчастью. А если он липовый?

Только на то и надежда.

– Много ты понимаешь! Ну-ка, останови.

Сзади гудели, орали, а он не спеша полез во внутренний карман, вытянул из пачки банкнот десять долларов. Постное белое лицо за окном – ни радости, ни благодарности. Глухое:

– Благослови вас Господь.

– А пошла ты!

Поднял стекло.

– Поехали!

Пока что Саша выходил победителем из всех стычек с иномарками, не говоря уже об отечественной мелочи. Но вдруг справа возник точно такой же черный джип. Только стекла тонированные, слепые. Чуть оторвется, чуть отстанет – и снова пристроится, обязательно справа, впритирку. Показалось: за черным окном скалится, грозит кто-то страшный. Муторно, нехорошо. Ждал в оцепенении. Перед светофором Саша нагло влез из третьего ряда в крайний левый, свернул. Ушли. Сволочи, сволочи! Саша что-то заметил, осмелился успокаивать:

– Андрей Андреевич, это же так, дорожные игры. Я его подрезал немножко, вот он и…

Ну погоди, недолго тебе косые глаза передо мной к небу заводить.

У офиса еще больше накатило. Когда пошли хорошие деньги, сотрудники и клиенты начали под руку толкать: надо бы для ремонта фирму посолидней нанять, с архитектором. Наняли, денег вбухали уйму. Получился блеск. Но сейчас нелепость бросилась в глаза: в двухэтажном здании соседка слева – последняя в Москве неотремонтированная аптека, обшарпанная, с тусклой вывеской, сосед сверху – захудалый магазин, рядом помойка вонючая, а у них на первом этаже – рамы беленькие, пластиковые, ступеньки мраморные, перед входом травка искусственная. Марсианская база. Беззащитная, глупо открытая всем ветрам. Кто поосторожнее, пристраивался без показухи в институтах, конструкторских бюро, общежитиях. Без вывески, вернее, под старым прикрытием. Идешь по улице – «НИИ такой-то». А сам НИИ ужался раз в пять и по-братски, за божескую плату делится площадью с фирмачами. Внутри можно и блеск устроить. Самые богатые, и наши, и не наши, замыкались в башнях из стекла и бетона, дорогих гостиницах, офисных комплексах. Межпланетные гиганты, способные держать оборону против всей бесприютной вселенной.

Дверь открылась от одного поворота ручки. А ведь приказано – пускать только через домофон. Охранник, приосанившись, разговаривает с чернявой девицей, помощником бухгалтера, не сразу оглядывается. С ума они посходили, что ли? Не стал связываться, но так глянул, что глупые рожи вытянулись. Девица порскнула к себе.

В холле перед кабинетом подскочила секретарша:

– Андрей Андреевич! Вам сегодня склад смотреть. Вы помните?

– Помню, помню!

Эта сразу схватывает, что к чему. Улыбку прочь, лицо строгое, деловое, без обиды. И к столу, за работу. Но свою любимую штучку отколола. Будто случайно натолкнулась на шефа, да прямо грудью. Извинилась томно. Дешевка! Нет уж, секретарш с него хватит. Прежнюю трахнул сдуру в гостинице после переговоров. Так вообразила бог весть что. Жене звонила, дышала в трубку. Еле отделался.

В кабинете любимое кожаное кресло услужило – подставило подголовник, подлокотники. Злоба улеглась зализывающей раны тигрицей и глухо ворчала, скалилась в тревожном ожидании. За стеной у секретарши звонки:

– Але! Але! Я слушаю!

Хлопнула трубку. Не соединили или ошиблись номером. Мобильный на столе притянул взгляд. Сейчас зазвонит! Ерунда. Если и зазвонит, ничего страшного. Номер только что поменял, о новом извещены только нужные люди.

Стук в дверь. Юрист Илья Моисеевич. Из каких только передряг не спасал, какие лазейки не отыскивал, чтобы не запутаться, не пропасть. Друзьями никогда не были, но ценнее сантиментов уверенность в том, что придет такой толстенький, остроумный и даст дельный совет. Но сейчас Илья Моисеевич, как всегда ироничный, понес бред о своей больной печени, о перегрузках, о предложении родственника перейти в маленький спокойный банк рядом с домом, правда, на меньшую зарплату. О том, что сам уходить не хочет, но заставляет жена. При этом на тяжелобольного в этом кабинете походил совсем не он. Было заметно, что ироничному юристу не терпится оттарабанить заготовленную речь и скорее – на свежий воздух.

Какая, к черту, печень?! Глаза так и бегают. Переманили большими деньгами? Нет, хитрая крыса что-то почуяла. Попробовать выпытать, расспросить? Бесполезно. «Да, многоуважаемый Андрей Андреевич, ваш корабль идет ко дну». Этот ответ не нужен ни тому, кто бежит, ни тому, кто бежать не может.

Ну и катись – и пинка под зад, чтоб не слышать мерзкого писка.

Пинка, конечно, не дал, но разглагольствования Ильи Моисеевича прервал достойно:

– Ну, ясно, ясно. Печень вашу щупать не собираюсь. Что нужно, оформите у секретаря. Все, счастливо.

Тяжелым взглядом давил, гнал толстячка к двери. Кажется, удалось на прощание произвести впечатление.

Опять телефон за стеной. Крики секретарши:

– Але, але! Вы меня слышите? Говорите!

Секретарша стучала к нему, вошла, не дождавшись ответа.

– Андрей Андреевич, кто-то к вам пробиться не может. Межгород или заграница.

– Сто раз говорил: не входить без приглашения! Ты вот что – сегодня никого со мной не соединяй. Мол, я весь день на переговорах. Будет звонить кто новый, спрашивай телефон. Я сам потом перезвоню.

Когда за секретаршей закрылась дверь, отключил мобильный. Мелькнуло – а если жена? Нет, все равно, он имеет право на передышку хоть на пару часов.

Опять стук, опять секретарша. За ее спиной менеджер Дима. Черт с ним, пускай заходит. На его должность он собирался взять одинокую женщину без амбиций, но знакомые упросили. Сын их знакомых, милый мальчик, окончил тот же институт, что и Андрей, один год проучился за границей, случайно остался не у дел.

Милый мальчик, хотя и работал неплохо, раздражал с первого дня, в последнее время невыносимо. Вот стоит – новенькие джинсы «Босс», новенькая футболка поло. На ногах – боже упаси, не кроссовки! – хорошие итальянские туфли с ремешками. Слегка загорелый, мускулистый, аккуратно причесанный.

От молодежи из хороших семей исходит некий свет. Кажется – красоты. Но нет, присмотришься: глаза маловаты, рот кривоват. Тут другое – большие родительские квартиры, большие дачи на просторных участках, желудки, не загубленные магазинными котлетами. Сам Андрей начал разбег почти с самых низов, в институт попал через рабфак, пополняя рабоче-крестьянский процент. Еле остался в Москве, женившись прямо перед распределением на москвичке. Так что классовая неприязнь к золотой молодежи сидела давно. Но, ей-богу, не было при социализме таких молодых людей – столь непоколебимо уверенных в своей способности не ошибаться. Рядом с ними хочешь не хочешь – почувствуешь себя мертвецом.

Так всего и передернуло, когда рука с ровно подстриженными ногтями протянула пестрый буклетик.

– Добрый день, Андрей Андреевич. Вот, китайцы прислали каталог.

Паршивец, и где только так говорить научился: деловито, но не сухо, дружелюбно, но без подобострастия, на равных, но не фамильярно. Бывало, за границей поражал такой же тон – какого-нибудь портье. Ну, сейчас ты у меня попляшешь!

Механически листал глянцевые страницы с сияющими шампунями, кремами, кусками мыла.

– А почему перевода нет? Мы что тебе, просто так деньги платим? Протри глаза – это ж не иероглифы, это английский! Тут тебе не институт и не заграница на родительские денежки! Все на папочку с мамочкой надеешься?

И дальше – крещендо. С надуванием шейных жил, багровением лица, стучанием кулаком по столу.

Пару месяцев назад в ресторане, наболтавшись с американцами, блеснув идиомами и пословицами, похлопал Диму по плечу:

– Вот так-то. Мы и без заграниц в свое время кое-чему научились! А ты мне все бумажки с английского переводишь. Я ж его лучше тебя знаю. Так что кончай, не трудись, впредь обойдусь без перевода. Вот с немецкого – будь добр! Я только «хенде хох» понимаю, да и то на слух.

Дима к словам подвыпившего начальства отнесся серьезно и на следующий день пришел за разъяснениями. Рядом стояла секретарша, да Андрей и впрямь английский не забыл, так что переигрывать не стал.

Поэтому сейчас ждал суеты, обиженных оправданий: «Вы забыли, вы сами говорили, я бы перевел…» Получил совсем другое. Мальчишка не раскололся, смотрел прямо, спокойно, будто хотел сказать: «Беснуешься – значит, у тебя неприятности. Какие – мне знать неинтересно. Жалеть или презирать – тоже ни к чему. Это твоя игра. А я пойду дальше своей прямой дорогой».

И уже вслух:

– Перевод я вам через час принесу.

И принесет, можно не сомневаться.

Теперь он ненавидел себя. Взбесился, что ли? Что за злоба его крутит, водит? Ведь запретил себе о плохом думать. И все равно темное рвется наружу. Трус, слабак! Распустился. Есть же еще время осмотреться, принять решение. Только отправит своих в Турцию. И к врачу надо опять сходить. Почки о себе напоминают. Позвать секретаршу, чтобы принесла то немецкое обезболивающее, что всегда помогает, и воды. Вот так-то лучше.

Через пятнадцать минут вышел из кабинета повеселевшим, подмигнул секретарше. Та чуть не прослезилась: слава богу, прежний Андрей Андреевич! Сделал пару звонков, проинструктировал сотрудника, уезжающего в Екатеринбург, и поехал на склад.

Прекрасный склад – большой, чистый, территория с надежной охраной. Слишком большой и слишком дорогой. Хозяин, солидный, седой, из советских торговых работников, всем видом показывал: хочешь, бери, не хочешь – желающие быстро найдутся. Арендную плату сбить не удастся. Можно было сразу попрощаться. Но Андрей блефовал до конца. Расхаживал, осматривал, вслух сравнивал с другими складами – реальными и мифическими. Находил варианты получше. Давал понять: а мы и сами не лыком шиты. Сцену надо доигрывать, не теряя лица.

Когда выходил со склада почти победителем, в голове мелькнуло: «А зачем, собственно, это все?»

Надо отвечать китайцам, продолжать искать склад. Озабоченный, доехал до офиса, вошел в холл к секретарше. А там сидел и во весь рот улыбался непонятный морщинистый мужичок. Секретарша вскочила, спешно оправдываясь:

– Андрей Андреевич, он говорит, что с вами условился на сегодня. Я объясняю, что у меня ничего не записано, а он…

Бог ты мой, да это же Коля Лебедев, одноклассник! Раздобыл где-то домашний телефон, позвонил на прошлой неделе в двенадцать ночи, напросился на встречу. Забыл, совсем забыл! Что Коле Лебедеву надо – ясно: или денег, или работы. Судя по мятым костюмным брюкам и трикотажной доисторической рубашке. Не получит ни того ни другого. А вот в ресторан сводить можно. Тем более что время давно обеденное.

Водитель Саша ухмылялся, глядя, как одноклассник шефа неловко забирается в джип. И дверцу, когда приехали, захлопнул нелепо, со всего размаху.

Саша был противен, но и сам он выбрал ресторан не без тщеславного умысла – «Древний Китай» в Камергерском. Знал прекрасно, что для ресторанного новичка знакомство с китайской кухней обернется мучением.

Коля, натыкаясь на стулья и посетителей, добрался до столика. Слепо уставился в меню.

– Да я по ресторанам не хожу. Заказывай сам.

Потом одноклассник с видимым отвращением хлебал кисло-сладкий суп, ковырялся в пекинской утке, черных грибах, мычал:

– А что, ничего, вполне, вкусно…

А вот пиво ему действительно понравилось.

Тяжело просить, сознаваясь в своих бедах. Потому Коля все вспоминал, вспоминал о математичке и физруке, походе по Крыму и курении в туалете. Наконец решился:

– Слушай, Андрей, такое дело… В общем, служил я на Украине, кончил майором. Начались эти дела, перестройка и так далее. Демобилизовался, перебрался в Подмосковье. С работой никак. Левачил на «жигулях». Потом купил в кредит грузовичок, занялся перевозками. Погорел, блин, по-черному. Жена уборщицей пошла. На картошке сидим. Помоги! Возьми хоть охранником, шофером.

Человека с клеймом неудачника на рано постаревшем лице нанимать нельзя. Сейчас бедолаге об этом не сообщим. Потреплем его по руке:

– Да брось ты, смотри веселее. Посмотрим, поищем. Позвони через пару дней.

Через пару дней скажем сочувственно:

– Ты уж прости. И так пытался, и этак. Нет свободных вакансий. Но ты звони, может, что наклюнется.

Если Коля не полный дурак, поймет, что больше соваться не стоит.

С делом покончено, и можно без задних мыслей получать удовольствие от взаимных «а помнишь?». Недолго, поскольку осоловевший от пива мужичок придвигается морщинистым лицом и круто меняет тему:

– Я тут книжки умные начал читать. Парапсихология, все такое. И хочешь верь, хочешь нет – почувствовал в себе что-то. В общем, силу какую-то. Стал людей понимать. Ну, что в них скрытое сидит. Так вот, только тебя увидел… На тебе как будто печать какая нехорошая. Ты знаешь чего, я через эти книжки с одной бабой познакомился. Ясновидящая Ирэна. Так она и судьбу предскажет, и порчу снять может. К ней попасть трудно, но я тебе устрою.

Стало совсем весело. Видение: Коля Лебедев в офисе раздает сотрудникам иконки или с криком «Чур меня!» отпугивает клиентов с неподходящим биополем. Между тем одноклассник, не заметив на лице капиталиста должного почтения, сделал новый заход:

– Да, Андрюха… Вот ты богатый, да? Машина, квартира по высшему разряду. А счастье – где оно? Нету. Глаза-то печальные. Все бегаешь, суетишься. Чего, зачем? Жизнь проходит. Ты когда последний раз на рыбалке был? То-то же! А я – святое дело! – частенько рыбачу. У нас там речка недалеко, так даже с ночевкой. Свобода – великая вещь. Да ты не горюй, Андрюха, и тебя вытащим. А вообще раньше лучше было.

Тут ясновидец с трудом поднялся и побрел в туалет. И правильно сделал, потому что было уже совсем не смешно.

Так что же – эта рвань его жалеет, что ли? Скажите, какая вольная птица! Суету презирает! А деньги тоже? Что же ты, такой свободный, прибежал ко мне работы просить? Ну ладно, вернешься – я с тобой поговорю по-свойски. А еще лучше – уйти сейчас, официанту сказать: приятель заплатит. Пусть выкручивается.

Кругом жевали, разговаривали. Бритоголовый парень с золотой цепью на шее обучал девицу обращению с палочками. До чего противны эти выскочки из темных подворотен. А вот совсем другое. Семья – бабушка, дедушка, муж с женой и девочка лет восьми. Чинно едят. Несколько смен с десертом. Отличные вина. Выложат долларов триста. Одеты неброско, но после обеда сядут во что-то солидное, возможно с шофером. Сначала отвезут бабушку и дедушку в хорошую трехкомнатную квартиру в сталинском доме, потом к себе – в элитную новостройку.

Созерцание себе подобных, как уже не раз бывало, подействовало бодряще. И он может так же, с женой, дочерью в ресторан, в отпуск в дальние страны. Времени нет, но ведь все равно может. И может выбрать кухню подороже. Купить удобный, не мнущийся костюм. Дочери мобильный последней модели. Пойти к дорогому врачу. Да и попросту не считать денег до зарплаты. Не унижаться, выпрашивая у бывшего приятеля работу. Это и есть, друг мой, свобода.

И еще свобода делать дело, поворачиваться, принимать решения. Свобода не быть пешкой.

И чего он, собственно, вскинулся на бедолагу? Может, Коля Лебедев позавидовал ему по-простому, хотел уязвить, может, и впрямь вообразил себя провидцем. Разницы никакой. Как можно сердиться на человека, с которым ни в чем не пересекаешься? Сидит Коля на бережке с удочкой, пьет дрянную водку – и счастлив. А сам он давно разучился получать удовольствие от простого сидения у реки. В прошлом году возил на природу американцев, у которых надо было сбить цену на органическую косметику. И сбил! Вот это было счастье! И разве оно понятно Коле?

Чудак! Порчу вздумал с него снимать. Опасность почуял. Так в их сумасшедшей стране черная печать на каждом лбу, торчащем над толпой.

Он уже почти любил Колю. Как точку отсчета, сверяясь с которой начинаешь больше ценить собственную жизнь. И когда расклеившийся Коля показался, наконец, из туалета, по-родственному довел его до машины. У офиса заботливо поручил шоферу посадить на такси или частника до дома. И денег на дорогу дал с избытком – чтобы хватило до Колиного Подмосковья.

Горделивое сознание, что ты не Коля Лебедев и никогда им не будешь. Начало шестого. Скоро домой и в аэропорт. Вечером деловая встреча. Ресторан и стриптиз.

Дверь в офис заперта. Хорошо. Открывает секретарша. Лицо настороженно-приветливое. Какое у шефа настроение? Расслабься, дурочка, не трону. Мы им еще покажем!

– Андрей Андреевич! Все ушли домой. Только что. Дима на презентацию поехал. Остались я и охранник. Тут факс пришел – от немцев. Я его Диме отдала. А вам опять письмо какое-то странное. Кто сейчас письма пишет? А вам уже второе за неделю. И эти факсы пустые. Три на этой, два на прошлой.

Потом говорила про охранника. Что не решается сам просить. У его жены день рождения, хотел бы уйти пораньше. И если Андрей Андреевич после аэропорта в офис не вернется, то нельзя ли его сейчас отпустить? Из туалета показался охранник, проверяющий ширинку. Смотрел выжидательно.

Обычный конверт с березками. Давно уже необычный, покупаемый разве что старушками в почтовых отделениях. Адрес и фамилия написаны вкривь и вкось. Наняли какого-нибудь таджика-дворника. Без обратного адреса. А факсы с почты посылают.

Не слушая секретаршу, прошел к себе в кабинет, медленно, плотно, упираясь глазами в конверт, закрыл дверь. Сел и замер. Что теперь? Отмахнуться, открыть? Черт, мобильный отключен! Заныло сердце: как там дома? Судя по штемпелю, письмо отправлено неделю назад, из Москвы. Почтовики работают, как при царе Горохе. Если внутри что-то срочное, то уже поздно или почти поздно. Нет, волноваться нечего. Ошибка, глупая шутка. Коля Лебедев подстраховался? А первое письмо? Оно было в конверте с новогодней еловой веткой, несмотря на разгар лета. Чепуха! Или все же… На стук секретарши ответил уже совсем не добрым голосом.

А ей не хотелось верить, что шефа опять обуяла злоба. Храбро напомнила о просьбе охранника. В ответ – ледяное молчание и каменный взгляд. Может, дело именно в треклятом охраннике?

– Андрей Андреевич! Я вас прекрасно понимаю. Работает всего месяц, а уже такие претензии. Он, знаете, несколько раз недовольство выражал. Что вы вечером уезжаете, потом на часик возвращаетесь, а он один сидит, непонятно кого охраняет. Говорит, когда ночной сторож приходит, зачем ему еще оставаться. Но мы все перерабатываем. День рождения жены не повод.

Бог мой, все равно сидит мрачный. И что он на всех кидается? Хватит унижаться. Она повернулась к двери и вдруг подумала: да ведь ему плохо! Тут что-то… Ведь раньше таким не был. Почки? Обострение? Тут не обижаться, а пожалеть надо.

– Вы меня простите, пожалуйста. Но мне кажется… У вас неприятности. Если я могу чем-то помочь… Я всегда… Что-то со здоровьем? Ой, боже мой! Это, наверное, те парни, жуткие… Ох, как я тогда испугалась… К нам сроду такие не приходили. Илья Моисеевич перед уходом на что-то намекал. – Она всплеснула руками, будто уже услышав подтверждение. – Я чувствовала, чувствовала! Ах, ну зачем?! Сейчас такое опасное время. Никому нельзя доверять. А вы так неосторожно…

Первое чувство – гадливости от перекошенного лица. Сразу представилась заплаканная жена. «Что ты за человек! Почему со мной не посоветовался? Чего тебе не хватает? Все тебе мало. О нас ты подумал? Все, хватит, выпутывайся, как можешь, но без меня и Марины».

Конечно! И эта знала все наперед! Как и миллионы других знатоков, все предвидевших и теперь ждущих, вытянув шеи: еще чуть-чуть, сейчас! Все, кто, увидев по телевизору очередную кровь в лифте или на асфальте, довольно откидываются на спинку дивана. «Ага, голубчик, попался-таки! И поделом. Не высовывайся, не заносись. Нет, ребята, уж лучше так, как мы, – полегонечку, потихонечку». Как сладко у чужой могилы возлюбить опостылевшую простоту собственной жизни!

Как же он их всех ненавидел – тех, кто не мог и не хотел ему помочь.

Опустив голову, выдавил:

– Езжай домой. И охраннику скажи – может к жене отправляться.

Ушла с обидой или облегчением – не видел и не желал видеть.

Пора ехать за женой и дочерью. Спокойно-обреченно включил мобильный. Тот сразу загудел, сообщая о пропущенных звонках. Спокойно-безнадежно надорвал конверт. Как и в прошлый раз – сложенный вчетверо белый лист бумаги. Ни буковки, ни закорючки. Белая бесконечность. Конец.

Прошлой весной к нему зашел Витя Королев. Учился старше курсом, в институте их пути не пересекались. Года три назад, случайно оказавшись в одной гостинице в Берлине, обрадовались друг другу почти как родные, сходили пару раз в ресторан и с тех пор перезванивались, обменивались приглашениями на презентации и прочие полезные мероприятия. Это была не дружба и даже не особо ценное знакомство: Витя занимался закупками парикмахерского оборудования и существовал в другом мире. Но мелкие взаимные услуги они друг другу оказывали. А главное – в наше неспокойное время очень важно поддерживать отношения с приличными людьми не только из соображений возможной выгоды, но и потому, что так создается надежный проверенный круг, невидимый купол безопасности.

Весной прошлого года их встреча началась с обычного трепа. Перемывание косточек политикам и бизнесменам, скромное хвастовство и откровенное фантазирование о вот-вот, прямо-таки на завтра назначенной встрече с очень-очень важным человеком, после которой откроются неохватные горизонты. Приступы зависти и благородного восхищения друг другом.

Под конец, уже приподнимаясь, Витя со вздохом посетовал: главная печаль – времени нет. Вот сейчас такое дельце мог бы провернуть, чистое, денежное, красивое. Но, как назло, ему некогда, надо лететь в Америку. Андрею бы промолчать или поинтересоваться только для приличия, а он, обезоруженный только что выпитым с Витей виски, принялся расспрашивать с азартом, пристрастием. Вот что поведал Витя.

Есть некая строительная компания. Не очень крупная, но и не мелкая. Давно на рынке, давно строит и продает дома. Хозяин фирмы умирает. Остается вдова, которой страшно и совсем неинтересно заниматься стройками. Она желает избавиться от бизнеса. И есть дом, отличный, элитный, рядом с метро «Юго-Западная». Фактически готовый. В нем несколько непроданных квартир. Квартиры, как известно, расходятся не сразу. Какие-то на стадии котлована, какие-то во время стройки, какие-то после госприемки дома. Вот эти, оставшиеся, вдова и продает пакетом, все оптом и поэтому дешево, нелогично, по-бабски. Сам Витя с удовольствием занялся бы вдовьими квартирами, а потом перепродал бы с хорошим наваром. Свои деньги у него почти все в деле, но есть люди, готовые одолжить под хороший процент. Да, Витя купил бы не задумываясь, однако, как уже было сказано, он в цейтноте.

Вдруг Витю как бы осенило:

– Слушай, а ты? Нет, серьезно! Уж если у меня не выходит, я лучше своему человеку помогу. Сведу хоть сегодня и с вдовой, и с ребятами, которые с деньгами. Ты им только не проговорись, на что берешь. Скажи, на расширение своего дела. А то им квартирки тоже могут понравиться. Только надо все быстро провернуть. Сам понимаешь, на такое дело желающих много. Давай сейчас прямо съездим, посмотрим дом.

Дом был красив. Казался еще красивей рядом с уродами-соседями из безликих семидесятых. Два этажа облицованы темно-серым блестящим камнем, выше – белизна штукатурки. Таджики в вишневых костюмах прибирали территорию. Девушка-риелтор из строительной компании сидела уже не в вагончике рядом с прорабской, а на первом этаже рядом с охранником. Даже один из лифтов работал. Вдова продавала восемь квартир – больших и очень больших. Все пока что без внутренней отделки, без стен и полов. Чуть пахнущие сыростью сумрачные пространства поражали размерами. Девушка так вкусно рассказывала о возможной планировке по выбору, о двух, а то и трех санузлах, о спортивной и детской площадках, что разбирала зависть к будущим жильцам. Кстати, в доме уже подключены вода и электричество, в одной квартире даже живут, а в трех идут отделочные работы.

Когда уходили, Витя задержался, сказал девушке-риелтору что-то на ухо, похлопал по плечу.

Мечта! На мгновение стать владельцем недвижимости! «Настоящей», не для собственного жилья! Свободных денег и у него не было: недавно купили квартиру. Но если можно одолжить… Дела у него шли плоховато. Как и многие удачливые бизнесмены первой послеперестроечной волны, он недавно понял, что поддерживать достигнутый уровень будет с каждым годом все труднее. Под давлением конкуренции попытался найти новую нишу – органическую косметику, но она в непросвещенной России пошла со скрипом. От шофера Саши придется отказаться не потому, что он косой и дурак, а потому что надо экономить. И вот тебе дарят рывок.

Было и другое. Пока что ему ничего не давалось даром: институт, жена, социалистический «Внешторг», нынешняя фирма – все завоевывалось тяжелым трудом, упорно, осторожно, обдуманно. Отсюда и офис скромный, и затянувшееся сидение в старой квартире, и новая квартира хорошая, но не супер, и дача не очень близко от Москвы. Если и попадал в передряги – с налоговой, с конкурентами – то не от своего лихачества, а от общего беспредела. Его деньги долго зарабатывались и пахли потом. Хотелось хоть раз получить подарок прямо из воздуха. Рядом с метро, в готовом доме квартиры он быстро продаст, выплатит кредит, проценты. Навар обещает быть отличным.

И ведь очень скоро почувствовал тревогу. Странная, удивительно низкая даже для чрезвычайных обстоятельств цена. Черноглазая черноволосая владелица, похожая не на убитую горем пугливую вдовицу, а на вороватую цыганку. Совсем не понравились денежные парни. Они и не думали притворяться и выглядели завзятыми мафиози: говорили сквозь зубы, один вертел на пальце ключом от машины. Это были типы из чужого, грубого теста. Таких Андрей всегда и при любых обстоятельствах предпочитал избегать.

Витя успокаивал. Вдова – достойная женщина. Дочь иранских коммунистов-эмигрантов. Кредиторы, конечно, высшего образования не получили, да и в прошлом, что скрывать, имели конфликты с законом. Но теперь остепенились, криминал им просто не нужен. Сам Витя у них два раза занимал, и никаких проблем не возникало. Даже согласились подождать, когда не успел к сроку.

Разве можно связываться с бандитами, пускай и бывшими? Почему сто раз не перепроверил, не разузнал об умершем, о вдове? Илья Моисеевич выразился четко: «Не советую». Сказал, что может быть и так и эдак, что договор-то будет не на покупку, а на соинвестирование. Это значит – без нотариуса, а регистрация, подтверждение права собственности, откладывается надолго. Лучше не рисковать. Витя все дергал: скорее, скорее, а то уплывут квартиры! Они вместе подсчитали – выигрыш может быть в несколько сотен тысяч. Долларов, естественно. Рядом «Газпром», найдутся желающие жить рядом с работой. Газовики ребята богатые. Еще Витя сказал: «В случае чего просто отдашь те же квартиры крутым парням в счет долга». И верно. Риска никакого.

Перед женой хорохорился, обещал новую дачу в ближнем Подмосковье. Но откуда появятся деньги, не говорил, доводя жену до белого каления. И секретарше намекал на хороший «гешефт», сладко жмурился.

Остановиться бы, оглядеться! Узнал только, что хозяин строительной фирмы действительно умер, и в чаду, в угаре поехал с Витей к браткам-кредиторам, смотрел, как пересчитывают новенькие доллары. Глупо пошутил: «Банк ограбили, что ли?» Братки промолчали. Кредит дали на год, под нормальные проценты. Чувствовал себя не в своей жизни – в детективе, триллере, будто влез в киноэкран.

Потом визит к вдове. Со спортивной сумкой, набитой по самую молнию бумажными пачками. Офис строительной компании на первом этаже жилого дома возле кольцевой – вывеска у входа, чистота, охранник, сотрудники, пробегающие по длинному коридору и почтительно здоровающиеся с вдовой, – убеждал в реальности происходящего. Сумка с деньгами, еще один пересчет, восемь договоров соинвестирования, готовые, несмотря на подписи и печати, растаять в воздухе, как реквизит фокусника, – сон, кино. Вдова в узком черном платье без рукавов, с хомутом серебряных цепочек с побрякушками на груди протянула на прощание руку: «Вы не сомневайтесь. Все будет хорошо». Голос успокаивал, ярко-красный маникюр пугал.

В тот вечер почти не вышел из роли счастливчика. Возвратившись на работу, вручил секретарше две коробки – конфеты и пирожные. «Для всех, к кофе, к чаю. Заслужили». Домой купил шампанского и букет роз. Вечером, приобняв дочь, терпеливо просмотрел детский фильм. Оставшись вдвоем с женой, открыл шампанское. Жена смотрела подозрительно: «В честь чего праздник?» Он только улыбался заговорщически. Допущенный в женину спальню, и тут не сплоховал. Но потом вышел в кухню, выпил полбутылки водки. Что-то плохое клокотало внутри.

Утром был угрюм, молчалив, огрызался на приставания жены и дочери.

Претенденты на две квартиры появились уже через три месяца. Были готовы платить не торгуясь. Предсказания Вити начинали сбываться. С покупателями сводил Артур, опытный риелтор, осторожно подрабатывающий на себя с помощью базы данных родной компании. С его помощью Андрей два года тому назад купил себе квартиру.

Все кончилось в один миг, прекрасным сентябрьским утром, с криком Артура в трубке мобильного:

– Ты что мне втюхиваешь?! На меня твой покупатель, блин, только что орал, тюрьмой грозил! Что я ему уже проданную квартиру пытаюсь подсунуть. Он прокурор, понимаешь ты, прокурор! Да какая разница, откуда он узнал! Ты меня, гад, подставляешь! Ты соображаешь, что мне будет, если на фирме пронюхают, чем я занимаюсь?! Он сказал, и до тебя доберется. Хорошо еще, что до договоров дело не дошло, до денег. А то б ты замазал меня, мать твою, по-черному!

Вдова продавала одни и те же квартиры по два-три раза. Началось затяжное, муторное дело без всякой перспективы для таких, как Андрей, покупателей не первой очереди. Кто-то пытался бороться, взламывал чужие двери, устраивал пикеты у мэрии, у Думы, подавал в суд. Андрей вяло контактировал со следователем. Зачем бессмысленно тратить силы? Вдова укатила в Израиль и в ус не дула. Он все равно не мог ждать, деньги надо было отдавать через восемь, семь, шесть месяцев.

Деньги надо было разыскать. Кинулся к одному приятелю, другому. Не хотел позориться, не хотел, чтобы дошло до жены, до сотрудников, придумывал, что деньги нужны на неожиданно предложенный товар, или таинственно намекал на очень, очень прибыльное дело. Приятели крутили головами, мялись, изворачивались. Кто только что дачу построил, кому партнеры или жена не позволят, а кто вот-вот по миру пойдет. Обещали самое большее десять, двадцать тысяч долларов. Курам на смех.

Появилась статья в газете: «Воздушные замки на продажу». Позвонил Витя из Америки. Сочувствовал, негодовал. А ведь давно должен был вернуться. В сговоре со вдовой?

Когда до отдачи долга остались два месяца, вечером в пустом офисе Андрей положил на стол чистый лист бумаги, поставил бутылку виски. Подвел итоги. Набрать требуемую сумму с процентами можно, если собрать обещанные крохи с приятелей, вывести все деньги из бизнеса, продать квартиру, дачу, свой джип, «фольксваген» жены. Накоплений почти нет, все вложено в фирму, квартиру, все тратится на жизнь.

Возможно, удастся что-то сохранить. Уговорить крутых ребят подождать. Но катастрофа не отменяется. Все ухнет в бездну – все нажитое, завоеванное при социализме и капитализме. Теперь снова карабкаться, цепляться, выкручиваться. И сможешь ли опять подняться? Ему уже не двадцать и даже не тридцать. Забрать дочь из частной школы? Переехать в ветхую пятиэтажку? Втроем – в одну комнату? Да даже если в три? Зачем тогда вообще жить?

Взять и рассказать все жене, втянуть тестя и тещу? Поделиться со своими стариками-провинциалами, привыкшими им гордиться? Немыслимо, невозможно!

Разум говорил ему: стисни зубы, откройся жене, занимай-перезанимай, продавай, отдавай и начинай с нуля. Но внутри кто-то сытый, гладкий, теплый вопил: не хочу! Отказаться от всего из-за одной-единственной ошибки? Нет, нет и нет! Не может у него, такого опытного и осторожного, так круто, в одночасье, поменяться судьба. Просто надо продержаться, пока не вытащат из норы преступную вдову с Витей или без Вити и не вернут ему деньги. И он расплатится с долгом. Вдруг показалось, что можно продолжать жить по-старому, ничего не предпринимая и притворяясь дома и на работе прежним Андреем.

Не получилось. В тот вечер он затолкал страхи и проклятые вопросы в глубину мозга, но они продолжали прорываться наружу – ядовитой злобой. Словно в нем поселилась болезнь. Люди смотрели на него оторопело, обиженно, не понимая, что происходит. Ведь они не знали диагноза.

Те грубые, чужие позвонили в конце мая, точно в назначенный день. Очень естественно изумился: «Как? А мне казалось – только через неделю. Без проблем! Завтра привезу. Деньги готовы, проценты готовы». Назавтра не объявился, отключил мобильный, приказал секретарше соединять только с привычным списком. Тогда они приехали в офис. «Ребята! Ей-богу, получилось по-глупому. И правда подумал – через неделю. Деньги-то есть, только при деле. Клянусь, сам позвоню. Подождите!» Смотрели недобро, но потерпеть обещали. Ровно неделю. Через неделю, не дождавшись, позвонили, еще раз приехали. Говорили уже совсем по-другому. Собрался с силами, отправился в их логово, в гостиницу в Измайлове. Божился, что деньги будут через неделю, максимум две. Они словно и не удивились. Только назначили совсем другие проценты. Может, вдова была из их шайки? Может, и Витя тоже? Прошел месяц. Они позвонили всего раз, поинтересовались, что да как. Но недели две назад словно с цепи сорвались. Вынь да положь всю сумму с процентами, и немедленно.

Угрожали страшно, грязно. Будто пригибали железной хваткой к выгребной яме – все ниже, ниже. Пошли пустые факсы, звонки домой с молчанием в трубку, пришло первое письмо в конверте с еловой веткой. Он купил путевки в Турцию себе, жене и дочери. Сам не знал зачем. Потом передумал, объявил жене, что ехать не может. И вот новое письмо.

Мысли мешались, сталкивались и не выводили из мрака. Даже если решится на кардинальный план, деньги сразу собрать не удастся. Уговорить еще подождать? Не получится. Предложить хотя бы квартиру, дачу? Арестуют вдову? В Израиле? Так ведь надо еще ее заставить вернуть награбленное. Милиция, РУОП? А что он им скажет? Что получает пустые листы по факсу и почте? Ведь его еще не начали убивать. Очень важно разобраться с посланиями. Какая-то не бандитская затея. Витя? Витя – главарь банды? Вдова? Бред, бред! Какая разница! О чем он думает! Они не начнут его сразу убивать. Им самим невыгодно. Есть, есть еще время. Вот когда жене начнут угрожать. Потом похитят дочь. Его самого прикуют к батарее.

Опять замаячила Турция. Он все-таки поедет! Когда в детстве мама вела его к зубному врачу через весь их маленький городок, он считал собак, загадав: если наберется десять, значит, врач заболел и не будет страшной бормашины. Набиралось и пятнадцать, но врач был на месте. Один раз сработало. Турция и была вроде того заболевшего врача. Страдания откладывались. Сейчас казалось спасением уже то, что надо не думать, а нестись домой, огорошить жену, покидать вещи в чемодан, помчаться в аэропорт.

Но тяжесть не исчезла. Даже тогда, в детстве, возвращаясь домой с незалеченным зубом, радовался неполноценно, будто с сожалением. Путь на Голгофу придется проделать еще раз. Может, лучше сразу освободиться? А сейчас и так и сяк плохо – остаться, уехать.

Он уже забыл, как можно жить просто с усталостью, стрессом, но без этой страшной, похожей на злобу тоски. Что же, поедем в Турцию. Жена подожмет губы. «Устроил представление! То не едешь, то едешь». Тошнота.

Охранника отпустил, сторож придет к девяти. Да разве они бы ему помогли? Не помог бы и самый лучший охранник из дорогого агентства. Ни друзья, ни милиция, ни секретарша, ни жена, ни дочь. «Она его тоже презирает», – подумалось со злобным удовольствием.

Но сегодня ничего не случится. Еще не время. Рано.

Водитель спал в машине. От стука в стекло встрепенулся, засуетился. До чего глупое, рабское лицо. Ненавистные людишки.

Сзади к джипу кто-то подошел, встал справа у дверцы. И прошла злоба, и наступила ясность. И он прошептал азартно:

– Давай!

Человек по имени Арнольд

Такая погода бывает только летом. Ну, может, еще весной и осенью. Зимой – никогда. Если, конечно, зима настоящая. Потому что для такой погоды нужно тепло. И серая дымчатая влажность без дождя и луж. Мягкая нежаркость-нехолодность воздуха – скупая легкость тела. Не полет, а нечувствование движений. Не паралич, не ступор. Нет солнца, нет туч, нет неба, нет времени. Перепутье.

Нет ветра. Нет пыли. Дыхание свободно и тихо. Не полной грудью, не с кашлем. Куда идем, куда придем? Неважно. Нет вопросов, нет усилий. Не бездействие, не печаль. Просто жизнь.

Деревья не шумят, не растут – стоят. Вороны парят, плывут.

Был бы дождь – спас от зноя. Или вверг в тоску.

Был бы туман – испугал отмененными рейсами или напомнил о торфяных пожарах.

Солнце изнуряет и веселит.

Весенний ветер подстегивает половые гормоны и выгоняет в парки извращенцев.

Бодрая прохлада – подспорье желающим свернуть горы или шею конкуренту.

Сквозь метель надо продираться.

А сегодня – приглушенный, бесцветный, тепловатый день. Передышка. Мир.

То есть передышка-то дана, а там – кто заметит, кто поймет протянутую руку. Меньше ли сегодня наездов на пешеходов и бытовых убийств? Взрыва в аэропорту точно не будет.

Человек по имени Арнольд, проснувшись, почувствовал, что чего-то не хватает. Ах да – вчера еле заснул. Ворочался, вспоминал, мучился. Секретарша, гадина, позвонила и выложила злорадно: «Иван Алексеевич интересуется, где холодильник». Вот так! Интересуется! Подмосковный дом на миллион, а про пластиковый ящик за пару сотен баксов не забывает. Жлоб. За все издевательства Арнольд имел полное право забрать из «мерседеса» холодильник вместе с четырьмя бутылками воды без газа.

А если спросить: на что дом, на что квартира огромная куплены? Предприниматель! Ворюга!

Четыре года оттрубил. В аэропорту посреди ночи встречал, у ресторанов по полдня дожидался, портфель, чемоданы носил. Ну ладно, это его, шоферское дело, хозяина обслуживать. Но хозяйскую жену в аэропорт отвозить? Но ее «лексус» на техосмотр отводить? Ее вмятины у знакомого гаишника оформлять?

И все – за семьдесят тысяч! Была бы зарплата достойная, не стал бы мараться. Но терпение лопнуло – надоело ишачить за так. Месяца три выуживал чужие чеки из коробки у кассы на мойке, а то и спрашивал просто: «Извините, пожалуйста, вам чек нужен?» Выигрыш выходил небольшой – пара сотен, редко больше. А ему подспорье – жена не работает, у сына в школе постоянно требуют: на подарок учителям, на экскурсию. Так ведь он машину в порядке содержал! Сам то коврики вымоет, то салон протрет. Какая разница, кто вымыл, кто протер? Один раз прокололся – принес чек на помывку и воск. Шеф ничего не заметил, а секретарша бдительность проявила. «Вы что, будете утверждать, что это с покрытием?» Она же, шпионка проклятая, углядела, как он у метро пассажира высадил. Не заставляли бы папки туда-сюда возить, не левачил бы! Нашли бесплатного курьера!

Сначала он с секретаршей дружил. А потом пожаловался ей как-то, что, мол, копейки получает. Ему бы тысяч на тридцать побольше. Работа же тяжелая, не то что вот так спокойненько в офисе сидеть. Так она губы поджала: «Ну, знаете ли, Арнольд Михайлович, это уже почти мой уровень. А у меня все же высшее образование, квалификация». Образование! Бумажки перебирать да по телефону звонить. В общем, дружба кончилась.

«Чтобы в последний раз!» – было приказано начальственным тенорком весной, когда менял колеса на летние и эта стерва просекла и донесла, что переплачено на тысячу. Но какой мог быть последний раз, если предстояло наскрести на Египет для жены и сына? Не все в свое время имели возможность нахапать по-крупному, как те, что теперь живут припеваючи и ездят на Мальдивы.

После разноса продержался до середины лета. «А я вам ложку из Италии привозил… Можете две недели не отрабатывать». Какое благородство! То есть зарплату две недели ни за что платить – можно, а на мелочь глаза закрыть – нельзя.

Арнольд собирает сувенирные ложечки.

А вот бензин они проглядели! Это прежний хозяин, англичанин, заметил. Тот еще гад. И любовница его русская – гадина. Там зарплата еще меньше была, так что раз в месяц свою ДЭУ на английские деньги заправить и чек на бензин в общей служебной стопке подсунуть – милое дело. Крохи, пустяк, а англичанин разорялся так, будто его обобрали до нитки. И выкрикивал что-то про холопскую хитрость.

Не везет с хозяевами. Но он быстро новую работу находит. Потому что сразу видно – человек надежный, опытный, чистый, прилично одетый. Не забывает перед выходом из дома рот «Лесным бальзамом» пополоскать. Дезодорант – само собой. Вот и с понедельника – испытательный срок два месяца у армянина. У которого несколько магазинов. Плохо, что у армянской жены даже прав нет.

Лиля испугалась: «Может, не надо? Они же наркотой промышляют. Заставит возить, передавать». – «Да нет, это азеры с наркотиками, а армяне вроде нет». Кавказцев он не любит, но этот ничего, нормальный. Культурный. Только уж больно на еврея смахивает. И говорит, как еврей. Надо с ним поосторожнее. А то было дело, еще до англичанина. Всего-то спросил, когда в пробке стояли: «А правда, что по приказу Ельцина в Россию прибыли двести тысяч сионистских боевиков? И сейчас ждут сигнала?» Так тот так припечатал – вспоминать тошно. Кто ж мог знать – на еврея совсем не был похож. Курносый такой, волосы русые.

Банда притеснителей, негодяев, взяточников, сионистов не знала, с кем связалась. Они могли уволить, оскорбить, унизить, но у него был ответ. Их счастье, что он не до конца освоил свой грозный дар. И ощущал свою ответственность. Но кое-кто уже поплатился.

Сегодня с утра как отрезало. О ложечках дареных, о наглых хозяйских женах – не забылось, но думается спокойно, без надрыва. Будто лет десять прошло. Об ожидающей злодеев расплате – тоже вполне равнодушно. Спешить некуда, обдумаем, решим.

Уже десять. Лили нет рядом, ее одеяло аккуратно расправлено. Вот женщина! Всегда встает раньше его, хоть ночью, если ему выезжать. И тихо, как мышка, не скрипнет, не разбудит. А ведь не маленькая, не худая.

Хорошо – суббота! Детская радость. У личного водителя выходные – когда попало, с чем давно смирился, тем более при жене-домохозяйке и почти взрослом сыне, но все равно приятно.

Потягиваясь, вышел на кухню. Лиля и Саша. Светлые большие лица, светлые легкие волосы. «Белесые они у тебя какие-то, рыхлые, вялые, как рыбы», – сказала мама. Самому Арнольду иногда вдруг становится досадно, что сын пошел не в него, не стал таким же поджарым. Но он никогда не дает нехорошему чувству пустить корни. Главное – ум. А этого сыну не занимать. Саша бегло глянул на отца, вздернул уголок рта в мгновенной полуулыбке и уткнулся в книгу. «Посох великого мага». Много читает. Молодец. В отца, в бабушку. Лиля, конечно, прекрасна, но что касается мозгов – тут наследственность от Арнольда, от его породы. По материнской линии.

Пускай читает за обеденным столом, пускай за тарелкой. Арнольд сразу сказал Лиле: «Мало его в школе учителя тыркают? Если и мы стреножим – не будет развития. Чтоб раскрыться, чтоб талант раскрыть, свобода нужна».

Саша – не чета разболтанным шалопаям, богатым сынкам-наркоманам. Пятнадцать лет, почти с отца ростом, а Лиля скажет быть дома в девять, так опоздает максимум на десять минут. Чистит аквариум. Беспрекословно выпивает перед завтраком стакан воды. Так Арнольд решил – каждое утро всем начинать с воды. Где-то прочитал, что в Америке так принято. Вода наполняет желудок и отбивает аппетит. Поэтому их президенты такие подтянутые и жизнерадостные. Наши тоже из кожи вон лезут, на лыжах катаются, но куда им до американцев! Да никогда Россия Америку не догонит. С таким народом.

Лиля ставит перед Арнольдом стакан воды.

«Чего она никогда не улыбается?» Неужели мама не видит, что Лиле не обязательно улыбаться, что она светится, что она красивая. Русалка.

Мама у Арнольда сухощавая. Начитанная. Очень любит Чехова. Как-то Арнольд к маме заехал, а у нее глаза на мокром месте. Показывает книжку. Парень с девушкой целуются. Парень по пояс голый, девушка в комбинации, бретелька съехала. «Любовь и розы». Поляка какого-то. «Нет, это надо же так написать! Вот любовь, вот чувства!» – сказала мама. Она не одобряет то, что читает Саша. Улыбается тонким ртом как-то… осуждающе.

– Погода какая странная сегодня.

Лиля разбивает на сковороду яйца и двигает локтем в сторону окна.

Арнольд подходит к окну. Да, странная погода. Туман не туман, спокойно, серо. Но как-то… не грустно. Перед глазами – иностранный дом, за ним (сверху, с родного восьмого этажа, – будто по бокам) куски парка. Сумеречная зелень – днем. В голове тишина – день не для обдумывания, день для понимания.

Возвращаясь к столу, Арнольд впускает в себя Лилю и Сашу так же, как только что его впустила в себя серая мягкость за окном. Умиротворенно.

Обычно Арнольд смотрит на жену и сына с злобноватой гордостью и болью. Злобноватость – к врагам. Боль – за непонятость, недооцененность. Только мамину критику принимает спокойно. Потому что мама – носитель и хранитель абсолютного, одного на двоих с Арнольдом, родового статуса. Далеко-далеко – купцы-предки, лабазы, магазины. Это выше всего, даже Лили и Саши.

Саша тянет руку к вазочке с конфетами. Ест много. Вода не помогает.

На холодильнике работает телевизор. Парень с волосами ниже лопаток учится в школе, работает моделью и состоит в патриотическом кружке, где его не пускают в почетный караул не то у могилы, не то у огня, пока не пострижется. Родители парня подали в суд за дискриминацию. Мол, волосы – частное дело. Проиграли. У двери суда – старики-ветераны с медалями-орденами. Радуются, судачат. «Это что ж, скоро эти, как их там… панки у Вечного огня станут! Мы на мальчишку не сердимся. Он не виноват. Родители виноваты, что такого вырастили». «Гомик в карауле!» – хохочет Саша. Лиля: «Господи, до чего докатились!» Арнольд: «Ну, если от армии не отмажется, там его перевоспитают». Сказал без злорадства, спокойно. Неприязнь к старым мухоморам-орденоносцам шевельнулась и затихла.

Женского воя снизу не слышно. Вот что сегодня еще новое!

Арнольд ест яичницу.

– Чего, не голосит больше?

– Да, слава богу! Я как встала, чувствую, чего-то не хватает. А я уж думала милицию вызывать. Сколько же может такое продолжаться? Пока жив был – орала. А теперь воет.

Решится ли Арнольд когда-нибудь признаться Лиле, что это он поменял ор соседки на вой?

После завтрака Арнольд идет гулять в парк.

Лифт не работает. Арнольд шагает вниз по лестнице и видит тех, кто прячется за железными дверями.

Издававшая день и ночь напролет звериные звуки седая ведьма, видно, сорвала голос. Ровесница Лиле. Года три назад была брюнеткой, хорохорилась, строила мужикам глазки. Лиля предполагает – перестала краситься. Или поседела. А морщины, морщины! Сама виновата – беззлобно отмечает Арнольд. Мирное чувство… Да, пожалуй, победы. Понимание неизбежности большой победы.

Один, другой этаж и до самого низа – старожилы, разбавленные пришлыми. Хранители статуса кооперативного дома Академии наук (раньше, при социализме) – кандидаты и доктора от сорока до восьмидесяти. «У нас был очень приличный, интеллигентный дом. Сейчас, конечно, не то», – сказала Арнольду у мусоропровода десять лет назад соседка по лестничной клетке, старуха в спортивных брюках с заплаткой на колене и просторной мужской рубашке в клетку. Сказала приветливо и надменно, дав понять: вы нам не ровня. Приличные люди остались приличными людьми, даже обнищав и впав в алкоголизм. Пришлые были плохи по определению – тот, кто имел деньги на покупку или аренду приватизированной квартиры у сына или внучки покойного члена кооператива, мог быть вежливым и чистоплотным, но оставался чужаком и уж точно не имел высочайших моральных качеств, присущих культурным мамонтам.

Старуха жива и сейчас, но почти не показывается. Живы – с новыми дырками – заплатанные брюки и клетчатая рубашка.

Он попал в научное окружение из другого, далекого района – в результате расселения и объединения четырех квартир одного этажа (в том числе коммуналки, две комнаты в которой занимали Арнольд с женой и сыном) неким азербайджанцем. (Понятно, откуда деньги, откуда у всех у них деньги – хапуг, наркоторговцев, бандитов?)

Вот здесь обитает мрачный, глаза в землю, человек, подозрительный тем, что часто возвращается под утро.

За этой дверью снимает квартиру неприятная деловитая девица, у которой недавно появился француз средних лет. Вот ведь – выйдет замуж и устроится без всяких усилий.

А вот здесь, на втором этаже, – таджик с женой и сыном, одноклассником и лучшим другом Саши. Единственным другом Саши. Таджик – хороший парень. Приветливый, улыбчивый. У него торговые точки на трех рынках. Его сын – отличник. Победитель олимпиады по биологии. Как правильно сказала Лиля: «Какие они, приезжие, все-таки нахрапистые. Раз – и квартирку приобрел, и машину, и сынок в университет, не сомневайся, попадет. Все у них схвачено».

Саша плохо учится.

По чистой лестнице, последнему пережитку былой престижности, Арнольд привык ступать горделиво и никогда не здоровался первым с соседями. Сегодня – четко, весомо произнес в лицо пыхтевшей навстречу тетке, одолевшей три этажа: «Здравствуйте». Скоро вы обо мне услышите! Вышел в невесомый день.

Дом схоронился в котловинке, будто в норе. Наверху – муравьиная тропа, связывающая квартал с метро. Сам муравейник напоминает о себе шумом даже в выходные. Коротко взвыла сирена на недалеком проспекте. На прошлой неделе на переходе задавили двух подростков.

Молниеносного взгляда в сторону достаточно, чтобы зафиксировать у третьего подъезда свою ДЭУ и мужика в желтой футболке, вздымающего руки и стенающего. Можно не прислушиваться, и так ясно.

– Слушайте, я ведь столько раз просил! Ведь я чуть-чуть вашу машину не задел. Вы же сами меня и обвинили бы. А как мне выехать? Ну зачем ставить вот так – впритык?

Молодящийся (то в желтом, то в красном), с животиком, с бородкой, сын академика из соседнего подъезда. Изменил науке с бизнесом, но все равно привечаем местными старухами. Злится из-за потерянных привилегий. Нашлось на весь дом человек пятнадцать хитрованов. Втихаря завели было свои порядки – заплатили деньги управляющей компании, положили асфальт между березами на газоне, натянули цепи с замками. Приватизация. А кто не заплатил, кто опоздал – паркуйся где хочешь. Потом из мэрии пришло распоряжение – все незаконно, цепи убрать, машины ставить всем на общих основаниях. А машин полно, рвутся все, кому не лень, и свои, и гости, и чужие – из соседней многоэтажки и кто в ближнем магазине отоваривается.

Получилась война. Кто раньше приехал – того и место. Остальные – втискиваются, мешают, перегораживают, сигналят по ночам, по утрам: выпусти! Бывало, и шины резали, и двери царапали.

Арнольд всегда идет до конца. А вы как хотели? Этим – можно? С мигалками, с личными самолетами? А ему – нельзя? Чтобы он рыскал по району, высматривал, где приткнуться, когда приезжает в два, в три ночи (переговоры почему-то невозможны без обпивания и стриптиза)? Нет уж! Поэтому и притирается вплотную к чужим железным бокам или влезает на противоположный бордюр, оставляя сантиметры для выезда тому же академическому сынку. А то и сантиметров не оставляя.

Плохо, что не всегда может выспаться: будят звонки в дверь, крики с улицы, бибиканье. Выходит не сразу, молча. Молча отводит машину в сторону. Молча уходит, уезжает, провожаемый жалким лопотанием, матом, угрозами. Так он им мстит.

Этим утром и сосед негромок, и Арнольд молчит по-другому. И вправду не слышит, не замечает. Ноги несут его вверх, наружу из ямы, мимо магазина, ларька с овощами, иностранного дома, защищенного железной оградой. Иностранные дети перекидываются чудны́м мячом-дыней, что не имеет к Арнольду ни малейшего отношения.

Полсотни метров вдоль чужеродной решетки, и вот он – парк.

Когда выпадает свободный день, Арнольд обязательно делает два круга. Сорок минут. Ходьба полезна для здоровья и помогает успокаиваться и думать. Сегодня и думать не надо – выводы откуда-то спускаются к нему в голову. Туманность воздуха напоминает о мокрых листьях и траве и должна бы рождать туманность мысли и настроения. Но суха глиняная дорожка с остатками – метрами, струпьями – асфальта. Сухи березы и дубы, бодры шаги, спокойна душа.

Мимо старушечьих клубов на скамейках, одиноких стариков. Мимо толкающих коляски матерей (обреченно-сладострастно) и отцов (обреченно-страдальчески). Деревянного истукана – медведя с отбитым носом на пне, на детской площадке из прошлого. Впрочем, Арнольд ничего не видел.

Первый круг получился посвященным великому дару.

Дар есть и проверен несколько раз. Начало положили телевизор и прорицатель в нем – короткие темные волосы прямоугольно очерчивали лоб и уши, глаза впивались и буравили, чуть гакающий голос грозил Вангой и майя. Лиля в испуге ушла на кухню. Арнольд выдерживал тяжелый взгляд, восхищаясь и ненавидя. Вдруг подумал: «Сейчас, сейчас сдастся». Сам впивался, сам буравил. И случилось. Человек с четырехугольными волосами заморгал, глянул вниз, в сторону. Вот так-то! Тогда Арнольд не стал делать выводы. Просто порадовался.

Где-то через неделю сидел, сатанея от привычного унижения, в машине перед подъездом хозяина, того самого – не похожего на еврея курносого еврея. Приказ – приехать к двенадцати, а было уже два. Очень хотелось есть, мочевой пузырь давил невыносимо, мешал читать. Мимо шныряли туда-сюда обитатели элитного дома. Душила обида за Лилю, Сашу. Внутри – темный образ без лица, но точно понимаемый как враг, который сейчас или трахал жену, или пил кофе, развалившись перед телевизором. А что, если…

Спасибо Саше. Это он открыл Арнольду чудесные книги о рыцарях, драконах, волшебниках и юношах, разменявших несколько веков. О силе, которая побеждала все и всех. Неважно, кто герой и какой у истории конец, пусть мальчонка в очках, пусть крестьянка, покусанная волком, Арнольд чувствовал главное – мрачную, темную энергию, невидимо пропитывающую мир и дающуюся избранным, как меч-кладенец. Чувствовал так сильно, будто это у него внутри могучий сгусток уже готов расплавиться, выплеснуться и поразить.

Закрыть глаза, сосредоточиться и направлять поток в нужное русло. Без заклинаний и проклятий. Указать цель силе (космической?), и она ударит, уничтожит.

Сидел слепо, сосредоточенно, грозно.

В окно справа – стук. Курносое недовольное (всегда недовольное) лицо. Конец энергетического сеанса. Ничего не случилось.

Но! Прошло полгода. Арнольд уже возил англичанина. И тут Лиля закричала: «Это не дочку ли твоего бывшего показывают?!» Действительно – дочка курносого сиониста. Сгорела вместе с известным рэпером в спортивной машине. И Арнольд понял – сработало!

Уйдя со скандалом от англичанина, Арнольд расправился и с ним. На этот раз пришлось воздействовать целый год, с перерывами конечно. Результат – наезд прокуратуры и бегство из России. Любовница осталась. Ха-ха!

Третьим ударом он сразил наркомана – соседа снизу. Парню лет двадцать пять – двадцать восемь. Худой, впалые щеки. Дико всклокоченные космы. Саша сказал – «дреды». Мать его – тоже худая, хотя и не настолько, в не то индийских, не то цыганских юбках, волосы черные. Лиля сказала – ходит без лифчика. Якобы бывшая балерина, преподает танцы в каком-то задрипанном клубе. Бесила улыбка всезнания – у нее и у него. Снисходительность. С чего бы? Мерзкий сладкий запах проползал через вентиляцию, добирался через форточку. Тогда мать еще хорохорилась, а сын даже учился где-то. Потом запах исчез вместе с дредами. Среди дня, среди ночи на лестничной клетке, в лифте появились существа с мертвыми глазами, а «цыганка» начала седеть и орать. Скандалила, как простая баба с пьяным мужем. Иногда внизу билась посуда и падала мебель.

Как могут жить… такие? Мрази. Совершенно отчетливо виделось: шприц втыкается с размаху в Сашу, в Лилю. Или случайно, чуть-чуть, кончиком, как комар.

Приходил участковый. Ругались соседи.

Мертвец смотрел с улыбкой. Здоровался. Однажды попросил денег и засмеялся, показав бледные десны.

Мертвец писал стихи! Саша нашел в Интернете. Арнольд читал с отвращением, но внимательно. О том, что надоело все, надоели политики, солдаты. Льется кровь с небес на лица. Рана во мне откроет глаза. Кривые ноги малолетних блядей. Третья война в самом разгаре. Запомнилось: «СМИ разрушает все рамки сознания. Люди устают от понимания».

Средненько! Непрофессионально. Потому такое и не печатают. Взять любую Сашину книжку – на голову выше.

Теперь и в родных стенах не было покоя. Даже если под ногами тихо, если за несколько дней ни разу не столкнулся в подъезде с ходячим трупом и его дружками, все равно гнойник под ногами смердит и мучит. Мерзкие, никчемные. Опасные твари. Избавиться кардинально и навсегда.

Впервые Арнольд сам назначил наказание и привел приговор в исполнение. Он толкнул преступника к окну на лестнице между этажами, потому что ни разу не был в квартире нижних соседей и не мог там организовать казнь. А окно с незакрывающейся форточкой, мусоропровод рядом и исхудалое лицо с мудрой улыбкой так и стояли перед глазами. Шприцы там никогда не валялись. Потому что мать недолго показывала характер и, посопротивлявшись, всегда пускала сына домой. Даже вызывала его с междуэтажной площадки. Как зовут ужинать сыновей, гоняющих по двору на велосипедах.

Покорная стариковская сутулость в проеме окна. Или нагло ухмыляющееся лицо-череп.

Арнольд шагает вперед одной ногой, чуть наклоняется назад и двумя руками выпихивает безвольное тело в пустоту, где оно летит, летит, крутясь, все дальше – в черное небо, к планете драконов-людоедов или… к Зверю, Волку, Демону.

Позавчера вечером снизу – привычное буханье ногой в дверь. «Убирайся! Чтоб ты сдох! Мудак!» Тишина. Лиля: «Вот тебе и балерина. Выражается-то как. Воспитала сыночка себе на голову. И ведь все равно пустит». Но пускать уже было некого. Поэтому – милиция, скорая, синий мешок, охи и ахи соседей и женский вой. На ночь и день. Сила притяжения победила невесомость – тут сценарий Арнольда не сбылся. А так – открытое окно, полет. В главном получилось, как задумывалось.

Дар есть и всегда наготове. Прекрасное, гордое чувство. Но также очевидно и то, что пользоваться им можно: а) тайно, б) без расчета на немедленный результат и в) без практической, денежной пользы.

Подчиняясь зорким ногам, начавшим второй круг, Арнольд твердо и мудро понимает: литература!

Вот что сделает его не просто великим, но и знаменитым. Богатым. Что посрамит всех. Вознесет его надо всеми. Лиля с Сашей поедут на Мальдивы.

Так легко, так ясно на душе.

Дар уничтожения и дар литературы связаны между собой. Это точно. Два потока одной силы (космической?).

Ушли сомнения, рабская робость – вдруг не получится? Исчезло подобострастное преклонение перед теми, кто написал Сашины книжки. Сколько раз, ожидая хозяина, не спал, как остальные дураки, вдавив затылок в подголовник, уронив нижнюю челюсть, а читал, читал, восхищаясь: это ж надо так придумать! Как живые, вставали перед ним вампиры, знахари, отродья Хаоса и Дети Ночи.

И вот сегодня, невидяще-уверенно вышагивая по парку, Арнольд понял: и он сможет. Неподвижным воздухом вошла в него убежденность. Прямо, достойно смотрел он в глаза создателям. Все они были молоды. Моложе его. Равный среди равных. Нет! Выше, выше!

Но – не надо суетиться, подражать. Не сможет он – о волшебных академиях, големах, Ра, Осирисе, Сталине. Мама сказала как-то со знанием дела: «Есть, конечно, и сейчас неплохие писатели. Токарева. Но куда ей до Чехова, до Вербицкой». Мама презирает Сашины книжки. Она любит про любовь. Вербицкую он прочитал. Красиво. И современно. Если не видеть шершавой обложки, и не поверишь, что сто лет прошло.

Мама сказала: «Нынешней литературе не хватает чувств».

Благодатный день! Подарком в голове – свет барной стойки посреди темноты, бутылки, белейшие рубашки с расстегнутыми воротами, ноги в черной сетке, красное мини-платье, рыжие наглые волосы. Увидел однажды, когда передавал шефу забытую в офисе кредитку. Кино. Сказка. Правда. Да ведь все он знает: поликлиники с арфистками в холле, квартиры с колоннами, мерзких и прекрасных любовниц, кожаные кресла автомобилей. Знает истории, измены, романы. Вот оно – его дело, его тема! Мама права, но она старый человек. Нужна не просто любовь – страсть. И чтоб смело, открыто. Чтоб было интересно.

Название – «Рыжая Ирэн».

Завершая второй круг, издалека увидел Ивана Петровича. Старик, худющий, кашляющий, волочащий ногу, а голова светлая. В курсе всего. Арнольда любит и, взяв под локоть, рассказывает новое, разведанное в Интернете. Четко, логично выводит на чистую воду Америку, Саркози, российские власти. В прошлый раз доказал как дважды два – Фукусиму вызвали американцы. Проводили подводные атомные испытания.

Догнать? Нет, неохота напрягаться в день, когда удача сама плывет в руки.

На выходе из парка – Сашина учительница с коляской. Смотрит в сторону. И черт с тобой. А муж где? В субботу-то? Не бросил еще? Или пьяный сидит дома? Учительница ненавидит Сашу, Арнольда, Лилю. На родительском собрании при всех унизила: мол, Саша не готовит домашние задания, отвечает невпопад и веселит класс. «Должен же быть предел наивности». Погоди – разберусь и с тобой. Не сегодня, не сейчас.

Лиля крикнула из кухни: «За картошкой сходишь? На обед не хватит». Саша сидел в своей комнате перед компьютером. Не играл, читал. Через него Арнольд узнал, что есть такая «Библиотека Кошкина». Скачивай, читай бесплатно. Потоком, рекой – о тех же магах и волках. Хилым ручейком – другое. Детские рассказики, воспоминания. Скука. Не тот возраст у Арнольда, чтобы привыкнуть к отсутствию бумаги и обложки. Но одно он понял: чтобы миллионы разом ахнули, надо в Интернет. Потому – напишет, разместит. Ахнут!

«Схожу! Через полчасика!»

В спальне диван собран, на столе старый компьютер. Ни пылинки на экране, на клавиатуре. Молодец, Лиля. За раздвинутыми занавесками – ясное синее небо, солнце, верхушка зеленого парка. Бодро застучал одним пальцем, еле успевая пригвождать слова, выскакивающие сами собой.

Я приехал в ресторан в час ночи. Бушевала гроза, и шофер нес надо мной зонтик до входа. Темный зал был пуст, и только у стойки бара было светло. Там сидели несколько человек. Я сразу узнал Ирэн по роскошным рыжим волосам. При виде тугих ягодиц, обтянутых красным платьем, меня охватило сладостное чувство. Но чья рука обвивает ее талию? Кэт! Опять Кэт! Это она сидит рядом и смотрит на Ирэн влюбленными глазами. Ирэн! Зачем ты мучаешь меня? Зачем говоришь, что тебя связывает с Кэт только дружба? Или это действительно моя беспочвенная ревность? И сейчас мы вдвоем поедем домой, и возле камина под звуки бури я буду ее раздевать, и она будет стонать от предвкушения. Я отчетливо увидел круглые колени под распахнувшимся халатиком.

«Халатик» Арнольд удалил и задумался над заменой.

До того как начать собирать ложечки, Арнольд рисовал яркие пейзажи по памяти и ездил продавать их на рынок.

Мирной погоды хватило на каких-то полдня. И на том спасибо. Кто просто не заметил, кто пользу извлек. Никому она не навредила, никого не расстроила больше, чем какая другая. Кроме тех, кому плохо и при солнце, и при дожде, то есть всегда. Из-за предчувствия, которое хуже боли: всеобщая бессмыслица притихла, но никуда не делась, как и собственная вина. Скоро яркий свет опять ударит по глазам, и будет совсем худо от чужого веселья. Или косматые тучи прижмут так низко, что уже не разогнуться и даже не поползти. А поскольку и разгибаться незачем, и ползти не к чему, то остается сделать окончательный вывод. Хотя – скорее всего, не сегодня, а как раз в дождливый ветреный день. «Господи, ни войны нет, ни голода, – скажет кто-то, – живи, кажется, и живи. И чего не живется?»

Пожиратель слив

Тесть ушел. Сидел часа полтора. Бормотал утешая. Мол, впереди много лет, будут еще и счастье, и удача. Главное – не падать духом. Быть поактивнее, понастойчивее. Время нынешнее и ему не нравится, но жить-то все равно надо. И работать. Дело не в зарплате. Еще говорил про женщин. «Вот считается, женщины должны терпеть. Да нет, и мужчины тоже. Без терпения – никуда. Она обиделась непонятно на что, кричит, или замолчала на неделю, а все равно – надо подладиться, смириться. Терпенья-то на самом деле не женщинам не хватает – мужчинам. Вот у меня, Саша, семейная жизнь тоже не сахар была, но ведь старался – бывало, и прощения просил непонятно за что. И вот – дочерей вырастили, столько уже лет вместе…»

Как же, знаю. Соня отца любила и уважала, а мать презирала за вздорность и несправедливость и немало о ней смешных и страшноватых историй рассказывала.

В жизнь тещи и тестя я никогда не вникал. Виделись редко, разве только летом к ним на дачу на полдня заезжали. Мне и этого сполна хватало. У них скворцы вишню поели, а у меня статья горит. Так что я просто принимал к сведению то, что рассказывала про родителей Соня.

Тесть когда-то был инженером. Его вроде ценили, награждали грамотами и заказами на праздники. Но в крупном обходили. Садовый участок получил далеко от Москвы, да еще не рядом с железной дорогой, и от автобуса полтора километра пешком. С женой и двумя дочерями жил в двухкомнатной тесноте. На машину за всю жизнь не накопил. Сейчас получал ничтожную пенсию и, прежде чем принять Сонину помощь, заставлял себя уговаривать, будто сам оказывал милость.

Смущенное лопотание тестя убаюкивало. Хотелось плакать и жаловаться.

Он вдруг запнулся, свернул голову набок и замямлил, заизвинялся так, словно собирался побольнее ударить: «Э-э-э… Глупо, конечно… Как бы поделикатнее выразиться… То, что я говорил, – это все правда. Стерпится – слюбится. И с работой, может, повезет. Но, если честно… Если в одной… сфере не ладится, в одной… области. Вы понимаете? Ну, в этом самом! Тогда и правда ничего не получится. Мучение одно выйдет. И для вас, и для Сони».

Вот оно что! Соня открыла отцу дверь в нашу спальню. Экскурсия с комментариями: десять лет бесчувствия и непонимания, а теперь еще холодность в постели. Ну как такое вытерпеть, простить? Бежать, только бежать от мерзавца – то есть от меня.

Злости не было. Ни к старику за бестактность, ни к Соне за жестокость. Наоборот, хотя внутренний умственный голос пытался укорять жену и тестя, хотя в голове вяло проплывали ругательства, чувствовал я себя мерзко, виновато. Как преступник – но не тот ловкий хитрец, что украл миллион и сбежал за границу. Тот – если и схватят – гордиться собой может. Такое дело провернул! А моя провинность была позорная, грязноватая. Будто малолеток совращал или пальто на голом теле распахивал.

Тесть примостился на краешке дивана в позе уныния и гордыни. Недавно Соня рассказывала, как, приехав к родителям и открыв дверь своим ключом, застала отца с матерью за недвусмысленным занятием. Соня посмеивалась и глядела на меня с укоризной: эх ты, куда тебе до отца! И сейчас передо мной сидел не исхудалый сгорбленный старик, а библейский Авраам, способный и в сто лет к зачатию. Он имел право осуждать меня. Его сила делала меня никчемным.

Тесть привез мне большой полиэтиленовый пакет желтых слив. Маленькие круглые мягкие сливы. Я и не знал, что такие бывают, пока не побывал у родителей Сони на даче. Два сливовых дерева стоят по сторонам дорожки, ведущей в туалет. Осенью вся земля под ними усеяна желтыми шариками. Эти сливы тесть считает неблагородными, особо не собирает и не перерабатывает, но я их полюбил за сладкую податливость мякоти и на даче ел помногу – прямо с ветки, а то и с земли. Тесть покручинился и ушел, а я сижу и все запускаю и запускаю руку в зеленоватый мытый-перемытый пакет. Даже жевать не надо. Язык прижимается к небу. Кожурка лопается и выпускает нектар. Косточка небрежно обсасывается и выплевывается в стакан с засохшими следами пива.

Так я сижу и кидаю в рот сливу за сливой. Смотрю в стену или на темнеющую Москву за окном. Иногда включаю телевизор. И все думаю, думаю. Стараюсь понять, что все же случилось. Правда ли, что я такой гад, такая сволочь? Не может быть! Или нет – важно другое: можно ли поправить. Нельзя, нельзя поправить. Потому что равнодушное тело отказывается даже обещать. Сморщенный корешок отказывается питать ветки, ствол, листья. Но это же не моя вина. За это не должны казнить. И опять копаюсь в прошлом, ищу там ответ и не нахожу и возвращаюсь к тому тошнотворному и неисправимому, что мучит меня последние два года.

В эти два года Соня с маниакальным упорством возвращается к своим старым обидам, о которых я и не подозревал. Когда она первый раз сощурила глаза и выдохнула мне в лицо: «Ты меня не любил, когда женился!», я попросту опешил. Но она продолжала снова и снова – то со слезами, то со злобой, а то с холодным сознанием правоты – обвинять меня в давнем обмане. Я отмахивался, ругался, шутил. Что за чушь! Не любил бы – не женился. Да и жизнь давно другая наступила. Не до воспоминаний. Некогда и незачем.

Но сейчас – будто сливы размягчили память – прошлое ожило.

Любил я Соню, не любил? Бессмысленные вопросы в лоб.

Учились мы когда-то на факультете журналистики МГУ. Досталась нам и «Малая Земля», и «ордена комсомола», и – на десерт – «укрепление дисциплины» и страшилки об андроповских проверках в таком-то магазине, таком-то кинотеатре на предмет прогуливания работы. Все вспоминается теперь с умилением, как и фольклор военной кафедры. И был у нас на курсе кружок любителей пива, куда входил и я. Пять-шесть ребят, которых один ироничный преподаватель называл балбесами. Сейчас это звание мне кажется почти почетным. За ним чудится не только легкомыслие и леность, но и известное свободолюбие. Когда мы давились от смеха на лекциях по марксизму-ленинизму, причиной тому был не только армянский акцент лектора, но и нелепость содержания, разбитого на невообразимые пункты. Впрочем, оппозиционность наша была вполне невинной. Главное, что нас отличало, – юмор и любовь к пиву. «Ракушка» на Юго-Западе, пивные бары в Столешниковом переулке и у Киевского вокзала. Ну и конечно, «жигули» на Калининском. Обстановка бани. Завеса не то дыма, не то пара. Непрерывный гул голосов. Звон толстостенных кружек. Черные глазки креветок, горой наваленных на тарелки. Старушка-уборщица в тапочках без задников за умеренную плату бегала на кухню и наливала в пивную бутылку водку.

Пиво с водкой или без было больше, чем пиво. Конечно, ходили мы и в кафе, и в простые бары. Помню «Синюю птицу», откуда посетителей выгоняли «на санитарный час», а потом заставляли платить за вход по новой. Там мы тоже бывали – в основном с девушками. Пили только-только появившиеся коктейли с компотным вкусом и ели эклеры. Но пиво было чем-то иным. Пиво было свободой.

Кстати, о девушках. Наша раскованность их привлекала. Смутно помню секретарш и иногородних студенток, мечтавших о московской прописке и по графику освобождавших комнату в общежитии на время свидания соседки. Далеко не со всеми из них доходило до «этого», но по тем временам мы были настоящими бабниками. Тут ты, Соня, права. Но, ей-богу, все было наивно и почти невинно! Вот картина: в грязноватой комнате какого-то знакомого с восторгом и дрожью слушаем принесенную кем-то кассету с «эротической музыкой». А сейчас эти стоны и всхлипы несутся со всех сторон. Эротизация мыла и стирального порошка. Если честно, «это» не приносило мне тогда особого кайфа. Вспомним отсутствие дезодорантов и приличного белья. Были идиотская гордость, выпендреж друг перед другом. И вот еще что: кто-то из нас был просто бабником и балбесом, а кто-то выделялся талантом и блеском. Я, к примеру, любил и знал литературу, писал легко и остроумно и мог за ночь подготовиться к экзамену и сдать его на ура.

Недавно Соня достала альбомы со старыми фотографиями и печально-значительно принялась их листать. На одной странице задержалась угрожающе долго, повздыхала и, не дождавшись моей реакции, раздраженно ушла на кухню. Альбом остался лежать на диване, предусмотрительно открытый на том же месте.

Черно-белый привет из первой половины восьмидесятых. Обеденный перерыв в стройотряде. Столовая на проспекте Вернадского. Сосиски с гречневой кашей и половинки помидоров. Граненые стаканы с компотом из сухофруктов. Мы тогда выполняли неопределенные функции или, попросту говоря, валяли дурака на строительстве общежития неподалеку. Каждый раз, когда я проезжаю мимо него, мне чудится, что здание стоит не совсем перпендикулярно земле, и я говорю попутчикам: «Это мы с женой его строили, поэтому оно получилось такое кривое». Соня на эту шутку никогда не улыбается. Теперь понятно почему.

На снимке – тройка ребят из моей пивной компании, стройный негр с другого факультета, случайно оказавшийся за нашим столом, я, Соня и Ира. Соня сидит спиной, и ее лицо не получилось бы вовсе, потому что она и не думает разворачиваться. Но смотрит влево, туда, где сижу я. Я с удовольствием позирую, обнимая за плечи Иру. Мы с Ирой смеемся. Соня смотрит на нас напряженно.

От беззаботного симпатяги на фотографии я оторваться не мог – так он мне нравился, так больно ранило, что такой гладкой кожи и впалых щек, такой беспечности больше не будет никогда. А вот Иру и Соню я рассматривал с легким неудовольствием, вспомнив изъяны их внешности, незаметные на фотографии, но вызывавшие что-то похожее на чувство неловкости в студенте, смеющемся из прошлого. Ира, хотя и была нашей ровесницей, казалась старше. Может, из-за нездорового желтоватого цвета лица, вызванного, как выяснилось впоследствии, болезнью печени. Может, из-за несколько старомодной манеры одеваться. Несмотря на широкие возможности, она всегда носила строгие юбки и блузки с полумужскими шейными платками и галстуками. Эти платки и галстуки придавали ее облику некоторую андрогинность. Как и короткие волосы и бицепсы, развитые весьма еще экзотическим тогда теннисом. А Соня, маленького роста, с большой грудью, большим задом, большими выпуклыми глазами, пухленькими ручками, вполне могла бы показаться олицетворением женственности зрелому мужчине – но не студентам. Мы находили ее роскошное тело карикатурным: «Видали, какой у нее „балкон“?»

Но что, собственно, Соня хотела мне доказать этой фотографией? Вернувшись из кухни, посмотрела на меня с презрением и изрекла: «И на этой чертовой Ирке ты тогда женился ради карьеры!» Подразумевалось большее: «И пренебрег моей беззаветной любовью». Я промолчал.

Да, не любил я тогда Соню. А что – был обязан? С первого курса замечал ее умильные взгляды, прикуривания со значением от моей сигареты. Может, и поощрял двусмысленной шуточкой. Но не больше. Соня у нас на курсе «не котировалась». Были в ней рыхлость, слабость, переходящая в подобострастность. В школе такие часто становятся объектом травли. Мы ее, конечно, не травили, но слегка презирали.

Женился ли я на Ире ради карьеры? Ерунда! Если честно – сейчас мне трудно припомнить, что я тогда думал и чувствовал. Но холодной рассудочности точно не было.

Некоторую мужиковатость внешности Ира с лихвой компенсировала агрессивной женской наступательностью. В очередную жертву вцеплялась намертво, так, что казалось – пропал молодец. Но проходила пара месяцев, и кандидат в мужья или надоедал, или сам начинал брыкаться, освобождаясь от каменных объятий. Помню рыжего конеподобного рабфаковца с истфака, помню гулкие шаги по факультетскому кафелю не совсем молодого грузина, разыскивавшего «такую смуглую девушку, которая играет в теннис».

Потом Ира обратила внимание на меня, и на четвертом курсе мы поженились.

На следующее утро после представления с фотографией, за завтраком, я все же сказал Соне: «Что же тебе любовь ко мне не помешала трахаться с моим лучшим другом?» (На самом деле он был не моим лучшим другом, а самым плохоньким из нашей пивной компании. Небольшой укол от его откровений о романе с Соней я все же ощутил.) На что последовало: «А что мне оставалось делать, если ты на ней женился?» Странная логика! Странная любовь! Соня была на моей свадьбе и целовалась со своим кавалером (тем самым моим «пивным» приятелем) едва ли не чаще, чем я с Ирой.

Наркотические сливы. Как семечки, как чипсы. Стакан из-под пива уже заполнен склизкими волокнистыми косточками. Подвигаю к себе тарелку, принесенную тестем с кухни. Под ней – холодный и скользкий «Космополитен». Белозубая девица на обложке. У нее есть все: работа, здоровье, секс, муж, любовник, дети, деньги, пальма в ванной и спортивная машина.

Что-то похожее на сливы было и у Иры на даче. Ах да – терновник. Вот и все культурное, что там произрастало, да еще сирень. Дачей некому было заниматься. Дед, первоначальный владелец и крупный ученый, давно умер, бабке сил хватало только на готовку и посуду, а родители сидели за рубежом. Но участок – кусок соснового леса на Николиной Горе – был хорош и без крыжовника и малины. Давно не крашенный деревянный дом с балконом – мрачноват, но солиден.

Так же запущена и хороша была большая квартира на Кутузовском проспекте. Она как будто ждала, когда хозяева окончательно вернутся из-за границы, отциклюют паркет, пропылесосят ковры и диваны и выкинут старую вешалку в прихожей.

Ирин отец, известный журналист-международник, часто мелькал на телеэкране, разоблачая «их» образ жизни. Но ему не хотелось верить – уж слишком резко он, со своими мешковатым (фабрика «Большевичка»?) костюмом и коренастой фигурой, дисгармонировал с Темзой и Биг-Беном. И он, и его жена, тоже очень советская дама, отнеслись ко мне снисходительно. Чувствовалось, что они были бы рады любому, кто помог бы их дочке остепениться. Конечно, мой «тыл» не мог их полностью устраивать: отец умер, когда я заканчивал школу, а мать работала корректором в издательстве. Да и моя легкомысленность их пугала. Но ничего не поделаешь, хоть плохонький, но зять. До окончания университета оставался год, и они расспрашивали меня, рассматривали со всех сторон, пытаясь понять, что получится слепить из некачественной глины. Журналиста-международника? Никак не получалось. Я прекрасно писал по-русски, но английский знал на пародийном уровне. Неожиданно благосклонно были приняты мои мечтания о карьере спортивного журналиста. Спорт я любил и сам поигрывал в волейбол в Серебряном Бору, и читал, и смотрел, и кое-что успел напечатать в университетской газете. Особенно дорог мне был баскетбол. Сабонис! Ткаченко! Еремин!

Ирин отец позвонил куда надо, поспрашивал кой-кого и взялся устроить зятя в лучшую спортивную газету. Все хорошие должности заняты, но годика два можно поработать стажером, глядишь, что-нибудь приличное наклюнется. Пока шлифовать английский – на случай будущих загранкомандировок. Да и вообще – через спорт можно много полезных связей установить.

А дочку они определили в аспирантуру – тихую гавань для жен карьеристов.

Университет мы окончили при Андропове. Тесть, подтвердив из Англии, что с распределением все в порядке, внушительно чеканил: «Давно пора, распустились все донельзя».

«На Ирке женился ради карьеры!» Больно меня Соня саданула. Несправедливо. В лучшей спортивной газете я, ей-богу же, не был балластом. В «розовый» период наших отношений Соня сама рассказывала, что после университета, разузнав, где я работаю, покупала мою газету в киосках, удивляя продавцов, не ожидавших от маленькой пухленькой девушки любви к спорту, и листала, и искала мою фамилию. И однажды нашла. И пришла в восторг от моей статьи. «О каком-то прыгуне в высоту, кажется?»

Был такой молодой красивый парень с кудрявыми длинными волосами и украинской фамилией. Прекрасно прыгал, поднялся на самую высоту успеха, стал одним из героев Олимпиады в восьмидесятом. Поклонницы бегали за ним толпами. Но вдруг что-то сломалось. Одна неудача, другая. Он сник, начал спиваться и пропал, сгинул.

Моя статья о прыгуне в высоту вышла в восемьдесят четвертом, когда железный Андропов отошел в мир иной – даже в его смерти, как и в предшествующем ей долгом неприсутствии на телеэкране, чудилось что-то суровое, несгибаемое. Его преемника, несчастного хрипящего старца, я совсем не замечал. Было не до него – слишком поглощала работа в газете. Стажер – должность мелкая, несолидная. Его присутствие в редакции необязательно. К тому же поначалу на меня косились: «протеже»! Но помаленьку дело пошло. Ни от каких заданий я не отлынивал, с удовольствием и на скучнейшие соревнования ездил, и в командировки в глубинку, и в архиве сидел. Все ради нескольких строчек информации без подписи или абзаца в чужой статье. И английский начал подтягивать, хоть и газетный, не устный.

Статья о прыгуне в высоту была моим первым и последним большим материалом в той газете. Я смог ее написать после звонка Ириного отца главному редактору: «Как там наш стажер? Создал уже что-нибудь гениальное?» И получилось! Все хвалили, и главный тоже.

Я приблизился к журналистике, которой через пару лет политика позволила расцвести пышным цветом. Размалеванные монстры, извращенцы, алкоголики и карлики веселым хороводом развлекают, успокаивают честной народ: радуйтесь, ребята, что вы не такие. Тогда, во все еще «старое время», не было принято, как сейчас, раздевать своего героя догола и показывать всему миру его родинки и бородавки. Но позволялось изобразить слом биографии, сопроводив его сочувственным укором слабаку.

Мне удалось поговорить с прыгуном. Он был раздавлен, но все еще хорохорился. А меня то и дело передергивало от брезгливости и ужаса. Значит, человек может не все? Будь ты семи пядей во лбу или силен, как молодой бог, – навалится что-то непонятное, схватит за плечи, развернет в другую сторону, и брыкайся не брыкайся – по-твоему не будет. Об этом я, впрочем, не написал. А написал что-то назидательное: мол, надо взять себя в руки, общественность поможет.

Я превращался в хорошего спортивного журналиста. И стал бы им наверняка.

«Женился на Ирке из-за карьеры»! Нравилась мне моя работа? А дача на Николиной Горе? Квартира на Кутузовском? Перспектива своего кооперативного жилья? Тысячу раз – да! И что? Милая неподкупная Соня! А ты вот сейчас своим читательницам предлагаешь эпилятор за лучший рассказ о счастье. Бескорыстным читательницам от бескорыстного редактора. И от совсем бескорыстного рекламодателя. Так лучше?

И помимо прочего, мне очень нравилось заниматься с Ирой «этим». Может, «это» и было главным. И при чем тогда расчет? Ира была очень опытна, изобретательна и обучила меня на славу.

Кстати, Соне я о тогдашних страстях никогда не рассказывал – зачем травмировать человека? А вот сама Соня, вступив в период воспоминаний о прежних обидах, не раз и не два злорадно описывала свои сексуальные приключения, пережитые до нашего соединения. Потом она почему-то разражалась рыданиями и убегала на кухню.

Конечный год моего короткого пребывания в спорте пришелся на Горбачева. Последнего генсека я полюбил всей душой, идеи его разделял и над ретроградскими злопыхательствами тестя-международника посмеивался. Мне казалось – настал мой звездный час. Свобода! Снят запрет с карате! И надо же было случиться, что именно к тому времени Ира полностью потеряла ко мне интерес. Ей приглянулся сын модного композитора, она развелась со мной и быстренько вышла за него замуж. В яблочко не попала. Композитор после перестройки захирел, замолчал, его сын вместе с Ирой начали пить и чуть ли не колоться. Где Ира сейчас – не знаю.

А мне пришлось из газеты уйти. Официальное объяснение – стажерство кончилось, а место так и не освободилось. На самом деле появились новые люди с новой поддержкой, а у меня ее больше не было. Международник перестал быть моим тестем и новыми людьми был вскоре отправлен на пенсию.

Хотя я переживал, злился, будущее виделось подправленным, улучшенным продолжением настоящего и поэтому не пугало. Какие возможности появились! Один однокурсник торговал пепси-колой в ларьке. Тогда это был не приработок для студентов, не унижение безработного инженера, а самое настоящее свободное предпринимательство! И меня звали туда-сюда. В ту же пепсикольную палатку, в кооператив по производству календарей. Если жизнь обещает течь только чуть быстрее, без обвала водопадов и крутых порогов, зачем прыгать за борт? Выживут и те и эти. Тогда мы верили, что можно позволить себе заниматься тем, что нравится. Мне нравилась журналистика. К тому же очень трусила мама: «А как же трудовая книжка? А стаж?» Палатки и кооперативы казались ей несерьезной экзотикой.

Мама металась, советовалась с приятельницами, такими же, как она, плоховато устроенными женщинами. Одна вела кружок «Юный натуралист» во Дворце пионеров. Там и приземлилась моя трудовая книжка. За это мне предписывалось раз в неделю притворяться старым мастером пера перед юными журналистами. А еще мама с душевной дрожью позвонила бывшему другу покойного отца. Когда-то он помог мне поступить в университет. После такой услуги, которой должно было хватить на всю дальнейшую жизнь, полагалось больше не беспокоить человека, поднимающегося все выше по служебной лестнице Министерства культуры. Друг отца сплавил нас какому-то не то подчиненному, не то приятелю. Тот мялся, тянул и, наконец, преподнес как победу место внештатника в самой демократичной газете. «Через год-другой станет штатником». История повторялась. Но я был счастлив. Моя новая газета была самой прогрессивной, самой смелой, самой любимой. В конце брежневского «застоя» она клеймила преступную антисанитарию на мясокомбинатах, и вся страна начинала давиться «докторской» колбасой, читая о крысах в фарше.

Отлично помню первый рабочий день. Утром я стоял под землей на выходе из «Колхозной площади» и раздумывал, идти ли наверх, под июльскую грозу. Зонтик не взял, промокнуть не хотелось, но и опаздывать было нельзя. Я решил рискнуть, побежал по Садовому кольцу, но почти сразу перешел на шаг: последние капли падали уже непонятно откуда, из солнечной голубизны.

Гроза очистила город, и посвежевший воздух, и вспугнутые голуби, и красное пятно герани, выставленной старушкой на балкон, и даже сирена скорой на подъезде к «Склифосовскому» обещали мне отличный день и прекрасные перспективы. Я подходил по переулку к старинному особняку с восторгом и страхом. Какая газета! Какая ответственность! Уже издали увидел в стороне от входа курящую компанию. Девушка в желтом сарафане стояла ко мне спиной. Парень рядом все норовил взять ее под локоть, она отмахивалась, но шутливо, поощрительно. Было заметно, что мужская часть кружка интересуется ею больше, чем другими курильщицами. Когда я проходил мимо, девушка оглянулась и окинула меня привычно-кокетливым взглядом. Мы оба ахнули. Это была Соня.

А я ведь знал, что она работает в той же газете. Тогда я все обо всех знал. Не то что сейчас, когда вдруг случайно слышу или читаю, что такой-то уже пять лет как в мире ином. Но я не ожидал увидеть такую, новую Соню. «Соня номер два» вошла в мою жизнь вместе с запахами и красками, оставленными недавней грозой.

А прошлым летом… Ах, ну конечно! Вот почему вспомнилось: сливы и гроза! Прошлым летом я и Соня стояли в Германии под сливовым деревом, где-то далеко громыхал уходящий гром, и с веток на нас капало. Соня была прекрасна в новом розовом костюме с короткой юбкой. Она смотрела на меня пугающе – очень значительно, не то с упреком, не то с призывом, не то с жалостью. А я на нее – с обожанием и тоской. Еще одна Соня. «Соня номер три».

Было это в Букове. Есть такой городок в полутора часах езды от Берлина. Под деревом и скамейка, и песчаная дорожка, и трава были усыпаны желтыми маленькими сливами. Точно такими же, как лежат сейчас передо мной в зеленоватом пакете. И множество слив висело еще на ветках. Я потянулся было к ним, но побоялся окатить дождевой водой Соню. Вернее, побоялся, что этот душ покажется ей глупым, бессмысленным заигрыванием. Поэтому я попросил ее отойти в сторону, а уж затем принялся рвать сливы. На соседнем дереве росли обычные синие сливы, и я их тоже рвал.

В Германию нас пригласил владелец Сониного издательства, немец. Мы провели пару дней в Берлине, а потом поехали в Буков, где у начальника была вилла. Начальник и его жена, женатые уже пятнадцать лет, правда, оба вторым браком, так и норовили взяться за руки, так и заглядывали друг другу в глаза. На что Соня мрачно заметила: «Сразу видно, когда у людей все в порядке в постели».

А сливы-то кончаются. Косточки уже не стукаются о дно тарелки. Надо перерыв сделать. Где-то в шкафу – старые газеты. Вот статья о сломавшемся прыгуне. Вот еще… Что это? «Добиться перелома в интенсификации производства, говорится в проекте Основных направлений экономического и социального развития СССР на 1986–1990 гг. и на период до 2000 года, можно на основе широкого использования достижений науки и техники, осуществления прогрессивных сдвигов в структуре и организации производства, повышения трудовой, технологической и государственной дисциплины». Это написано мной? Точно – 1988 год. Тогда я только-только попал в штат – на место умершей от рака обозревательницы. Цитата по нынешним временам загадочная, как древнеегипетские иероглифы. И стыдная. Хотя, если подумать, – ритуальное заклинание, не больше. Оттарабанил, и пиши дальше. Как вот в этой самой статейке, к примеру, про пьянство на рабочем месте. Конъюнктура, конечно. Но ведь помню, как пошел тогда на тот завод да увидел конвейер… И что-то почувствовал. Да и рабочий один мне прямо сказал: «Постой тут пару дней, тогда и пиво водой покажется». И?.. Сейчас бы я сделал безнадежный вывод, а тогда написал беззастенчиво-искренне: «Трудовая дисциплина должна диктоваться самой нравственностью». Двенадцать лет прошло!

У конвейера алкоголиков проглянул тупик, нет, слабый-слабый его призрак. И в тексте появились «безрадостные лица», вычеркнутые редактором. Хотя и без его помощи предчувствие тупика тогда легко исчезало само собой. И я писал о нравственности. Сейчас бы я развернулся! Климат! Демография! Культура! И везде с припевом «Пока не поздно», а то и прямо ударом по голове: «Поздно, поздно!»

Не могло у меня тогда быть апокалиптических сдвигов. А собственные наклонности и стиль мне не полагались по рангу. Да и направление тоже. Меня бросали то на демонстрацию, то на эрозию почв. Да вот оно – пожелтевшее интервью с членом-корреспондентом АН СССР, лауреатом Государственной премии СССР. Господи боже мой! Но что лауреат говорит: «Часто на полях используют легкорастворимые минеральные удобрения, которые с поливной и дождевой водой уходят в реки. От этого страдают не только животные и рыбы, но и мы сами. А вот органические удобрения используются не всегда». Ребята! Да мы уже тогда все знали! Сейчас, правда, тех самых «легкорастворимых» не хватает, а начнет хватать – завопим, как на Западе: «Аллергии! Рак!» Зато еды завались. И в чем же различие? Да вот в тогдашней глупости: «Нравственную проблему рублем не решишь». Мои слова, моя глупость. И вывод мой глупый – об «отсутствии у молодого земледельца ответственности за землю». Стыдно! Вот так считавшие себя умными люди проповедовали нравственность рабам, бухались лбами об пол и обмазывали своих идолов кровью баранов. О себе можно проще – дурак!

Устал вспоминать. На оставшиеся сливы смотреть не хочется. Думал: найду в прошлом молодого красавца, многообещающего журналиста, возьму за руку, поставлю перед Соней – и станет мне легче. А нашел пошляка и простофилю.

Человек, рассуждавший десять лет назад о нравственности, – это давно и слишком не я. Не получается поверить в тогдашние уверенность и силу. То есть знаю отлично, что время с конца восьмидесятых по год примерно девяносто пятый – самое успешное и счастливое в моей сознательной жизни. Словно кусок кремня, не попорченный царапинами страхов и сомнений. Но этот кусок, который я сейчас верчу в руках, не имеет ко мне больше никакого отношения.

Для Сони же, как сейчас выяснилось, то время было сродни раскаленной головешке, которую она перебрасывала с ладони на ладонь и при этом еще улыбалась. Но кто бы мог подумать? Ведь улыбки ей так хорошо удавались.

Я любил тогда себя, свою работу, демократию, по-прежнему любил пиво. И, конечно же, любил Соню. Иначе зачем на ней женился?

С Соней, которую я тогда заново узнал в газете, творилось удивительное. К ней принюхивались, пристраивались в лифте, брали ее за локоток, заглядывали ей в глаза, свистели вслед, спрашивали у нее телефон – курьер, гардеробщик, главный редактор, рабочие со стройки. И не изменилась она особенно, разве стала удачнее краситься. Но появилось в ней то многообещающее неспокойствие, которое даже дурнушку делает сексапильной. И все же в ее словах и глазах проглядывала прежняя приниженность – и мужчины, поймавшие друг друга на разглядывании Сониных прелестей, смущенно отводили глаза – как будто у них под подушкой нашли наручники и кнутик. Самое меткое определение Сониной эротичности дал кто-то в курилке, когда Соня, жеманно проронив: «Мальчики, мне надо нос попудрить», удалилась в туалет. «Замуж девке надо». Именно так! Замуж ей было нужно!

Как я понял, до моего прихода в газету у Сони был один серьезный роман – с неким журналистом, искавшим себе жену для отъезда за границу. Соня ему почему-то не подошла. Сама она недавно намекала на свои особые заслуги в моем устройстве в штат. «Ты думаешь, главный так просто тебя бы принял?» Но это, конечно, чепуха. Шеф тогда первый инфаркт перенес и, кроме подмигиваний и подшучиваний, ничего себе позволить не мог.

Так вот: любил ли я Соню? Могу сказать одно – была одурь. Такого острого наслаждения я никогда – ни раньше, ни потом – не испытывал. Ира меня обучала. Соня мне подчинялась. Нам было трудно найти место для встреч – она жила с родителями, я с мамой. Но уж если оказывались наедине… Помрачение рассудка и непередаваемая сладость.

Доел-таки сливы. Остались только раздавленные, противные. И бурчание в животе. Поделом. Не обжирайся! Вода в унитазе заодно промыла мозг. Раз и навсегда додумать давний эпизод, особенно не дающий сейчас Соне покоя. Когда она начинает выкрикивать: «Как ты мог?! Ведь мы уже были вместе!», я злюсь, но помалкиваю. Собственно, было два эпизода. Один раз объявилась Ира, поссорившаяся с композиторским сыном. Затащила меня в ресторан, где нас увидел кто-то из знакомых Сони, а потом к себе на дачу. С ночевкой. Я Соне сказал, что после ресторана домой к маме поехал, и она вроде поверила. Второй раз получилось серьезнее. Соня достала путевки в пансионат на Клязьминском водохранилище. Поехали. Стояла жара, и нам было очень хорошо и днем и ночью. И вот играл я как-то в волейбол, Соня с обожанием болела. Вдруг смотрю – идет к площадке девушка. Как в плохой комедии. Блондинка в шортах. Стала, руку в бок уперла и смотрит на игроков. Вернее, прямо на меня. В общем, соблазнила меня эта Катя натуральным образом. Приехала она с подругой, та заболела и вернулась в Москву. Катя скучала, была одна в номере. Из семи ночей на водохранилище две я провел у нее. Потом ее путевка закончилась. Подло? Подло! Но ведь начинать с другого надо. Да, была у нас с Соней «одурь». Но ведь не было ни клятв, ни обещаний. Одна одурь перебила другую. Нет, все равно подло. Тут дело в другом. Милая моя Соня, что же ты мне ничего не говорила, когда я под утро к тебе возвращался? Что же только смотрела заплаканными глазами да еще пиво бегала в буфет покупать? А вернулись в Москву – такая любовь началась! Помогало то, что я себя виноватым чувствовал. И что же, милая Соня, все годы потом ты мне не напомнила ни разу? Что же только сейчас всплыло? И почему, зная обо всем, ты пошла за меня замуж?

Но еще раз: конец восьмидесятых. Я – в штате всенародно любимой газеты. Красивый, худой, веселый. Электризующая мужчин Соня работает тут же в литературном отделе, пишет неплохие обзоры. Параллельно подрабатывает то тут, то там рецензиями и переводами с английского. Меня любит, готовит прекрасно. Моя мама ее любит. Вокруг – «ветер перемен». Подъем и уверенность. Что еще нужно для счастья? И когда в начале девяностого года Соня сообщила, что ждет ребенка, я, ни минуты не задумываясь, сделал ей предложение. После свадьбы случился выкидыш, но я был слишком незрелым, чтобы горевать по-настоящему, и очень быстро поверил лихорадочным уверениям Сони, что главное для нее – я.

Восхитительная Соня! Прозорливо шефствовавшая над бездетной теткой, спивавшейся в однокомнатной кооперативной квартире на Профсоюзной. И не подумавшая просить моей помощи в отработке наследства: таскании сумок с продуктами, мытье полов, ночных выездах на место для купирования пьяного психоза и, наконец, скромных, но достойных похоронах. Результат – всего год странствий между дачей Сониных родителей и квартирой моей мамы, перемещавшейся на кухонный топчан. И потеря расположения Сониной сестры.

Нет-нет, все те годы – счастье. Это я знаю точно. В девяносто первом и девяносто третьем было страшно и весело. Главное – моя зрелость совпала с наступлением свободы. Я ведь и раньше писал, что хотел. Ладно, ладно – мне так казалось. В любом случае себя не насиловал. А теперь понимал больше и умел больше. Дело пошло. Удалось напечатать кое-что уже на полстраницы. Потом еще, еще. Где-то должна быть вырезка. Вот… «Новые люди». Это уже девяносто второй год. Гос-с-споди! Чур меня! Как же я раньше не замечал? Написал я о тех, кого вскоре окончательно назвали новыми русскими. Тогда они еще носили красные пиджаки. Но почему я, поняв, слава богу, что «поворотливый человек и раньше карьеру мог сделать, и теперь сделает» (написать «при капитализме» еще не поднималась рука), почему я вдруг озаботился вопросом: «А не одна ли корысть движет новыми людьми»? Глупо? Нет, не глупо, а… больно! Человек, задающий такие вопросы, обречен.

Вот как было дело! Я-то думал, все началось чуть позже, в середине девяностых. Значит, права была Соня, когда зло сказала: «Сколько тебе было в девяносто пятом? Тридцать три? Христос к этим годам сделал все, что мог, и ушел. А ты ничего не сделал и начал беситься». И добавила еще злее: «К тому же искобелился вконец. Вот тебе и кризис не совсем еще средних лет!»

Вот так! Где та милая, не то ничего не подозревающая, не то все прощающая Соня, которая в разгар моего романа с питерской журналисткой (познакомились на пресс-конференции в связи с расстрелом Белого дома) только грустно произнесла: «Я буду с тобой всегда, всегда! С хромым, слепым! Можешь меня не любить. Я тебя буду любить вечно». И мне стало стыдно, так стыдно, что журналистка исчезла без следа и воспоминаний. Где та Соня, которая в постели со мной боролась со всеми женщинами мира и побеждала их?

Но твоя правда, Соня, в том, что, как выясняется, к Христовому возрасту я действительно ничего не достиг. Мне казалось, что иду вперед семимильными шагами. Даже начал появляться на телевидении. А на самом деле топтался на месте.

Раскапываю дальше – с мазохистским наслаждением. Статья о пожаре в петербургской библиотеке.

Красиво, зримо, с болью – как две пожилые библиотекарши перетаскивали книги, сушили, спасали. У одной зарплата – двести тысяч, у другой – сто восемьдесят (это сколько же по нынешним меркам?). И не дождались от начальства даже «спасибо». А дождались сокращения одной из ставок. Особенно хорошо получилась та из старушек, чью ставку сократили. По дороге на работу проезжающая на трамвае мимо дома, откуда когда-то забрали ее репрессированных родителей. Мимо своих окон с чужими занавесками. До сих пор живущая в коммуналке. Тут бы и остановиться. Но нет, не смог, назвал библиотекарш «истинными интеллигентами по своему нравственному сознанию» и понес, и понес. Неудобно читать: «Не знаю, сохранится ли интеллигенция как особенное русское явление. С обостренным чувством справедливости, совестливости. На Западе есть интеллектуалы, но нет интеллигенции в нашем российском понимании». Ребята, а ведь побывал только в Болгарии и Венгрии! Какая наглость, какая наивность! И еще долго, долго о том же. Уже и библиотекарши затерялись, забылись в первых абзацах, а я все – о нравственности и совести. Девяносто пятый год, за пару месяцев до выборов в Думу. И вот что важно – писал я о печальном, но все еще хватало веры… во что? Да просто веры! Отсюда и назидательность, и глупая прямолинейность. И главным редакторам нравилось, и читателям. Писали, благодарили.

Странное было время. Из анархии, хаоса, болотной зыбкости удивительным образом произрастало победительное, безапелляционное морализирование – даже не социалистическое, а какое-то еще более дремучее, саваофское. Вскоре оно ушло на периферию, в Интернет и газетенки и журнальчики, которые читают только несчастные старики и настоящие сумасшедшие.

Потом началось серьезное. Материки раскололись, океан и суша поменяли очертания. Нефть и газ перетекли в бездонные подземелья новых королей. Другой воздух, другой климат. Надо было менять не только кожу. Надо было понять, что настоящие нравственность, мораль, справедливость стали другими, оставшись прежними. Потому что вечны. У меня не получилось. Нет, неправда! Я понял слишком хорошо. И оказался в тупике. Словно ко мне пришли давний сломавшийся спортсмен и алкоголики, рабочие с советского конвейера, и сказали: «Вот видишь, все повторяется, нет и не будет ничего нового». И вдруг стало не о чем рассказывать.

Ах, если бы я смог перейти на новый язык, на скороговорку непроверенных сообщений, эффектное запутывание читателя без выходов и выводов! Научиться солидному гипнозу прогрессивно-патриотических новостей. Если бы смог опять поверить в собственную свободу – на этот раз посреди кетчупов, прокладок, акций и киндер-сюрпризов. Или стать обличителем, злопыхателем со своей маленькой, но верной аудиторией. Тогда и прежний этап стал бы подходом к победе. Но нет, не получилось. Права Соня.

Моя родная демократическая газета ударилась в мистический патриотизм. Главный редактор, носивший теперь крестик на шнурке, меня любил. Но все чаще вызывал в свой кабинет, чтобы разочарованно покачать головой: «Опять у тебя никто не виноват! Ну при чем тут это? „Человечество как система стремится выжить, уничтожая себя“. А тема – аборты в России. И название космополитическое – „Человек-Сатурн“. Ты по сторонам оглянись! Славянская общинность разрушена. Конкистадоры насилуют русских женщин. А ты обо всем и ни о чем».

Вот и дьявол собственной персоной – «Космополитен» на столе. Для Сони он – уважаемый конкурент, вместе с которым она успешно разрушает славянскую общинность.

Замечательная, прекрасная, проницательная, активная Соня! Ушла из нашей газеты еще при Гайдаре в первый женский глянцевый журнал. Сначала смеялась над собственными статьями о любовниках, освежающих супружескую жизнь, или нелюбви (или любви) мужчин к женским не выбритым подмышкам, и не только подмышкам. Теперь она главный редактор и суровеет, когда кто-нибудь осмеливается иронизировать над раздельным питанием или проливанием благовоний на третий глаз.

На последних страницах «Космополитена» – беспредельно счастливые герои модных тусовок. Вот и Соня в синем платье с голым плечом. Выпуклые глаза умело подведены и огромны. Большая грудь. Мускулистые руки – результат изнурительных тренировок на тренажерах. Улыбается спокойно и сыто. Ей не надо смеяться во весь рот, доказывая статус победителя. «Соня номер три».

Это я, я сделал из тебя женщину! Ты сама говорила! Я вытравил из тебя комплексы, избавил от раболепности, научил ничего не бояться в постели!

К маленькой Соне почтительно пристроился, склонился над ней седовласый красавец в прекрасном костюме. Подпись: «Главный редактор такая-то со спутником». Спутник уже не в первый раз не желает раскрывать свое инкогнито. Но я навел справки. Звездный ресторатор. Развелся пару лет назад. Браво, Соня!

Вырываю страницу и рву ее на мелкие кусочки. Сам «Космополитен» так просто не порвешь, зато можно вывалить на него из стакана обсосанные сливовые косточки. Прямо на лицо обложечной девицы.

Соня обрадовалась, когда я тоже распрощался с газетой. «Вот и хорошо! Хватит горбатиться на этих психов. Маргиналы какие-то. Начинай новую жизнь. Поднимем все наши связи…» Благородно сказано. Имелось в виду – Сонины связи. Я изредка встречался только с двумя из наших «балбесов». Один переквалифицировался в астролога, второй – в сторожа в Парке Горького. Там мы и пили изредка пиво. Другие вызывали у меня раздражение. Ну о чем я мог говорить с чиновником мэрии или пресс-секретарем нефтяной компании! Да и я стал им неинтересен.

Нужны были: экономический аналитик со стажем, пресс-секретарь на железную дорогу, заместитель главного редактора мужского журнала. В теленовостях под дождем и снегом стояли прыткие мальчики и девочки. Мимо, мимо!

Попытка стать ведущим литературного обозрения в еженедельном приложении к солидной газете – тоже. Российская литература продавала себя, то задирая юбку до пупа, то подмешивая клофелина в водку. Романы модных писательниц пахли месячными. Агенты издательств, ради которых и задумывалось обозрение, навязывали чудовищные поделки о миллионерах, древних псевдославянах и монстрах, населяющих московскую канализацию.

Совсем молодой потенциальный шеф мой упаднический разбор прочитал с интересом, но не принял. «Вы все правильно написали. Но с какой целью? Заставить людей не читать? А надо – заставить покупать».

Неожиданно мудрый взгляд сквозь дорогие очки и не по возрасту веские слова: «Вы зря так переживаете. Все образуется. Посмотрите на Запад. Там мейнстримовская литература по-прежнему на чеховском уровне. Будет и у нас. Куда мы денемся? А пока надо просто работать, зарабатывать деньги. Вы читали „Американского психопата“? Недавно вышел перевод. Вот планка, вот вершина!»

Ночью Соня после того, как я затолкал неудачу в ее сострадающее тело, восторженно утешала. «Они думают, что ты отстал от жизни. А ты, наоборот, всех обогнал!» Мы так друга друга любили! Сладко отозвались во мне ее речи: «Ты знаешь, что мне пришло в голову? Журналистика всегда продажна. Она не для тебя. Тебе надо попробовать писать по-другому. Как писатель! У тебя получится. И ты будешь свободен».

Еще была инерция счастья, инерция силы. Надежда. А ведь мог бы усмотреть опасный симптом – переход любви к Соне в стадию абсолютности. Я перестал смотреть по сторонам, презирал неверных мужей и даже, глядя на нашу египетскую фотографию на телевизоре, думал с умилением: главное на свете – любовь. Болван! Просто это было последнее, что у меня осталось. Прощай, оружие!

И я купил «Американского психопата», чтобы понять, к чему стремиться. Восторг до слез. Изощренное и жестокое препарирование всеобщего страха. Потом ударило: а ведь автор все знает об этой жизни наперед. И, зная, конструирует, изобретает действие, как дорогую машину. Но стоит ли писать, если нет сомнений, если не ждешь ничего нового? Проехали и с литературой.

Пару месяцев я изображал запой. Природой был настроен только на мягкое пивное захмеление и, отважно покупая бутылку водки, выливал две трети в унитаз, демонстрируя пустую тару на кухонном столе. Алкоголики пьют, уничтожая будущее. Я его тоже отрицал, только без помощи водки. Легкое подпитие усиливало мою потенцию, и Соня жалела меня с утроенной силой.

Полтора года в угоду Соне преподавал журналистику в задрипанном платном заведении с гордым званием университета. Студенты, комплексующие из-за нехватки средств, не позволившей им поступить в престижные вузы, плохо посещали занятия, а если являлись, то шумели и смеялись преподавателям в лицо. Мне это было только на руку. Упивался страданием и высказывал в безвоздушное пространство все, что приходило на ум. Пространство оказалось не таким уж безвоздушным. В ректорат позвонила разгневанная мать студента: «Мы вам не для того деньги платим, чтобы сумасшедшие журналисты наших детей с толку сбивали. Да его сажать пора! И не в психушку!»

Я и был тем психом, который уверял студентов, что лет через двадцать в газеты будут поступать заказы «сверху» на приближение власти к народу с помощью таких тем, как роман первого лица с няней его детей или попытка отравления министра здравоохранения вражескими спецслужбами. Да, именно так я и говорил. И даже переносил своих подопечных в будущее, задавая на дом такие вот статьи с использованием сегодняшних имен.

И тогда начался кошмар, дотянувшийся до желтых слив. В первый раз я со страхом ждал Соню в постели. В первый раз у меня ничего не вышло. Ночник мягко, но безжалостно высветил новое, странное Сонино лицо. До сих пор не пойму, что Соню больше во мне разочаровало – увольнение или мужская неудача. Или она просто устала в меня верить. И не стала меня утешать.

Нет-нет, потом она меня не раз утешала, и не раз у меня что-то получалось. Но никогда так, как раньше. Соня утешала так, что казалось – укоряет. Из удовольствия секс превратился в доказательство невиновности, соединился со страхом наказания и пропал вовсе. И пропало – все.

Спорадические поиски работы, ничтожные заработки, мнимый сон и мнимая боль в спине, маскирующие трусость тела, тупое бдение за компьютером, Сонина напряженность, все чаще похожая на ненависть, страх нахлебника, залезающего при благодетельнице в холодильник, Сонины приходы под утро, ее сначала виноватые, а потом торжествующие глаза, незнакомое щекастое лицо в зеркале, брюки, не застегивающиеся на животе, позорные утренние подтверждения физической никчемности, новая квартира, купленная Соней на непонятный кредит, моя неспособность даже на ремонт, жалкий пучок тюльпанов к Восьмому марта, сноп алых роз в хрустальном ведре на полу, Сонины насмешки.

В немецком Букове, под мокрым деревом с желтыми сливами, я не осмелился даже к ней подойти, не то что обнять. Ей нужно было, чтобы я вот тут, на месте повалил ее на скамейку или по крайней мере дал ей понять, что с трудом могу дотерпеть до гостиницы. А я к тому времени перестал даже пытаться, даже фантазировать. Мне не нужны были женщины. Необходимость «овладения», «вникания», «взятия» внушала мне ужас. Мне просто хотелось положить Соне голову на плечо, взять ее за руку, зарядиться теплом и пониманием. И Сонины глаза перестали призывать и налились бешеным презрением.

Зачем она потащила меня с собой в Германию? Ведь давно уже не брала ни на какие презентации, фестивали, публичные дни рождения. «Главный редактор такая-то с безработным мужем». Подкатившая на «ауди» бизнес-леди поджидает мужчину, топающего от метро. Седой красавец-ресторатор лучше подходил для роли сопровождающего.

Потащила потому, что надеялась. Еще надеялась.

Люди, люди! Объясните мне, объясните! Если бы тогда под деревом случилось чудо или я принял «виагру»… Если бы я, как в старые добрые времена, схватил и потянул Сонину руку, чтобы дать ей почувствовать мое могучее желание, что было бы? Называла бы она меня потом только неудачником без уже привычного – «импотент!»? Или еще больше – я стал бы прежним героем? Соня удовлетворилась бы жеребцом и не мечтала бы о модном журналисте?

Да, в этом все дело! Если бы ожил жалкий бессильный отросток, Соня полюбила бы меня вновь, и ей было бы наплевать, журналист я или ассенизатор.

Нет, еще хлеще! Сдутый шарик превращается в грозный цеппелин, вытягивающий из болота не только тело, но и карьеру, жизнь, будущее. Они способны на борьбу – мальчик с порножурналом под подушкой, миллионер, преодолевающий пресыщение с помощью дорогой проститутки, умирающий старик, щиплющий медсестру за мягкое место. А я не способен. Они мечтают мочь, а я – хотеть. В этом моя вина, мое преступление. Казнить и казниться.

Этой весной мы вместе смотрели по телевизору инаугурацию Путина. Маленький человек шел, размахивая левой рукой и прижимая правую к боку. Я ничего о нем не знал, не любил его и не ненавидел. Я видел в нем печаль и будущую усталость. Мне хотелось ему сказать что-нибудь вроде «суета сует», ободряюще пожать руку или даже обнять его. Он шел в абсолютном одиночестве по красной лестнице. По сторонам вытягивали шеи дворяне да бояре. Он еще не знал, кем он станет, что вот-вот пахнёт дымком, а потом – красные всполохи, ненависть, страх.

Соня оторвалась от телевизора. Суетливая восторженность (не мной вызванная, не на меня направленная!) и забытый пугающий порыв – ко мне. «Ты представляешь! Я тут прочитала в одной газетенке астрологический прогноз Путина. Бред, конечно, я в это не верю. Но там, например, написано, что он станет активно бороться с олигархами и одного из них публично „выпорет“, чтобы другим неповадно было. Так вот, у меня есть один знакомый, и он говорит то же самое. И еще – что с Путиным начнется новое время, подъем…»

Мне бы изобразить радостное согласие или хотя бы заинтересованность. Но Сонино внимание застало меня врасплох. И упоминание о «знакомом» совсем не располагало к душевному размягчению. Я не успел перестроиться, и Соня увидела на моем лице вселенскую скорбь.

«Как же я забыла! Доморощенный философ! Плакальщик на развалинах человечества! Конечно, разве ему интересна такая мелочь, как новый президент? Он же мыслит во вселенском масштабе! Но знаешь что, мой дорогой? Вся твоя философия – у тебя между ног. Философия импотента! И ты им всегда был. Трахался, трахался, и все впустую! Даже любовницам не сделал ребенка! Как же я тебя ненавижу! Посмотри на свое пузо – тебе же еще нет пятидесяти».

Между прочим, одна женщина сделала от меня аборт. А мама как-то сказала: «Очень жаль, что у вас нет детей. Эта Сонина смелость – от бездетности». В другой раз, очень мягко: «Видишь ли, Соня приближается к критическому возрасту. Ну, понимаешь, гормоны, несостоявшееся материнство. Некоторые женщины в этот период даже сходят с ума. Если у вас раньше были… какие-нибудь проблемы, то сейчас они только усиливаются. Ты будь с ней помягче, поделикатнее. Не забывай, она росла при советской власти, а тогда у нас были другие правила, другие приоритеты. Ценились чистота, пуританство». Бедная мама, давно живущая в женском одиночестве, кажется, вообразила, что Соня фригидна.

Холодность женщины понятна и даже умилительна. Холодность мужчины невероятна и унизительна. Поэтому я молча и понуро вышел из комнаты, напоследок выслушав злобное напутствие написать по случаю инаугурации Путина «что-нибудь глубокомысленное, вроде того бреда о Пергамском музее».

В берлинском Пергамском музее мы с Соней побывали в прошлом году, до поездки в Буков. По этому случаю я написал что-то похожее на эссе. Прочитав его в Москве, Соня, пребывавшая после Букова в крайнем раздражении, сказала только: «Вариации на тему половой слабости».

А я за этот год не раз и не два доставал из письменного стола прозрачную папочку и перечитывал, и гордился собой. Моя вершина, мое прозрение. Да вот она, эта папочка.

Я превратил Соню в группу российских туристов, а себя изобразил одним из них, этакой благородной белой вороной. Вот это место мне особенно нравится.

«Алтарь Зевса – стеклянная витрина с наколотыми на булавку бабочками. Анатомический музей с заспиртованными обрубками богов, лошадей и змей. Колонны никогда не увидят неба.

Залы, залы, истуканы с руками и без рук, с носами и без. Мои покорные соплеменники все рассматривают с чудовищной тщательностью, всем восхищаются и даже кое-что записывают. Женщина на троне. „Предположительно, богиня подземного мира Персефона. 480–460 гг. до Рождества Христова“.

„Ты чувствуешь, в ней действительно есть что-то потустороннее!“

Но ведь – „предположительно“. Поверили бы и в богиню плодородия.

Ворота Вавилона. Синие ворота с быками и змее-орло-львами, синие стены, львы, идущие в одну сторону, ромашки. Все отлично сохранилось и очень красиво знакомой, понятной красотой. Но не просто ворота, не просто стены – Дорога Процессий! Шли к храму, что-то, наверное, волочили на носилках. В учебниках и музеях остаются религии и войны.

Борода в колечках, нет рук, носа, части лица. Бог погоды. Опять культ. Молились, поклонялись. Безносые зевсы и безрукие венеры мертвы, прекрасны и бессмертны. Скелет симпатичнее трупа. Плоть подлинной жизни, которой – после вычета икон, кадил и памятников – было так много, сгнила без следа. Совершенство музейного искусства, разбитые статуи и колонны, осколки и обломки, с любовной тщательностью расставленные по залам, – наше будущее. Впереди еще длинная дорога. Но мы уже сейчас превращаемся в ничто, мы еще живем, дышим, любим и ненавидим, но уже уходим. Осколки наших божков, которых мы с остервенением крушим или защищаем, кто-то будет так же аккуратно расставлять в музейных залах. А кто-то будет рассматривать и даже любоваться. От нашего времени останется только его абстракция, его религия. Поэтому нынешние победители – правы. А вчерашние идолы и молитвы еще смердят, и думать о них – кому противно, кому больно.

Недостойным стать экспонатом остается рассматривать экспонаты. Что они и делают с большим удовольствием».

Перечитал. Начал с упоением. Красиво! В голове проскрипело: «Банально». Банально, банально! Ложный надрыв. Театральный пафос. Нытье. Прописные истины. Да-да, именно так – прописные истины! И главное – а дальше что? Куда?

Самоуничижение совпало со зверским, урчащим голодом. За окном совсем темно. Соня ушла позавчера, оставив полупустой холодильник. Сколько дней я продержусь? Рванул на кухню. Негусто. Колбаса с запашком, остатки магазинного салата. В шкафу пачки спагетти, банки зеленого горошка, грушевый компот, кетчуп. Хлеб съел еще вчера. На Западе преуспевающие женщины платят разведенным мужьям алименты, если те сидят без работы.

А ведь не случайно Соня после своих ресторанных походов приносила домой недоеденные разносолы в фольге! Для меня!

Зачем, собственно, приходил тесть? Что он болтал? Надо терпеть? Терпеть – что? Перетерпеть? Соня посылает мне последнее предупреждение? Богач-ресторатор – попытка меня расшевелить? Соня, вернись! Скажи, что мне сделать, чтобы твой ключ опять висел на крючке в прихожей.

Дорогая, любимая Соня! Свобода оказалась пустотой. Пустышкой. Жизнь мягко и сладко проскользнула сквозь меня, как раздавленные языком маленькие желтые сливы. Даже петля и табуретка – пошло и избито. Даже… Соня.

Вывод примитивен и велик. Если ни в чем нет смысла, надо жить без смысла. Вернуть Соню! Заняться спортом, сбросить десяток килограммов, отремонтировать квартиру. Пойти в охранники, написать сценарий.

Но прежде всего – записаться к урологу.

Обольщение

– У тебя лицо такое мирное, – сказал бывший одноклассник, он же почти первая любовь, рано женившийся на другой однокласснице, которая была очень сексуальной и его совратила, родила ему дочь, потом мучила (по слухам), довела чуть ли не до алкоголизма и уехала в Америку.

Одноклассник Коля пришел сдавать кровь почти перед закрытием лаборатории, без пятнадцати одиннадцать, и сразу выдохнул:

– Люба!.. Ты совсем не изменилась!

Сам он изменился. Был крепкий паренек, собиравшийся в девяностом в Плехановский, стал осанистый сорокалетний дядька в костюме, с ироничным всезнанием на лице.

Через неделю Коля сообщил, что костюм стоит полторы тысячи долларов.

– Да ты же вроде в медицинский нацеливалась? Что ж так – кровь да мочу собираешь?

Такое у него было чувство юмора. Еще в школе.

Но Любу трудно обидеть. К тому же мочу она не собирает, разве только убирает со стола в коридоре пластиковые баночки. Она ловко, как в масло, вводит иглу в вену. Все благодарят: «Как это у вас получается, а у меня ведь плохие вены». Благодарила и старуха со слоновьими ногами. Старуха, уже уводимая нетерпеливой дочерью, обернулась и сказала: «Живите каждым днем, милая. Всяческих вам благ». Скорее всего, старуха умерла. Или ей теперь заказывают анализы на дом. Хотя это очень дорого.

Колина кровь оказалась в норме, только немного повышены лейкоциты.

Через неделю Коля пришел без направления, в час, и вызвал ее в коридор.

– Слушай, Люба. У тебя когда обед? Не важно. У вас тут какое-то кафе внизу. Пойдем посидим полчасика.

Надо было отказаться. В тесном лифте смотрела в сторону, чувствуя на себе тяжелое внимание. Неловко, страшно. Выходя, притиснулись друг к другу. Мгновенная, бездумная, тяжелая, свободная готовность подчиниться. Чему-то очень сильному. Даже не Коле.

Дома у Любы – мать, два сына, муж. Мать сумасшедшая, ненавидит старшего внука Пашу, называет его «вы***ком». Паша очень умный, учится на философском факультете. Его Люба родила от преподавателя в своем медучилище. Недолгая связь, тайна, молчание. Младший сын Вася, «законный», решил обойтись без университетов, что-то делает с компьютерами, зарабатывает. Муж Слава бывший военный, обвинивший начальство в поджоге склада, сгоряча вышедший в отставку, сейчас охранник. Пасынка Пашу не обижает. С родным сыном, Васей, ссорится. По комнате – у бабки, у ребят на двоих и у Любы со Славой. На кухне всем не уместиться.

Зачем-то дала однокласснику номер мобильного. Эсэмэс: «Привет, Любаша! Встретимся сегодня?» Лихорадочно удаляла. Исподтишка отвечала. Встретились два, три раза. Уже не в поликлинике. В дорогих кафе, в ресторане. Извинение для себя: из жалости. Коля такой одинокий. После отъезда жены в Америку дочку видит редко. Были какие-то женщины, но все не то. Хищницы. Работа, работа, успех, а все чего-то не хватает. Чувствовала, что рассказывает с прицелом. Что она-то – не хищница, что с ней было бы хорошо. И еще постыдное: не возражала, когда Коля даже не выпытывал, утверждал, что, мол, Слава ей цветы только на Восьмое марта дарит, да и то пяток тюльпанов. Что в постели раз в два месяца, да и то с трудом. Говорил еще грубее.

И наступил момент, когда он отодвинул в сторону свою тарелку с куском разрезанного, розового посередине (недожаренного?!) мяса, ее тарелку с мучительно неудобными спагетти с ракушками и взял Любу за руку.

– У тебя лицо такое мирное… Ты ведь не видела ничего со своим… охранником… В Италии знаешь какие есть места? Рай на земле… И одета ты как-то…

На Любе была очень милая кофточка с сиреневыми цветами. Его рука неприлично мяла ее ладонь. Тон был совсем новый, не свысока, а с пониманием, с теплом.

– Мне хороший, верный человек нужен рядом. Такая, как ты. Слушай, поехали сейчас ко мне!

Оставил размятую, безвольную руку. Полегчало. Теперь тянул словами туда, куда нельзя было, да и не хотелось вроде. Хотелось ему. Тянул вперед, но как-то и назад. Захлебывался воспоминаниями.

– Помнишь Ваську Прокопца? Как он англичанке: «Что же ты, моя старушка, приумолкла у окна?» – Вспоминал живое, яркое время. – А как Зинаида нас стричься посылала? А Васькин отец пришел и ей разгон устроил? Что перестройка на дворе. А она про Горбачева прошипела: предатель, продался!

Слова не вдохновляли на перемены.

В тот раз, после ускользающих спагетти, еле хватило сил отказаться. Но, доставленная до предпоследней (от своей) станции метро (конспирация), поцелованная сначала в руку, а потом в шею, дома ничего не слышала, не видела, врала про босоножки, которые искала по магазинам, и не могла заснуть почти до утра. Когда-то мальчик Коля, насмешничавший над всеми и над ней тоже, иногда смотрел на нее странно и однажды пригласил на танец, от которого она отказалась, в параличе. Потом – перешептывания, пересказывания в классе – о запертой двери в ванную комнату на вечеринке в чьей-то квартире без родителей. Пришлось зажмуриться и не пытаться представить себе, что́ за той дверью проделывали друг с другом Коля и Бабаева, метко переименованная тем же Колей в Бабу Еву – за большую грудь и выпуклые наглые глаза за стеклами очков.

На выпускном он пару раз посмотрел на Любу по-старому и через полгода женился на Бабе Еве.

Не ходила она никогда ни на какие вечеринки, с трудом училась на четверки, дома цепенела от воплей матери, за стенкой упрекавшей молчаливого отца в импотенции.

То время вместе с той болью окаменело, погрузилось на дно. Да ведь и не было ничего. Мелочь.

Застыла и другая, настоящая боль. Позабылся и другой взгляд, всегда отстраненный, «сквозь», из-под приопущенных век. Невозможное превращение взрослого чужого человека, «преподавателя», в голое страстное тело. В «козла», «сволочь», которого Люба не выдала орущей матери, не выдала никому. Позабыть не мешал даже Паша, очень похожий мечтательным взглядом и кудрями на своего никогда не виденного отца. Не мешала даже мать, которая как раз не забывала, но, проклиная прошлое дочери и заодно свою несчастную жизнь, наоборот, отбивала всякую охоту к воспоминаниям.

После недоеденных спагетти не могла заснуть из-за жара и сладости в низу живота, из-за храпа Славы, из-за мыслей. Напористый одноклассник, в котором ничего не осталось от прежнего забытого Коли, затаскивал ее… куда? К Ваське Прокопцу, англичанке в вечно лиловой кофте, джинсам «Монтана», какой-то «Металлике», которую она никогда не слышала, к Бабе Еве. («Ну, ты же в курсе. Вот была штучка! Она меня попросту оттрахала тогда в санузле».) То есть Коля хотел вернуться, стать счастливым и молодым, но поменять Бабу Еву на нее, Любу. А может, и не поменять. Просто чтобы Люба была рядом как живое воспоминание о другой жизни.

– Ну, совершил я ошибку. Надо было с тобой.

Перед Колей маячила Баба Ева. Даже без дочери, но с америкосом, которому, не дай бог, удалось ублажить нимфоманку. Ненавистная, подлая. Ах, какая была женщина!

Любе не хотелось сомнительных перемен.

Поцелуй в шею! Засасывал, втягивал в мокрое, теплое, сладкое забытье. Расплавиться. Перетечь. Туда, где нет и не надо объяснений.

Так все было хорошо, мирно. Зачем?

Мать шипела, кричала всю жизнь: «Заторможенная! Дура! Молчунья! В отца». Мимо! Не отвечать, не вслушиваться. Что может быть лучше спокойного засыпания – вот и день прошел, и ничего не случилось. Потихоньку, полегоньку. А когда случались прорывы, выходило только хуже, и мать опять бесновалась: «Потаскуха! Дрянь!» Ну да, был всего один прорыв, но ведь чуть-чуть, и случились бы другие. И ведь не сама она начинала. Подходили, смотрели со значением мальчик Коля, преподаватель-козел, солидный Коля в дорогом костюме. А как однажды в автобусе – тот страшный, смуглый. Пугает собственный мгновенный отклик. Как будто только и ждет. Поддаться, будто умереть от счастья. Но потом-то надо жить.

Папа умер без слов, без жалоб. Смерти нет, если о ней не думать.

Возникло ясно – Люба и Коля в Италии. Солнце, канал, гондола. Они в гондоле. Нет, стоят, смотрят на гондолу, проплывающую мимо. Человек в униформе везет в тележке их чемоданы по длинному гостиничному коридору. Коля дает чаевые. Это! Может! Быть! Райское будущее.

Полдня прошли в полусне. Начальница сжалилась, отпустила пораньше. В четыре Люба была дома с мыслью, что хорошо бы заняться шкафом в прихожей. Скоро осень, а зимняя обувь еще не разобрана, запихнута как попало, грязная. Но повалилась на кровать, в сон. Проснулась в шесть. Голова трещит. На кухне голоса. Ссора. Что это Слава не в гараже? Не заходить бы. Лучше зайти, будто и нет ничего. Красивый русый Вася на табуретке у окна слева от стола, навалившись спиной на подоконник, нагло расставив ноги. Слава справа, подпираемый сзади плитой с кипящим чайником, хмурит кустистые брови, набычился в сомкнутые, сжатые на клеенке руки. Паша стоя дохлебывает чай, ставит чашку в мойку, улыбается матери, предупреждающе скосив глаза на отчима и брата. «Привет, мам, я сегодня еще в кино иду, с… Да ты все равно не знаешь». Уходит, по пути поцеловав Любу в щеку.

Вася, не отвлекаясь ни на брата, ни на мать, презрительно хмыкает, кривит губы, хладнокровно наступает на отца:

– Да ты «Веды» почитай! Вот это чистые славяне – без примесей. Без христианства этого вашего… еврейского. От христианства – рабство.

– Чего ты привязался со своим христианством? Я что – за христианство? Какие, к черту, славяне?! Все давно перемешались. Рабство не от этого. Ты кругом оглянись. Оккупация! А вы, дураки, со своими кольчугами да картонными мечами…

– Ну да, Сталина не хватает. Грузина. Еврея грузинского. Вот такие Русь и просрали. И я сто раз говорил – мы не реконструкторы какие-нибудь, мы просто иногда спортивные бои устраиваем. И не мечами, а ножами.

– Ты совсем тупой?! Не Сталин развалил, а предатели! А вы только народ отвлекаете. Ей-богу, не удивлюсь, что и тут Америка гадит. Ослабляет. Мне наши попы тоже противны. Там чистка нужна. Везде чистка нужна. И чтоб про ножи ваши я больше не слышал! В тюрьме бы сейчас куковал.

– Ага. Твоих большевиков Германия подкупила. Ленин ваш – еврей. А вы все о том же. Ты чё, не понимаешь, в чем суть? На съездах ваших «Интернационал» еврейский поете. И про нож и тюрьму ты зря. Все критикуешь всяких там… предателей, а сам лапки кверху. Перед кавказцами теми же. Зюганов твой…

– Да заткнешься ты или нет?! Ты еще с голыми руками иди воевать. И что ты мне все КПРФ шьешь? Не мои они! – Слава вскочил, дернулся к двери, натолкнулся на жену. – Ну вот, Любу испугали. Хотя нет, не испугали совсем. Вот она какая у нас – добрая, спокойная. Садись, Люба, чай пить, мне все равно на работу. Я так заскочил, за дрелью. Мужик там один попросил полку в гараж повесить. Все приработок. Что-то бабки нашей не видно. Паша где? А ты, Васька, доведешь меня до греха. Люба, я сегодня не в ночную, так что чтоб ужин был на столе, ха-ха!

Слава вышел из дома, раздраженно закурил у подъезда. Что у парня в голове! Откуда? Древние славяне какие-то, язычники. По асфальтированной дорожке – через дворы с веселенькими детскими площадками, через лесные (отцветшая черемуха) и садовые (зеленые зародыши яблок) заросли, затянувшие в свою летнюю красоту грязно-белые (когда-то белые) дома (пыльные окна, вечный мрак внутри маленьких комнат, черно-белая кошка запрыгивает с газона на открытую лоджию-руину – к угольным котятам, и никто не зовет, не прогоняет, не выходит из-за серого тюля). Никогда не будет – деревенской мучной пыли под босыми ногами на дороге через поле гречихи, не будет мамы. Дачи с яблонями не получилось и не получится.

Двухэтажный торговый центр со Сбербанком, «Пятерочкой» и аптекой на втором этаже. Плакаты – счастливые пенсионеры с хорошим кредитом и добрые продавцы, хранители продуктовой свежести. Слава поворачивает направо, еще пять минут до гаражного кооператива, где он работает охранником. Почти пройдя «Пятерочку», занимающую весь первый этаж, мрачнеет. Он здесь всегда мрачнеет. Хоть на секунду. К торговому центру прилепилась увитая виноградом пристроечка с еле заметной вывеской «Сверчок». «Кафе-бар».

Зимой здесь Славу обидели. Зашел в «Сверчок» за сигаретами («Пятерочка» была на ремонте), а наткнулся на входе на подержанный побитый «мерседес» и темного небритого кавказца, который не пустил внутрь, процедив: «Нельзя». Из черной внутренности бара – возбужденные голоса. «Сверчок» держал тоже кавказец, с которым, похоже, сейчас «разбирались». Помогать ему не особенно хотелось, но возмутил сам факт: с какой стати не пускают? Слава шагнул вперед. Кавказец лениво и сильно толкнул его в грудь. Унизительно-нелепая, ватная беспомощность падения, холодная терка асфальта под ладонью. Мгновенная радостная готовность убивать и быть убитым. Поднялся, шагнул по-новому, с удальством, готовя кулак, и плечом слева почувствовал, потом увидел рядом Васю с прекрасным чужим лицом – наступающего, рвущего что-то из кармана, вырвавшего из кармана нож в кожаном узорчатом чехле.

Силу, только что взметнувшую с земли и сжавшую кулак, вдруг смела другая – отпрянуть, ужаснуться, схватиться за сына, за руку с ножом все еще в ножнах, оттащить, отступить.

Он шел, и горевал, и наливался радостью и силой. Недолго им издеваться! Издалека, из пожара поднимались гигантские цифры: «1941–1945». Счастливые люди держались за руки. Яблони в цвету. Родина, милая Родина. Она ушла, она вернется. Жалкие депутатишки, жирные олигархи, продажные чиновники, лживые либералы. Чужие, враги. Что им Родина? Что им народ? Гнусное поношение Сталина. Либеральная помойка. Жестокое стремление к справедливости смоет вонючую гниль.

У гаражей с травы с трудом поднялся, помахал хвостом старый полуслепой кобель, давным-давно нанятый тут на службу. В сторожке на втором этаже – комнатка, которую Слава делит со сменщиком. А еще есть ничей гараж, где хранятся лопаты, песок, краска, оставшаяся с прошлого ремонта. Там, в углу, – яма, прикрытая листом железа, над железом – ненужные кирпичи, под железом – ящик с двумя калашами и пятью макаровыми. К Славе в сторожку ночью приходят хорошие, верные ребята. Курят, хмурятся, смеются, обсуждают, соглашаются, что недолго ждать.

Вдохновенное лицо сына, рука с ножом. Смелый, наш парень. Паша не такой.

Зачем они спорят? Веды, Ленин, Германия. Какое они имеют отношение к сахарнице с отбитым краем? К сухарям в стеклянной вазочке на стиральной машине? К батарее под столом, которая текла каждый год, а в позапрошлую зиму наконец-то нашелся нормальный слесарь и, слава богу, течь кончилась, и так спокойно, так хорошо. И занавеска колышется под теплым ветерком, и про Колю думать не хочется. Вася такой хороший, когда не спорит. Сесть, выключить газ, включить телевизор на холодильнике, выпить чашку чая, съесть бутерброд с сыром под девочку, возможно, изнасилованную отчимом, полюбоваться на Васю. Ничего не нужно. Тогда и плохого не будет.

Вася встает, похлопывает Любу по плечу:

– Ну, я пошел, мать. Думал, на сегодня все, а тут позвонили, еще три заказа. Вернусь поздно. Что, голова болит? Днем спать вредно.

Люба и не пытается понять, что за заказы. Знает только, что Вася компьютерщик.

Вася вышел из дома. Слава богу, у подъезда никого. Отец любит иной раз задержаться, перетереть с лохматым алкоголиком со второго этажа, которого отец сурово критикует за водку и уважает за любовь к Сталину.

Асфальтовая дорожка ведет через дремучие, совсем не городские, почти лесные, вольные заросли между скучными бедными домами. Пенсионеры, тетки. Как много глупых, убогих людей. Рабов, которых поимели все, кому не лень, – монголы, помещики, попы, евреи, коммунисты, либералы, америкосы. С высокой дорожки видно, как черные котята резвятся на столе на мертвом балконе первого этажа. Два таджика с метлами смеются, лопочут непонятное. Негр катит коляску. Чистоты! Правды! Где вы – прекрасные, с тонкими лицами и могучими телами русские? Где Русь настоящая, сильная и свободная? Ведь было, было! Есть – в голове, в теле, в верных друзьях. Память живая, живее того, что видят глаза. В памяти правда. Правда в памяти. Будущее – за правдой.

Помыла посуду. Ну что, приняться за шкаф? Ох, не хочется, лучше борщ приготовить, капуста начала подгнивать. Почему матери не видно? Обычно любит послушать зятя, которого считает союзником. Станет у кухонной двери, навалившись на стенку, и время от времени подает голос: «Развалили Союз, сволочи!» Лежит сейчас с перекошенным лицом, парализованная? На два года, на десять лет. Ухаживать, подмывать. Умерла? Бедная мамочка! Злость ее – от болезни, от несчастливости. А я была дочь неласковая, молчащая. Не с кем ей было поделиться, некому поплакаться. Поздно, будет поздно. Прочь! Пока не зайдешь, не проведаешь – она жива, двигается, все по-старому. Жива, жива. Будет опять ругаться, ворчать. И слава богу. Спит? Ночью будет бродить.

Отец умер хорошо. Без стонов и упреков. Больно ему было, нет – неизвестно. Не нарушил, не испугал, не наградил тревожной совестью.

Руки сноровисто моют мясо, шинкуют капусту. Достать большую кастрюлю с антресоли. Должно хватить дня на три. Слава вернется сегодня, поест. Коля. Не дай бог, сейчас позвонит, начнет спрашивать, подталкивать. Да ведь нет его! Не отвечать. Послать эсэмэс. Прости, прощай. И все.

Слава. Стыдно? Если узнает? Убьет? Побьет? Выгонит?

Слава. Стыдно. Не очень. Камешек утонул, не взбаламутил спокойную воду. Но если подуют знойные ветры, обрушатся теплые душные ливни, то жизнь выйдет из берегов. Страшно не позора, не совести, не таскания за волосы, не размена квартиры, не Бабы Евы, а крушения родного, потертого, прирученного мира.

Паша ушел? Замерла перед комнатой сыновей. Осторожно постучала. Дверь матери рядом, все слышно. Если та спит. Если та жива.

– Да-да! – Паша лихорадочно рылся в книжных залежах на захламленном столе. – Вот ведь, в последнюю минуту вспомнил, что книжку надо отдать. Да где она? – Нашел, просиял, запихнул в рюкзак, рванулся к двери. – Ну, все! Пока, мама! Как они там – не подрались?

Вот такой он – то хмурый, замкнутый, а потом вдруг веселый, болтливый, даже глаза меняются.

Тесная, тесная комната. А у них вроде есть девушки. Усмехаются, когда спрашивает. Справа кровать, слева кровать. У окна два стола почти впритык. На каждом компьютер. У Васи порядок. У Паши бардак. Над кроватями крюки с одеждой на вешалках, полки. Очень тесно. На окно ребята придумали повесить вместо занавесок жалюзи, освободилось по стенке над столами. Там тоже полки и выше, под потолком, плакаты. У Паши – красивый бой, молодая женщина с голой грудью на баррикаде с французским флагом (Паша объяснил). Любе неудобно смотреть на женщину и голую грудь. Особенно оттого, что рядом с женщиной одетый мужчина в высокой шляпе. И мальчик с пистолетом тревожит. У Васи – исполинский богатырь в шлеме, в кольчуге, на могучем коне. За богатырем солнечный водоворот, как будто богатырь и конь из него родились.

Паша вышел из дома. Глупый Васька вчера сказал уже почти с угрозой: «Так ты уберешь свою голую бабу?!» Убрать можно. Можно было и без Васькиных угроз. Потому что эта «Свобода» уже не манит. Но она может и остаться вместе со своим флагом и баррикадой – все равно. Все эти «свободы»… Смешно. Вот все знают, что кока-кола гадость. И что? Пьют, жиреют. Неужели Фромм на полном серьезе думал, что большинство способно одуматься? Смешно. И это умный человек. Что же ждать от Васьки, от отчима с их коммунизмами и славянами?

Гораздо интереснее подумать, к примеру, о том, что нет ни прошлого, ни будущего. Нет, и все. Действительно нет. Абсолютно нет. Повертите-ка эту мысль так и эдак. Поймите, что это правда. Что, страшно?

С другой стороны, страшно все понять в двадцать три года. Потому что – а дальше? Искать отца? Зачем? Хорошо маме. Безобидное растение без мыслей и желаний. Хорошо отчиму, Ваське. Даже безумной бабке хорошо.

Да, глупому Ваське хорошо. Слава тогда зимой наорал на него от собственного унижения (Васька пересказал сцену у «Сверчка»), отобрал кинжал. Ну и?.. Ни отчим, ни мама не догадаются перевернуть Васькин матрац.

Котята на захламленной, севшей на землю лоджии, смешные. У бабки когда-то была любимая кошка, злая, как она сама. Стерилизованная, толстая. Муся. Ни в коем случае нельзя было гладить. Царапалась и кусалась. Могла подойти и цапнуть. Пугала, когда просто лежала рядом на полу и раздраженно вздрагивала хвостом. Не трогать, не тормошить, тогда обойдется.

Ох ты, отличный образ. Метафора. Время тоже лучше не трогать. Но, с другой стороны… Надо подумать.

Легко тем, кому есть с чем бороться. А что делать с пустотой? Как быть, если перестают помогать таблетки и «табак», обнаруженный как-то невинной мамой? («Кто ж сейчас табак курит, Паша? Да вообще не надо бы».) За которые его презирает Васька?

Ведьма. Люба, задумавшись, смотрела на кастрюлю с борщом. Ведьма подкралась сзади и зарычала. Седые космы, мятая ситцевая сорочка.

– К родной матери… не зайти! Сука! Я там упала, встать не могла. Хорошо, за кровать уцепилась. Где Славка? Ушел уже? Пашка, сволочь, грохочет, как слон!

Все. Ненавижу!

– Пошла. К черту. Поняла? Какая ты мне мать? Отца со свету сжила. Ты мне всю жизнь… Всю плешь проела. Все мозги… вы***ла. Не будет больше так. Заткнись!

Хочу счастья! Солнца! Чтоб не думать, не бояться. Любви хочу. Чтоб как тогда, как с тем. Который никуда не исчез. Притаился внутри, в темноте. Который был самый главный, навсегда. Повторить! Испытать еще раз! И будет, наконец, счастье. Настоящее, долгое.

Булькнул мобильный. Только бы это был Коля. Брошу все, вот так, на ночь глядя – полечу.

Что я наделала?! Где ты, старая, добрая, скучная жизнь? Чужая квартира, белая мебель с позолотой, чужое блестящее холодное белье на огромной постели. Незнакомый пыхтящий человек, усердно вколачивающий себя в непослушное тело. Вернись, прошлое! Если бы удалось хотя бы остановить разбег тугого колеса, которое вот-вот сорвется, покатится, собьет с ног.

Может, будут мне милость и прощение. Затаиться, притворившись, что ничего не случилось. Никому не открываться.

Женская заколка-невидимка на полу в ванной.

Зачем он закурил, усевшись на краю кровати спиной ко мне, зачем сказал, что звонила «бывшая», что чего-то она там поняла и даже предлагает встретиться? И пусть добавил, что так ей и надо, что и не думает встречаться. Все равно – не будет покоя, будет тревога, не будет мира, будет война.

Он вызвал мне такси, дал денег и отпустил в утренний полумрак, в одинокое мучение. Успею на работу.

У подъезда – милицейский уазик и черная машина, бессовестно вставшая прямо у двери на тротуаре. На втором этаже горит свет, в открытом окне – косматая голова алкоголика.

Дверь в квартиру приоткрыта, повыше у мусоропровода курит незнакомый человек.

– Вы кто? Хозяйка? С ночной смены, что ли? Ну, вам тут сюрприз. Повезло вам с муженьком-партизаном.

В коридоре навалена обувь из шкафа. Грязная, зимняя. Стыдно. Старые, в дырках от моли, валенки с самого верха.

На кухне посуда на полу, открытая духовка.

Вася с Пашей вжались в стену коридора, испуганные дети.

В спальне Слава и милиционер. Слава, буднично, спокойно:

– Посмотри, как там мать. Скорую вызвали.

Краснолицый седой милиционер, сочувственно:

– Вы жена? Вы мужу посоветуйте быть посговорчивее. Может, вы знаете, в квартире есть тайники, оружие?

Из коридора крик:

– Палыч, тут нашли ножи под матрасом!

Слава крякнул, простонал:

– Дурак, дурак чертов… Ты, Люба, пойди все-таки к матери.

Мать лежала на кровати на спине. Живая, неподвижная, незнакомая. Что же теперь делать?

Старик

Старик встал и пошел к камину. Кряхтел, шаркал, подтягивал резинку домашних брюк, спустившихся под животом-барабаном. Всего-то шестьдесят, а кажется, словно все восемьдесят. Скоро так будет всегда. Не будет, не может быть! У камина с трудом наклонился, подложил дров. Вернулся к креслу. Слишком низкое – плюхнешься, а потом вставать тяжело. В комнате у жены можно взять пару подушек, подложить. А вдруг проснется? Нет уж, обойдусь.

Как она там? Засыпала тяжело, с таблетками. Сначала две, потом еще три. Можно было бы укол, но она сама отказалась, не хотела, как говорила, спускаться на следующую ступень. Сейчас у нее там полумрак, на большую лампу на столике накинут зеленый платок. Тонкая шерсть, попугаи и цветы. Платок он ей подарил лет восемь тому назад. Жена его очень любила, но носила редко, берегла. А теперь попросила лампу прикрыть. Последние радости.

В их спальне на втором этаже он спит один. Неделю назад, еще наверху, она, всегда теперь ложившаяся к нему спиной, притянула его к себе сзади. Вот оно, чудо! Но любовь вышла горькой и неудобной. Пока левая рука привычно месила и терзала теплое тесто плоти, брезгливость и жалость вжимали правую руку в кровать. Не слыша ни звука в ответ, на ощупь понял, что она силится не застонать. И что стон рвется не от страсти. Нет надежды, нет будущего. Тогда она и перебралась вниз и стала носить лифчик с набитой ватой чашечкой. Хотя и это больше никому не нужно.

Дорогая, любимая! Пусть бы лежала так долго, всегда, лишь бы жила. Ужас и любовь без края. На смену им – пересиливающий все страхи на земле ужас перед собственной будущей пустотой.

Накрытая платком с попугаями лампа стоит на дубовой тумбочке у изголовья кровати. Жена может до нее дотянуться и выключить. Но лампа горит всю ночь, отгоняя призраки от мающегося в безвременье человека.

Лекарства, стакан с водой, очки и книжка – на пластмассовом, под дерево, двухэтажном столике на колесиках рядом с кроватью. Этажи-подносы составлены из половинок. Можно потянуть одну из половинок на верхнем подносе вверх на девяносто градусов. Тогда столик сложится вдвое. А можно переломить его полностью и засунуть, к примеру, за шкаф. Изобретено для малогабаритных социалистических пещер.

Это не столик. Это само то время – семидесятые, восьмидесятые. Однокомнатная квартира ее матери в пятиэтажке, где он еле успел спрятаться за шкаф и натянуть брюки, забыв про трусы, когда будущая теща неожиданно рано заявилась домой. Бордовый ковер на стене, плед в коричнево-красную клетку на зеленом диване, углы, подранные котом, холодильник «ЗиЛ» и репродукция голландского натюрморта на кухне. После их свадьбы теща почти сразу вместе с котом переехала к вздорной матери – жертва, которую он тогда до конца не оценил. С натюрмортом на кухне они прожили почти десять лет. Здесь родился их старший сын, сюда был куплен тот самый столик под дерево.

Умерли бабушка, кот, мать жены. Из двух однокомнатных получилась двухкомнатная квартира. Ему не нравилось, что жена при переезде плакала и проводила рукой по выцветшим обоям. Не нравилось, что она бессмысленно загрузила антресоли на новом месте тюком материнского старья (халат, кофточки, фартук, тапки). Китайский шерстяной полосатый шарф занял почетное место на полке в шкафу. Сейчас он скрывается за зеркальной дверцей на втором этаже – изъеденный молью, но по-прежнему яркий. Теща завязывала им поясницу, когда ее мучил радикулит.

Доисторический столик жена тоже перетаскивала в каждое новое жилье, вызывая в нем раздражение и даже злость. Пришло время любить и столик, и тещин шарф, эти сгустки времени, которое не имело права прекращаться.

Они должны были сейчас сидеть вместе у запертого за стеклом огня и вспоминать ночной костер у реки и вкусную до сладости уху с плавающими рыбьими глазами. И она должна была ответить, как звали толстого племянника ее матери, директора совхоза, к которому он на месяц отвез тогда ее и младшего сына. И услышать тяжелых черных жуков, выбиравшихся по ночам из щелей между бревнами и летавших по комнате. Они гулко пикировали на кровать, и жена в ужасе закрывалась с головой. Эта грузная пожилая женщина должна жить долго и умереть в один с ним день и час.

А сладостное совместное невспоминание! «Нет, лучше не вспоминать». Середину девяностых, когда все покатилось в тартарары. Навалились конкуренты, бандиты, чиновники. Ждал суда и убийства. В портфеле всегда наготове бутылка водки или коньяка – до следующего приступа страха. Как тогда на машине не разбился! Старший сын вздумал жениться, не хотел ничего знать, требовал денег, квартиру. Младший являлся под утро с расширенными зрачками, пропитанный сладковатым мерзким запахом. И всех тогда вытянула она. Не читала мораль, не демонстрировала стойкость. Боялась, плакала, но оставалась единственным среди них нормальным человеком. Это и спасло.

А как же Новый год? Старик зажмурился. Совсем скоро надо покупать китайский фейерверк с именами русских князей и игрушки для подросшей елки на лужайке. Надо растягивать гирлянды между деревьями и в последнюю минуту решать, делать ли шашлык на улице под вечер первого. Что нас ждет? Дождь, метель или волшебные белые сумерки, искрящиеся и поскрипывающие или опускающиеся с небес тихой пеленой? Но как же винегрет и оливье? Этот ритуал в последние годы казался уже не нужным, над ним посмеивались и, передав друг другу миски с майонезным и фиолетовым содержимым, потом к ним почти не притрагивались. Жена старшего сына привозила с собой то курицу в апельсиново-имбирном соусе, то говядину по-китайски. Гости, избалованные ресторанными походами, накидывались на самодельные изыски и покупные деликатесы. А внучка в прошлом году заявила, что картошка – корм для свиней, и нашла поддержку у очередной подруги младшего сына.

Старику виделось, как жена топчется на кухне, не решаясь ставить воду для картошки и свеклы. «Нет, нельзя в Новый год без оливье и винегрета. Ладно, в последний раз, и сделаю поменьше». Вот и получился последний раз.

Впрочем, все с удовольствием доедалось в первые январские дни.

Старик прислушался. Тихо. Посмотрел на часы. Прекрасный «Брайтлинг». Черный циферблат успокоил и ободрил. Пора ехать. На цыпочках поднялся к себе на второй этаж. Темно-синий костюм из тонкой шерсти, сшитый в бывшем номенклатурном ателье, ласково отозвался на прикосновение. Старик решил поменять нижнее белье. Сейчас он не обращал внимания на боль в спине, не стыдился большого живота и кривых рук. Он знал, что через пару минут восстанет, как феникс из пепла. И вот в зеркале – сила, энергия и вечная молодость. Вечная молодость и в отсутствии галстука, и в расстегнутой верхней пуговице рубашки, и в седом ежике за несколько тысяч.

Теперь опять вниз. Мимо собственного парадно-домашнего портрета. «Барский» стеганый халат, у ног гончая, срисованная с книжки по собаководству. Каждый, кто видел портрет, с почтением восклицал: «Так это же!..» и называл самого известного салонного живописца. На что следовал внушительный ответ, что нет, это знакомый знакомых, молодой талант. Звучало солидно: мол, поддержали начинающего гения, хотя могли бы позволить себе и мэтра. Рядом портрет жены.

Поскребся в дверь, соседнюю с комнатой жены. Мгновенно появилась сиделка. Явно еще не ложилась. Уникальная женщина! Молдаванка, очень простая. Укол сделает, судно подложит. И абсолютная честность. Смотрит осуждающе. Но завтра она его пожалеет, с удовольствием откликнется на разговор о чем-нибудь божественном. К примеру, о новой церкви тут же в поселке. Построил ее местный криминальный авторитет. Его буйволиную шею видел не раз на службе и после нее – наклонившуюся к маленькому священнику. Сиделка отзывалась о церкви и о батюшке с восторгом.

Знакомая семейная пара, у которой мать-теща умирала от «паркинсона», зубами скрежетала от зависти, когда он им расписывал достоинства чудо-молдаванки. И всего-то за тысячу долларов в месяц!

Побыстрее попрощаться, и на улицу, в ноябрьскую темень. Ночь побеждают фонари, гордо взметнувшиеся над обширной террасой. Свет помогает колоннам поддерживать балкон, выдвинувшийся вперед для борьбы со всем миром. Шаги зажигают круглые стеклянные шары по бокам кирпичной дорожки. Спит огромный куст сирени, спят луковицы тюльпанов под землей. Сон – ожидание жизни.

Таджик выбежал из сторожки, открыл гараж. Можно было бы оставить ночевать шофера, но сегодня, как всегда в такие ночи, старику хотелось торжества, замешенного не столько на статусе и комфорте, сколько на физическом обладании доро́гой и скоростью. Да и кто в темноте рассмотрит – с шофером, без шофера. Любимый А8! Это вам не глупый носорог «хаммер».

Автоматические ворота медленно растворились и выпустили его из теплого ядра в оболочку – в тускловатую и оттого слегка тревожную, но все же защищенность коттеджного поселка. Скорлупа с трещиной – шлагбаум открыт, сторож спит – тоже осталась позади, и со всех сторон обступил чернильный мрак. Ужалило желание жить в лучшем поселке – с лучшей охраной, забором, светом, выездом на шоссе. И мучительно захотелось ездить на «бентли». Кто-то гадкий и злой закривлялся, задразнил: «А „ауди“ тебе бэушным достался. Для нового кишка тонка!» Да, черт побери, каждые полгода проблема – после ста километров начинает трясти. И чего только не делали, сколько раз ремонтировали, все без толку. А сиденья кожаные – видел? Старик дал проклятому бесу пинка. На «бентли» есть еще пять, десять лет.

Лес, поле, подслеповатые домики умирающей деревни и, наконец, шоссе. По краям дороги угадывались горы щебня и песка – предвестники грядущей реконструкции. Пока же приходилось пробираться в полной непроглядности, грозящей кюветом или лобовым столкновением. Но уже здесь в мыслях маячил впереди, как зеркальный шар дискотеки, сверкающий город. И словно так и было задумано – заморочить, замучить темнотой, а потом ошеломить простором и светом. Так и вышло. Шоссе расширилось в несколько раз, откуда ни возьмись выросли циклопические светильники, превращающие ночь в день. Это были не просто подступы к городу, это был уже сам город.

Можно расслабиться и мчаться, не тормозя у выезда с правительственного аэродрома. Обогнать президента, завидуя высшей мощи. Вот и кольцевая граница города. Ревущая грузовиками удавка, которой все тяжелее сдерживать его бешеную энергию.

И, наконец, проспект, лучше которого нет во всем мире. Машина неслась внутри светлой и теплой декорации. За ее границами – фасадами домов – начинался темный холод. Там могли остановить и грубо попросить сигарету. Могли просто так ударить или даже убить. Поэтому так чудесно оставаться внутри волшебного луча и внутри машины.

Луч упирается в краснокирпичные башни центра власти. При виде остроконечных пиков и звезд старик чуть не прослезился. Собрался отсалютовать поворотом головы вправо державным воротам, как вдруг впереди возник гаишник и щеголевато, со сталинской непреклонностью перекрыл движение. О, кто промчался мимо за черными стеклами, кого оберегали гаишник и невидимые охранники? Как выглядит мир с той стороны? Этой высоты не достичь никогда, никогда!

Одна площадь, вторая, третья. Улицы, улочки, и вот он – умеренно освещенный чистенький переулок, где скопление дорогих и не очень машин сразу указало на цель, избавив от необходимости искать номер дома и вывеску. Неоновая приглашающая ухмылка – «Бордовый фонарь».

Даже не верится, что несколько лет тому назад здесь были фабричные корпуса и склады. А теперь, смотри-ка, в соседнем здании – банк. Рядом с приват-клубом «Бордовый фонарь».

Слепые, заколоченные красноватыми щитами окна. Это чтобы не вырвался – загоняют в коробку, захлопывают сундук? Еще больше не понравилась собственная готовность к раздражению. Ведь сто раз уже стоял перед таким вот гробом или спуском в подвал, как в преисподнюю. Иначе в таких местах не бывает. Так что долой недовольство и бодрым шагом внутрь – авось оправдаются ожидания, подогретые восторгами предшественников.

Охранники, пятьсот рублей девицам за вход. Как везде.

Все новое, вишневое и розоватое, попахивает ремонтом. Хостес, втиснутая в черный брючный костюм. «Вы у нас первый раз?» – пропела нежно и вызвалась показать заведение. Справа барная стойка, слева ресторан. Дальше большой зал. Бордовый полумрак, мягчайшие провальные диваны (ох, бедная поясница). Публика… Но хостес зовет вниз.

Двери с табличками: «Японский рай», «Карибское наслаждение» и дальше в том же духе. Внутри то веер на стене, то пальмы и море на обоях. Нашли чем поразить. Видел такую «тематизацию» и за границей, и у нас кое-где. Приятно другое – почти стерильная чистота. А то ведь зайдешь, бывало, в такую комнату, а в лицо – запах пота и спермы.

Вернулся в зал, сел к барной стойке. Много иностранцев. Наши – бритые затылки, мускулы, спортивные майки, толстые животы, итальянские костюмы. Девицы так себе, хотя попадаются свежие мордашки и фигурки.

Подскочили две старых знакомых. «Ой, и вы здесь? Наконец-то!» Ругали прежний клуб, хвалили новый. Зазывали глазами и руками, ползущими к ширинке. Но хотелось осмотреться, поэтому раскололся только на два коктейля.

Ну вот, теперь ясно, почему все по-разному рассказывали: то ли есть здесь стриптиз, то ли нет. Шест – вот он, и даже с подсветкой, но никто не изображает экстаз, оплетая фаллический символ ногами. Время от времени то та, то другая особа совершает пару вялых оборотов вокруг столба. Пародия на привычное телесное пиршество. Жалкое зрелище. Но разогрев здесь никому и не нужен. Простота вещевого рынка. Ремонт-то сделали, а девкам хочется предложить не утруждать себя приставаниями, а просто выстроиться в ряд, как на дороге, и ждать, когда клиент о цене спросит. И вот – не может быть! – в углу на диване кто-то на ком-то белеет в полумраке задницей. Но нельзя же так… грубо. Бежать, бежать отсюда поскорее.

И тут в уши сладко вплыло – Yes, sir, I can boogy. Музыка растеклась по жилам, как укол транквилизатора. Черно-белые испанки отбросили на несколько десятилетий назад, обещая бесконечные наслаждения и бесконечную жизнь. Так, как тогда, на чьих-то квартирах, в эпоху первых кроссовок на ногах сограждан. На чьих-то тусовках. А было тогда это слово? О, как хорошо, как радостно! Вон там азиатка перед сидящим папиком пританцовывает. Танцуй, милая, качайся со мной на одной волне. И чего он на них взъелся? Ведь это концепция такая. Столб есть, стриптиза нет. Ну и что? Зато есть честность и… молодость. Вернее, одна ее сторона. Романтики больше нет, зато остались сила и желания, рожденные первыми поллюциями и нацеленные в далекое, далекое будущее.

Старик с гордостью прислушался к себе. Завелся от одной старой мелодии! Сгусток энергии рвался наружу. Вот эта в красном купальнике вроде ничего. Но нет – грубый грим, тупой взгляд. А та азиатка, что откликнулась на «Баккару», все еще свободна и движется в его сторону. «Коктейль?» – «Спаси-и-бо…» Жеманное мурлыканье. Ее рука на его колене. Boogy отзвучало, но виски по-прежнему тепло и ясно управляет телом и душой. Пока не навалилась сонливость, надо вставать и идти вниз.

«Кого я вижу! Сколько лет, сколько зим!» И откуда взялась эта опухшая рожа? Оттеснив азиатку, жмет руку, лезет целоваться. Из диких девяностых вырисовываются нелепые совместные проекты, вроде продажи противогазов за границу. Как его зовут? Городишко его – на «тэ» или «дэ»? Судя по мешковатому костюму и глупым ботинкам с загнутыми носами, там и остался. Сейчас он поведает о наличии у него колбасного заводика и огромных, огромных перспектив в масштабах всей страны. Но вместо этого прилипала всхлипывает и пускает по лабиринту морщин слезу. «Помнишь Марту? Вчера усыпили». Вот те на. Огорошил. Как будто месяц назад виделись. Уродливую собачонку редкой породы этот неизвестно кто неизвестно откуда купил у здешних заводчиков и увез к себе в тьмутаракань хвастаться. «Представляешь, ей пятнадцать лет было. Сначала матку удалили. Потом рак прямой кишки начался. Я даже не знал, что у собак такое бывает. Ведь говорил ветеринар, что надо ей дать хоть раз родить. А нам не хотелось со щенками возиться. Сами виноваты». Что за наглость! Не желаю, не хочу слушать. «Видел бы ты, как она мучилась. Мне руки лизала. А на врача рычала, от меня отгоняла». Жалкое, гниющее существо с выпученными глазами борется из последних сил.

Все, ночь испорчена. Противен этот тип со своей покойницей. Противна азиатка с накладными ресницами. Противны глухие окна. Хостес с изумлением отшатнулась, пропуская его к выходу.

Но к машине подходил уже не просто для того, чтобы уехать, а чтобы позвонить. Вот номер в мобильном, который он набирает всего несколько раз в год. Хриплый презрительный голос. «Сколько раз просила – предупреждай заранее. Что я тебе – скорая помощь, что ли? И вообще я сегодня не в форме. Ну ладно, черт с тобой, приезжай». Чуть не подпрыгнул от радости, как мальчишка.

Снова ночной город, еще один светлый проспект и хороший дом рядом с гостиницей, воткнувшейся перевернутой сосулькой в небо.

Конечно, конечно, надо помучить, заставить постоять перед дверью. Белое лицо, черная блестящая челка, красные губы. Она была такой всегда. Как и десять лет тому назад, старик оторопел от исходящего от нее сияния.

«Господи, неужели действительно так приспичило? Я уже спать легла. Безобразие!» И пошла, недовольно скрестив на груди руки, в гостиную. Как он соскучился по этому брюзжанию! Упругое перекатывание ягодиц под серым трикотажем.

В просторной комнате заметил новое – картину на стене. Будто кого-то выблевало краской и получилось что-то похожее на женское лицо. Уродство, которое никогда не дождется его любви, но уже дождалось уважения по причине высокой стоимости. Ничего дешевого в этой квартире просто не может быть. Несмотря на пустоту помещений, так же ему непонятную.

«Ну, садись, что ли». Дальнейший сценарий примерно известен. Бывало, она сидела и молчала, нахохлившись. Чаще всего предлагала для разминки разделить с ней возмущение: «Представляешь?» Возмутиться надо было дураком-соседом, запиравшим ей выезд со стоянки своим джипом, или клоуном-телеведущим с вытаращенными глазами и пугающей скороговоркой, или болванами-пенсионерами, баранами-крестьянами, мерзавцами-политиками. Она смотрела новости! Ему тоже доставалось. Неправильно пил коньяк, пользовался примитивным одеколоном, ничего не понимал в искусстве и всегда удивительным образом оказывался сродни тем, на кого была направлена ее язвительность. Такой предлагался зачин. Пару раз ни с того ни с сего прогнала его прочь.

«Этим» она занялась еще студенткой, и совсем не по нужде. Девочка из хорошей семьи училась в архитектурном институте и хотела приключений и свободы. Начала с иностранцев, потому что от них хорошо пахло, и трусы у них были не такие дурацкие, как у наших. Когда запах, белье и, конечно, деньги перестали быть у соотечественников проблемой, она переключилась на них. Все это рассказал старику приятель, который знал ее с тех давних времен. Он же их свел и потом удивлялся долговечности их связи. «Она же стерва. Моральное садомазо какое-то. Я б еще понял, если б тебе, чтобы кончить, кнут и наручники были нужны. А тут…»

И не понимай, примитивный ты человек. Прелесть тут вот в чем. Сначала и правда – почти хамство, «пошел к черту», отталкивание его рук чуть ли не с ненавистью. Но потом, как по воле шамана, начинала сдаваться. И как! Под конец казалось, что на нее навалился не пузатый старик, а красавец-негр с лоснящимся торсом. Или круче – кто-то с рожками, копытцами и конским признаком мужской состоятельности. И не то чтобы ему, старику, подчинялась. Она его с собой утаскивала в котел с молодильным кипятком.

Душевно ей никто не был нужен. Она не желала хотя бы изобразить потребность в зависимости от ласки и сочувствия. Зато владела входом в мир без мыслей и забот, без ответственности и старости и позволяла тем, кто платил, в него проникнуть. И разве не прекрасно – заряжаться время от времени такой вот силой?

Конечно, он знал, что имеет дело с игрой. Но, даже если так, эта игра ему нравилась. И нравилась не только ему, если судить по тому, что за последние десять лет ворчунья переезжала два раза, и всегда с расширением жилплощади.

Сегодня она повела себя странно. Стояла у окна, смотрела в темноту. Стояла, смотрела. Надо было бы подойти, обнять за плечи. Утешить? Но утешать – ее?

Наконец повернулась, лицо не расстроенное, а злое. Ну и прекрасно.

Рассказала, как ехала сегодня в парикмахерскую, как пытался ее обогнать побитый жигуленок, как она его не пускала («С какой стати?»). Водитель, бритоголовый парень, обозвал ее «богатой сукой» и пригрозил разбить ей «мерс». На что она показала ему средний палец и вывернула руль, готовая протаранить его консервную банку. «Быдло проклятое! Распустились! А если у меня муж олигарх?» Быдло испугалось и капитулировало.

Старику понравилось и что ее назвали сукой, и что она победила, и рассмешил «муж олигарх». Тут досталось и ему, несмотря на высказанное сочувствие. Мол, улыбается, потому что сам такой же наглый. Свалился как снег на голову. А она больна. Месячные. Что он, с ума сошел, куда полез? Но через пару минут, в спальне, не отбросив черное атласное покрывало, сама тянула его пальцы в теплое месиво, и он видел кровь, и весь мир сжимался и вмещался в его тело. Потом были ее руки и губы, и его выбросило из времени, как от удара электричеством.

Благодарно отсчитывал деньги. Она сидела и курила, полуулыбаясь, не опускаясь до фальшивых похвал, а словно радуясь внутри себя. Лучшая награда! Докурив, стряхивала пепел с халата. Подбородок, следуя за опущенным взглядом, смял шею, щеки стали брылями. Дряблые руки, перекрашенные волосы.

Оторопь слилась с глубокой, горькой обидой. За что ему такое? Так они не договаривались. А ведь ей, пожалуй, уже за сорок.

Она села прямо, надменно вздернув подбородок. Так же молода и прекрасна. Почудилось.

Он вышел в холодную ночь, запретив себе думать о том, что скоро, похоже, придется найти замену дому у гостиницы.

Не вел машину, а парил в благодатной пустоте: никто, ни с кем, нигде. Спасибо, Господи, за то, что все еще даришь мне эту радость.

Шарашка

В Шарашке № 1 были – жилой поселок с двух- и трехэтажными домами, больница с поликлиникой, озеро, парк, лес, маленькая атомная электростанция, парк ветряков, поле солнечных батарей, детский сад, школа, телефонная станция, телестудия. Подземный, гектара на два, склад опытных образцов, ферма, кладбище. Еще – большой хороший Дом культуры с колоннами, в котором шарашкинцы устраивали вечера самодеятельности и пели песни под гитару или смотрели фильмы. Пара пунктов раздачи продовольствия.

Центр Шарашки № 1, ее сердце и мозг – НИИ. В бетонно-стеклянной высотной коробке – столы, компьютеры, пробирки, приборы. За ними стояли, к ним склонялись шарашкинцы, совершая любимейшее дело своей жизни. Обрубки-намеки-полумысли копошились, покусывали, заманивали, ускользали. Измучив, вдруг давались в руки, подчинялись, скручивались в яркий толстый вывод. На бумаге, на экране вывод превращался в автомобиль, телевизор, спутник, бомбу, миксер, таблетку. Четкие, выверенные до буквы, до миллиметра картинки, чертежи и тексты с пошаговыми инструкциями упаковывались в большие желтые конверты, на каждом из которых писалось: «Заказ номер такой-то». Раз в полгода серая стена, опоясывающая Шарашку и отделяющая ее от Страны, открывала пасть и вплевывала синий вагончик без машиниста – долгожданный почтовый ящик с белыми конвертами новых заданий. Он подползал по рельсам к шарашкинцам, которые, радуясь скорой кормежке мозгов, разгружали девственный груз и заменяли его продуктом своей умственной деятельности. Ворота забирали синий вагончик с желтыми конвертами, а шарашкинцы нетерпеливо вспарывали белые обертки загадок и принимались за работу.

Иногда самых опытных специалистов Страна призывала в командировку – на полигон, он же аэродром, он же космодром. Туда их отвозили в пассажирском вагоне без окон. В широком поле помимо самолета или танка командированные видели исключительно людей в форме – безмолвных солдат, пожарных и врачей, а также космонавтов, летчиков, гонщиков и начальников, изъяснявшихся (очень быстро и вдруг замедленно, будто судорогой свело рот) на языке, казавшемся шарашкинцам настолько близким, что чудилось – вот-вот, и они начнут его понимать. Но нет, лишь отдельные слова выныривали из бессмыслицы, которую приходилось расшифровывать переводчику – слабому, неуверенному, поправляемому, направляемому отгадчиком-шарашкинцем.

Представители Страны производили на шарашкинцев сильное впечатление загаром, мускулистостью, гладкостью лиц, похожестью друг на друга, абсолютным отсутствием седины, необыкновенной бодростью и неопределимостью возраста.

Не всегда и не все шарашкинцы спокойно поворачивались спиной к своей посылке, отсылаемой в Страну по рельсам, не все сломя голову бросались к чертежным столам и компьютерам. Попадались недовольные и обменом конвертами, и самим отношением Страны к Шарашке.

Какой-нибудь юноша с всклокоченными волосами, в очках или жилете, застегнутом не на ту пуговицу, вопрошал:

– Почему дурацкий вагончик? Почему не Большая Паутина, коли мы ее и придумали? А нас в нее не пускают! Куда деваются, к кому попадают наши изобретения? Мы – первые, кто имеет на них право. Страна нас использует! Почему конверты? Почему белые и желтые? И вообще – почему стена, Шарашка? Долой насилие! Долой стену! Да здравствует свобода!

Всегда находился мудрый шарашкинец, отвечающий на горячие речи достойно и убедительно. Бывало, на помощь призывали Управляющего Шарашкой № 1, избираемого тайным голосованием на пять лет (приступал к своим обязанностям после одобрения Верховного правителя Страны). Он мог сказать следующее:

– Угомонись, остынь! Желтые конверты, белые – какая разница? Наша жизнь сытна, здорова и удобна ровно настолько, сколько требуется для наших голов. Чем стало бы для нас падение стены – радостью или бедой? Мы не знаем, какая Страна сейчас, но, похоже, тамошнее население способно лишь паять, соединять и привинчивать, глядя в наши чертежи. Калькуляторы и навигаторы не помогают им стать умнее. Или даже наоборот – облегчив им жизнь, делают тупее и, возможно, агрессивнее! Нас не изолируют – нас, наши умы охраняют от дикарей. Неужели ты хочешь стать таким, как они? Позор! Да и сможешь ли? Нам создают условия. О нас заботятся. И смотри – два дня в неделю мы имеем право не выполнять заказы, а отдыхать или предаваться праздным размышлениям, наблюдать за звездами, выдвигать гипотезы и доказывать теоремы. Раз в полгода мне открывают доступ к Большой Паутине, и я полчаса разговариваю с Верховным правителем Страны. И знаешь, он производит хорошее впечатление. Он сидит за столом. За ним шкаф с книгами. Книги в беспорядке, стоят и лежат поперек. Он их читает! Мне запрещено задавать ему вопросы. Я только отвечаю ему. Его интересует, чем живет Шарашка, нет ли просьб, пожеланий. Так вот, однажды он вдруг сказал, что книги, бумажные книги, – не просто признаки давно устаревшего прошлого. Это еще и осязаемость контакта – с тем же прошлым, с тем, кто делал бумагу, печатал, оставлял заметки на странице, кто читал и кто, возможно, прочитает книгу, которую ты держишь в руках. Да хотя бы возьмет в руки. Мне кажется, это объясняет желтые и белые конверты.

Молодой спорщик спрашивал, зачем оглуплять кого бы то ни было. Или – зачем умным служить глупым? Изобретать то, что оглупляет? Или – кто, собственно, спасает шарашкинцев от дикарей, кто их добрый покровитель? Этот самый Верховный правитель? Есть ли он вообще? Может, это компьютерный образ. Он один или их целая секта? И не лучше ли просвещать дикарей, а не оглуплять? И не проще ли признать, что Шарашка – просто тюрьма с отличным содержанием? Да и вообразить можно что угодно. Где факты, доказывающие, что обитатели Страны – дураки? Единственное, что известно доподлинно, – сто лет тому назад не было Шарашек и Страны, была просто Страна. Потом Диктатура. Теперь есть Страна и есть Шарашка.

На вопросы следовали ответы. Вот такие, к примеру. Посылаемые Страной шарашкинцам задания, сформулированные странновато, но достаточно грамотно, обнаруживают явные приметы компьютерного редактора, детища шарашкинцев, усыновленного Страной. Что не дает права однозначно утверждать, будто мы имеем дело не со Страной дураков. Умен ли Начальник на полигоне, которого с трудом понимаешь через переводчика? Благодетеля у Шарашки не может не быть, иначе она не получала бы пищу для ума и тела. Даже если благодетель – дурак, пекущийся о своей выгоде.

Попробуй побороть хитроумие матерого шарашкинца, отточенное в спорах, в том числе с самим собой!

Попробуй не присмиреть перед громовым пафосом главного аргумента: для таких, как мы, тюрьма не там, где голод ума и голод тела – утолимы, а там, где на свою похлебку могут рассчитывать только желудок, глаза и уши. Мол, будь доволен тем, что имеешь.

Молодой оппонент замолкал, не умея возразить, но строптиво припрятывал сомнения на будущее.

За серой стеной начиналась придуманная самими шарашкинцами охранная песчаная зона, взрывающая каждого, кто на нее ступает.

Внутри Шарашки шарашкинцы передвигались пешком, на электромобилях середины двадцать первого века и велосипедах.

Телестудия работала три часа в день, показывая архивные фильмы и репортажи о жизни шарашкинцев, снимаемые ими по очереди. А еще фильмы Шарашки № 2.

Они писали шариковыми ручками и читали бумажные книги.

Два процента их детей были аутистами, остальные овладевали грамотой к четырем годам и, окончив школу, поступали в институт при НИИ.

Шарашкинцы сами учили и лечили. Иногда для удовольствия шили одежду и даже тачали сапоги. Одевались просто: штаны, юбки, рубахи.

Компьютеры у них были отличные.

В прихожей каждой квартиры на столике или тумбочке стоял черный телефон с тяжелой трубкой на пружинной пуповине, перекручивающейся и утаскивающей материнский аппарат на пол при попытках звонящего шарашкинца закрыть дверь в детскую или дотянуться до портфеля.

Шарашкинцы очень любили молоко от своих коз и на зиму квасили капусту со своих огородов. Основную часть продовольствия, впрочем, им поставляла Страна по той же железной дороге, но в красновато-коричневых самоуправляемых товарных вагонах. Рельсы, понятное дело, были не заминированы. Шарашкинцы не особенно жаловали дареную муку, которая не могла быть ничем иным, кроме как измельченным ультразвуком зерном, выращенным по шарашкинским технологиям (многоэтажная гидропоника, стойкость к грибкам). Но другой не было. Получали они также ткани, медикаменты, запчасти. Шариковые ручки.

Зимой прорубали дороги-проходы в снегу, летом вгрызались все глубже в сухую землю – добывали воду. Но это так, для разрядки, для освобождения мозга.

В тяжелых работах им на помощь приходили странные посланцы Страны – почти все невысокие, коренастые, очень сильные. Смуглые лица, часто раскосые глаза. Язык, на котором они переговаривались, был шарашкинцам абсолютно непонятен. Выкопав могилу в окостеневшей от мороза или засухи земле или замостив улицу, они вскарабкивались в товарные вагоны и исчезали за воротами. Сколько ни вытягивали шарашкинцы шеи, пытаясь рассмотреть, что там, за быстро смыкающимися тяжелыми створками, – ничего путного увидеть не получалось. Если только полосатые колонны по обе стороны железной дороги. Тоже изобретение Шарашки № 1. Колонны открывали стрельбу при самовольном проникновении кого-либо за ворота. И никакие часовые не нужны. Здорово.

Смуглых помощников шарашкинцы прозвали Слугами, поняв, что это не основной контингент Страны.

За последние несколько лет шарашкинцы отослали в Страну в желтых конвертах много чего полезного.

Снег, не тающий при плюс двадцати.

Ручку-компьютер, запоминающую написанное.

Робота-хирурга для трансплантации легких.

Регенерирующее само себя покрытие для «живого» дома.

Чип для мозга парализованного, возвращающий способность играть в компьютерные игры.

Таблетку «две в одной» – вечером снотворное, утром транквилизатор.

Кашу из целлюлозы.

Бомбу, щадящую органическую материю (голые люди в пустыне).

Самоочищающиеся тарелки.

Самоочищающиеся памперсы.

Но это так – семечки. Предметом гордости шарашкинцев был накопитель информации на базе ДНК. Все знания человечества – в 1,4 килограмма макромолекул!

Так жили шарашкинцы – довольные тем, что могут забрасывать в топки своих черепов все новые и новые задания, и постоянно покалываемые не то чувством ответственности, не то страшком: свое существование надо было оправдывать тем же мозговым горением и его продуктом.

Мозг требовал не только работы, но и отдыха, развлечений, отвлечений, впечатлений – опять-таки ради работы. Таковыми могли быть колка дров для бани, шашлычные посиделки, купание в проруби. Шарашкинцы охотно делали зарядку и стояли на голове. К восстановительной деятельности шарашкинцев относилось и писание писем Шарашке № 2, которые проходили формальную цензуру в Стране и в целости и сохранности доставлялись адресатам. Издавна практиковались поездки в гости друг к другу (в вагонах без окон), а сравнительно недавно было получено разрешение (вот он – покровитель!) на контакты между Шарашками в Малой (не путать с Большой!) Паутине и даже перекрестные браки. Очень вовремя – над Шарашками давно витала угроза инцестного вырождения, которое еле-еле удавалось отодвигать с помощью хитроумного вторжения в гены.

Шарашкинцы № 2 вели борьбу с экзистенциальной бессмысленностью способами, родственными тем, что применяли шарашкинцы № 1, но с гораздо большей страстностью. На них накатывало, их корежило, заводило, несло. Так заявляло о себе дело их жизни. Нередко доходило до эпилептического припадка или глухой тоски, спасаясь от которых или после которых шарашкинцы № 2 обращались к роялю, камере, мольберту, листу бумаги. Неотлучение от этих, специфических для них, орудий труда переполняло шарашкинцев № 2 чувством глубокой благодарности к Стране, переходящим в комплекс неполноценности. Ведь в бытовом отношении (тепло, еда, крыша) они полностью зависели от Страны. Кое-кто из них любил копаться в огороде, но лопату они не смогли бы ни изобрести, ни изготовить. Настоящей пользы – греющей, насыщающей – от шарашкинцев № 2 не было никакой. Польза была для них – от Страны. И от Шарашки № 1, материализованные идеи которой доходили до Шарашки № 2 в виде утюгов и компьютеров, служивших этим шарашкинцам пишущими машинками. Шарашкинцы № 1 лечили шарашкинцев № 2, помогали им с ремонтом.

Изоляция вынудила шарашкинцев № 2 научиться худо-бедно прочищать кухонные засоры и вешать лампы, но душа их не лежала к подобным занятиям, что приводило к сквознякам, протечкам и падению картин и полок.

В Шарашке № 1 дело и работа совпадали. Даже наблюдение за звездами подразумевало что-то практическое, пусть в будущем. В Шарашке № 2 – нет. Дело – нечто настолько непонятное, что сами шарашкинцы № 2 никогда не обсуждали между собой его природу и смысл. Взять, к примеру, симфонию. Или портрет неизвестного молодого человека с серыми глазами, которые кому-то кажутся синими. Откуда, зачем, для чего? Да просто – хотелось, писалось, рисовалось, слушалось, смотрелось. Работа же означала выполнение заказов Страны.

Шарашкинцы № 2 редко получали белые конверты – они и так знали, что от них ждут, и исправно загружали синий вагончик желтыми конвертами. В них были короткие мелодии и лапидарные сюжеты. Полагалось сочинять их самим или отыскивать в бездонно-высотном, подземно-надземном, бумажно-компьютерном архиве, очищая от пыли многослойности, запутанности и загадочности, и сортировать по настроениям и темам: «Печальные», «Танцевальные», «Про любовь», «Про убийство», «Про эльфов». Самыми невостребованными в Шарашке № 2 были художники.

Страна не приглашала к себе шарашкинцев № 2, определенно не нуждаясь в их советах и поправках. Но посылала к ним, как и в Шарашку № 1, смуглых Слуг, говорящих на непонятном языке и способных достойно выполнить любую грязную и тяжелую работу.

Некоторые шарашкинцы № 2 роптали на Страну и ее заказы. Противники абсолютной ясности, прекрасной красоты и смеха-гогота, они с трудом выпрямляли мысли и чувства и хотели заниматься только своим исконным делом. Большинство, впрочем, пребывали в процессе трансформации – под влиянием заданий реальных или угаданных – и уже полюбили производить жмых из чужих архивных романов и концертов и дисциплинировать собственную фантазию, подчиняя ее немногочисленным элементарным правилам экономии своей и чужой энергии. Шел естественный процесс искренней смены веры. Шарашкинцы № 2 прозревали. Рано или поздно они должны были окончательно признать, что только ущербное сознание любит страдание и жаждет сложности и вопросов без ответов. Более того, такое сознание – продукт больного тела. Шарашкинцы № 2 этого рода ссылались на давным-давно умершего писателя, связавшего тонкость чувств с горбом и малым ростом.

Оздоровлению шарашкинцев № 2 способствовали шарашкинцы № 1, доказавшие, что в основе всех функций тела и мозга лежат химические реакции. Но они не сумели пока изобрести нужное лекарство для своих припадочных собратьев, поэтому приступы падучей у шарашкинцев № 2 продолжали случаться, кончаясь не только какофонией звуков, слов и кадров, но и веревкой, и парой сандалий на берегу озера.

До полного слияния дела и работы в Шарашке № 2 было, соответственно, далеко. Все еще возникали здесь сложные пряные, горькие смеси из слов, звуков и образов. Пробовались и обсуждались тут же, в Шарашке № 2, изучались в местной школе и местном институте.

Бурно, с огоньком проходили публичные (часто совместные с Шарашкой № 1) дискуссии о каком-нибудь снятом для внутреннего пользования фильме, понятном только автору, который с замиранием сердца ждал и боялся ответа. Вдруг догадаются? Вдруг не догадаются? Что означает труп красивого мужчины в лодке, почему сыновья-мальчики кричат в пустоту: «Отец! Отец!»

Заколдованно безответные словесные, киношные, музыкальные изделия попадали на архивные складские полки с перспективой выделения из них одного запаха, одного простого вкуса для производства сладеньких и кисленьких конфеток для Страны.

Одевались шарашкинцы № 2… Сказать «оригинально» – ничего не сказать. По крайней мере, многие. Были там создания непонятного пола (один, к примеру, с седыми густыми волосами, собранными в хвостик, и в средневековом кафтане), которые с энтузиазмом наряжали своих соплеменников в просторные балахоны, замшевые охотничьи пиджаки с почему-то клетчатой спиной, родственные балетным юбки, к которым прилагались тяжелые сапоги, и, конечно, шляпы всех фасонов и размеров.

– Но что будет тогда, когда наконец-то исчезнет заковыристое, болезненное, вопрошающее, страдающее, туманное, страстное, светлое и все равно печальное, подлинно шарашкинское музыкально-словесно-зрительное дело? Станут ли шарашкинцы № 2 настоящими рукастыми работниками или, лишившись дара-проклятия, разучатся копаться в своем мозгу, в архиве, не будут подпитывать архив, не смогут больше находить и производить сюжетики и мелодийки, для чего-то нужные Стране? И не этого ли боялась Страна, заключив Шарашку № 2 за серую стену? Чтобы ее законсервировать, оградить от наступления удобной наивности и оттянуть момент распада? Заставить служить себе подольше? Однако – резервация (пусть и дырявая), позволяя шарашкинцам № 2 шаманить, как и сотни лет тому назад, не пускает их на волю, вынуждая ради совершения самобытного ритуала все глубже и глубже погружаться в собственное сознание, вгрызаться в самое себя. А там все чаще вместо добычи – пустота. Получается, что Шарашка № 2 обречена при любом раскладе. Или ее убьет наступающее извне простодушие, или она съест себя сама.

Так разглагольствовал Управляющий Шарашкой № 2 в своей гостиной (старинная, с завитушками, пыльная мебель, камин, рояль), уютно ссутулившись в кресле, скрестив руки, вытянув голые ступни под столик, украшенный бутылкой отличного коньяка – подарком Страны за перевыполнение плана по желтым конвертам. Одет в льняную рубаху почти до пят, благо в комнате почти жарко. Через столик – гость, Управляющий Шарашкой № 1, в чем-то незаметно практичном. Развернулся вместе со своим креслом в сторону, чтобы освободить место для конечностей коллеги. Утром он привез многочисленную команду на субботник. Весь день хозяева и приезжие вместе со Слугами разбирали рухнувший под снегом крытый каток. Слава богу, обошлось без жертв. Вечером шарашкинцы № 1 разбрелись на дружеские посиделки к шарашкинцам № 2, жившим в отдельных домах, дабы не мешать друг другу скрипками и пением, а то и криками страдания.

Управляющий № 1 терпеливо выдержал монолог приятеля и даже поддакнул, хотя ему не терпелось поговорить о совсем ином. Шарашки № 1 и № 2 всегда чувствовали взаимную близость, но далеко не всегда понимали и слышали друг друга.

Потом Управляющий № 1, задумавшись о своем, не заметил, как тема поменялась, но вовремя громко и сочувственно засмеялся, уловив обрывок: «Представляешь, он знает только одного Ренуара – художника!», хотя сам путал Ренуара с Рембрандтом. И использовал заминку, вклинился как ни в чем не бывало, продолжив внутренний разговор:

– Можно считать доказанным как естественное охлаждение Земли, так и естественный распад Солнца, сопровождающийся усиленным выделением энергии. И то и другое означает смерть, но еще не очень скорую. Так что нам можно – ха-ха! – гадить спокойно, признав свое полное бессилие в деле самоуничтожения и сняв с себя вину за ураганы и засухи, тем более что удалось к ним приспособиться. И если все когда-нибудь рухнет без нашей помощи, без нашего греха и даже при полной нашей невинности… Нет, неверно: рухнет наверняка, поэтому – не если, а поскольку! Поскольку все рухнет без нашей помощи, то Библия неправа, а наш бедный разум, и наше мнимое богоборчество, и Вавилонские башни дела не меняют. Конец света наступит сам собой, наплевав и на наше самобичевание, и на наш разврат.

Но наступит не завтра! Продержимся. Почитай, посмотри, о чем писали, что обсуждали лет сто тому назад. Холодно! Жарко! Цунами! Пропали! Погибли! Но ведь привыкли, освоились. И опять стали жить удобно. И не один еще миллениум встретим, пока наконец не замерзнем или не расплавимся (последнее вероятнее). Наш срок совпадет с общим сроком. Дикарь, гревшийся у первого костра и переваривавший сырое мясо, не подозревал о своей молодости. Потом не ведал о своей зрелости тот, кто с натугой поворачивал диск и руль, не нуждаясь в джоггинге. А мы – слабеющие старики, которые будут еще жить… какое-то время, предчувствуя смерть, отмахиваясь от нее и даже не считая себя стариками. Старость должна быть удобной, иначе она унизительна. И она должна быть деятельной, иначе в голову полезет всякая дрянь (под деятельностью я понимаю любое занятие, хоть бы и бег белки в колесе). Если Бог существует, то он точно ничего не имеет против того, что мы таким образом с ним боремся, тем более что мы и не боремся совсем, а отвлекаемся от нехороших мыслей. Бог, как милосердный врач, видит перед собой относительно работоспособного человека преклонных лет со склонностью к депрессии. Когда-то он охотился на мамонтов (не до мыслей было), потом тяжело вкалывал руками, много ходил и бегал и заслужил спокойную – удобную! – старость. Активно-удобную. Долгую старость! И бог дает нам возможность пожить напоследок в свое удовольствие на всю катушку. Забыть о возрасте и о том, что маячит впереди.

– Ты хочешь сказать, будто то, что мы изобретаем, пишем, сочиняем и отсылаем в Страну, – эдакий стариковский пакет? Ходунок плюс бодряще-успокаивающие пилюли?

– Именно!

– А мы сами?

– Ну, у нас скорее палочка. И свои пилюли.

– Н-да, занятно. Хорошее оправдание конформизма и симбиоза. Новый аргумент в спорах с нашими революционерами.

– Иронизируй, иронизируй! Возразить-то нечего. Потому что правда.

– Кто ж против кресла, камина (который и не нужен вовсе, потому что есть батареи), мудрости и здоровья? Вопрос в другом – как не свести себя преждевременно в могилу? Теми же пилюлями? А так – ради бога! Выпьем за то, чтобы не скоро, сразу и не больно. Кстати, и твоя теория удобства – тоже пилюля.

– Да тебя голыми руками не возьмешь!

Шутливо подняли рюмки с коньяком, пригубили, поставили. Запахло жареным мясом (из кухни, из открытой духовки?). Появилась жена Управляющего № 2 и начала накрывать большой круглый стол: постелила льняную скатерть, принесла тарелки с приборами. Вместе с ней пришла трехцветная кошка.

Жена Управляющего № 2 была гораздо моложе мужа. Она не поднимала глаз, скованно, слишком размеренно раскладывала ножи и вилки. Прямые русые волосы заложены за уши, зеленое длинное платье тесновато. Или так задумано, чтобы было ясно, что лифчика на ней нет. И разноцветные круглые бусины притягивают взгляд к низкому вырезу, к белой груди. Несмотря на неуверенную скромность, казалось, что она кокетничает и торжествует – просто потому, что молода.

Сели ужинать. Управляющий № 1 любовался женщиной, хвалил мясо, которое его жена готовила гораздо лучше. Она была его ровесницей, работала в химической лаборатории, не жаловала жену Управляющего № 2 и в этот раз опять нашла предлог остаться дома. И пыли, как здесь, у них не увидишь.

Чудесно! Гипнотический огонь в камине – вечный спаситель и спасатель. На улице минус сорок. Хочется сидеть вот так долго, долго. Смотреть на чужую жену, разговаривать с умным человеком. Одновременно тянет домой – в свой уют, к своей любимой, самой любимой женщине. Когда лопнут пятислойные окна – не поможет камин, не помогут батареи. Метровые стены рухнут.

Кошка попрошайничала, встав передними лапками на колени молодой женщины. Та дала ей мясной обрезок с края своей тарелки, первый раз подняла глаза, улыбнулась. Жена Управляющего № 2 – очень хорошая художница. Она пыталась покончить с собой. Но тогда они с Управляющим № 2 еще не были вместе.

У Управляющего № 1 и его жены трое детей: два мальчика, уже мужчины, и младшая девочка. Умные, добрые. А Управляющий № 2 и его жена – стерилизованы. В Шарашке № 2 часто рождаются шизофреники, но в данном случае определяющую роль сыграл эсхатологический пессимизм Управляющего № 2. И молодую девчонку с толку сбил! Хотя это их личное дело.

Долгая мирная старость в родной Шарашке № 1. Бодрые прогулки. Светлый ум. Письменный стол манит издалека белым конвертом. Интереснейшее задание! Приказано вернуться к давно отброшенным по причине опасности и дороговизны проектам – транспортировке атомных отходов в магму или далеко в космос. Значит, что-то случилось в глубочайших северных пещерах. Протечки? Сдвиги земной коры? Предстоит решить никем до сих пор не решенную задачу. Окончательно выйти из тупика – перестать бояться самих себя. Всплыло тайное любимое слово: «драйв». Слышанное не раз от космонавтов и гонщиков на полигоне в Стране. Туманное и абсолютно понятное.

А Управляющий № 2 гордился и смущался: угораздило же влюбиться на старости лет! Запеченное мясо – необыкновенно вкусно. Спасибо, дорогая! Обсуждая с Управляющим № 1 грядущий совместный капустник, передавая ему миску с картофельным пюре, разливая вино, он, по обыкновению, раздваивался – сочинял рассказ. Не сочинял вовсе – блуждал в сумерках, наталкиваясь на невнятные фигуры, слова и действия. Некоторые сразу отталкивал, отправлял в небытие, другие брал с собой или пригвождал к месту, чтобы вернуться к ним позже. Устав от неудачных расстановок, вышел из полумрака черепной коробки и с удвоенным вниманием принялся внимать Управляющему № 1. Тот предлагал на капустнике окарикатурить Нострадамуса, календарь майя и давно забытые концерны, навязавшие когда-то всему миру свои холодильники под предлогом глобального рукотворного потепления. Сочинить куплеты, нацепить бороды. Будет смешно. Жену Управляющего № 2 коробило. Она пару раз с отчаянием посмотрела на мужа. Бестактное передергивание! Намек на распространившийся в последние годы в определенных кругах Шарашки № 2 пессимизм. Ничего общего не имеющий с упомянутыми суевериями и простодушной внушаемостью!

Вдруг наступила определенность. Действующие лица выстроились и задвигались сами собой. Это была только канва, которую предстояло заполнить цветными нитками, но главное свершилось. Стало все равно, что говорит Управляющий № 1 и даже что думает жена.

Сначала – письмо. Два письма! Придут в заурядных белых конвертах. Адресованы лично Управляющим № 1 и № 2. «Строго конфиденциально». Или – факсом. Или – через Большую Паутину. Впервые! Обращение: «Дорогой друг!» Подпись: Верховный правитель.

Содержание – детали обдумать потом. Суть же в том, что не получилось, не вышло. Началось! Начинается! Когда Страну захлестнет паника, может хватить времени на разгром виноватых – казарм, дворцов и Шарашек. Да и без разгрома в сложившихся обстоятельствах стена ни к чему, Шарашка ни к чему. Поэтому, дорогие друзья, спасибо за сотрудничество, прощайте, отпускаем на все четыре стороны. Спасайтесь, как можете. Своих раньше времени не пугайте, просто скажите: в Стране новые веяния. Шарашкам – свобода.

Верховный правитель напишет «Дорогой друг!» – потому что и там, в Стране, есть умные люди, и они тоже заложники.

Потом придут вагоны с одеждой. На следующий день. Это для того, чтобы, оказавшись в Стране, шарашкинцы не привлекали к себе внимания. Вопрос – как одеваются в Стране. Да хотя бы… как лет полтораста тому назад. Судя по архивным данным. Женщинам – лакированные ботфорты, золотые сумки, странные кепки с длинными козырьками и блестящими камешками, шубы (это если зимой) – или до земли, или до пупа. У мужчин тоже кепки, кожаные брюки. Суконные костюмы.

Реакция шарашкинцев. Которых Управляющие оставят в неведении относительно настоящих причин дарованной свободы. Кто-то обрадуется. Кто-то что-то заподозрит. Куда девать детей, аутистов, шизофреников? Пожалуй, лучший вариант – отправить пару отрядов на разведку в Страну.

И вот они, переодевшись, преодолев робкое сопротивление Управляющих («Чего тянуть? Если уходить, то всем сразу»), выступают в поход. Перегораживающие железнодорожные пути ворота открыты. Полосатые самостреляющие колонны в зоне отчуждения отключены неизвестными доброжелателями. Ночь? День? Зима? Лето? Пускай – летняя ночь. Отряд Шарашки № 1 и отряд Шарашки № 2. Порознь.

Идут сначала по рельсам, потом по шоссе или вдоль шоссе (железной дороги) – по степи, по лесу. Идти тяжело – в новых нелепых нарядах. Степь – выжженная, почти пустыня. Жаркая, душная тьма. Вдали – вулканический силуэт атомной электростанции. Лес – зона искусственного климата. Влажно, прохладно. Даже так – из-под ног (или над головами) из труб – дождь. На шоссе (по рельсам) – грузовики без водителей (составы без машиниста). Не банально ли? Выходят к свету, к Городу.

Ах нет. Еще рано. По пути видят бараки. Слабое освещение, редкие прохожие – смуглые мужчины, смуглые женщины в рубахах и шароварах. Подъезжает автобус – без водителя, конечно. Набит смуглыми людьми в оранжевых жилетах. Устало выходят, бредут к баракам.

А вот и Город. Слепит и орет. Ботфорты, темные очки, жующие челюсти, наушники. Движущиеся тротуары со скамейками и поручнями. Бух-бух-бух. Музыка? Призывы? Город двигается толчками.

Город-стройка. Небоскребы. Лучше так: небоскребы и рядом взорванные небоскребы. Котлованы. Проект Шарашки № 1 – уход Страны под землю с домами и дорогами, оборона от солнца и мороза, экономия электроэнергии. Кварталы светящихся кубов. Это сверхпрочные стеклянные шапки готовых многоэтажных убежищ – развлекательные центры, позволяющие обитателям подземелий при любой погоде выныривать на поверхность, спасаясь от клаустрофобии.

Сегодняшней ночью природа позволяет наслаждаться свежестью наверху. Весь город – вывернутый наизнанку холодильник. В Шарашках – кондиционеры в домах. Здесь – стены-кондиционеры, улицы-кондиционеры. Если все-таки выбрать зиму – город-батарея.

Рюши, цепочки, красные губы, серебряные ногти, кепки с длинными козырьками, майки с буквами.

Все красивые, поджарые, спортивные, молодые, загорелые. Присмотревшись, начинаешь видеть кое у кого неестественную обтянутость лиц и некоторую дряблость рук.

На огромном экране футболист забил мяч, худая девушка в раскачку прошлась по помосту в прозрачной блузке и трусах, рыжая дикторша что-то строго проговорила, учительница, загримированная и одетая под девочку, приплясывая, написала на доске уравнение. На них никто не смотрел, их никто не слушал.

Тараторят непонятное. Частые и, несомненно, важные словечки: «как бы» и «типа» (наблюдение Управляющего № 1).

На огромном экране вампиры окружили верещащего подростка.

Наушники глушат городской ор и дают прослушать миллионы записей. Можно спокойно разговаривать в наушниках. Для этого – показать на собеседника указательным пальцем с кольцом-датчиком. Некоторые, впрочем, предпочитают кричать – даже не снимая наушники.

Шарашкинцы № 1 знали, что темные очки – это экраны. Очки-телевизоры.

Прихлебывают из пластиковых стаканчиков, закусывают из коробочек.

Движение организовано следующим образом. Очень широкий проспект. Полоса неподвижного тротуара примыкает к зданиям. Далее – полоса движущегося тротуара. Два направления. Далее – проезжая часть.

На неподвижном тротуаре – почти все на самодвижущихся самокатах. Подвижный тротуар то плывет, то замирает. За ним – фантастической красоты снаряды бесшумно и бездымно несутся по проезжей части и вдруг тормозят, подчиняясь электронике, почуявшей препятствие. Без руля. Без водителя.

Вперед – остановка. Вперед – остановка. Толчками двигаются автомобили, тротуары, самокаты и пешеходы в слепых очках. Без столкновений, без соприкосновений. Датчики в накладках-протезах ведут ноги, куда надо.

На огромном экране – зеленый луг, схлестнулись дракон и рыцарь.

В развлекательных стеклянных кубах – эскалаторы, лифты. Тренажеры, массажные кресла. Сел, встал – дружески-настойчивая тяга поднимает-опускает руки-ноги, разминает плечи.

В кинотеатрах – лежачие места.

Катались на лыжах по искусственному снегу.

Лица. Бесхитростно-невинные, оживляемые то смехом от души, то слезами, то залихватским выкриком. Они же – ничем не оживляемые, как бесстрастные приемники. У продавцов и экранных голов, могущих принадлежать только Начальникам, лица бойкие, уверенные, жесты ловкие, красивые.

Вдруг привычная краска линяла. Проступала беспомощность – кто я, зачем? Помогите! Спасение: из кармана, из коробочки – таблетка. Из автомата – серебристая баночка.

Взбодрившись, нажимали кнопки, вставляли флешки. Строили, руководили, пели. Экскаваторам были не нужны экскаваторщики, печам – пекари, певцам – голоса.

Песни – как будто одни припевы – вколачивались в головы молоточной пульсацией. Из рычаний, танцев, всхлипов выныривали стоны «О любви» – нежно и печально сжимали сердце. Весь мир кричал: «Хочу любви!»

В этом пестром, гомонящем, немом, больном, диком, веселом, ленивом, живом, быстром, беспечном мире шарашкинцы растерялись, утонули, потеряли друг друга. Кто-то ужаснулся, захотел вернуться, запереться теперь уже навсегда. Кто-то улыбнулся восторженно, пожалел, что так много пропустил, и захотел остаться, слиться.

Но никакие переживания и мысли не имели больше никакого значения. Бабахнуло и ударило так, что не помогли подземные убежища, рассчитанные только на холод и жару. Так, что никто в Городе не успел почувствовать боли. Чего нельзя сказать о других районах Страны.

Управляющий № 2 был очень доволен собой. Скорее бы отбыл Управляющий № 1 со своей командой и легла спать жена. Не терпелось записать то, что есть, и развивать дальше.

Когда он далеко за полночь зашел наконец в кабинет, из древнего факса в углу свешивался белый язык. Пришло то, чего все мы ждем не дождемся. Первая строчка: «Дорогой друг!» Кто-то где-то теплыми руками взял лист бумаги и отправил нам свое послание.

Счастье

Не дожидаясь лифта, перескакивая через две ступеньки, взлетела к себе на третий этаж и уже с порога поняла, что опять что-то случилось, и на этот раз серьезнее, чем обычно. Даша не выбежала навстречу, не повисла на шее. Елизавета Андреевна показалась почти сразу, но поздоровалась напряженно.

Даша сидит в гостиной на диване и делает вид, будто всматривается в книжку. Чертовы комиксы! Но сейчас не до них. У Даши припухли и покраснели веки, нос, так ведь это от простуды? Может, не придется вникать, распутывать. Может, все уляжется само собой.

– Ну что, как делишки? Как твой насморк? Пойдем попрощаемся с Елизаветой Андреевной. Тебе скоро спать.

Даша с готовностью вскочила. Но не тут-то было.

– Таня, мне нужно с вами поговорить. Давайте пройдем на кухню.

Начинается…

– Таня, я не хотела вас огорчать, поэтому долго молчала. Но вы и сами, конечно, заметили, что у нас с Дашей не все благополучно. А сегодня произошло нечто из ряда вон выходящее. Впрочем, я лучше просто все опишу по порядку. Забрала ее из школы, покормила. Все было ничего, только за обедом она, как всегда, бурчала. На этот раз борщ был якобы странного цвета. Но это мелочи. А потом пошло-поехало… У нее насморк. Кстати, стал еще хуже. Но температуры нет. От ингаляции она категорически отказалась. Хочу закапать ей капли. А Даша заявляет: «Нет! Мне мама всегда пускает капли из лука с медом. А эти из магазина, они иммунитет ослабляют». Но ведь неправда, вы сами говорили, что такие капли делали, когда Даша совсем маленькая была! Я ей: «Дашенька, я же все лекарства сначала маме показываю и ее согласия спрашиваю». Нет, нет и нет. Ну что тут сделаешь? Так и хлюпает носом. Потом принялась читать комиксы. Я знаю ваше к этому отношение и сама тем более… Но подумала: если упрямится, лучше оставить в покое. Села и я со своей книжкой. C Чеховым. Сидим читаем. Час прошел. А уроки-то делать надо. Говорю ей спокойно: «Пора за стол». А она журнал отложила, смотрит так неприветливо и говорит холодно: «Не хочу». И включает телевизор. Хотите верьте, хотите нет – я ей ни слова не сказала, просто выключила телевизор. И тут – можете себе представить? – она швырнула в меня тапкой. А потом расплакалась, раскричалась. И что она меня не любит, и я ее не люблю, и что вы меня не любите, а только притворяетесь. И все с такой злобой, отчаянием. Что мне оставалось делать? Ушла на кухню. Так мы вас и дожидались.

Будто кто-то прикрутил лампу, но Таня не испугалась полумрака. Она любила и умела побеждать, а сейчас ей нужна была только победа. Уход Елизаветы Андреевны повлек бы за собой проблемы, на решение которых не было времени. Кроме того, Елизавета Андреевна нравилась ей сама по себе. Нравились ее аккуратность, подтянутость. Нравилось, что она коротко стригла свои седые волосы и презирала платки. Запомнилось, как однажды, разоткровенничавшись (признак завоеванного доверия), Елизавета Андреевна поведала, что давным-давно овдовела, а потом отказала не одному претенденту. «Я больше не хотела быть нянькой!»

Елизавета Андреевна представляла собой пример, обнадеживающую перспективу. И еще одно. У Елизаветы Андреевны не было ни детей, ни внуков, ни собаки, ни кошки. А потому родилась надежда: может, не только ради денег она к ним ходит?

За Елизавету Андреевну стоило побороться. Немного лести, немного самоуничижения. Но в разумных пределах. В зависимость попадать не следует. Цель – завоевать человека, а не оказаться в его власти. Сейчас задача облегчалась тем, что Елизавета Андреевна ей была симпатична. А сколько раз приходилось перебарывать людей неприятных, а то и попросту ненавистных. Электрики, слесари. А уж по работе…

Старушка оттаяла. В коридоре, натягивая вязаную шапку, заметила задумчиво: «Ну что же… В конце концов, я у вас всего месяц… Мне кажется, Даша раскаивается. И знаете, мне кажется, надо бы ее все же сводить к врачу. Хотя температуры нет». Елизавета Андреевна помешкала, поглядела на дверь, за которой скрывалась ее воспитанница, и храбро ушла в метельную темноту.

Победа! День прошел прекрасно и так же и закончится. Суббота уже послезавтра, потом воскресенье. Забыла: половина субботы опять пропадает, но все равно она придет домой раньше. Даша успокоится, а там посмотрим. Впереди две тяжелые – для всех тяжелые – недели. Ничего, выстоим!

Теперь к Даше. Не виделись всего с утра, но круглое бледное личико, освещенное пушистыми волосами, умиляет до слез, как после долгой разлуки. Они так похожи. Если бы только не капризность Дашиных губ и глаз! И насморк. Капли, ингаляция. Сейчас, сейчас.

Делать вид, будто ничего не произошло. Прижать к себе дочь, испытать восторг животно-душевного единения. Эти косточки, эта абрикосовая кожа. Никогда такого больше не будет – ни с кем.

В ответ – отталкивание, ненависть.

– Почему она опять взяла твою чашку? Я же ей говорила! А она опять… Пусть не распоряжается! Зачем ты перед ней унижаешься? Ты ее больше меня любишь! Не нужна она мне. Лучше буду одна дома сидеть. Отвези меня к папе! Что она, родственница какая? Пусть не приказывает.

И еще что-то путаное, истеричное.

Обрыв, конец. Больше не было радости. Она знала, что сейчас последует. Испуганно округлившая глаза Даша тоже знала. Помоги, господи! Больно сжала одной рукой другую над локтем. «Дашенька! Я сейчас вернусь». Бросилась в ванную комнату, уставилась в чужое лицо в зеркале. Включила кран, села на бортик ванны, положила голову на край раковины. Лилась вода, щеке и виску было холодно. Кто-то большой и сильный обхватил, прижался прохладным лицом и уговаривает, утешает тихим голосом. Хочется плакать, жалеть себя. Позор. Пошла на кухню, налила рюмку коньяку. Полегчало.

– Дашенька! Моя милая, мое солнышко! Ну что ты? Дороже тебя у меня никого нет! А Елизавета Андреевна в нашем доме чужая, еще не очень хорошо освоилась – вот и берет по ошибке мою чашку. Дашенька, тебе уже десять лет, ты сама посуди: разве она такая уж плохая? Ты вспомни, кто к нам раньше ходил. И с папой ты часто видишься. И знаешь, даже сможешь с ним пожить недельки две. И как ты только могла подумать, что я тебя не люблю?

Даша сильно испугалась и глядела виновато. Но целые две недели с папой? Это уже слишком! Ладно, пока не будем об этом. Время еще есть.

Капли убрали насморк – будто навсегда. Ужин прошел спокойно. Но, как только Таня, хлопнув в ладоши, весело скомандовала: «Все! Теперь мыться, ингаляция и спать!», Даша ойкнула:

– Я же уроки не сделала!

Да ведь почти одиннадцать. Но Таня еще сопротивлялась:

– Ничего, сделаем вместе. Что там у тебя? Сочинение? Не успеть, скажешь, что забыла дома. Я разрешаю. Давай быстро математику.

Таня диктовала – Даша записывала. Черт дернул под конец вспомнить про принципы: велела Даше решить один пример самостоятельно. Даша вглядывалась в учебник, морщила лоб и ничего не понимала. Она хотела спать.

Таня раздражалась, кипятилась, пыталась объяснять и чувствовала натиск черной бури. Свет померк, и оставалось метаться, махать руками в темноте.

– Тупица! Не понимаешь простейших вещей! Специально издеваешься. Почему не сделала уроки днем, с Елизаветой Андреевной? Меня дожидалась? Хотела помучить? Точно как твой отец. Тоже прикидывался: любит, любит. И зачем ты только родилась? Вместо помощи одни неприятности. Убирайся к своему папаше! Или в детский дом!

В стенку заколотила соседка, противная старая дева, голосующая за коммунистов. Было дело: она и в дверь звонила. Плевать! Но Даша театрально переплела бледные пальчики. Преступление! Вина до конца дней. Искупить – упав на колени, сорвав со стула, слившись, заплакав одинаковыми лицами.

Они сидели на полу и плакали. Просили друг у друга прощения и клялись в любви и верности на все времена. Одна обещала еще долго не умирать, а если умрет, ждать дочку на небе. Другая клялась не обижать Елизавету Андреевну. И еще решили летом поехать в Испанию.

Опустошение. Вытерпеть – окончательную невозможность ингаляции, капли на ночь, поцелуи и тяжесть окольцевавших шею детских рук.

Погашен свет, закрыта дверь в спальню. Свобода!

Крепкий чай с лимоном, диван в гостиной перед телевизором, ноги на журнальном столике. На экране – конец новостей.

Покой, блаженство. Хорошо, что за окном бушует метель. А здесь тепло, пестрая от милых мелочей комната залита мягким желтым светом. Свет ее дома. Магический круг, в который допускаются только избранные. За стенкой спит дочь – самое дорогое, самое близкое ей существо. Где-то перед телевизором сидит в маленькой аккуратной квартирке Елизавета Андреевна. Может, она не исчезнет, как исчезали многие, может, станет чем-то большим, чем просто няня? А если нет – они с Дашей проживут и вдвоем.

Вдруг стало жалко бывшего мужа. У него-то дома нет. Настоящего дома. А что, если бы она его тогда простила? Уж больно ничтожна была та девица. Он и сам это быстро понял. Приходит теперь повидаться с Дашей такой сгорбленный, такой печальный. Впрочем, один он долго не проходит. Женится опять, родит ребенка – и они с Дашей станут прошлым. Ну и бог с ним. Чего его жалеть? О чем жалеть? Не о проданной же большой совместной квартире? С невыплаченной ипотекой. Так она заработает и на новую детскую, и на второй санузел, на дачу, на учебу за границей. Пускай придется пожить пару лет в этом убогом доме с плохой звукоизоляцией.

Ах, какой сегодня был чудесный день! К ней вернулся душевный подъем. Даже выключила телевизор, чтобы не мешал вспоминать.

Уже по дороге в кабинет шефа предчувствовала удачу. И увидев улыбку – приветливую, но с приличествующей случаю долей официальности, услышав: «Дорогая Таня!», поняла окончательно: свершилось!

Для пущей торжественности он говорил по-русски:

– Дорогая Таня! Вы работаете у нас пять лет. Начали обычным менеджером, прошли нелегкий путь от и до…

И так далее. Показала трудолюбие, доказала преданность фирме. Пришло время, руководство приняло решение. Начальник отдела! Дождалась! Все мужики в конторе сойдут с ума от зависти.

Шеф отбросил условности и улыбался широко и дружески. Чудесный человек! Многие его ненавидят за то, что не дает спуска разгильдяям. Нельзя отрицать, что порой он перегибает палку, создает сам и заставляет подчиненных создавать видимость работы, даже когда ее нет, но это чисто американское свойство, с которым приходится мириться. Особенно если на другом полюсе – русская расхлябанность. Главную роль в ее назначении сыграл, конечно, он. Глядя в улыбающееся невыразительное лицо, Таня испытывала почти родственные чувства. Она знала, что нравится ему. На корпоративах, подвыпив, он подсаживался к ней и рассказывал, как любит свою жену. Любишь – и люби ради бога, но зачем тогда будто невзначай касаться ее коленом? С другой стороны, лучше такая принципиальность, чем вообще никакой.

Шеф посерьезнел и перешел на английский:

– В понедельник, как и запланировано, летите в Новосибирск на выставку. Уже в новом качестве! Один контракт у нас в кармане. Но там открываются другие, грандиозные возможности. Вам опять надо выйти на незабываемую Ларису Ивановну. Пригодится ваше умение очаровывать не только мужчин, но и женщин. А потом вас ждет Америка. Семинар для руководителей среднего звена. Кстати, как ваша дочка? Сколько ей? Уже десять? Как летит время! Надеюсь, новые функции не слишком отразятся на вашей семье?

– Ах, ну что вы! У нас замечательная няня. Редкая удача. Почти член семьи…

Сейчас, в теплом домашнем уголке, радость опять взметнула ее на вершину, в разреженный воздух, как утром. Выйдя из кабинета шефа, принимая лживые и искренние поздравления сослуживцев, она уже не задыхалась и не дрожала. Потому что знала им цену. Настоящее дело – всегда соперничество. Здесь не место дружбе. Понимание неизбежности предательств и интриг избавляет от разочарований. Награда – успех, без которого жить невозможно. Галогенное свечение черно-белого офиса пронизывало ее насквозь.

Она одолеет и Ларису Ивановну, властительницу далекого края. Крепко сбитая дама позаимствовала у Маргарет Олбрайт строгие костюмы и броши, посрамляя строгую американку каратами и граммами.

Чем можно купить расположение женщины, у которой все есть? Взносы в фонд ее сына-бизнесмена – «на развитие края» – само собой. Не каждый догадается завести разговор о внуке – мерзком испорченном подростке, упомянуть о его прелестных (действительно прелестных) карих глазах и прекрасном (действительно прекрасном) английском. Не каждый сможет вспомнить название интерната в Великобритании. Вздохнуть и сказать с пониманием: «Ведь в конечном счете мы работаем ради них. Ради них дома не бываем. Нам-то самим не так уж много и надо». Она смягчит суровые черты начальственного лица, не ломая себя, потому что скажет правду.

Две недели будут заполнены до предела. Но как поступить с Дашей? Елизавета Андреевна откажется переселиться к строптивой подопечной, как и взять Дашу к себе. Да и Даша устроит истерику. Остается попросить бывшего мужа. Он согласится, все еще чувствуя себя виноватым. С Елизаветой Андреевной они как-нибудь поладят. И живет он недалеко. Только бы у него не было командировки. Тогда ему придется уламывать свою мамочку. При мысли о свекрови Таню передернуло. «Я, конечно, посижу, но вообще-то предназначение женщины не в том, чтобы работать на износ». Мама-то, конечно, сразу примчалась бы из Питера вместе с отцом под мышкой. Она бы не упрекала, пробыла сколько требуется – год, всю жизнь. Но смотрела бы скорбно, всем видом показывая: бедная ты, несчастная.

Даша поймет, просто обязана понять. Не в первый раз.

Вредно радоваться и задумываться на ночь. Не обойтись без снотворного. В темноте спальни на соседней кровати – смешное и пугающее детское похрапывание. Ингаляция! Главное – нет температуры. Таня легла на живот и закрыла глаза. Она была счастлива.

Спор

Выслушивая спорщиков, каждый из нас принимает сторону одного из них не умом, а чувством. Поддаваясь женской, мужской, социальной и прочей солидарности. Как-то в гостях мне довелось слышать, как возмущался сотрудник некой фирмы: хозяйский сын с утра до вечера сидит в Интернете, занятый оборудованием отцовского особняка. «А зарплата – в три раза выше моей!» Дамы и господа разбились на два лагеря. Одни разделяли негодование рассказчика. Другие ссылались на право хозяина обеспечивать себе и своим домочадцам комфорт и спокойствие. «Ведь на нем колоссальная ответственность! Без него не будет и тебя!» Не стоит уточнять, кто из них приходит на работу к девяти, а кто к двенадцати и позже. Я примкнула ко вторым.

На той же вечеринке мой муж важно заметил: «Хозяина надо беречь, но, с другой стороны, для сохранения социального спокойствия и ему следовало бы вести себя поскромнее». Все посмотрели на него с уважением, подумав: «Вот она, третья, независимая точка зрения. Вот она – правда». На самом деле муж думал: «Хозяин прав, но я бы на его месте не дразнил зверя так откровенно». Уж я-то его знаю. Мы вместе летим по жизни в «бизнес-классе», вольготно заказывая то коньяк, то томатный сок.

Из этого следует, что я имею в виду искреннее, внутреннее согласие, а не театр, который мы разыгрываем перед окружающими.

Я знала женщину-психолога, которая ненавидела молодых блондинок, приходивших к ней жаловаться на мужей и любовников. Даже если они рассказывали про побои. «Они мне плачутся, а перед глазами та гадина, что увела у меня мужа». Нет-нет, она их утешала, давала мудрые советы, но давалось ей это очень нелегко. Кстати, мужская сторона конфликта ей тоже была противна. Тяжелый случай. Легко себе представить, как отдыхала душа несчастного психолога на «все еще» или «уже не» женах, если они упоминались на сеансах. Они побеждали в споре, даже в нем не участвуя.

Глубинное, нутряное согласие – великое дело. Ты не один. Кто-то плох для тебя или хорош. И так же ты для кого-то. Солидарность без объяснений. Разделенные любовь и ненависть. Групповая защита.

Я надеялась, что наше нынешнее московское пребывание окончательно определило, с кем я буду объединяться во всех грядущих дискуссиях. Так хорошо и спокойно мне никогда еще не было.

Далеко-далеко позади остался загс на улице Грибоедова – единственное место, где расписывали с иностранцами. А также лишение прописки, получение каких-то справок в телефонном узле, снятие с учета в военкомате и исключение из ВЛКСМ «за отрыв от организации» – условия выезда «на постоянное проживание» в ГДР в 1986 году. Я очень переживала, чувствуя себя предательницей родины. Потом Берлин, большая, но темная и сырая квартира с печным отоплением. Жуткое советское правило – на родину можно только раз в год, да и то по приглашению, а на самом деле по разрешению на приглашение. Правило, конечно, обходилось – приглашения делали разные люди из разных ОВИРов. Но все равно было гадко и страшно – а вдруг не пустят. Болел отец, болела мама. Сотрудники «почтового ящика», они не могли присылать мне приглашения, не могли ко мне приезжать и рисковали из-за меня работой. Отца так и отправили на пенсию.

А нервозное счастье бесплатных телефонных разговоров с мамой в какой-нибудь арке на Штраусбергерплац, где бог не давал провалиться монетке в автомате! Весть о чуде мгновенно разносилась по советской колонии. Рассказывали, что можно также удерживать монетку за приклеенную ниточку. Не знаю, не пробовала.

Было тяжело, неспокойно. Язык знала плохо, немцев не любила. Увидев Потсдам почти в развалинах, ужаснулась: у нас-то Эрмитаж, Пушкинский, все блестит, все отреставрировано. Свекор ядовито заметил: «А у вас, я слышал, по-прежнему есть… Как они называются? Квартиры с несколькими… хозяевами? Семьями?» Для коммуналок в немецком языке не было слова. Я: «Зато у нас нет печек». Он: «Зато у вас коровье вымя вместо мяса». Замычал и изобразил руками грудь, чтобы было понятнее. Это ему сын рассказал, как в московской столовой преждевременно обрадовался шницелю на скудном прилавке. Я расплакалась.

Муж работал в банке на маленькой должности. Не повышали за «участие во фракции» в гэдээровской партийной организации в московском вузе. Я писала диссертацию в бессмысленном НИИ, придумывая презрение к себе и своей несчастной родине в каждом перешептывании коллег. Денег не хватало. Для поездок в Москву сдавала в комиссионный то ленинградский кобальтовый фарфор, то советский масляный радиатор. И все рвалась, рвалась. «В Москву! В Москву!»

Девяностый, девяносто первый. У нас – объединение. Там – крушение. У меня маленький сын на руках, муж вот-вот работу потеряет, в телефонной трубке мама плачет: талоны ввели, три часа за хлебом стояла.

И вдруг все переменилось. Для многих в Восточной Германии и тем более в России девяностые годы – развалины, пепелище, а для моей семьи – крепкий фундамент, неуклонно вырастающий невиданными ранее стенами-сэндвичами и пластиковыми окнами. Мужа сразу полюбило западное начальство. Я устроилась в фирму, продававшую в Россию строительную технику. Родилась дочь. Новые квартиры, новые машины.

Страдание испарилось. Немецкий незаметно овладел мозгом. Я перестала мучить детей Пушкиным в оригинале. Захотят, потом сами прочитают. Родителей попросила не жаловаться больше на российских бандитов и бюрократов. Получив от нас «шкоду» с маленьким пробегом и привыкнув к материальной помощи, они и сами успокоились и даже загордились. Или удачно притворялись. В редчайшие приезды в Москву мы жили в гостинице или на даче, где старые добрые яблони и усмиренный деревянными оградками крыжовник спасали от затхлости темных комнатушек.

Как радостно было возвращаться домой! К чистому большому балкону с деревянным столом и не боящимися зимы цветами. К булочной за углом, где до сих пор пекут из настоящего теста, к парку по соседству с его гигантскими каштанами и ивами, речушкой, утками и даже цаплей. К велосипедистам, которым ни один закон не писан, и к непуганым пешеходам. К соседям, которые здороваются, глядя в глаза. К покою!

Четыре года тому назад мужа послали в Москву – заместителем председателя правления дочернего банка.

Кто-то сочувствовал: «Намучаетесь. Дикость, преступность. Вода пахнет хлоркой». Кто-то завидовал: «После такой должности за границей – в Германии прямой путь… на самый верх!»

Я не испугалась, зная, как и где мы будем жить. Выдохнула с облегчением: вот и все, слава богу. Тот кусок жизни, который мне еще предстояло прожить, был обозначен. Теперь не могло произойти ничего плохого. Точно купим дом в Потсдаме или Кепенике. Точно дети поедут на учебу за границу. Точно у мужа будет большая пенсия, а у меня в случае чего – большая вдовья. Но было и еще что-то – точка в споре, что ли. Я ехала в Москву с немецким паспортом, человеком со стороны, даже не наблюдателем, а окончательным неучастником. Последняя страница зачитанной книги. За цветами, остававшимися на берлинском балконе, как и за квартирой, проследит сестра мужа.

В Москве сняли четырехкомнатную квартиру в существующем с советских времен «немецком городке» на юго-западе. Многие немцы, особенно западники, не любят здесь селиться. Несмотря на реконструкцию, два дома – «белый» и «зигзаг» – слишком напоминают о ГДР, которой при советской власти принадлежал этот жилой комплекс. К тому же здесь маленькие кухни и низкие потолки (результат прокладки отопления под полом в начале девяностых). Мы могли снять в городе по-настоящему роскошную квартиру, но решили в пользу «маленькой Германии», сочтя, что преимущества нашего скромного пятилетнего обиталища перекрывают его недостатки. Вдобавок мы экономили разницу между квартплатой и немалой суммой, выделенной мужниным банком нам на жилье.

Обитатели «немецкого городка» нет-нет да и назовут его иронично-любовно – «гетто». Чистой воды кокетство. Ничего себе гетто, где два раза в день моют лестницы, есть свой врач и даже массажист, куда по пятницам и субботам приезжают немецкие мясник и булочник, где у подъездов русские шоферы на «ауди» и «мерседесах» ждут своих немецких шефов и няни-молдаванки учат маленьких немцев русскому языку.

Но главное ощущение и преимущество здешней жизни – безопасная удобная временность. Въезжая в ворота, попадаешь не просто и не совсем в Германию и оставляешь за собой не Россию. Оставляешь за собой весь мир. Попадаешь в светлый, чистый, комфортабельный и почти родной зал ожидания с пропускной системой и охранниками, знающими законных пассажиров в лицо. Вечно так жить нельзя – это чувствуют все и потому покупают себе мебель в «Икеа». Но можно в прекрасных условиях дождаться вылета самолета.

Три года прошли быстро и мирно. Мы тоже купили мебель в «Икеа». Сын успел окончить школу в Берлине и поступил в университет в Веймаре, подумывая об Англии. Дочь жила с нами и училась в посольской школе тут же, в «немецком городке». Мне нашлось местечко в московском офисе моей фирмы, который – вот чудо! – располагался тоже здесь, в административном корпусе. Если честно, помог муж, устроив кредит моему шефу. Наши банковские вклады росли. Я приспособилась готовить еду на воде из пятилитровых бутылей и летом разводила цветы на всех наших трех балконах. Однолетние.

Я не любила навещать родителей. Слава богу, их квартира с нашей помощью приобрела вполне европейский вид. Они вставили зубы и перешли с растворимого кофе на молотый. Но, сидя у них на кухне, я боялась посмотреть в окно. Вот прошаркали старик со старухой в засаленных дубленках и свалявшихся мохеровых шарфах, которые я на них видела и тридцать лет тому назад. Тогда они вернулись из последней перед пенсией командировки в Сингапур. «Вот, полюбуйся, журналист-международник. А знаешь, на какие гроши они теперь живут?» Такие замечания не прибавляли желания навещать родной дом. Зная об этом, мама и отец срывались редко. Но и без их помощи меня на лестнице мог схватить за рукав лысый дядечка, запомнившийся старшеклассником и не потерявший оптимизма, несмотря на то что живет в двухкомнатной квартирке вместе с женой, дочерью, зятем и двумя внуками.

Это было единственное место, рождавшее во мне беспокойство. Все остальное меня не касалось. Я вставала в одно и то же время, завтракала под немецкие теленовости, прощалась с мужем, если он проснулся, шла на работу. Ездила на своем «фольксвагене» за обычными продуктами в «Азбуку вкуса» и «Седьмой континент», а за биологическими, которые здесь назывались органическими и стоили в два раза дороже, чем у нас, – на Рублевское шоссе. Иногда мы ходили в ресторан, иногда в кино, иногда выезжали в какой-нибудь подмосковный дом отдыха. Оставалось два года. Мы планировали вернуться в Германию, когда дочь окончит здесь школу.

Время бежало, вот опять глинтвейн на рождественском базаре в Берлине, вот опять немецкая Пасха в Москве с берлинскими фарфоровыми яйцами, и зайчиками, и листочками на березовых ветках, заблаговременно поставленных в вазу.

Мне хватало мужа, дочери, родителей, перезваниваний с сыном и берлинскими друзьями. Связь с московскими одноклассниками и однокурсниками давно прервалась. Российские сослуживцы были моложе, чем я, считали мою зарплату слишком высокой для немки только по паспорту и, мысленно чертыхаясь, ездили по провинции вместо меня, чтобы подработать хотя бы на командировочных.

И зачем я тогда остановилась возле школы?

Я только что прошла пограничный пункт российско-германской границы – калитку и будку охранника, возвращаясь из магазина «Копейка», куда забежала после работы купить растительного масла. В легких сумерках на дорожке, ведущей к школе, стояли подростки, среди которых я заметила свою дочь. Я собиралась просто помахать рукой, но тут от компании отделилась с явным намерением направиться ко мне худенькая девушка. Показалось. Совсем не девушка, а существо женского рода лет сорока пяти из соседнего подъезда. Русская. Еще можно было сделать вид, что я ее не заметила. Но в такой прохладный апрельский, по-летнему ясный вечер совсем не хотелось убыстрять шаг, и я позволила себя догнать.

– Ах, здравствуйте! Наши дочери в одном классе! Как замечательно! А вы говорите со своей по-русски? Нет? Зря, очень зря. Это так важно! Я сейчас спросила ребят. Почти никто не хочет учить русский язык. Берут французский в качестве второго. Как родители не понимают, что упускают уникальную возможность? И зимой даже не ходят на лыжах. Это преступление! Боже мой! Ведь рядом лес, снег! Это обязанность школы! В следующем году обязательно куплю лыжи. В этом не успела из-за переезда. Зимой будем всей семьей… А вы ходите на лыжах?

Такая у нее была манера разговаривать. Восторг, ужас, вскрики, стоны. Захихикала, когда нас обогнала парочка: толстый немец и высокая рыжая девица в черных лакированных сапогах. Еще помню, как перед нами бежал белый голубь. Благородный, совсем не похожий на своих глупых серых собратьев. И моя спутница умилилась и испугалась, что он пропадет. «Наверное, где-то разрушили голубятню!»

Первый раз я ее увидела за несколько месяцев до этого, перед прошлым Рождеством. Маленькая, остроносая. Полное отсутствие косметики, косматые пряди, болтающиеся по плечам, куртка с искусственным мехом и оживленное выражение лица. Я была уверена, что она немка. Ее муж, бодрый, но какой-то пришибленный человек с сероватым лицом, сероватыми волосами и слегка сумасшедшими глазами за стеклами очков, выносил, как и все, мусор в контейнер на улице перед выездом на работу. Стопроцентный немец. Квартира у них была трехкомнатная, на дешевом первом этаже.

Однажды я оказалась на улице позади них и услышала, как муж по-русски попросил жену отвезти его брюки в Химки, на что та терпеливо отвечала: «В химчистку! Хим-чист-ку! От-нес-ти!» Значит, все-таки русская, да еще не удосужившаяся учить немецкий. Бедный муж.

Позднее я не поверила своим ушам, когда она в школьном коридоре болтала на чистейшем немецком с учительницей. А зачем тогда русский с мужем?

И вот апрельским вечером мы шли с ней мимо клумб с проклюнувшимися тюльпанами, мимо немки, выгуливавшей черного кота на поводке, мимо детских велосипедов, мирно собравшихся ночевать у подъездов, мимо двух охранников, переписывающих эти велосипеды в блокноты с целью, навсегда оставшейся мне непонятной. Поздоровавшись с нами, охранники продолжали переговариваться между собой на почти чистом мате. Моя спутница, только что восхищавшаяся никогда ею не виденными, но прекрасными Саянами, куда не решились везти школьников немецкие учителя («Постановили ехать в Финляндию, как будто туда потом в любое время из Германии нельзя съездить!»), схватила меня за руку.

– Как они могут?! Какая гадость! Может, они нас приняли за немок и думают, что мы не понимаем? Ведь раньше такого не было! Правда? Мерзость!

Тут бы мне испугаться ее экзальтированности и распрощаться вежливо и окончательно. Но нет, черт попутал. Языковая тема потом всплывала снова и снова. К примеру, в ЦУМе, где на эскалаторе за нами два человека в кашемировых пальто с большими оранжевыми пакетами перебрасывались комьями словесной грязи не хуже наших охранников.

Да, такого раньше не было. Но было что-то другое, и похлеще. Надо жить своей, то есть настоящей, жизнью и не впускать в себя остальное. Зачем переживать за чужое. Так я ей в ЦУМе и сказала, и она посмотрела на меня с ужасом. Идея поехать в ЦУМ была моей и родилась, признаюсь, из нехорошего желания подставить раздражавшую меня Иру. Я прекрасно знала, что ЦУМ ей не по карману и что она растеряется в этом блестящем холодном мире дорогого изобилия.

Но тогда, перед ее подъездом в немецком городке, я утешила ее коротко и формально, и она успокоилась, по-немецки протянула мне руку, назвалась Ирой и навязала мне свой телефонный номер. Мне ничего не оставалось, как дать ей свой.

Конечно, она объявилась уже на следующий день. А я ее номер забыла еще в лифте.

Так начались наши странные отношения. Бедная Ира наверняка считала их дружбой. Сначала мы играли в догонялки и прятки. Она догоняла и искала, я убегала и пряталась. Звоня по телефону, Ира следовала нерусской привычке представляться, и предупрежденные сослуживцы и домочадцы врали, будто я вышла или стою под душем. На улице я прикрывалась псевдорассеянным видом, чтобы ускользнуть от Иры в подъезд или машину.

Но в конце концов я снимала трубку, останавливалась, поджидая ее, ходила к ней в гости, приглашала к себе. И не от слабости или из вежливости, а от внутренней потребности, которая мне самой была непонятна. Муж, долго недоумевавший, почему я мучаю себя и издеваюсь над человеком, однажды прозрел: «Да хватит стонать. На самом деле ты совсем не хочешь с ней порвать. Только зачем эта игра?» Полуправда. Я и хотела, и не хотела. И Ира тут была ни при чем. Потом я втянулась, перестала сопротивляться и привыкла встречаться с Ирой раз-другой в неделю – то после работы, то в выходные, если муж был в командировке.

Если бы наши встречи записывались на магнитофон, получился бы непрерывный поток Ириного голоса, слегка разбавленный моими вопросами, поддакиваниями или осторожными возражениями. Подобный синдром одиночества я замечала в Берлине у многих русских женщин, для которых возможность поговорить на родном языке оборачивается нескончаемой скороговорочной абракадаброй, пулеметными безостановочными очередями подзабытого русского языка с немецкими вкраплениями: «Я к Вайнахтэн (Рождеству) еще не успела гешенки (подарки) купить». А вот Ира ухитрялась выдавать свои бесконечные монологи без варваризмов. Прекрасно говорила и на русском, и на немецком и не смешивала их, что, как выяснилось, было делом принципа.

Ира родилась в Москве, учила немецкий в инязе, осталась там в аспирантуре, а потом на кафедре. В самом конце восьмидесятых во время командировки в Берлин познакомилась с немцем и после полугодовой переписки вышла за него замуж. Почти сразу начала преподавать русский язык в университете Гумбольдта. После объединения Германии ее место сократили, но она быстро нашла работу в переводческом бюро. Мужу повезло меньше. Инженер-строитель по образованию, он поменял в девяностые несколько мест работы, даже жил пару лет в Мюнхене, по выходным навещая семью в Берлине. До поездки в Россию год пробыл безработным. Германию Ира любила, но Россию больше. В России были душа, размах, настоящие черный хлеб и селедка, настоящие литература и театр. Дома поначалу всем полагалось говорить только по-русски. После рождения дочери Ира испугалась, что муж с его неисправимой неспособностью к языкам и страшным акцентом собьет ребенка с толку, и смягчила режим. Постепенно стало разрешаться на русский вопрос давать немецкий ответ. После переезда в Москву языковый террор усилился, за что Ирина дочь называла мать за глаза «глупой коровой» (со слов моей дочери). До этого они побывали в России всего один раз – проехали по Золотому кольцу и пришли в восторг.

Ее прадеда по отцовской линии репрессировали, а прадеда и прабабушку по матери записали в кулаки со всеми вытекающими последствиями, за что она терпеть не могла коммунистов. Ельциным издалека восхищалась, как былинным героем. Обожала покойную мать и ненавидела отца, женившегося на своей аспирантке сразу после смерти жены. Пару лет тому назад, когда у отца было подозрение на рак, он звонил Ире, просил о встрече, но она бросила трубку. По мне, так зря. Детская реакция. Тип женщин, к которому относилась мать Иры, да и сама она, мне прекрасно знаком. На презентациях и вечеринках они подпирают стенку со страдальческим выражением лица и даже, разражаясь слезами, убегают в туалет, а то и совсем, с концами, домой. А что они устраивают своим мужьям дома! Но Ира, конечно, считала, что во всем виноват «холодный, жестокий эгоист», оставлявший мать одну и гулявший в ресторанах со своими друзьями-пьянчугами.

Я ее подначивала. Спрашивала о родителях, зная, что однообразные подробности о подлом отце («Он пришел как-то домой такой радостный, прямо светящийся, и сказал маме, что ее любит. И назвал Машей! Так его аспирантку звали») и несчастной матери («И она выкинула в окно эти чертовы гвоздики вместе с вазой! Конечно, ведь той-то, своей, он небось покупал розы на рынке!») вызовут во мне раздражение, доходящее до ненависти к ничего не подозревавшей рассказчице. И все же я продолжала вызывать, выкликать черно-белый мир, который оставила далеко позади и к которому не хотела возвращаться. Да, было тут и низменное чувство превосходства, но еще больше сладострастности совершаемого над собой членовредительства. Так девушки режут бритвой себе руки – неглубоко и поперек. Так, чтобы текла кровь и лились счастливые горькие слезы.

Я ненавидела и ждала ее «а помнишь?». Кафе «Север» на улице Горького? Мороженое с медом и зефиром?! Маньяка, убивавшего женщин в красном? У Иры было тогда кримпленовое красное пальто с норковым воротником, и теперь она заливалась смехом, вспоминая свой давний ужас.

Я не узнавала себя. Никогда – ни в Союзе, ни в Германии – я не опускалась до такого.

А еще я возила Иру по Москве. Ведь у нее не было машины, без которой в Москве невозможно чувство полноценности. Наверное, в этом и крылся корень ее проблем. И еще в том, что она не работала. Изоляция – страшное дело.

Мы побывали в театре на антрепризе модной актрисы – на «Чайке», где Аркадина и Треплев, забравшись под стол, слились в инцестном объятии. Ира оцепенела. В перерыве она еще храбрилась, пыталась восхищаться школьниками, толкающимися в буфете: «Чтобы вот так, всем классом – на Чехова! В Германии такого не увидишь». Но по дороге домой в машине силы кончились. «Что они сделали с Чеховым? Ты видела в Берлине в „Фольксбюнэ“ Достоевского? Я ушла, не дождавшись перерыва! Так испоганить! Но то немцы, а тут – русские! Зачем? Зачем?» Я могла бы на ее горестные завывания сообщить, что немецкого Достоевского привозили в Москву, где он был освистан. Вероятно, это утешило бы Иру, но вместо этого я ровным врачебным голосом прочитала лекцию о развитии культуры и новых смыслах классики. На обратном пути она закричала: «Боже мой, а где „Военторг“?! Как сломали?! Это же модерн! Да у нас в Берлине дом старше! Как можно уничтожать такую красоту?» И потом грустно спрашивала, глядя в окно машины: «Ты замечала, какой тусклый свет почти во всех окнах? Как будто они не любят жить».

Спрашивается, почему я не повезла Иру в «Малый»?

В другой раз я завлекла ее в «Турандот» на бранч, благо наши мужья были в командировках. Арфистки в кринолинах грациозно ласкали струны. Официанты в седых париках, из-под которых выбивались русые и черные пряди, вежливо, но настойчиво давали посетителям почувствовать неуместность собственноручного перетаскивания тарелок от шведского стола до места. Я знала, что Ира попадет в западню. И вот она появилась – багровая, с отвоеванной у официанта тарелкой. Он, однако, не сдавался и семенил за ней, навязывая помощь. «Господи, да не уроню я, чего он боится? И как-то странно – парики и суши! Арфы! Безвкусица! А публика! Купечество!» Так она храбрилась, сжимаясь от страха и неуверенности. Кусок не шел ей в горло. Я чувствовала ее кожей, нервами, кишками и торжествовала. Про себя, конечно. Лихо заплатила за нас обеих, объяснив, что отдам счет мужу, а тот проведет его как представительские расходы. Так я смогла тактично, не кичась личным богатством, оглушить Иру запредельными цифрами. «Не может быть! Дай еще раз посмотреть! Это на двоих? Без вина! Да в Берлине на такие деньги пять человек смогли бы наесться! И ведь ровно столько получает здесь твоя помощница по хозяйству! В месяц!» И опять во мне странное чувство – удовольствие от нанесенной самой себе раны.

Из-за него, наверное, я и продолжала таскать Иру по мучительным для нее местам, а она соглашалась, боясь меня обидеть и, возможно, надеясь наконец-то испытать радость узнавания давно известного и близкого. В Третьяковку я с ней ехать отказалась и потом с трудом выдержала ее патриотический натиск. «Нет, при всей моей любви к немцам! Не могут они так, не мо-гут! Они даже не понимают, что это такое – ду-ша! Я мужа много раз спрашивала. Он не понимает!» И женщины у них на картинах были не те, и природа, и Христос. Зато у нас!..

Месяца через два выезды в свет прекратились. Мы как будто высказались и выдохлись. Где-то с начала лета Ира подсела на русское телевидение. Она не спускала с экрана глаз с утра до вечера, лишь изредка выходя за продуктами за забор, в ближайшую «Копейку». Особенно ей полюбились передачи про криминал, содержание которых она мне пересказывала с выражением и подробно. Вот вам сюжет к завтраку: молодой человек убил отчима, издевавшегося над его матерью, и закопал (!) труп на балконе, благо жили они на первом этаже. Так и провели с матерью целый год рядом со страшным кладом. Все это время отчим являлся пасынку в кошмарных снах, и, не выдержав мучений, тот явился в милицию с повинной. Интересно, что в этой рвотной истории Ира не рассмотрела проблесков светлого: все-таки парень защищал мать и к тому же проявил своего рода раскаяние. Ее комментарий был простодушно прям: «Ужасные, страшные люди!» Иногда она делала перерыв, переключалась на «Культуру» и восторгалась, посмотрев «Андрея Рублева». Потом возвращалась к трупам и ужасалась.

В августе мы разъехались по отпускам. В Берлине перед отлетом в Москву я ей позвонила, трубку взял Вольфганг, обрадовался, замялся и беспомощно пробормотал, что Ира не хочет возвращаться в Россию. Сама она подошла не сразу и слишком бодро заявила, что Вольфганг ее неправильно понял. Так или иначе, в Москву они в сентябре приехали втроем.

Мы опять ходили друг к другу в гости. Теперь к нам иногда присоединялся Вольфганг. Он работал в крупной немецкой строительной фирме, его дела шли все лучше и лучше, домой он приходил все позже и позже, чувствуя себя с помощью Иры виноватым. Поэтому испуганно доказывал свою семейную состоятельность каждый раз, когда появлялась такая возможность. Мой муж почти никогда не составлял нам компании в силу тотальной занятости, к которой все в семье привыкли. К тому же Иру он теперь не переносил на дух, называл сумасшедшей. Он не любил винегрет, борщ и пельмени, которыми она нас демонстративно потчевала, и уставал от навязанного ею двуязычия. Собравшись втроем или вчетвером, мы говорили – я и Ира по-русски, мой муж и Вольфганг – по-немецки. «Почему ты ей поддаешься и даже ко мне и Вольфгангу обращаешься по-русски? И Вольфганг мне однажды по-русски ответил! И вообще она на тебя плохо действует. Ты на меня иногда так странно смотришь, как будто хочешь сказать гадость».

Сентябрь выдался теплым, и мы даже под вечер могли расположиться на балконе среди цветов. На моем свешивались внутрь и наружу лиловые, белые и розовые охапки петуний, которые можно увидеть в любом уголке Европы от Греции до Норвегии. А Ира разводила герани. Не те балконные немецкие, которые так умиляют на туристических проспектах Баварии, а русские, комнатные. Они ведь воздух очищают! А глупые немцы не видят пользы, выпускают фитонциды в атмосферу! А еще они напоминали Ире о ее бабушке, милой деревенской старушке, об окошке в кривой избушке и банках, сушившихся на заборе. Деревня живописалась Ирой сочно, любовно, по-сказочному. На лето Ира перевела герани на балкон для закалки, и они разрослись, буйно выбрасывая пунцовые и красные соцветия. Увы, возвращенные в батарейное тепло перед морозами, герани захирели и почти все оказались на помойке. У моей городской бабушки тоже была герань. И еще столетник. Отломав от него колючую веточку, она выдавливала из нее сок на ранки.

Цветы, столик, стулья с подушками, свечка на столе, красное вино, запах мяса, зажаренного на электрическом гриле. Как в Германии. Покажите мне в Москве хоть один балкон с цветами! Здесь на балконах – санки, лыжи, шкафы.

Что еще нужно для мирного вечера? Можно смотреть на школьный стадион, раскинувшийся за нашей оградой на российской территории и давно ставший всеобщим достоянием. Вот футболисты – в форме, с судьей и даже болельщиками. Кто они и почему в одной команде – не то кавказцы, не то арабы? Их тела странно смуглеют рядом с белокожими соперниками. Вспоминаются горы, пальмы, ленивое теплое море. Вот бегуны, каждый вечер одни и те же, сосредоточенно и мрачно пробивающиеся к бессмертию. Детишки с лопатками в яме с песком для прыжков в длину. Молодая одинокая немка, учительница из немгородка со своим беспородным длинноногим псом, спасенным где-то возле помойки и ставшим ее постоянным спутником даже в поездках на такси по Москве. Настоящее время собачников наступало позднее. Почти в темноте собирались компании мужчин и женщин всех возрастов и статусов с догами, пуделями, боксерами, лабрадорами и дворняжками. Собаки, знающие друг друга с детства, приветливо обнюхивались, облаивали чужаков и носились по стадиону, пока хозяева степенно прохаживались кругами и разговаривали, разговаривали.

С собак все и началось. Мы сидели, потягивали вино, и тут Ира напористо спросила:

– А вы заметили, что в Германии собаки никогда не играют вместе? Понюхают друг у друга под хвостом и расходятся за хозяевами без всякой печали. А тут – какая вольница! Какое счастье! Бедные немецкие собаки!

– Дорогая моя, а ты хоть раз видела в Германии бездомных собак? А домашние не убегают как раз потому, что хорошо воспитаны и не приучены к такой ошалелости, как наши. Что хочу, то ворочу, – ответила я спокойно, как больной.

– Если уж быть точным, то дело не совсем в воспитании. В Германии многих собак кастрируют. Половые инстинкты пропадают. Вот кобели и не бегают по следу за течными… «дамами», как здесь. И не теряются. – Вольфгангу, как истинному немецкому мужчине, обязательно надо было поставить точку над «и».

– Да лучше потеряться и погибнуть, чем всю жизнь провести… серенько, не зная настоящей радости. Так ты что – для себя тоже выбрал бы вечную импотенцию?! – Ира почти кричала. Поправилась, испугавшись сексуальной темы: – Несвободу?

– А если и так? Вообще-то главная радость в жизни – жизнь.

Ира чуть не задохнулась.

Вольфганг был прав, но мне почему-то захотелось защитить Иру, а поэтому расхотелось спорить. Спор заглох.

Заговорили о нейтральном. О натовце, повесившемся в нашем доме на чердаке для сушки белья. О пятидесятилетнем фирмаче, умершем у себя в квартире в соседнем доме-«зигзаге» от инфаркта сразу после возвращения с еженедельной игры в волейбол. О живущем над нами толстом немце, почти каждый день привозившем к себе проститутку, и о стонах и характерном скрипе кровати над головой. Мы то ахали, то смеялись. И смотрели на стадион. Ира вскочила:

– Зачем, зачем они позволяют собакам писать в яму с песком?!

Мы с Вольфгангом уставились друг на друга. Да, сейчас собачники просто не замечали, где опорожняются их питомцы, а днем некоторые из них сами показывали: иди на песочек, иди, дружок, там тебе будет удобно. Но что тут нового, и стоит ли так кипеть?

– Ведь там же играют дети, их же дети и внуки! Бескультурье, варварство! Нигде в мире такого нет! – продолжала буйствовать Ира.

Я решила промолчать, но Вольфганг и тут постарался пригвоздить истину к стене:

– Зачем сразу обобщать? Ты что, забыла, что творится в Берлине? Что там собаки какают прямо на тротуаре? Да что далеко ходить? Эта фрау… как ее там… из нашего подъезда. Здесь, здесь, не в Берлине. С кошкой на поводке. Она ведь ее под покровом ночи прямо на детской площадке выгуливает. А тут просто яма для песка неясного предназначения.

Милый Вольфганг! Он говорил, а я видела эти какашки под липами перед берлинским подъездом и хотела туда, чтобы чуть в них не вляпаться и возмутиться вместе, скажем, со статной пенсионеркой с первого этажа, бывшей учительницей, уезжавшей на все лето на дачу во Францию на своем крошечном «киа». А еще видела наш общий зеленый внутренний двор, и детскую горку, и песочницу, которую на ночь закрывали полиэтиленом от кошек. Розы и магнолии. Спокойный деловитый город, где автобусы и трамваи ходят по расписанию, где вечерами хочется заглядывать в чужие окна, чтобы обнаружить всеобщее стремление к уюту. Где у каждого есть чувство собственного достоинства и свое место, даже если это угловая пивнушка. Нет, Вольфганг, какашки на берлинском тротуаре и какашки в московской песочнице – все же разные вещи. Но мне было хорошо и здесь, на этом балконе, с которого можно было смотреть на внешнюю жизнь, как в телевизор.

– Ужасная страна! – сказала Ира.

Поворотный пункт. Приговор, от которого она больше не отступала. Все здешние источники любви и восхищения были исчерпаны, остались отвращение и страх. Напоследок она меня растерянно спросила: «Не пойму, так всегда было? Я просто не замечала?» На что я ответила: «А тебе так нужно это знать? Зачем?»

И пошло-поехало. С этого момента все наши встречи проходили по одной схеме. После короткой расслабляющей прелюдии о том о сем Ира трубила военный сбор. По ее сигналу на наши головы обрушивались изнасилованные и пропавшие русские дети, замуровавшие себя под землей русские сектанты, изуродованные сослуживцами русские солдаты, зарубленные топором русские старушки. Или в наши уши ускоренной записью вливалось горестное повествование о жестокостях и несправедливостях, увиденных Ирой во время редких отлучек за наш забор, на российскую территорию.

Как-то, начав с «обезьян, разворачивающихся из третьего ряда», она перешла к одноногому десантнику, игравшему на гитаре «День Победы» возле станции метро.

– Посреди равнодушной толпы. Ты бы видела его глаза! И никто, никто ему не подавал! Какое жестокое общество! Несчастные, беззащитные люди! Бедная Россия!

– И ты совершенно зря ему подала. Я тебе тогда сразу сказал. Это же мафия. Всех этих так называемых инвалидов и ветеранов развозят централизованно по утрам и вечером так же забирают. Платить им – подкармливать преступников! А что касается движения на дорогах – ты тоже не совсем права. Ездить стали вежливее, начали пропускать пешеходов.

Вольфганг на полном серьезе вел с ней дискуссию, упирая на разум. От этого Ира еще больше озверела и затараторила о бездушии, бездуховности, национальной ущербности, немецкой бесчувственности. Я даже испугалась, что она доберется до концлагерей.

Правда, все правда, Вольфганг. Но ведь полно и настоящих нищих, роющихся в мусорных контейнерах и свалках. Так я и сказала. За что Ира наградила меня влажным благодарным взглядом. Вольфганг гнул свою линию:

– Так они есть и в Германии! В Америке! При чем тут Россия?

Опять правда. И все же… В России нет и долго не будет других нищих – здоровенных молодых парней со сворами добродушных собак, попрошайничающих на улицах Германии. Эти сытые, добровольно показывающие сытому обществу язык панки и определяют иное качество жизни. Но про них я почему-то не сказала. А как бы Ира обрадовалась! Я была недовольна собой, чувствуя, что меня схватили за руки и начинают тащить в разные стороны. Рано или поздно одну из рук мне придется отпустить. А мне не хотелось ни туда ни сюда.

Еще вспоминается – октябрь, суббота, легкое раздражение. Накануне перед отъездом в командировку муж бодро бросил: «Если мне продлят московский контракт…» Испуг вспыхнул, погас и наутро разгорелся снова. И когда мне позвонила Ира и пригласила к себе на ужин, я даже обрадовалась возможности отвлечься.

Отвлеклась! Вольфганг сидел один перед накрытым столом – сосиски в кастрюле с горячей водой и винегрет – и телевизором. Виновато объяснил: Ира побежала в «Копейку» за хлебом. Зажег свечку. Выпили красного вина. Посмотрели телевизор, российский канал. Помню, шло глупейшее ток-шоу. Сначала про альбиносов. Потом про негра, работавшего учителем французского языка в русской деревне. Он все улыбался, улыбался. За это его полюбили местные жители. Потом смотрели московские новости. На месте Центрального дома художника построят гигантский «Апельсин», в полураскрытых дольках которого найдется место апартаментам, галереям и ресторанам. В маленьком концертном зале безобразного складообразного ЦДХ я была году в семьдесят пятом с высоким кудрявым мальчиком. Слушали грубые подлинные голоса, незнакомые русские песни. Почти диссидентство по тем временам. В перерыве пили ужасный кофе с лимоном из белых чашек с золотым ободком. Оранжевые лопасти ввинтятся в небо, и дух захватит от этой красоты.

Пришла Ира с пакетом в руке и искаженным лицом. Заплакала.

– Не могу больше! Он меня назвал сукой! И никто не заступился!

Парковавшийся у «Копейки» джип чуть не задавил старушку и окатил Иру водой из лужи. Бедняга! Она так и не привыкла к машинам на тротуаре и не научилась от них увертываться.

– Я ведь ему только сказала, что нельзя так – прямо к дверям! Как можно жить в такой стране!

Мы с Вольфгангом переглянулись и трусливо отвели взгляды, прочитав в глазах друг у друга: «Сама виновата!» Я подумала о редкой способности Иры притягивать к себе неприятности. Еще весной, возвращаясь из Музея народов Востока, она отважилась на такси и у подъезда подралась с таксистом, отказавшись платить в два раза больше, чем договаривались. «Мерзавец, хам» ухватился за ее сумку и оторвал ручку. О музее я так ничего и не услышала.

Мы ее утешали, гладили по плечам. Обычные дежурные фразы начали срабатывать. Но Вольфганга понесло в сторону:

– Возмутительно! И таких наглецов здесь много, очень много. Но Ира, дорогая Ира! Не уверен, что то, что я сейчас скажу, тебе поможет. Но постарайся понять… Ведь это дети, незрелые дети! Они не наигрались в свои «хаммеры» и квадроциклы и не умеют себя вести. Какой спрос с детей? Послушай! Не смотри на меня так. Детство – это будущее! Это развитие! Почувствуй этот бешеный пульс. Они заплатили все долги, накопили резервы и теперь рванут вперед! А у нас – старческое бессилие, которое пока держится на деньгах и опыте. Когда я еду по Москве и вижу новые красивые дома, молодые улыбчивые лица, я счастлив! Мне хочется плыть в этом потоке. Нет, не просто плыть, а грести, чтобы убыстрять его скорость!

– Ты что несешь?! Этот скот, чуть не убивший старушку, – будущее России? Какой же из такого ребеночка вырастет взрослый? Гляди-ка, радостные лица увидел! Да ты постой с этими бодрыми людьми на автобусной остановке в конце рабочего дня! – Ира говорила, как всегда, быстро, но непривычно холодно и оттого убедительно.

– Так я давно предлагаю: давай купим тебе машину!

– Вот, проговорился! Вся твоя любовь к России шита белыми нитками! Дали деньги на шофера, можешь теперь выпендриваться!

Вот оно что. То-то я на днях удивилась, увидев на днях Вольфганга, садящегося утром в свой БМВ со стороны пассажира. С выражением безграничного, почти неприличного блаженства на лице. Но сейчас его задело не меткое наблюдение Иры о новых привилегиях.

– Не говори глупости. Какая любовь?

Немцы после Второй мировой войны научились бояться любви к родине, да и вообще к какой-либо стране, считая ее последней ступенью перед национализмом. Похоже, Ира метила в одно больное место, но невольно попала в другое.

– Обязательно надо сказать гадость. Но не буду отрицать – в Берлине я чувствую себя, как лягушка в теплом болоте, а здесь… как…

– Как голодная собака, которой дали кость!

С меня хватит. Я засобиралась домой. Дело шло к вульгарному выяснению отношений. И так же, как в те незапамятные времена, когда мои родители ругались из-за невымытой тарелки, а на самом деле из-за чего-то гораздо большего, и я сжималась в темноте, мучительно решая, чью сторону принять, мне стало ясно, что я невольно пытаюсь понять, кто прав. А я совсем этого не хотела. Когда Вольфганг с блестящими глазами предрекал России великое будущее, на меня накатывал восторг. Когда Ира с отвращением и ужасом лишала Россию будущего, я тоже видела впереди только дымящиеся развалины. Если ребенок принимает одну сторону и начинает ненавидеть отца или мать, ему становится легче. А если не принимает? Я не то чтобы не хотела быть арбитром. Сам спор, сам предмет спора мне был не нужен.

Становилось все холоднее, дождливее и темнее, и Ира перестала выходить за границы немгородка. «Какой ужас рассказал мне Вольфганг! – делилась она со мной по телефону. – У его русского прораба на днях убили сына! Ночью зарезали из-за мобильного телефона! Телефона! Единственный сын! Почему нам запрещают решетки на окна поставить? Здесь у всех на первых этажах решетки. А у некоторых на последних. Боятся, что залезут с крыши!» Несчастному Вольфгангу с трудом удавалось упросить ее в выходные съездить с ним в магазин и закупиться на неделю. Все чаще я видела его одного, перетаскивающего пакеты от машины до подъезда.

Доконала Иру регистрация. Она, ясное дело, по принципиальным соображениям сохранила российское гражданство. Тем не менее ей полагалось регистрироваться в милиции. Как иностранцам. Первый раз по приезде в Москву она получила регистрацию, отстояв полдня в озлобленной очереди, о чем рассказывала с юмором. Через год процедуру пришлось повторить. На этот раз Ира неделю не могла себя заставить отправиться в милицию и, вернувшись оттуда, зашла ко мне на работу, не в состоянии справиться с пережитым. Мы вышли в коридор.

– Они сказали, я должна доказать, что получила российский паспорт на законных основаниях. Они пошлют запрос в Берлин, в посольство. Ничего не понимаю! Я ведь коренная москвичка, у меня есть свидетельство о рождении. А почему в прошлом году меня зарегистрировали? И как я буду жить без регистрации? Ответ из посольства придет через два месяца!

Сколько я ей ни внушала, что она, слава богу, не негр и не китаец и никому не придет в голову проверять у нее на улице документы, она только горестно качала головой. Теперь ей за пределами немгородка чудился еще и арест.

Мы с мужем случайно встретили Вольфганга на приеме, устроенном каким-то банком. Я и не заметила, когда он превратился в ухоженного, улыбчивого, довольного человека в дорогих костюме и очках. И он очень сносно говорил по-русски! Ловко лавировал между гостями, поднимал бокал, хохотал, понимая шутки. Подойдя к нам, похлопал моего мужа по плечу, приобнял меня. Сообщил, что встал в немгородке на очередь на четырехкомнатную квартиру. И уж, конечно, не на первом этаже, ха-ха! А я подумала: «Что ж Ира мне ничего не сказала?»

Я наблюдала за Вольфгангом, когда кто-то произнес тост за Россию. Он с таким энтузиазмом выкрикнул: «Хох! Хох! Хох!», что на него оглянулись соседи.

Помню, я сказала мужу, что холостяцкие походы Вольфганга на приемы добром для Иры не кончатся.

Перед этой угрозой Ира была абсолютно безоружна и сама это сознавала. Сначала она защищалась от страха перед русскими женщинами, смеясь над их пристрастием к лейблам, стразам и косметике. Но потом только твердила: «Ты посмотри, как они виляют бедрами! Весь день на шпильках! Хищницы! Акулы! Удивляюсь, что мужчинам нравится, когда их так грубо обводят вокруг пальца!» Ох, бедная! Я постаралась разъяснить Ире, а заодно и большинству немок, объявивших бойкот женственности, что законы природы никто не отменял и Москва лишь напоминает об этом обстоятельстве откровеннее, чем Берлин. «Вообще-то в природе самцы привлекательнее самок», – неожиданно логично парировала Ира. Я засмеялась: «А вот у нас в лифте полная путаница. Если все пропахло мужским одеколоном – немец. Если духами – русская. Если ничем – немка. Если по́том – русский слесарь». Ира даже не пыталась догнать Вольфганга и щеголяла все в той же куртке и с той же неухоженной головой. На московское магазинное перевоспитание не поддалась.

Как-то утром я увидела выходящего из подъезда Вольфганга. Сострадающе-сочувствующий поворот головы в сторону отвернутой занавески на первом этаже. И рывок к машине – освобождение, перескок к свету и радости.

В декабре я опять начала от Иры прятаться. Теперь уже всерьез. Мучила забота: отговорить мужа остаться на второй срок в Москве. И совсем не стало сил смотреть в наливающиеся слезами глаза и терпеть трагические монологи. Чем больше я слушала Иру, тем больше хотела уехать.

Хорошо помню нашу последнюю встречу. Потому, что она была последней, и потому, что ее почтил своим присутствием мой муж.

В начале декабря в немецкой школе, как всегда, устроили рождественский базар. Он всегда проходит при огромном скоплении народа. Приезжают московские немцы, австрийцы, швейцарцы. Горячее желание хоть на несколько часов преодолеть изолированность внутри чужой культуры и расслабиться почти по-семейному вкупе с предчувствием рождественских каникул и отъезда на родину создает атмосферу лихорадочной восторженности и всеобщей любви. Приправьте ее жгучей потребностью похвастаться достижениями и надеждой встретить деловых партнеров и почувствуйте вкус этой солянки из младенцев, усатых старшеклассников, учителей, бизнесменов, дипломатов, домохозяек и дедушек и бабушек из Германии.

Моего мужа можно увидеть в школе только один раз в году – на рождественском базаре. Он то и дело поднимает руку и радостно выкликает кого-нибудь из толпы. Потом они отходят в сторону и обсуждают нечто, не имеющее отношения к Рождеству. Дочь время от времени возникает то вдали, то совсем рядом, не отвлекаясь на меня, занятая своими подростковыми делишками. Потому главная моя цель – купить изготовленное школьниками кольцо из настоящих еловых или сосновых веток с четырьмя красными свечами. В каждое из уходящих декабрьских воскресений я буду зажигать в Москве одну, две, три свечи, а четыре зажгу уже в Берлине, в рождественский отпуск. И родится Христос, и год уйдет. А потом Христос родится в России.

От столов с домашними салатами и пирожными (я всегда стыдливо приношу только сок) отходил с тарелкой одинокий Вольфганг. Он сделал вид, что нас не заметил, а все-таки «увидев», изобразил такой восторг, что мне стало неловко. Гора салатов на его тарелке позволяла предположить, что Ира перестала и готовить. Уже через минуту, забыв обо мне и толпе, муж и Вольфганг слепо, но уверенно направились к стенке. Вольфганг пожирал салаты, муж пил пиво. Говорили, уставившись стеклянными глазами в вершины и айсберги больших денег. Вернулись ко мне довольные. «А приходите-ка к нам в гости! Да хоть завтра!» – Пиво ударило моему мужу в голову. Вольфганг засиял и потух. «Вообще-то Ира приболела. Но сегодня ей уже немного лучше. Может быть, завтра она совсем выздоровеет». Ему, бедному, очень хотелось к нам в гости и очень было стыдно за Иру.

«А ты знаешь, этот Вольфганг толковый парень. И у него появились неплохие связи – всего-то за год работы в Москве», – услышала я по дороге домой.

К нам они пришли вместе. Ира вялая, мне даже показалось – под таблетками. Мужчины заговорили о Германии. Хорошо бы и дальше так – они о своем, а мы с Ирой потихоньку о своем. Не допустить опасной общей темы. В одно ухо: «Гамбург, коалиция христиан-демократов с „зелеными“», в другое: «Заборы, железные двери. Всем страшно, все ненавидят…»

Потом мужчины занялись Россией. Звучало: «Экономический рост – нам бы такой! Производительность труда – отстает. Инфляция – мешает». Перешли к предстоящим российским выборам, жонглируя названиями партий и именами политиков. Мой муж больше критиковал, Вольфганг – одобрял. «Необходимость консолидировать страну» понимали оба. Ира встрепенулась:

– Консолидация! Да кого консолидировать? Один политик всенародно обзывает другого дегенератом и приказывает своему охраннику вытащить его в коридор и пристрелить, а вся страна хохочет. Спасибо, ребята, развеселили! Консолидация на почве веселья. Бесполезно, все бесполезно! Люди не уважают себя и не уважают друг друга. Тупик!

– Ты уж слишком. Это реальная политика. Шоу. Обе партии созданы для отвода глаз, и никто на самом деле не обижается. Инцидент позорный, смешной, но мелкий, потому что ничего не определяет. И избиратели это понимают, – снизошел мой муж до домохозяйки.

– Определяет, как раз определяет! Это символ! Или вот еще… Тут показывали по телевизору – у одного ректора или проректора убили дочь-студентку. За джип. И он сказал: «Надо создавать отряды самообороны от этих волчат, которые завидуют нам и нашим детям». Понимаете? Какая консолидация?! – Ире будто впрыснули адреналин.

– Но почему, почему ты не хочешь видеть ничего хорошего?! У нас в офисе сейчас ремонт. И паркетчик – молодой парень. Работает – любого немца за пояс заткнет. Ты бы посмотрела на него и послушала, что и как он говорит. Он уверен, что через три года у него будет своя фирма. Что через год купит в лизинг какой-нибудь приличный комби вместо нынешней «лады». Еще говорит: «С квартирой плохо, но ипотека все равно когда-нибудь подешевеет, или наверху еще что-нибудь придумают, чтобы народ не злить». И никакой в нем нет ненависти. Понимаешь? Люди верят и начинают жить так, как живут во всем мире! На этом и объединятся! – Вольфганг вступил слишком взволнованно, слишком рьяно. Даже вертел руками в воздухе, как итальянец. – И если бы я был русским, русским избирателем, я бы точно поддержал нынешний курс. И очень печально, что ты, русская… Я слышал, что ты тут про заборы толковала. Да возьми наших соседей с двенадцатого этажа. Стопроцентно немецкая семья. Дочь замужем за московским грузином. Старший сын поет в опере тут же, в Москве. Младший в двадцать лет занялся продюсированием рэпа. Тоже здесь! Это что, страшная российская жизнь? Или вот – едем за городом, пробка, перед нами загорелась машина. Сама собой, старый «москвич». Так из иномарки рядом выскочил парень и своей курткой принялся забивать огонь. Это к вопросу о солидарности. Стыдно тебе, русской…

Ира не заплакала, посмотрела на Вольфганга с ненавистью, вскочила, ринулась в коридор, сорвала с вешалки пальто, выкрикнула: «Да они сначала тебя в кювет загонят, а потом тушить бросятся!» и хлопнула дверью раньше, чем я поднялась. На Вольфганга было страшно смотреть. Посидев для приличия минут пять, он откланялся.

Когда гости ушли, муж заметался по комнате, как тигр:

– Сумасшедший дом! Эта Ира – истеричка. Как можно так не любить свою страну? Вольфганг тоже хорош. Разволновался так, будто его лишают немецкого гражданства. А если бы мы оказались в Африке? Он тоже бы так переживал и защищал правящую партию?

Не любить свою страну? Разволновался? Мне страстно захотелось стукнуть мужа чем-нибудь тяжелым по голове. И заорать что-нибудь в духе Иры. «Не суди о том, чего не можешь понять!» Или даже почему-то: «Рожденный ползать летать не может!» Но я вовремя прикусила язык. И слава богу, потому что перед сном муж сказал мне, что отказался от продления московского контракта, за что я ему была очень благодарна.

Вот, собственно, и все. После Рождества Ира не вернулась в Москву. Вольфганга я по-прежнему встречаю на улице. Мы здороваемся как ни в чем не бывало и никогда не говорим об Ире. На днях я видела его с молодой русской женщиной, умеренно накрашенной, умеренно модно одетой. Очень приятной и более похожей на тургеневских девушек, чем на акул и хищниц, которых так боялась Ира. Они шли мне навстречу, держась за руки, упругим счастливым шагом. Ирина дочь заканчивает школу в Москве и сказала моей, что на развод ее родители пока не подавали.

Ира мне ни разу не позвонила. И замечательно, и чудесно. Через пару недель мы закажем контейнер для переезда в Германию. В мыслях я уже сортирую вещи по чемоданам и коробкам. Очень надеюсь, что мама в Домодедове не будет плакать.

Чужая планета

Сразу после выхода из подземной парковки – кафе, рядом эскалатор. Поднялся на этаж выше и на прозрачном лифте доехал до самого верха. Прошел к кинотеатру через зону дешевого общепита, неодобрительно морщась на оскорбительный запах пережаренного масла. Купил три билета, посмотрел на часы.

До начала сеанса тридцать пять минут. Лариса, конечно, задержится. Пожалела бы дочку. Бедная, слабая, плаксивая Ксюша! Вечно догоняющая раздраженную мать. Ей поддакивающая, под нее подстраивающаяся. И все равно в немилости. И при этом горячо любимая. Безумно любимая! Когда сломала руку на катке в десять лет, Лариса тащила ее на руках до машины через весь парк. Когда на море ушла куда-то с подружкой и исчезла на три часа, Лариса рыдала до удушья. Как это понять, как совместить? Тащила, рыдала, а когда дотащила… Дома накинулась на него с истерикой: сидит тут в тепле перед телевизором, хоть бы раз выбрался с дочкой на лыжах, на коньках. Когда дочь заступилась: мол, выбирается же иногда, заорала и на нее. А на море первым делом отвесила Ксюше оплеуху.

Его звали Павел. Тридцать шесть лет, заместитель гендиректора рекламного агентства.

Убить время. Прошелся по холлу, рассматривая рекламные постеры и стенды. Хью Грант и Сара Джессика Паркер в тростнике. Не шедевр, как и трейлеры к их новой комедии. Но на нашем телевидении ребята их здорово раскрутили. Хью Грант и интервью давал, и в ток-шоу выступал. Ток-шоу было совсем не по теме – о девушке, кем-то облитой кислотой, и Гранта непросто оказалось туда втиснуть. Втиснули – как эксперта по улаживанию семейных отношений. А вот и «Чужая планета». Грамотно, грамотно, ничего не скажешь. Стенд блестит, переливается. Подсветка, объемные детали. Из сочно-зеленых джунглей вылезает серая полукошка-получеловек с прекрасными огромными глазами. Прямое указание на формат три дэ, в котором снят фильм. Посмотрим, посмотрим. Плохо, конечно, что из-за «Чужой планеты» пришлось отказаться от серьезной деловой встречи (да-да, за столько-то лет пора привыкнуть, дорогая Лариса, что мне приходится работать и по субботам!), но пропущенный в каникулы ритуальный поход в кино надо наверстать, да и с профессиональной точки зрения интересно раскрыть секрет рекордного бокс-офиса.

Пройтись по этажам? Этот, четвертый, испорчен дешевыми закусочными. А в целом – хороший торговый центр. В отличие от своих собратьев, стоит далеко от метро, и поэтому в нем нет галдящих утомительных толп. Его семья, само собой, в таких местах не закупается, но приятно, стоя на эскалаторе, окинуть взглядом чистое светлое пространство, побродить, заглядывая в витрины, посравнивать себя с ботинками и рубашками за стеклом и на других и с удовольствием отметить: нет, ребята, вы мне не конкуренты.

На первом этаже остановился у цветочного магазина. А что, если купить Ларисе цветы? Он знает в них толк. Розы на длинных стеблях в кинозале ни к чему. Не полагаясь на продавщицу, он составит маленький букет. Попросит укоротить вон те розы, самые дорогие, махровые, желто-розовые, и добавит простой зелени. Потом – обернуть в зеленую сетку и перевязать розовой лентой. Лариса улыбнется, возьмет букет, и все станет хорошо. После «Чужой планеты» они втроем вернутся домой, в дружную, спокойную жизнь. Он это отчетливо увидел. И цветы, и довольную Ларису, и безмятежную Ксюшу.

Не будет этого. Глупости. Цветы ни к чему.

Ну вот, осталось двадцать минут. Можно позвонить по мобильному, но не хочется услышать недовольный Ларисин голос. О, да тут новый «Старбакс». Зайти выпить чашку кофе.

Отвратительный, дерущий горло кофе. Безобразие! Где он только не заходил в «Старбакс». И в Штатах, конечно, и в Германии. И всегда был доволен. А тут, видать, отечественное ноу-хау по экономии на качестве. Сделал еще пару глотков, отставил огромную кружку. Лариса бы его поняла.

Рядом на диване сидела молодая парочка с открытым ноутбуком. Их не волновал плохой кофе. Время от времени они целовались.

Проклятье! За двенадцать лет он ей ни разу не изменил! Да, встречаются и такие удивительные экземпляры. И что в награду? Скандалы, скандалы, скандалы. Показалось, что все оттого, что она сидит дома, но вот – год назад пошла работать. Он же ее и устроил по знакомству – в кинокомпанию. После долгого перерыва – непростая задача. Стало только хуже. Она – рядовой менеджер, рабочий день нормированный, а у него – никаких правил, может прийти домой и в двенадцать, и под утро. И далеко не всегда трезвым. Он – не может – не пить! Сколько можно втолковывать? Это его работа! Ему нужно завоевывать клиентов. Внушать им доверие. У них пьют все, даже женщины.

Хорошо. Он найдет себе место попроще. Она согласится отказаться от Жака Дессанжа? От пятизвездочных гостиниц? Ах вот как, она готова? Позвольте не поверить! Потому что несовместимо – сегодня восхвалять мужей, работающих от и до, а завтра заговаривать о новой машине.

И он – ходит – на стриптиз! Не потому, что ему нравится, а потому, что на стриптиз ходят его клиенты. И помада на воротнике не означает, что он спал с официанткой, которая садилась к нему на колени. Это правда, правда, правда!

Его терпение не безгранично. Сколько можно слушать вопли о разводе? Хочешь разводиться? Давай!

Парень с девушкой за соседним столиком закрыли ноутбук и удалились в обнимку. Девушка симпатичная, но бирюзовое платье-рубашка, перехваченное широким черным поясом, слишком короткое и яркое. Лариса бы тоже это сразу отметила.

Она внушает ему чувство вины за то, в чем он не виноват. Надо разводиться.

Но вот что: когда она вопит, и бьет тарелки, и становится отвратительной, он точно знает, что иного выхода нет. А на следующее утро начинает казаться, что и она права. Что ее правда справедлива, как, впрочем, и его правда, и что оба они – часть какого-то тошнотворного целого, и поэтому оба не виноваты.

Она ведь старается. Ходила к психотерапевту. Недолгий результат – напряженная улыбчивость и неестественный интерес к мужней работе.

Скандалы обессиливают его, лишают веры в правильность мира, в котором обязательно надо быть успешным и потому счастливым.

Самое плохое – у них ничего не получается уже три месяца. Ей хочется – он слишком устал, хочется ему – она мстит за очередную мнимую провинность.

Мобильный. «Ну где ты, в конце концов? Мы ждем, ждем». Заторопился расплатиться, вскочил. Виноват! Заставил ждать.

На эскалаторе опомнился. Ну нет, он больше не даст над собой издеваться. Еще в одиночестве – нападал, холодно парировал.

Около рамы металлоискателя стояли Лариса и Ксюша. Лариса! Он не видел выражения ее лица, он видел, что она прекрасна. На ней были светло-бежевое платье с черной вышивкой на кокетке, бежевые лодочки с лакированными черными носами и черная диоровская сумка. Идеально, дорого! Здесь она была лучше всех. Все на нее смотрели с завистью и восхищением. И он был ей под стать. И Ксюша в джинсах со стразами и розовой футболке. Они втроем – лучшие.

Подошел, чмокнул Ларису в щеку, обнял Ксюшу. Тут только понял, что принят благосклонно, что не надо воевать. Отлегло. Купили попкорн, стали в конец маленькой очереди в кинозал.

Перед ними рыжеволосая плотная тетка в тигровой рыночной футболке воевала с сыном-подростком. «Ты можешь хоть сейчас снять свои дурацкие наушники? И не забудь выключить мобильный!» В зале девушка раздавала темные очки и салфетки. Тигровая тетка зашипела: «Ты что, не слышишь? Сними наушники немедленно!» Схватила сына за руку. Тот вырвался, пошел вперед с независимым видом. Павлу вдруг понравилось, как он шел, демонстративно засунув руки в карманы спадающих брюк. И еще то, что он все же не убежал, остался с матерью, даже остановился на лестнице, поджидая. Тетка замешкалась, взяла две пары очков и потопала наверх. Антон поймал взгляд Ларисы, вместе с ней усмехнулся заговорщицки: как можно быть такой уродливой, безвкусно одетой, грубой?

Подъем к верхним рядам – проход по красной ковровой дорожке. Великолепная Лариса за ним – торжествующе невозмутимая, не удостаивающая вниманием тех, кто обречен вечно стоять за ограждениями и глазеть. Победа слишком легка. Бывает по-другому. Там, где много равных и высших, в залах с люстрами и мертвенно вежливыми официантами, она нервничает, пьянеет от одного бокала, кокетничает с мужчинами, лихорадочно расцветает от их восхищения и, беря его под руку, улыбаясь ему, улетает, исчезает из его жизни. Как будто главное для нее – победить его.

Но сейчас, в этом полутемном зале, они вместе.

Не должна ли девочка в возрасте Ксюши дерзить, упрямиться и отказываться носить то, что покупает мама?

Сели, началась реклама. Тетка с сыном обосновались где-то внизу, на дешевых местах.

Анне, тетке в тигровой футболке, было тридцать пять лет, она преподавала музыку в педагогическом колледже.

День начался плохо. Суббота, а у нее с утра два частных урока. Толя даже не повернулся, когда она вставала. Ведь мог бы подняться из солидарности, посидеть с ней немного, выпить кофе. Но это привычное одиночество, привычная обида. Вторая волна посильнее – тревога. Машинально сыпала в чашку растворимый кофе, жевала бутерброд с колбасой и прислушивалась к тишине в Володиной (назван в честь Высоцкого) комнате. Он должен идти на занятия по математике. Чего ей стоило уломать знакомую знакомых! Отзывы феноменальные. Педагог от бога. И берет немного, но безнадежно перегружена. Удалось уговорить только на это, субботнее дообеденное время. Да что же это? Спит он, что ли? Ведь опоздает. Ох, тут что-то похуже. Вскочила, побежала, распахнула дверь. Так и есть, лежит лицом к стенке, одеяло натянуто на голову. И ведь не спит! Она знает, что не спит!

– Ты что, с ума сошел?! Я же тебе будильник поставила! Ты знаешь, сколько времени? Ты к одиннадцати не успеешь!

– …

– Господи, вставай скорей! Я тебе бутерброды сделаю. Давай, Володя, давай. Помылся, позавтракал – и вперед.

– …

– Ты что, издеваешься над матерью? Ты в какое положение меня ставишь? Я кручусь, отдохнуть не успеваю, чтобы ему на репетитора заработать, договариваюсь с хорошим человеком. Ей тоже, может быть, в субботу телевизор посмотреть хочется, в парке погулять, а вместо этого приходится балбеса этого подтягивать. Так он еще демонстрацию устраивает. Вставай, мерзавец!

Сорвала одеяло. Трусы, майка, поджатые к животу колени. Жалкий, родной. Негодяй! Рванула за плечо к себе. На бледном лице страх и каменное упрямство.

– Ты понимаешь, что я тебе больше такую математичку не найду? Ты понимаешь, что она еле согласилась?

– А я тебя просил?

– Что значит «просил»? Учебный год вот-вот кончится. Хоть на твердую тройку натянуть. Ты поступать думаешь? Два года осталось! Математику сейчас запустишь – все, конец. А у тебя и без математики….

– Поступать! Куда? Ты чё, мать, с луны свалилась? У тебя бабки есть на платное отделение? Нету! И что мне тогда светит? Пять лет надрываться, а потом небо коптить, как ты. Я лучше диджеем пойду.

– Каким диджеем? Бараном ты хочешь быть.

– Ага! Бараном! Человек – это звучит гордо. Ты вот у нас вся из себя идеальная. Чё ж ты все жалуешься? Чего тебе все плохо?

– Сейчас отца позову!

– Ха-ха! Да зови сколько хочешь! Ему все равно до лампочки. Тоже мне инженер! Зарплаты только на квартплату хватает. Ты же сама говорила! А ты знаешь, что у него на дискетах в столе? Бабы голые!

Так резанул по больному, что в глазах потемнело. Не стало сил даже ударить. Развернулась, ушла на кухню, дрожащими руками помыла чашку и тарелку.

А когда ее дни начинаются хорошо?

Одна радость – май. Тепло, не надо мучиться с сапогами, с пальто.

В автобусе принялась рыться в сумке, искать мобильный. Позвонить репетитору, соврать, что Володя заболел. Обреченно – будь что будет. Надоело.

Все внутри и кругом – обида.

Почему в колледже к Восьмому марта ее группа не подарила ей даже коробки конфет? Дело не в подарке. Они показали: мы тебя не любим. А она из кожи вон лезла, на Новый год поставила с ними «Юнону и Авось».

А как было на днях? Прелестная девочка с шелковыми длинными волосами сказала ей, скривившись: «От вашей церковной музыки спать хочется».

А голые животы зимой?

Как так случилось, что Толя начал просто уходить на работу, приходить с работы, смотреть телевизор, спать, повернувшись к ней спиной, и изредка проявлять равнодушный интерес к ее телу? Перестал вместе с ней ругать то, что она привыкла считать ненавистным и для себя, и для него?

Ужасно, когда они наклоняются, брюки сползают и бесстыдно вылезают ягодицы с врезавшимися стрингами посередине.

Как ей Володя нагрубил: «Тарковский, Янковский! Да ты когда последний раз читала хоть что-нибудь?» И ведь он прав! Вот что все они с ней сделали!

Девочки, когда разучивали «Юнону и Авось», хихикали, изображали лесбиянок, но сыграли неплохо.

Все равно ей казалось – вот-вот, и Толя очнется, и они станут прежними и вместе будут любить время, остановившееся на свадебной черно-белой фотографии: мама в белом платье со скромной веткой цветов в волосах, отец в костюме с галстуком. Но он все испортил бесповоротно. Как ей было страшно, когда она поздно ночью встала в туалет и увидела его перед компьютером с гологрудыми девками на экране! То, что при этом делал Толя в кресле, было мерзко, чудовищно и навсегда поселило в ней отвращение и ужас к его редким попыткам в постели. И попыток не стало.

Но она никогда, никогда не настраивала Володю против отца!

Первое занятие начиналось в одиннадцать, как и то, которое прогуливал Володя, и она с трудом заставляла себя сосредоточиться на этюде Черни и неповоротливых пальцах толстой кудрявой девочки. Может, все-таки пошел? Тогда точно опоздал. Позор. Да не пошел он. Позор, позор, позор!

Толстые родители, несмотря на ободранные стены и тесноту, держались надменно. По коридору бродили породистые курносые коты.

Второе занятие – в богатой квартире в кирпичном доме на охраняемой территории. Сумрачная смуглая женщина, открывающая дверь со скупой улыбкой, уходящая курить куда-то в далекую комнату. Вежливая, серьезная, печальная второклассница, старательные ручки, локотки, заунывный «Сурок». Просачивался тоскливый дым. Была здесь еще девочка-подросток с отстраненным «Здравствуйте» и настороженным взглядом, обращенным к матери. Был ли в этом доме мужчина?

Однажды смуглая женщина спросила: «Вот вы много лет преподаете. А что для вас сейчас музыка? Вы ее еще чувствуете? Или это просто ремесло?»

Ответила что-то дежурное, но показалось, что от нее ждут разговора – не о музыке даже, а о чем-то, чего нет и никогда не будет.

Сегодня, проходя через огромную гостиную с лакированной темной мебелью, увидела на столе книгу. «Опасные связи». Автора не разглядела. Это было что-то важное, что обязательно надо знать всем культурным людям. Вот бы спросить, кто написал, о чем это. Посидеть бы, поговорить, поплакать. Бедные мы, бедные.

На улице включила мобильный. Володя звонил! Скорей, скорей откликнуться! И сразу – счастье. Насмешливый, грубый голос, но говорил-то – что? Что, мол, зря она так завелась утром. Что пошел, пошел он на эту математику. Он и не думал не идти. И невероятное: «Ну, давай, что ли, сегодня в кино сходим? На „Чужую планету“? Ну, это вроде сказка такая».

Родной, любимый, свой – навсегда! Культпоход совсем некстати. Дома стирка, холодильник почти пустой, живот поджимает от голода. Раньше втроем ходили в кино в каникулы. Первым отстранился Толя. Потом Володя. А она и не напоминала, и не настаивала. От усталости даже в выходные хочется одного – плюхнуться перед телевизором и смотреть все подряд. Но на порыв сына – засуетилась обрадованно, будто спеша угодить высокому начальнику. Вот молодец – и фильм, видно, подходящий, добрый выбрал. И что вот так – не в каникулы пригласил! Значит, помнит, помнил и в каникулы, скучал по семейному кино, но из подросткового упрямства – хорохорился, не выдавал себя. Решила: про репетитора сегодня не расспрашивать, чтобы не спугнуть радость.

Сеанс в полчетвертого. Домой заскочить не успеет. Позвонила Толе, напомнила об остатках борща и пельменях в замораживателе. Сказала про кино. Могла бы и не говорить. Потому что ему все равно.

До торгового центра с кинотеатром внутри добираться неудобно. От метро еще ехать и ехать. Зачем надо было тащить ее в такую даль? Хоть бы спросил, подходит ли ей это время. Эгоист!

Метро, маршрутка. Ужасно хотелось есть. Перед торговым центром взяла в ларьке печеную картофелину с грибной начинкой, жадно съела, запив минеральной водой.

Внутри свет, стекло, довольные люди. Чего веселятся? Покупают, покупают, как будто в этом счастье.

У металлоискателя перед входом в кинотеатр стояла противная надменная блондинка в бежевом платье, рядом девочка в розовой футболке.

У касс кинотеатра – Володя. В безобразных джинсах – широченных, спущенных с бедер. Про них-то она из-за математики забыла! Это вчерашняя ссора. Джинсы подержанные, купленные Володей у какого-то мальчишки на собственные деньги. Заработал, кидая рекламные листовки в почтовые ящики. Вчера она ему ясно сказала, чтобы отнес туда, где взял. Не послушается – она их сожжет, изрежет! Так ведь он в них на математику ходил! И наушники. Их она ему подарила, чтобы английский учил. А он ее обманул. И слушает теперь – пакость, звериное рычание негров, хватающих себя за… ширинку.

Хватило сил только на то, чтобы окаменеть и говорить сквозь зубы, хотя хотелось заорать, толкнуть, дернуть за безразмерную штанину.

Какие дорогие билеты! Володя смущенно сбоку: «Я ж тебе говорил! Это три дэ». Три дэ? Ах да, трехмерное изображение. Ничего он ей не говорил! Не предупредил. Заманил, хитро раскрутил на лишние траты, предвидя, что не такая уж она темная и может отказаться, зная, что билеты на три дэ гораздо дороже обычных. Промолчала в наказание, но в очереди у входа в кинозал не выдержала: «Ты можешь хоть сейчас снять свои дурацкие наушники? И не забудь выключить мобильный!» И не думал послушаться, нахал! Внутри все послушно берут темные очки и салфетки у девушки с лотка. А ей не сразу понятно – зачем. Нелепо, неловко. Володе: «Ты что, не слышишь, сними наушники немедленно!» Вцепилась ему в рукав. Он высвободился, побежал наверх. Взяла две пары очков, салфетки.

Володя ждал ее на лестнице. Ну конечно, билеты и очки – у нее. Не глядя, обогнала, прошла к своему месту, села, предвидя пытку.

Лариса справа, Ксюша слева. Попкорн. Счастье. На экране реклама.

Подростки не то на помойке, не то в складской зоне. Пинают, перебрасывают друг другу консервную банку. Вдруг приседают, хищно озираются, услышав мощное топанье, почувствовав содрогание земли под гигантскими ногами. Пускают по кругу пластиковую бутылку с зеленой жидкостью. Жадно пьют. И, когда перед ними возникает железный исполин с маленькой злой головой, они готовы к бою. Выросли до небес, покрылись броней, по-боксерски подняли к груди пудовые кулаки. Бой снят – ве-ли-ко-лепно! Титаны взмывают в воздух, тяжело сталкиваются, глухо падают, поднимаются со скрежетом. Враг-великан повержен, подростки-победители возвращаются к консервной банке. Последний кадр – мальчишеская рука поднимает с земли пластиковую бутылку, опять полную, опять ярко-зеленую. И все спрессовано в секунды! Красивая, талантливая работа.

Лариса улыбается восхищенно. Молодец, сразу признает качество. Не случайно два года на режиссера проучилась, пусть и театрального. Сколько лет прошло, а чутье осталось. Ксюша чувствует поворот его головы, тянет шею через него вправо, высматривает оценку матери и только после этого шепчет: «Здорово, правда?..»

Эх, вот бы ему снять что-то подобное! Большое, яркое. Чтобы все разом ахнули. Мало кто способен по достоинству оценить рутину, выпускаемую под его руководством, и понять, что все эти тетки в тесных квартирах с пачкой порошка в руке, причитающие над потопом от стиральной машины, одним движением руки отмывающие жир со сковородки, что все эти тетки – вовсе не доказательство несостоятельности их создателей. Наоборот, они столь же хитро и искусно изготовленный продукт, как подростки-трансформеры.

Начался фильм. Все надели очки.

Воздушная армада землян приближалась к мерцающей планете. Какие-то обломки крутились вокруг, летели в зрителей. Те, смеясь и пугаясь, отмахивались, тянулись к шершавой поверхности. На планете землянам были нужны полезные ископаемые. Ради них они были готовы истребить наивных и прекрасных людей-кошек серого цвета, компьютерные образы которых жили в зеленых джунглях и поклонялись огромной белой плакучей иве со свисающими до земли люминесцентными дискотечными трубками. В руки землян попала прекрасная принцесса-кошка и гордо отвергла попытки склонить ее к сотрудничеству в обмен на жизнь. Обаяние и принципы грациозной кошки сразили красивого офицера-брюнета (вроде бы известный актер, но как его зовут?). Он убежал вместе с кошкой к ее родичам и организовал сопротивление землянам по всем правилам военного искусства.

Бог ты мой! Вот оно. Эпоха. Без преувеличения, именно так. Новая эпоха! Теперь все пойдет по-новому. Компьютерные кошки и компьютерные птицы, служащие кошкам лошадьми, сделаны отлично, но не это главное. Чудо – их сплетение с реальными актерами в выпуклом, объемном мире. Три дэ! Три дэ! Вот увидите – совсем скоро они (она? оно?) войдут во все ваши дома. Готовьтесь покупать новые телевизоры и очки.

А они уже готовы! Раскрывают ладонь для бабочки, увертываются от птицы, оседланной кошкой, ойкают, став мишенью для снаряда, восхищенно крутят головами и аплодируют.

Когда умирал отец принцессы-кошки, Лариса сняла очки, вытерла глаза. Год назад у нее умер отец.

Погладил ее руку. Она не отдернула. Слева – встревоженное лицо Ксюши в черных очках.

Три дэ! Как хочется не опоздать, поскорее сделать что-то, что поставит его в первый ряд тех, кто поспешит за Мастером, сотворившим «Чужую планету».

Володя снял наушники, протянул развязно: «Чё-орт, попкорн не купили!» Конечно, надо показать крутость. На самом деле у кассы струсил, не решился попросить попкорна, увидев реакцию матери на дорогие билеты. Карманные, судя по всему, давно потрачены.

Реклама. Тошнотворно-пустая. Машины, шоколадки. Не смотреть, думать о своем. Но невозможно не слышать пушечный грохот, вбивающий в голову приказ покупать. Подняла глаза и вперилась с ненавистью в подростков, вдруг ставших роботами. Они не против чудища воевали. Вместе с ним, одной общей бандой давили, корежили, уничтожали – культуру. Ради зеленой гадости в пластиковой бутылке. Кто-то ей рассказывал: если на ночь опустить в такую вот сладкую отраву кусочек мяса, к утру от него ничего не останется. А Володя, конечно, в восторге.

Начался фильм. Все нацепили очки. Сидят, смотрят. А у нее сразу – тяжесть в переносице. Надо потерпеть. Громкость убавили. Музыка хорошая. Мощная, красивая. Может, обойдется. Будет добрая сказка. Несколько космических кораблей подплывают к поблескивающей планете сквозь кольцо астероидов. Ой, каменные глыбы летят прямо в зал! Кто-то в зале заржал, кто-то вытянул руки, хватая, отталкивая. И Володя туда же. В цирке мы, что ли?

Земляне высадились на планету и сразу начали безобразить – притеснять серых человекообразных кошек.

Вдруг стало ясно – бред! Не надо себя убеждать, пересиливать. Весь фильм – бред. Зачем нужны кошки размером с человека? На двух ногах? С огромными глазами, как у красавиц, каких любят рисовать школьницы? Как может человек влюбиться в кошку?

Зачем нужны дурацкие очки, от которых болит переносица и кружится голова? До тошноты. Что там трубили: «Как в жизни»? Наоборот! Изображение нереальное, искусственное. И как этого другие не замечают? Полон зал – одураченных. А что, если смотреть без очков? Сначала – туман, потом оказалось, что едва ли не половина кадров – нормальные, а на остальных тоже не все расплывается. Так и сидела, глаза постепенно адаптировались. Да и не важно – в очках, без очков. На что смотреть-то?

Положительный красавец, ловко владеющий оружием, вертолетом, боевыми приемами, нехорошие земляне в фашистских касках, серые кошки, пляшущие и улюлюкающие вокруг костра, как индейцы в старых фильмах, – все играли в одной команде противника, все служили в одной вражеской армии и воевали против человечности, против культуры. И все в зале – тоже. И Володя, и Володя! Изо всех сил делает вид, будто не замечает, что мать без очков, и делано громко смеется, ухает, радуется вместе со всеми.

Она одна, ожесточившись, задыхается в темноте, отказывается верить в трехмерность, которую можно рассмотреть только через очки. Не жалко старого кота, умирающего красиво, благородно, с напутственными словами дочери и своему народу. Не умиляет прелестный котенок, рождающийся у принцессы-кошки под светящимся белым деревом. У котенка совсем человечье лицо, похожее на лицо его земного отца.

Фильм кончился. Народ радостно повалил к выходам из зала. Павел взял Ларису за локоть. «Ну как? Классный фильм!» Ксюша: «Да, да! Здоровский!» Молчание Ларисы. Господи, да сейчас-то в чем дело? «Так ты когда уезжаешь?» – «Ты же сама знаешь – завтра». – «В воскресенье?» – «Ты что думаешь, мне самому хочется? Сколько же можно! Каждый раз одно и то же! Работа у меня такая! Деньги я так зарабатываю! Не с любовницей же на курорт еду». Отдернула локоть. Значит, все по-старому. Нет этому конца. Или придется положить конец. Спускающаяся перед ними Ксюша испуганно оборачивается на мать.

В кинотеатре толпа. Почти во всех залах – «Чужая планета».

Этаж за кинотеатром, по ту сторону металлоискателей, казался почти пустым, несмотря на оживление в общепитовской зоне.

Молча напряженно дошли до эскалатора. Впереди, ниже на пару человек, стоял сын рыжей тетки. Каменная тигровая спина матери была совсем далеко внизу и грозила вот-вот исчезнуть. Вдруг тетка обернулась, заискала сына. Увидела Павла. Они тут же узнали друг друга.

Ничего не произошло. Не было: «Что с ней (с ним) стало», «А ведь был (была)…», «И слава богу, что не…», «А ведь могли бы…» И сердца не дрогнули, и воспоминания не нахлынули. Они просто узнали друг друга, и каждый пошел куда надо – кому в гараж, кому к автобусной остановке.

Но не так все просто. Несмотря на пересадки сердца, печени и даже лица, несмотря на гигантский коллайдер, а также Перельмана и гибридные автомобили, оказалось невозможным доказать отсутствие Бога, а также кармы, космической силы, черных дыр на земле, в которые время от времени затягивает зазевавшихся водителей, светлого прошлого и необходимости подстегивать потребление. Из этого следует, что можно подпитаться из вселенной, материализовать мысли (например, попросить велосипед, машину и получить их или стать миллионером, а не получить и не стать – только оттого, что плохо попросил), а еще научиться, как сохранить семью, если перейти на высокие каблуки или говорить жене, какая она красивая. Вылечить рак, окунаясь в холодную воду (обязательно с головой). Делать карьеру еще успешнее, если обедать не в одиночку и всегда говорить: «Могу!» Перестать бояться смерти, поскольку мозг – всего лишь приемо-передаточное устройство, управляемое вселенским разумом. Документально зафиксировано: младенец прожил без мозга несколько месяцев и даже довольно улыбался, а обезглавленный офицер пробежал несколько метров.

Вселенскому разуму, руководящему мужчиной и женщиной на эскалаторе в торговом центре, ничего не стоило включить перемотку и задействовать записывающую функцию их мозга по полной программе. А может быть, он так и сделал, устроился поудобнее, нажал на стрелочку, показывающую налево, потом на ту, что направо, и, наполняясь мудрой печалью, устроил для себя закрытый показ первой серии.

В 1996 году известный американский актер открыл в московской высотке ресторан-казино. В том же году молодой человек по имени Павел подводил итоги своего двухлетнего пребывания в столице.

Он переехал в Москву из Владивостока, осознанно и спокойно перестав быть студентом третьего курса медицинского университета и внештатником газеты «Золотой Рог». Год проработал корреспондентом в «Московском комсомольце», пытливостью и энтузиазмом понравился гендиректору автодилерской фирмы и перешел к нему пресс-секретарем. Снимал однокомнатную квартиру в блочном доме у метро «Коньково». Присматривался к подержанному БМВ. Усиленно учил английский с приходящим в офис преподавателем.

Павел очень хотел жениться. Перед глазами родители – дружные, честные, хорошие. И еще гендиректор с женой, которым за пятьдесят, но они моложавые, подтянутые, приветливые. Школа! При советской власти много лет – в посольствах да консульствах за границей. Трое детей. Так должно быть и у него. Жена будет добрая, как мама, но еще и красивая, современная, модная, образованная, светская – как у гендиректора. И со знанием английского. Будут каждый год летать в Египет и Таиланд. Будут ходить на презентации и ужины и, сидя и стоя не рядом, посматривать друг на друга, чувствовать друг друга. И он станет ею гордиться! У них родятся трое детей. Или, в крайнем случае, девочка и мальчик. «Ну ты наивный! Да они же давно в разных комнатах спят. Из-за денег не разводятся. Да ты знаешь, что он еще при советской власти от алкоголизма лечился?» – сказала про гендиректора вредная девица из бухгалтерии. Глупость. Не может быть такого.

Вообще-то лучше было бы жениться годика через три, когда у него точно появятся своя квартира и приличная машина, но в метро он увидел Аню.

Аня – очень хорошая домашняя девочка с уютной разговорчивой мамой и папой, который только слушал и пил чай. Мама мечтала выдать Аню за достойного человека и обещала приданое, в том числе пылесос, купленный два года назад, кружевную скатерть бабушки и растущую стопку постельного белья. «Паша, вы ведь проводите Анечку до подъезда?»

У Ани были пушистые рыжие волосы и белая кожа. Она не знала английский, очень хотела детей, но никогда бы не превратилась в примитивную домохозяйку, поскольку заканчивала музыкальное училище, знала всех композиторов и даже давала частные уроки соседской девочке за небольшую плату.

Они встречались месяц и только пару раз поцеловались, когда Павлу достался пригласительный билет на два лица – на открытие казино американской знаменитости. Репетиция прекрасного будущего. Аня будет в восторге.

У входа в бывший кинотеатр в подножии сталинской высотки – толкучка. Охранники сдерживали двух парней с камерой. «Мы из „Коммерсанта“!» – «Корреспондентов приказано не пускать». Солидный кавказец: «Слушай, у меня знакомый с пригласительным внутри! Возьму и вернусь, покажу, честное слово!» Теплые московские сумерки, бу́ханье музыки из глубины, рассеянные, цепкие, ищущие взгляды, предчувствие успеха, силы, влюбленности, секса.

Внутри в гардеробе охранники обшаривают каждого металлоискателями. Эротически-мужественные прикосновения – пропуск в клуб избранных.

Тянул Аню за собой, подталкивал вперед. Смотри, я здесь свой!

Казино вроде бы дальше, посмотрим потом, а пока дадим музыке затянуть себя вот сюда. Небольшой зал, полумрак, барная стойка, столики по периметру, в освещенном центре танцуют несколько человек.

Свободных мест за столиками, похоже, нет, но кто-то машет с противоположной стороны. Так это же, как его… полузнакомый рекламщик. Нашелся стул, потом еще один. Рекламщик поведал, что американская знаменитость уже успела отпраздновать открытие накануне и улетела восвояси. «Знаешь, кто тут вчера был?» Рекламщик округлил глаза и зашептал Павлу на ухо. Ну а сегодня народ попроще.

Две девушки в коротких платьях, просто черном и черном блестящем, танцевали то вместе, то по отдельности. То стукались друг о друга бедрами, ягодицами, раскачивались в обнимку, то расходились, запрокидывали головы, закрывали глаза, одиноко и страстно отдавались ритму. Павел знал ту, что в блестящем. Под тридцать, работает в немецкой телекомпании и имеет сына от многолетней связи с шефом, который недавно вернулся в Германию вместе с законной немецкой женой и двумя детьми. Хорошая, добрая, трудолюбивая, несчастная. Заслуживает всяческого уважения, но Павел на ней никогда бы не женился.

В зал вошел и огляделся маленький, бледный, надменный музыкальный продюсер, кокаинщик. Павел повернулся к Ане: обратить внимание, похвастаться осведомленностью. Натолкнулся на взгляд, который сразу не понял. Она смотрела на него с ненавистью.

Нехорошие предчувствия появились еще на эскалаторе. Нет, еще дома, когда думала, что надеть. Надела – длинное платье в мелких цветочках со шнуровкой на груди. «Очень женственное», – сказала мама. Павел ждал у выхода из метро, улыбнулся радостно, поцеловал в щеку. И все равно было тревожно. Когда подошли к высотке, стало ясно – тревога не обманула. Три девушки в коротких платьях-клеш и уродливых армейских сапогах противно смеялись – осмеивали нелепость ее деревенского дешевого наряда. И все прочие платья и джинсы издевались над ее несуразностью. Обладатели заветных бумажек имели вид крайне довольный и значительный. Показывали приглашения, будто высовывали язык: а у вас нет, а у нас есть! Толстый кавказец, которого не пускали, хвастался – нажимал кнопки в телефоне-блокноте с улиточным рожком антенны. «Новая „Моторола“!» – зашептал восхищенно Павел. Ну и что? Новая, старая… Жалкие корреспонденты, которых тоже не пускали, хорохорились и возмущались. Но и кавказец, и корреспонденты все равно были здесь своими, потому что хотели внутрь. А она не хотела, с первой минуты поняв, что главная задача этого сборища – унизить ее. В гардеробе охранники оскорбительно водили по ней палками, как по преступнице. Павел в ажиотаже тянул дальше, в тюрьму.

В преисподнюю. В темном зале – светлое пятно, на котором толклись танцующие. Девица в коротком черном блестящем платье бесстыдно извивалась, вскидывала руки. Проститутка, предлагающая себя богатым, самодовольным, примитивным. Павел, конечно, от нее в восторге. Боже, да что она вытворяет?! Вместе с другой такой же… Обнимаются, лижутся, позор!

Одиночество посреди враждебности. Одиночество, виноват в котором – Павел.

Деревянно-послушно перешла через зал, к столику, откуда кто-то махал рукой Павлу. Парень с девушкой, пододвинув ей стул, больше не обращали на нее никакого внимания. Павел ее даже не представил! Сосед шептал ему что-то на ухо. О ней! Вместе смеялись над неловкой деревенщиной!

Привел ее сюда, чтобы пытать, мучить. Был с ними – не с ней.

Показав глазами на ничтожного надутого человечка в дверях, Павел начал было нести околесицу о гениальном продюсере, о кокаине, но запнулся, увидев ее взгляд. Она его ненавидела.

Если можно подпитываться космической энергией, то эта энергия – добрая, как и Бог, который есть любовь, и как люди, которые все – братья. С другой стороны: кто не с нами, тот против нас и от меча и погибнет; крысы (бактерии, тараканы) переживут человека; и если были убиты не шесть, а два миллиона евреев, то холокоста не было.

Поэтому если и есть кто-то (что-то) над нами, то ему ничего не остается, как быть всего лишь наблюдателем нашей занятной жизни и в данном конкретном случае просто вздохнуть и выключить телевизор.

Лето прошло

Лето прошло. Было оно то жарким, то дождливым, но не до засухи и наводнения, и должно было, в общем и целом, порадовать жителей нашей полосы. Оно и радовало, но как-то… с тревогой пополам. Потому что короткая жара не просто отогревала закоченевших за бесконечную зиму людей, но и пугала чужим, африканским зноем. А ливни, казалось, обрушивались не на березы и тополя, а на лианы и гигантские папоротники. Сгорающая Греция, захлебывающийся Китай. Телевидение рисовало перспективу для всей планеты. Наступил сентябрь и посулил бабье лето. А оно все не наступало. На небе вместо солнечной ласки – холодное море с накатами косматых волн. Интересно, а дойдет сюда настоящий, соленый потоп? Или остановится где-нибудь в Германии? Впрочем, если и дойдет, у нас есть еще Сибирь, будет куда податься. И – нет худа без добра – тундра превратится в плодородный цветущий край. Но если ковчег еще маячил где-то вдалеке, то хляби небесные уже начали разверзаться. А как вам прогноз? «Ожидаются очень холодные декабрь и январь». Тридцать, сорок градусов? Лопнувшие трубы, аварии на электростанциях. Каким будет следующее лето? В этом году на даче у соседа ушла вода из колодца.

Только что «дворники» бешено колотили по стеклам, не справляясь с барабанной дробью дождя, и вдруг – тишина, и синее окно над головой, и можно осмотреться, не теряя бдительности. Сейчас кто-нибудь воспользуется передышкой и рванет на встречную полосу. Так и есть: слева мелькнула и умчалась вдаль синяя «шкода». Внутри – черная болванка головы со злыми оттопыренными ушами. Слава богу, освободились от психа, но и за оставшимися пленниками пробки нужен глаз да глаз. Вежливое помаргивание поворотника – не повод для расслабления. Этот мигнул, а тот подрезал без предупреждения. Попробуйте в Подмосковье перестроиться из пяти рядов в два.

Муж, жена, теща, кот (собака) за задним стеклом – привычная начинка «жигулей». Банкиры, прекрасные блондинки и брюнетки, солидные шоферы и бандиты за рулем джипов и «мерседесов». Менеджеры и ассистенты в лизинговых «фордах», «опелях», «пежо» и «шкодах».

У всех у вас выходной, и едете вы на природу, подальше от этих вот лейкемических берез и лиственниц с раковыми опухолями. И какие же вы все недовольные и раздраженные, даже если улыбаетесь. Потому что радоваться нечему.

Во-первых, бабьего лета нет и нет, голубую лагуну вот-вот захлестнет новый серый вал, и владельцам «жигулей» придется срезать последние кабачки и тыквы под проливным дождем и дожидаться, пока масляные радиаторы хоть немного согреют и осушат их дачки. А те, кто войдет в теплые (дизель или газ) коттеджи, обречены на смертельную скуку. При хорошей погоде можно все-таки собственноручно посадить экзотическую иву, даже почистить фильтр в пруду с японскими карпами, прокатиться на квадроцикле до сельмага. Сегодня же остается одно – приглашать гостей и хвастаться, хвастаться, хвастаться.

Но бог с ней, с погодой. Важнее другое – землю сотрясают войны и ссоры. Скоро кончатся нефть, газ, пресная вода, и мир полетит в тартарары. И пока все еще наполняется чайник и загорается лампочка, надо просто любить друг друга. Именно так – лю-бить! Но нет – бомж убивает бомжа, банкир заказывает банкира, и жена закалывает мужа кухонным ножом. Потому вы все такие и злые, что не верите друг другу и не умеете любить.

Такой приговор выносил Митя Босой, сидя за рулем своего новенького черного «Фокуса». Он был счастлив, счастлив, счастлив! Отважившись оторвать глаза от дороги, посмотрел направо, на Катю. За вечную полуулыбку он придумал ей прозвище Двуликий Янус. В глаза ее так ни разу не назвал: а вдруг обидится? Пусть и не замечена в знании мифологии, но все-таки дочь учительницы, хотя и младших классов. Вот и сейчас ей словно все время смешно, но Митя знает, что правая сторона ее лица невозмутимо спокойна. Янус с гордым прямым носиком и тугой блестящей косичкой.

В первый раз увидев в зеркале парикмахерской рядом со своим некрасивым, неправильным, худым лицом восхитительный светлый овал, он испугался презрительной, как ему тогда показалось, усмешки. Так и сидел в оцепенении, пока она что-то делала с его головой.

– Митя, почему ты так странно едешь?

– А что странного?

– Мог бы в левый ряд… А то мы так и к ночи не доедем. И все пропускаешь всех, пропускаешь. Они же даже не мигают.

– Я хочу, чтобы они прикоснулись к великому спокойствию моей души.

– Да они просто думают, что ты их боишься. И так оно и есть.

– И пусть думают. Ну ничего, вот сама сядешь за руль, тогда нам всем покажешь, где раки зимуют.

– Да уж не сомневайся.

На самом деле Катя, конечно, не считала его трусом. Митя был уверен. Она шутила.

– Но этих-то можно обогнать!

«Этих» обгонять особенно не хотелось. Допотопная «Волга», покрашенная краской, напоминающей ту масляную, что поблескивала на стенах советских кухонь и санузлов. Две седые неподвижные головы. Старик и старуха вместе напряженно ведут машину. У старухи платок на шее, волосы собраны в кренделек. Как стали в правом ряду, так и будут в нем ехать до самой дачи, если только маршрут не потребует перестроения, к которому они вдвоем готовятся всю дорогу. А поменяют полосу километров за пять до поворота, вызывая проклятия всех, кто тащится вслед за ними.

– Катя, это мы с тобой в будущем.

– Не дай бог! Если только на «мерседесе».

– Нет, ты посмотри. Ведь так и надо – вдвоем против всех.

– Ну да, а на даче у них нужник с дыркой и стопочкой газетной бумаги.

Сразу за словами – ее рука на его плече, как знак: на самом деле она с ним заодно. Теперь можно обогнать стариков-союзников.

Они ехали, стояли, опять ехали и уже не разговаривали, потому что небо снова обрушило на землю водопад, показав, кто в мире хозяин. Оставалось вцепиться в руль и оцепенело и бездумно продвигаться вперед. Огородившись водой, как влюбленные душем.

Так, на ощупь, часа через полтора свернули с шоссе после бензоколонки и ползли, с трудом угадывая размытые ориентиры – спортивную базу, водокачку, – пока не добрались до последнего из них – неровного бетонного забора с колючей проволокой и камерами слежения наверху. Катя, посмотрев на бумажку, велела ехать вдоль него. Под колесами захрустел гравий, и тут театральным прожектором блеснуло солнце, подготавливая выход тем, кто ждал их в конце пути. Пока же дорога поднялась на пригорок и слева, в бетонном кольце, обнаружилось НЛО площадью в пару гектаров. По зеленейшей траве разбросаны красивейшие жилища инопланетян, отделенные друг от друга решетчатыми взглядопроницаемыми оградами. Гости из космоса не боялись друг друга и с удовольствием демонстрировали соседям ампирные колонны, витражные окна и кованые беседки. Был тут и пруд с белыми лебедями. Машина спустилась с пригорка, и глаза, ослепленные незнакомой жизнью, отдыхали, сместившись направо. Из-за разномастных глухих заборов, железных, деревянных и бетонных, показывали верхушки скромные летние избушки, европейские коттеджи и замки с башнями. Их объединяло одно. Каждый в одиночку защищался от всего и всех, включая того, кто рядом. Состояние, столь привычное, что грело душу.

Уперлись в тупик, который и был их целью. Автоматические ворота раскрылись, как занавес.

– Наконец-то! Мы так и думали – появится солнце, появятся и Босые.

Толстенькие Потаповы, Вадим и Инна, в спортивных костюмах, наверняка фирменных. Спросить потом Катю.

– Здра-а-авствуйте, здра-а-авствуйте!

Кудрявая, слишком радостная Кира. Одна! Странные штанишки по колено и черные колготы на кривоватых икрах, на которые как-то стыдно смотреть.

– Ну что, полюбовались на поселок небожителей? Представьте, они собираются горку срыть, чтобы их с дороги не было видно! Но вообще-то у них здорово. Прямо завидки берут.

Иннин камешек в сторону мужа.

– Дорогуша! И мы могли бы там быть. Ты же сама настояла, чтобы все в квартиру угрохать.

– А и верно. Зато квартира получилась… Ну, согласитесь. Песня, сказка!

Не дай бог, гости недооценят Потаповых! А квартира их и вправду… песня. Очень громкая и очень фальшивая. Кате бы шутка понравилась.

Первого же взгляда на дом достаточно, чтобы с облегчением убедиться: ужасно! Экскурсоводы Потаповы приглашают к восторгам. Ну да, два этажа, балкон. Но бледно-желтый сайдинг! Митя и Катя ненавидят сайдинг. Их дом был бы из кирпича или дерева.

– Скорее, скорее, опять капает! Покажите им участок.

И чего Кира суетится? Катина сослуживица и чуть ли ни подруга, почти полностью переключившаяся на Потаповых, изо всех сил делает вид, будто совсем не переживает, приехав без обещанного и никем не виденного кавалера.

Вадик великодушно проявил интерес к «форду»:

– Так вот оно, чудо американского конвейера! Очень даже неплохо. Единственно – через пять лет ты ее даже продать не сможешь.

– Ну, зачем же так строго? По сравнению с моим зайчиком-хюндайчиком… Хотя, конечно, куда нам с вашим красавцем тягаться, – и заступилась, и унизила Кира.

Как обрадовались Потаповы, как потянулись ласковыми взглядами к гаражу и проникли внутрь, к темно-синему «Альфа-Ромео»! Как можно покупать такую машину?! Да еще с ярко-красными кожаными сиденьями. За Катиной привычной полуулыбкой – только ему видимая родная усмешка.

Уже не капает, а льет, что не мешает толстячкам протащить гостей по чахлому газону, чтобы сообщить, что в первый год трава всегда такая, и показать, где появятся крытый гриль, клумба, прудик и даже мостик через прудик.

Мучительный осмотр дома. Задача: вообразить всю будущую роскошь, которую сейчас представляли темно-коричневые полы, показавшиеся Мите дощатыми. Вадик торжествовал: «На первом этаже – плитка. На втором – массив дуба! Одного рисунка и цвета! Ведь не отличить, да?» Остальное – зашпатлеванные стены, временные унитазы, на кухне электрическая плитка на пластмассовом столике, в гостиной икеевская плетеная мебель. Хлопотливо предупреждая сомнения гостей в величии хозяев, Потаповы демонстрировали уже закупленные штабеля кафеля, листали альбом с трехмерными изображениями интерьеров, сочиненными дизайнером.

– Десять тысяч долларов! Но он нам все до сантиметра рассчитал – даже куда держатель для запасного рулона туалетной бумаги прикреплять.

– Ой-ой! И правда, вот он. – Кира тыкала в страницу пальцем, призывая Митю с Катей восхититься. – И вам, ребята, пора что-то построить. Все думаете с ипотекой? Сколько вы женаты? Уже три года? А все снимаете.

Опять: Киру не столько печалит, что у нее нет такого дома, сколько радует, что его нет у Мити и Кати.

– Мы, кстати, решились на ипотеку. Будем искать квартиру. А окна у вас пластиковые? Я недавно прочитала, самые лучшие все-таки современные деревянные. Но они безумно дорогие.

Молодец Катя! Уязвила богачей. Сам Митя на такие уколы не способен.

Инна приняла удар и перешла в атаку:

– Молодцы, что решились. Только не отгрохайте что-нибудь чересчур. Мы решили не рисковать с шашлыком на улице. При такой-то погоде. Просто заехали к «Новикову», накупили всякой всячины. Прошу к столу. Извините, что так по-походному.

Это значит: только не подумайте, что разложенная по одноразовым тарелкам и контейнерам снедь приготовлена собственными руками или куплена в каком-нибудь «Перекрестке». Ешьте, сознавая, что в ваших желудках исчезают долларов пятьсот, а то и больше.

Все очень-очень вкусно. Митя помалкивал и благодарил Инну за добавку. Но Катя не собиралась сдаваться:

– Вадик, сколько, ты говоришь, вы заплатили за это вино? Помнишь, Митя, в прошлом году в Испании мы его на ужин заказывали? Не скажу точно, но раза в три дешевле оно стоило.

– Катюшечка, ты что же, запомнила французское вино в Испании? – ужалила Кира сладким голосом.

Ничего себе подруга. А Катя только улыбается и поясняет, что, да, вино им тогда понравилось, и официант даже отодрал для них этикетку на память.

Был такой эпизод, но с этим ли вином? Немножко Катя переборщила.

Добродушный (с кем тут бороться, кого обходить?) Вадик:

– Да ладно вам. Вино, вино… Ты вот лучше, Катюша, растолкай своего благоверного. Сколько можно горбатиться на чужого дядю? На меня то есть. Почетный стоматолог курса – на троечника. Взял бы кредит, открыл свою собственную клинику. И помаленьку, помаленьку. Еще конкурентами бы стали. Ха-ха!

Говорил совершенно искренне. Потому что, если даже случится чудо и Митя станет сам себе хозяин, Вадик тяжело перевесит его жалкий кабинетик своей стоматологической сетью – небольшой, но позволяющей себе белозубо улыбаться на страницах глянцевых журналов.

Катя, напряженно:

– Всех денег не заработаешь. Кому-то важнее спокойствие и здоровье.

Инна, неожиданно кротко, будто уже победив:

– Катя, дорогая, вот будут у вас дети, заговоришь по-другому. Вот наш спиногрыз только-только в школу пошел, а знаешь, во сколько он нам обходится?

Бедная толстая филологиня Инна, преследовавшая Вадика с первого курса и на последнем женившая его на себе, своем богатом подмосковном папе и своей московской квартире. Родила через четыре месяца после свадьбы и не работала ни дня.

Катя зря волнуется. Митя абсолютно спокоен. Он действительно не хочет иметь ничего общего с арендной платой, увольнением неугодных и приглашением угодных, пожарными, ремонтом помещений и конвертами, перекочевывающими из портфеля в портфель или ящик стола. Как хорошо, что Катя с ним солидарна!

А Вадику он очень благодарен. Друг-однокурсник, скрывавшийся от Инны с очередной девушкой у него в общежитии, привел к себе в первую клинику и дал возможность за хорошее вознаграждение заниматься любимым делом – прохождением и пломбировкой каналов. Чем извилистее канал, тем больше он радует Митю. Еще Вадику спасибо за то, что Мите не надо пронзать пациентов рентгеновским взглядом, определяя, кто может заплатить «по-черному», а с кем лучше не связываться. Все денежно-психологические расчеты ведутся на низшем (регистратура) и высшем уровне. Стоящий посередине Митя в конце месяца получает весомую добавку к зарплате.

Катя считает Вадика не благодетелем, а эксплуататором.

Бесконечно одинокой Кире упоминание о детях не понравилось. Она вместе с креслом сместилась к Кате, перекосившись к ней плечом.

Миролюбивый Вадик:

– Ребята, вы извините, сейчас же аналитическая программа.

И с облегчением включил стоящий на полу телевизор. Сдвинули стол, чтобы всем было видно.

На ведущем клетчатый пиджак, клетчатая рубашка и клетчатый галстук. Как всегда, недружелюбно-брезгливо рассказывает о Западе.

Кира делает вид, будто ей интересно. Катя просто смотрит. Инна простодушно радуется картинке.

– Как можно так одеваться? Что, жена не могла подсказать?

Катя:

– Мы же их видели этой зимой в Шереметьеве. Я вроде уже говорила. А, только Кире. Так вот, они мимо нас в VIP-зал прошли. Представьте, на нем дубленка цвета… ядовито-кирпичного. И не поверите – ковбойская шляпа и ковбойские сапоги! А она еще хлеще. Шуба, вроде норка, но лимонного цвета! А на ногах такие мохнатые унты, как овцы.

Патриотичного телеведущего они действительно видели в аэропорту. Митю тогда удивил не только его чудной наряд. Оказывается, знакомый по телевизору злобноватый взгляд существовал и в реальной жизни, где обращался не на Америку, а на родное, российское окружение. Точно так же смотрела и лимонная спутница ковбоя. Этой своей солидарной, направленной на общих врагов настороженностью они тогда Мите понравились.

Вадик отчаянно пытается наслаждаться разоблачением недружественной Грузии. Инна капризно перетягивает внимание на себя:

– Слушайте, вы смотрели? Вчера, позавчера? Ток-шоу этого, как его… Тема была – необычные пары. Там были муж и жена… Он – профессиональный танцор. Она – без ног. Совсем, под корешок. К тому же он москвич, а она из провинции. И что бы вы думали? Он ее любит, жить без нее не может, и теперь они вместе танцуют. Она – на инвалидной коляске. Даже в конкурсах участвуют. Вопрос: может быть такая любовь?

Кира, с мгновенной ненавистнической готовностью:

– Глупости! Он садист, она – мазохистка.

Испуганный взгляд Вадика метнулся к жене и трусливо ушел в сторону.

– М-м-м… Да всякое бывает…

– Нет, не бывает «всякого»! Бывает одно – кобелю рано или поздно наскучит сучка. С ногами или без. И он залезет на другую.

Инна стервенеет. Фу, как некрасиво. С вами все ясно, друзья. Редкий случай, когда Инна не смогла или не захотела закрыть глаза на очередную провинность мужа. Конец предсказуем: Вадик задобрит Инну браслетом с сапфирами или Швейцарией. И будут они по-прежнему на своих днях рождения со слезой на глазах говорить друг другу «спасибо» и клясться в любви.

Как же можно так жить? Как можно называть такую жизнь любовью? И пускай бы все эти вадики и инны врали и притворялись между собой, так они еще хотят запачкать чужой рай. Митя должен был защитить и ту безногую с ее танцором, и себя с Катей, и всех немногих, которые жили по другим законам.

И он заговорил.

Любовь может быть только одна и на всю жизнь. Кто любит нескольких, не любит никого. Есть сумасшедшие, умоляющие хирургов отрезать им здоровую конечность. Так же ненормальны те, кто изменяет. Все женятся по любви. Ну, почти все. И что же, у кого через месяц, у кого через семь, двадцать лет любовь проходит? Ерунда! Просто люди с самого начала не могут понять, какое счастье им привалило. Вот за окном мрак и дождь, и все боятся конца света. Или так: посмотришь ночью на ясное звездное небо, и становится жутко. Когда умираешь, находишь силы в любви к тому, кто рядом, и в его любви к тебе. Но не кроличья же это любовь!

– Ты это серьезно? – Кира смотрела на него с удовольствием и брезгливостью – здоровая на больного. – По-твоему, двадцатилетний, к примеру, парень должен думать, кто будет через пятьдесят лет сидеть у его кровати? Да и вообще – такой любви нет в природе! Понимаешь? Не-е-т! А с таким идеализмом можно очень больно удариться.

Инна вдруг словно испугалась:

– Да ладно, оставь его. У всех свои… проблемы.

И с умилением собственницы просунула руку под локоть Вадика.

Еще не хватало, чтобы Инна его защищала. Да и с какой стати он сам обороняется? От кого? От жалкой Инны, всю жизнь униженно домогающейся чего-то, что кажется ей любовью? От ничтожной безнадежной Киры? Вадик туда же: округляет глаза и шикает на Киру. Скажите, какая забота о друге! Да не бойся ты за нас. Бойся за себя. Бойся вконец истаскаться и так и не насытиться. И умереть в страхе.

Катя и Митя, лицом к лицу, крепко обнявшись, четырьмя общими ногами напряженно вдавливаются в землю на островке посреди шторма. Те, кто пихался и отталкивал друг друга, кто картинно, для вида, держался за руки, соскользнули со скал и барахтаются в бушующей бездонности. Вот мелькнули и скрылись головы Инны и Вадика. Но места на острове всем все равно не хватило бы. Спасительная твердь – для избранных.

В потемневших экранах голых окон дождь грозил грядущими бедами, и свисающая с потолка тусклая лампочка так жалобно молила о милосердии, что все размякли, подобрели и перестали сражаться. Вадик смешно рассказывал о самых опасных пациентах, дамах за пятьдесят, которых они с Митей называли «падалицами». Тронутые червяком или перезрелые яблочки жаждали быть съеденными, пока не наступит гниение. Для разведенных или заброшенных богатыми мужьями женщин открывание рта перед стоматологом преисполнено глубокого эротического значения. И врача они хватают за руку не только потому, что боятся боли.

– Вон Митю на днях одна такая чуть за палец не укусила!

Вадик ликовал, поощряемый смехом Инны. Митя смеялся, радуясь улыбке Кати. Кира хихикала, отказываясь разглядеть собственное будущее.

У парикмахеров нашлись свои веселые истории. Про рыжую модель средней руки, которая пришла в такой ужас от новой стрижки, что… упала в обморок и отказалась платить.

– Это трюк такой! Нам потом про нее рассказывали. Вечно на мели, зато сумки по тысяче долларов. Как же, кто ее без прически в любовницы возьмет!

Злорадствуй, Кира, злорадствуй! И расскажи, как в тебя влюбился интеллигентный слесарь, чинивший у вас в салоне батареи. Над слесарем полагалось смеяться. А Митя видел себя этим парнем, русским переселенцем из Узбекистана, готовым всю дальнейшую жизнь благодарить и обожать Киру. Но Кира предпочитала страдать то по кокаинщику, склонявшему ее к групповому сексу, то по лысому командировочному из Тюмени, четыре раза в год селившемуся в «Пенте». Катя тогда осторожно взяла сторону подруги: «Да, ты прав, но, поверь, они не пара. В конце концов, она не обязана его любить за то, что он слесарь». Логично, хотя и лукаво.

И все же Митя прощал их всех – и ничтожную Киру, и Вадика, и Инну. И желал им одуматься и начать любить по-настоящему.

Они мирно разговаривали, пили кофе и жевали швейцарское тонкое печенье.

И надо же было Инне сладко взглянуть на Митю и Катю и произнести:

– Какие же вы хорошие, ребятки! Только не наделайте глупостей. То есть всякое в жизни случается. Главное, вовремя одуматься и ошибок не повторять, а то все наперекосяк пойдет.

Вадик обмер, заподозрив очередной поход на себя. Митя, с удовольствием внимавший Инне, почувствовал, как напряглась Катя, и расстроился. Она не любит слюнявую сентиментальность. А Кира вскочила с неприличной поспешностью:

– Ох, сил нет, как хочется курить. Катя, дорогая, не позволишь одолжить твоего ангела?

Дрожащий от раздражения голос. Митя курил редко, за компанию, уединяться с Кирой ему совсем не хотелось, и он с мольбой взглянул на Вадика.

– Вадик, и не вздумай! Тебе что врач говорил? А ты, Кира, могла бы и потерпеть. И нечего с женатым мужчиной тет-а-тет устраивать. Ладно, курите здесь. Я окно открою.

Странно, Инну волновало не столько почти предынфарктное состояние Вадика (вот она – расплата за открытие очередного кабинета, за шашни!), сколько Кирины… зловредность, интриги? Но какие? О ее вечной готовности к влюбленности в Митю и Вадика давно известно, за спиной у Киры над ней подсмеивались. Полуулыбка Кати ничего не разрешает и ничего не запрещает. Катя ненавидит табачный дым. Значит, лучше выйти.

На крытой террасе навалилась темная мокрая неуютность, и сразу же первобытно и тоскливо захотелось назад, к огню, к Кате. Митя старался не смотреть на Киру, а она картинно нагнулась к зажигалке, томно поднесла сигарету ко рту и замолчала со значением. Ах, скорее бы докурила!

– Митя, вот скажи…

Кошмар, ведь сейчас спросит: «А ты мог бы меня полюбить?» Но, словно прикусив язык, пробормотала только:

– Да ладно, неважно…

Кометой пролетел окурок. Тут же попросила новую сигарету.

– Ты ведь нас презираешь, правда? Мы же такие примитивные, к высоким чувствам не способные. Ты думаешь, что мы слепые, а ты зрячий. Так вот, можешь ты себе представить, просто представить, что как раз наоборот…

Осеклась. Еще один полет огонька.

Уже подойдя к двери, выпалила страстно, злобно:

– Ты спроси Катю, где она была вчера в восемь вечера!

Вот дура! Отлегло от сердца. Зависть.

– Как где? У матери. Как раз в восемь позвонила и сказала, что выходит. В девять была дома. Это ты к чему?

Но Кира уже зашла в дом.

На обратном пути посреди смеха и передразнивания Потаповых Митя вдруг вспомнил:

– Почему ты продолжаешь дружить с Кирой? Она же от недостатка мужских гормонов совсем озверела. Предложила мне тебя спросить, что ты делала вчера в восемь вечера. А ты ей улыбаешься и в щечку целуешь.

– Во-первых, с ней дружу не я, а твои Потаповы. Во-вторых, навозную кучу, как известно, лучше не трогать, а то вони не оберешься. И странно, Митя, что ты поддаешься на примитивные провокации.

Обижаясь, Катя сжимала губы, стирая улыбку Януса. Мите стало стыдно и очень хорошо.

Все же оно наступило. В конце сентября, когда его уже почти не ждали. И все ошалели, опьянели и принялись впитывать в себя тепло и свет, не думая ни о вчерашнем дожде, ни о завтрашнем морозе. Инна как-то сказала, что в Америке оно называется «индейское лето». Это значит – мустанги, орлиный профиль, спокойное наслаждение последней лаской года и хладнокровное предвидение зимы. А у нас – бабье слезливое безрассудство: ах, страшно грядущего холода, а поэтому лучше захмелеть, забыться, и плясать, и жить на всю катушку.

Кто-то наверху опять запустил маховик мучений. Когда умирала бабушка, были минуты и даже часы освобождения от боли. Но и тогда не разжималась железная хватка и не отпускал ледяной взгляд. Как сейчас! Инна заботливо сказала по телефону: «Главное, старайся отвлекаться. Смотри по сторонам, активно смотри, замечай детали. И ни в коем случае не копайся в себе».

Насмехаясь над мудрым советом, жестокий кукловод развернул его глаза к рулю, к лежащим на нем костлявым кистям с набухшими венами, к узловатым пальцам. Уродство, недостойное любви. Бабушка говорила: «Митенька, какие у тебя красивые руки. Как у пианиста или хирурга». И тотчас же глазницы набухли влагой, и он заставил себя послушаться Инну.

С василькового неба падают желтые листья. Ветра нет, березы далеко, по краям шоссе и словно ни при чем. Так падает снег или пепел.

Можно рассматривать машины. Вот вмятина, а в ней фара, замотанная скотчем. Фару можно починить, а душу? Фу, как пошло! Вот овчарка жарко дышит в открытое окно. Собака – самое верное существо на земле. Долой и ее, и прочие пыточные подробности. Есть еще спасительная даль.

Рекламная зелень луга. В кромку леса удачно вписаны кирпичные дома. Солнце, небо. Без полутонов. Пейзаж внушал, приказывал: улыбайся, наслаждайся! В этих домах не могли жить несчастливые люди. И в машинах на загруженном шоссе сидели счастливцы. Конечно, они попадали в переделки, их обманывали, обкрадывали, разочаровывали, но уже в разгар страдания они предчувствовали его конец, и рубцы от ран только прибавляли им мудрости и спокойствия. Воздух переполняла трескотня мудрецов, делящихся печальным, но живительным опытом. «Когда он меня бросил, я думала, что сойду с ума. А теперь я говорю ему спасибо». «Оказалось, ей были нужны только мои деньги. Теперь стану осмотрительнее». Ну да, потому что все те, кто так легко утешался, так же легко предавали друг друга. Умчавшаяся овчарка в окне примет миску из чужих рук.

Весь мир управляется этим правилом. Нет, он существует благодаря ему. Это правило и есть жизнь. Но как быть тому, кто не в состоянии ему следовать? Не «не хочу», а «не могу».

Он сидел в маленькой черной субмарине и видел в иллюминаторе луга, дома, людей и собак, ухитрившихся приспособиться к давящей глубине. Подводный мир пульсировал, умирал и оживал. Кого-то съедали, кто-то пристраивался под чужой плавник. А он задыхался в тесной капсуле, расходуя последний кислород. Можно дождаться удушения, а можно открыть люк и быть расплющенным свинцовой тяжестью.

Там, за стеклом, вместе со всеми – не с ним! – была его Катя. Он и не подозревал, что у нее тоже есть жабры.

Истошные сигналы сзади и сразу же сбоку. Еле успел вывернуть руль. В соседней машине – испуганно-злые лица. Как окончательный приговор – палец, ввинчивающийся в висок.

Палач подтолкнул к дыбе, и Митя безнадежно сдался боли.

Несчастное, измазанное слезами и соплями лицо. Чужое, безобразное лицо. Опухшие губы – не ее. А еще она одним движением распустила косичку и начала рвать свои блестящие, ухоженные волосы, превратив себя в куклу, изуродованную девочкой-хозяйкой. Стоны, всхлипы и, страшнее всего, – слова. Что не хотела, не думала, не понимает, как получилось. Конец. Минуту назад он надеялся услышать спасительное объяснение. Был готов поверить в заговор, плохую шутку, зависть, совпадение, продолжая существовать в невесомости, о которой никогда не подозревал. И вдруг два внутренних крика – «не может быть!» и «почему?» – пригвоздили его к земле, как атмосферный столб, сжимающий стенки кровеносных сосудов в предгрозовой и не кончающийся грозой день.

А когда она встала на колени?! А когда он ломился в дверь ванной, за которой – рыдания и обещания самоубийства? Волна холодной оторопи (что она сделала со мной, что она сделала с нами?) отхлынула, и его подхватило теплое течение ужаса и жалости (что я делаю с ней?). Колотя руками и ногами в дверь, заклиная, он думал только о спасении и возрождении. И когда повернулся ключ и показалось страшное нечто, он кинулся вперед, чтобы обнять и вернуть прежнюю Катю. Глаза и разум смирились с подменой, но тело готовилось к возвращению в прошлое. Сейчас, сейчас налетит ураган и бросит их друг к другу. А когда буря уйдет за горизонт, они будут лежать на чистом песке, не вспоминая смытую в море мерзость. Поверили и он, и она.

Лежали на простынях с огромными лилиями и притворялись перед собой и друг другом, будто все позади. На самом деле им было жутко. Только что они не стали прежними мужем и женой и не превратились в любовников. Самое страстное за всю их совместную жизнь слияние произошло как будто отдельно с ним и отдельно с ней. Каждый спасался в одиночку.

Тогда же появились догадки. Он их отгонял, прихлопывал, но они отсиживались где-то по углам и опять кружили и норовили его куснуть.

А что, если сейчас – и всегда! – ее расслабленно-благодарная рука на самом деле заученно следовала роли насытившейся страсти? Но зачем? Какой прок красавице цепляться за чудовище? Зачем он ей? Ну да, у нее занудная мать. Страшное сочетание – учительница в затянувшемся климаксе. Слова самой Кати. Поживи с такой в одной комнате. А тут все-таки квартира – пусть съемная, но отдельная. Так ведь она могла найти и что-то получше! Он же видел, как на нее смотрят мужчины.

Что же мне делать? Бабушка! Ладони на руле вспомнили добрую печальную надлокотную дряблость – той, лицо которой оживает только на фотографиях. И слезы полились так сладко и странно, как плачется во сне.

Но вот бензоколонка, поворот, и вынужденная сосредоточенность осушила глаза. Здесь он плохо помнил дорогу. Где ты, Катя, считывающая с бумажки ориентиры? Митя старался не сбиться с пути и корчился от всполохов кадров, которые то и дело прокручивал перед ним жестокий киномеханик.

Вот Митя звонит Катиной матери. Была ли у нее Катя такого-то в восемь часов? «Была, конечно была». А почему запнулась, почему голос фальшивый?

Вот Митя роется в сумочке Кати, листает ее записную книжку. Скорее, скорее, пока она не вышла из ванной. Находит на последней странице одинокий номер без имени. Лихорадочно записывает на газетной странице.

Вот он, ненавидя подозрения и себя, спрашивает страшное. «Господи, да какой-то клиент, просил позвонить, если появится окно». И не стыдно рыться в ее вещах? Стыдно. Он верит, верит!

И не верит, и звонит из автомата, с отвращением глядя на обрывок газеты. Когда он последний раз звонил из автомата! Мужской недовольный голос. Ужас.

У нее новая помада и новое платье.

Так было до самых ворот Потаповых. Когда они уже виднелись впереди (ненавидел, не смотрел на счастливый прекрасный поселок с лебедями), на Митю обрушился звонок недельной давности, окончательно разделивший его жизнь на до и после.

– Вы муж Кати? А я жена ее любовника. Вы бы получше смотрели за своей… блудливой парикмахершей.

Он тогда почему-то первым делом подумал, что «любовник» и «блудливая» в сочетании с холоднейшим тоном свидетельствуют о хорошем воспитании и образовании. Возможно, филологическом.

Как у Инны, которая сейчас стояла с траурно-сочувствующим лицом в воротах. Внутри дома сострадание сделало паузу ради настенной плитки и мебели на кухне.

– Представляешь, плиточник запил, а у меня уже договоренность со сборщиками! Что я за эти дни пережила! Еле-еле нашла втридорога нового мастера. Не наймешь же кого попало на такую красоту. Так позавчера он в двенадцать последнюю кафелину положил, а в час сборщики приехали. Вчера только под вечер закончили.

Почти приказ: восхититься плиткой и мебелью. Митя угрюмо молчал. Инна вздохнула:

– Ну, проходи, садись… Завтра диван и кресла привезут. Ты хоть обои заметил?

Посидели друг напротив друга. Митя смотрел в пол. Инна на него. Села рядом, взяла за руку:

– Митя, милый, не мучайся ты так…

Жалость к себе благодарно соединилась с чужой сердобольностью. Сейчас, сейчас ему помогут понять и объяснят, что делать.

– Так как же ты узнал? Все так неожиданно. Вадик мне только в общих чертах…

Все она прекрасно знает! И давно – от Киры. А Вадик, можно не сомневаться, ей позвонил сразу же после того, как Митя кинулся к нему, чтобы выплеснуть из себя ядовитую тоску. Чтобы поделиться – обманутый с обманщиком. И зачем он только сюда приехал? Предает и Катю, и себя. Но жить внутри собственной черепной коробки больше не было сил, и Митя с отвращением начал рассказывать.

О том, как, исстрадавшись, позвонил Кире, как та с готовностью поведала, что уже месяца три у Кати «что-то» с одним из постоянных клиентов. Что все в салоне в курсе. Что в тот вечер, на который Кира намекала у Потаповых, она случайно увидела Катю с «ним» в «Ванили». «Ну, ты же знаешь, у них там у окон сидят, как в аквариуме». Тут Инна лицемерно застонала:

– Я ведь ей говорила попридержать язык, вот свинья!

И так он рассказывал, легче не становилось, а когда дошел до злобного женского голоса в трубке, Инна испугалась:

– Перестань, остановись! Тебя того и гляди удар хватит. Все, сейчас проведу с тобой сеанс шоковой терапии. Через полчаса станешь другим человеком. Только вот что… Не подумай, будто я по злобе хочу тебя заставить кого-нибудь разлюбить или даже возненавидеть. Ни в коем случае! Наоборот! Продолжай любить того, кого любишь. Но – немножко по-другому. Это не значит – слабее. А именно – по-другому. Но сначала нам с тобой надо успокоиться. Ты посмотри, какой коньяк!

Инна жестом фокусника указала на пузатую бутылку, которую Митя до этого не замечал.

Мите чуть полегчало. Он и вправду почувствовал себя на приеме врача, готового произвести над ним болезненные, но спасительные манипуляции. А коньяк – обезболивающее.

– Ну, так-то лучше. Начнем. М-м-м… Митя, я тебя очень люблю, желаю тебе только добра… Кира, конечно, мерзавка, она и вам завидует, и нам с Вадиком. Но в чем-то она права. Насчет твоего идеализма. А он у тебя не простой, а избирательный. Ты создал пантеон, поместил туда пару людей и себя самого и ему молишься, а все, что за его стенами, презираешь. А главное божество – бабушка. Да не делай ты такое лицо! Я ведь свою тоже похоронила, а плакала по ней меньше, чем по твоей. Прекрасный, удивительный человек. Кто спорит. И тебя она боготворила. Я же с ней много раз разговаривала. По телефону. Но, спрашивается, почему столь замечательная старушка не подарила тебе свою квартиру и в результате все отошло твоему милому папочке? Не успела? А надо было успеть. Была бы однокомнатная, маленькая, но своя. И ты хорош. Ты ж все равно мог претендовать на какие-то крохи. Как обязательный наследник. Ну да, твои родители не были расписаны, отец не указан в свидетельстве о рождении. Но надо было бороться, по суду признать отцовство. Вадик до сих пор удивляется. Обязали бы опять же по суду папашу расплатиться, продать квартиру. Так нет, ты ж такой благородный, не от мира сего. А кстати, папочка… Сколько раз он с тобой виделся, пока была жива бабушка? Раза два в год, да и то по ее напоминанию. А теперь и совсем пропал. А ее послушать: чудесный, тонкий, талантливый, но несчастный. Жизнь не сложилась, видите ли. Я как-то не выдержала: какой, говорю, чудесный, если мать и сына знать не хочет. А она мне так надменно: мол, это высшие материи, вам недоступные. Между прочим, Кате твоя пассивность в истории с квартирой крайне не нравится. Просто она тебя любит и поэтому помалкивает.

Ну что Инна знала? Ведь бабушка мучилась, мучилась. И сказала один раз: «Прости меня, Митя, но есть ситуации, как в „Вишневом саду“, – знаешь, что надо рубить, и не можешь». Но, с другой стороны, оказаться без квартиры на втором курсе! Дежурить по ночам в больнице, засыпать на занятиях. И кольнуло, как тогда, после похорон: а ведь отца она любила больше, чем меня. Просто жить с ним не могла, выгнала скитаться по коммуналкам и женщинам и после смерти вину свою перед ним загладила. И на него же, на отца, переложила ответственность. А тот, отводя глаза, – на очередную сожительницу. Но Катя, Катя!.. Она ж не раз повторяла: «Пускай подавятся этой квартирой. Ты все сделал правильно».

– И мать твою она примерно так же расписывала. Красавица, умница, из прекрасной семьи. Но, понимаешь ли, не повезло с окружением. Золотая молодежь! А то, что распрекрасная царевна спилась, искололась, на сына наплевала и в тридцать лет загнулась от инсульта – это ничего! И ты за бабушкой в ту же дуду – бедная мама! И бедный папа – живет, видишь ли, с бабой, которая его бьет, в твоей, в сущности, квартире. И – о тебе якобы не забыл, а стыдно ему, потому и не объявляется.

У бабушки на комоде – фотография молодых мужчины и женщины. Щека к щеке, плечо к плечу. Ироничная любовь. До четырех лет Митя жил с отцом и матерью в огромной генеральской квартире. Потом мама умерла, и те бабушка и дедушка выгнали отца, это исчадие ада, погубившее их дочь, а заодно с ним вышвырнули и внука.

– Ты хоть понял, куда я клоню? Люби, люби ты их всех, ради бога, но… с поправкой.

Странное чувство. На фотографиях – и той, с комода, и той, где бабушка с сиреневой стеклянной брошкой, – можно, оказывается, рисовать рожки, усы и острые зубы. Страшно, но и сладко. Так им, так им и надо, это они во всем виноваты. Месть отвлекает и облегчает.

И вдруг ослеп – неправда! Инна говорит: «Люби», а имеет в виду: «Не люби». Надо быть шизофреником, чтобы, поняв то, что она втолковывает, сохранить любовь к этим людям. Но если не сохранить, то как можно жить?

И опять прозрел. А если все так живут и не тужат? Если можно любить с поправкой? Но где предел?

Голос Инны вдохновенно зазвенел:

– Да ты на меня посмотри! Как мне сначала было тяжело! Я же все видела, и в институте, и потом. Я беременная, а он на месяц пропадает, и я знаю с кем. Проглотила пачку снотворного. Вырвало. Еще хорошо, что выкидыш не случился. И что? Я его все равно люблю, а он меня. Он сына обожает. Евреи семью никогда не бросают. И еще – у него в тридцать лет уже сердце барахлит. Не настолько же у него мозги в одно место передвинулись, чтобы не понимать, что инвалидом он никому, кроме меня, нужен не будет. Надеюсь, скоро поймет, что может концы отдать на какой-нибудь девке. Понимаешь? Твоя любовь щенячья, подростковая. К нереальным людям. А ты попробуй полюбить мудро, с пониманием слабостей, с жалостью. К себе в том числе. Потому что можно не простить и потом одному остаться. Так – лучше?

Инна, которую привычно следовало жалеть и презирать, победно воспарила над Митей. Вот оно – принять ее правду и стать такой, как она! Измученная душа раскрылась, готовая успокоиться.

И тут же замерла, застыла. Значит – любить за пользу? За то, что хороший отец, что трудно найти замену, что никогда не бросит? А еще бы лучше – стал инвалидом и тогда – на все времена при мне. С другой стороны – нужен ли будет нахлебник, не кормилец? Хороша любовь! Еще постеснялась про квартиру и дачу напомнить.

Вопросы заглушали ответы. Бессмыслица. Внутренне заторопился уходить. Забормотал, что благодарен, что ценит ее желание помочь, но у него с Катей что-то другое. К ним эти схемы не подходят.

Инна обиделась:

– Ну, знаешь ли! Это не схемы, это жизнь. Ты, к примеру, в курсе, что Катя собирается на заочный экономический поступать? Потому что хочет когда-нибудь свой салон открыть? И кредита не побоится. А вот тебе об этом рассказать не решается. Я хотела как-то помягче… Но если ты такой упертый… Ты же ее затюкал своей бесхребетностью. Всем ты доволен, ничего тебе не надо. А ей, может, надо. Ведь этот тип к ней, небось, с тем и подкатился. С «лексусом» да с дорогими ресторанами. Ну, захотелось красивой жизни, сделала ошибку. Она ведь так эту историю и понимает! И слава богу еще, что раскаивается. Ты ведь учти – у тебя бабушка из дворян, а у нее мать, как ни крути, хабалка, хоть и учительница.

– А ты… его… видела?

– Кира видела. Под пятьдесят, брюнет. Ничего особенного.

Как больной, давно и сам понявший, что означают желтизна лица, тошнота и исхудание, цепенеет, услышав окончательный диагноз, так Митя похолодел, когда прямо на него из джипа вальяжно вывалился черноволосый красавец. Проклятое слово «бизнес» было написано у него на лбу. И успех. И гигантская мужская сила. Предательница, притворщица. Завидовала, надеялась.

Ах, да при чем тут Катя?! При чем джип? Это он сам – никчемный, недостойный, жалкий. Поднялся, пошел к двери. Инна выкрикнула в спину:

– Ты куда? Вадик через полчаса приедет. Да постой ты! Слушай, легче простишь, если отплатишь той же монетой. Поверь моему опыту.

На улице мягкий вечер нежно и тепло прильнул к телу, будто обнял кто-то родной, кому для утешения не нужны слова.

По еще светлому шоссе ехал, осторожно радуясь усталой свободе от вопросов.

Прогноз погоды. Послезавтра – похолодание. Хорошо бы притвориться хотя бы на оставшийся от лета день, что ничего не случилось, и после работы посидеть вдвоем где-нибудь в кафе на улице, сострадая одиночкам, жадно шарящим по сторонам глазами. Но опустилась темнота, предрекая настоящую осень, и передышка кончилась.

Значит, он жил и спал с незнакомым человеком. Рядом с ним в аккуратной головке бродили неведомые мысли и желания, которые он не мог разделить и утолить. Янус улыбался ему только наполовину. Как понять такую любовь и что делать со своей?

Он не сумеет заработать на джип. А если когда-нибудь и сумеет, то не хочет. Он не сумеет стать неутомимым любовником.

Но разве могла так плакать и страдать простая обманщица? И разве мог так ошибаться он сам? Не поддающееся словам волшебство, поднявшее их над бурями и мертвыми штилями, не рассеялось.

И все же сквозь пошлости, которые на него обрушила Инна, проглядывала некая правда. Докопаться до нее сейчас Митя не мог. Но уже предположение о ее существовании сулило облегчение. Море людских голов манило к себе, приглашая не утонуть, а раствориться и спастись.

Что там выкрикнула Инна ему вслед? Отплатить той же монетой? Завтра к нему записана очередная «падалица». Он вспомнил ее гладкое лицо, старые руки и голодный взгляд. И мысли, раньше вызывавшие отвращение, легко разместились в голове. Да, да, и это возможно, хоть и не сейчас.

Если бы кто-то распахнул перед ним дверь и сказал: «Уходи, ты свободен» и протянул руку, чтобы помочь, он оттолкнул бы ее с ужасом. Он хотел остаться, но старая жизнь кончилась безвозвратно. Какой будет новая? Что будет с их любовью? Предстояло доплыть до нового острова, попробовать развести костер и просушить одежду. И не стать мудрым и равнодушным. Осень – еще не зима. Да и осень только-только началась.

Раненая собака

Собака была совсем ни к чему.

Маргарита Романовна обливалась потом. В троллейбусе на нее с отвращением посмотрела девица в коротком платье. Пускай! Пускай вонючая, пускай нелепая – в шерстяной черной юбке и белой синтетической блузке. Маргарита Романовна мрачно лелеяла в себе неудачу, не позволяя ей ни сжаться, ни расползтись за достигнутые границы. Так тебе и надо, старая ворона! Вырядилась, соблюла приличия. Главное – дотащиться до дома и дотащить за собой, не расплескав, тяжесть душного дня. Чуть пошатнешься, споткнешься, и станет по-настоящему больно.

За дверью квартиры отдышаться, дождаться сумерек, открыть окна, вдохнуть чуть посвежевший воздух и жить дальше, не оглядываясь назад.

Выйдя из троллейбуса, долго ждала на переходе вместе с серой дворняжкой, пока замрет на несколько минут безжалостное железное стадо. В правой руке вериги – купленная с грузовика картошка, прошлогодняя, дешевая, но сейчас совершенно лишняя. Почти бегом бросилась через дорогу, обогнула серебристую машину, занявшую половину зебры. Нарушив собственный запрет, взглянула на лобовое стекло и обожглась: красивые, счастливые мужчина и женщина, которым нет до нее никакого дела.

Перебралась на другую сторону, как переплыла тяжелый, тугой поток. Здесь тоже остановка. Напряженные, измученные жарой люди. Над остановкой желтое полотно: «Будьте бдительны. Подружитесь с соседями, и ваша жизнь станет безопаснее». Теперь надо вверх, по разбитой бетонной лестнице.

За спиной – визг тормозов и визг живого существа.

Женщина на остановке вскрикнула и закрыла лицо руками.

Можно было и не оглядываться. И так понятно. Но оглянулась. По ближней, свободной полосе уносился вдаль черный джип. К здешней остановке ползла на передних лапах раненая собака. Серая дворняжка не смогла перебраться на этот берег.

Джип! Джип! Вся дорога, вся Москва запружена джипами. Черт бы побрал собаку! Это она своей нерасторопностью вызвала, накликала черную громаду.

Не впустить в себя ни джип, ни собаку.

Люди на остановке, включая вскрикнувшую женщину, сделали вид, будто главное на свете – наконец-то подъехавший троллейбус. Собака проползла мимо Маргариты Романовны за заднюю стенку остановки и упала в тени. Смотреть на нее не надо было. Но Маргарита Романовна посмотрела. Собака не жаловалась, не ждала помощи. Она лежала на боку, тяжело дышала и собиралась умирать. Задние лапы в крови, копчик странно подвернут.

Маргарита Романовна ступила на лестницу. На середине склона остановилась передохнуть. Впереди маячил родной дом. Солнце било в окна.

Вонючий, темный, зарисованный и зацарапанный лифт – последнее мучение. В коридоре, содрав с опухших ног парадные черные туфли, не влезла привычно в розовые тапки, осталась босиком. Рядом с ее маленькими – большие синие шлепанцы. В гостиной порадовалась, что не забыла наглухо задвинуть занавески. На кухне поборола желание шмякнуть картошку на пол, обессиленно, но аккуратно втиснула на нижнюю полку пластмассовой этажерки. Не унизившись перед жаждой, медленно выпила стакан настоя чайного гриба. Склизкий диск в пятилитровой бутыли пора обрезать и промывать. Чайная заварка приготовлена.

Двуспальная кровать в спальне ласково, по-родному заставила присесть. Запах пота – примета улицы, унижения. Поэтому – встать, опершись на обе руки, поборов стон и отогнав вопрос «Ради кого?». Позорное влезание старого тела в ванну, обвисшие груди. Плевать! Смотрите, смейтесь!

Что теперь? Есть совсем не хочется. Маргарита Романовна прошлась по гостиной. Фотография на стене. Две головы. Мужчина и женщина. На журнальном столике телепрограмма из бесплатной районной газетки. Через час новости. В восемь хороший концерт на «Культуре». Ах да, чайный гриб, «грибок». Им сейчас и займемся.

Снять марлю, прижатую резинкой к стеклянному горлу, вытащить ускользающее улиточное тело, разрезать на три блина. Два отправляются в мусорное ведро, третий промывается и возвращается в бутыль. Кольнуло: среди отбросов сейчас лежали живые слизняки, обреченные на смерть. Но ведь будет жить и работать их собрат, ожидающий прозрачного чайного раствора за чистым стеклом. Разве не это главное?

Осталось размешать сахар в заварке и заполнить бутыль. Сахар шуршал, ложка позвякивала. Монотонно, спокойно. По ушам ударил телефонный звонок. Наконец-то! Вот некстати! Раздраженно и с облегчением поспешила в коридор. Знала, кто звонит. Дочь Люба.

– Мама! Ну как ты? Я так волновалась. Такая жара! Чем все кончилось? Зря ты отказалась, чтобы я с тобой поехала.

Волновалась она! Вместо поддержки – упрекала, отговаривала. Сейчас злорадствовать будет.

– Знаешь, я не расположена к длинным разговорам. Но если тебя это так интересует, сообщаю – отказали. Можешь радоваться.

– Боже, как ты можешь?! Радоваться! О родной дочери! Мама! Я ведь предупреждала. Два года ты не живешь, а борешься непонятно за что. Остановись. И возьми, наконец, от нас деньги. Езжай отдохни. В Турцию, Болгарию.

– Слушай, я сейчас занята. «Грибок» промываю. Давай потом поговорим.

– «Грибок»! В этом вся ты! Обязательно надо на себя лишнюю нагрузку наваливать. Ну у кого сейчас в Москве «грибок»? Ведь полно соков, минеральной воды. Ну да, достался от бабушки. Но не все же из прошлого с собой тащить! Зачем это постоянное издевательство над собой? Зачем ходить по чужим людям полы мыть, а от нас не брать помощь? Чтобы соседи шушукались? Что, мол, дочь с зятем забросили старушку?

– Если государство считает, что я не заработала на большую пенсию, пусть будет стыдно ему, а не мне за то, что не беру подачек от дочери. Хватит мне деньги предлагать.

– Как ты умеешь все переиначить, перевернуть! Или все должно быть по-твоему, или никак. Мы же от души помочь хотим. И благодеяния твои с той же изнанкой – ты добрая к тем, кто тебе подчиняется беспрекословно. И «грибком» занимаешься потому, что он бессловесный. И папа всю жизнь помалкивал да поддакивал. Вот за что ты ополчилась на Валеру? Единственный внук! Когда был маленький, приезжала каждый день, нянчилась, души в нем не чаяла. Ну, сказал что-то не так. По-подростковому. Что, когда получит высшее образование, уедет за границу. Что такого? Из-за этого – знать не желаю, видеть не хочу! Хорошо хоть, с днем рождения поздравила.

– Неправда. Он сказал, что уедет, потому что не хочет жить в стране дураков. И посмотрел на меня. Имел в виду меня и деда. И сказал по поводу дачи. Наследства я его, видите ли, лишила!

– Да он сказал, вас жалеючи. Всю жизнь вкалывали и что получили? И ведь прощения попросил. Но, в конце концов, если все время наступать на грабли… Сколько ты сил и времени потратила за эти два года! И денег! Зачем? Ведь дачу бессмысленно продала!

Если продолжить разговор, нарвешься на такую обиду, что придется прервать отношения навсегда. Трубка летит на рычаг.

Чуть не пропустила новости. Маргарита Романовна напряженно всматривалась и вслушивалась в парламентские дебаты. Никто ей не нравился. Ни лица, ни костюмы. Какие все сытые, довольные. Хотела выключить, но сам собой возник сериал. Посмотрела и его, негодуя на примитивность нынешних режиссеров, на бесталанность молодых и продажность старых актеров.

Занавески слегка поблекли. Солнце уходило. Скорее бы открыть окно. Опять телефонный удар. Мария Владимировна. Маргарита Романовна сначала испугалась, не плохо ли у той с сердцем, как неделю назад, но старческий медленный голос поинтересовался сегодняшним исходом дела. И что не терпится? Не поленилась вслепую нащупывать кнопки. Через два дня увидимся, тогда бы и спросила. Но и тогда прошу не рассчитывать на душераздирающие подробности. Зря делилась в свое время. Потому коротко сообщила о неудаче.

– Милая моя Маргарита Романовна! Не переживайте. Закройте страницу. Поживите немножко для себя. Мне, Маргарита Романовна, вот какая мысль недавно пришла в голову. Прошлое мучит не только воспоминаниями. Прошлое – это неумение себя переделать. Вот я, к примеру. Вы знаете, муж мне всю жизнь изменял. И я взяла на себя роль жертвы и даже ею наслаждалась. И теперь с сыном… Ведь знаю, что он много работает, что на его деньги и я живу, что не может чаще приезжать. Но все равно даю ему понять, что мне плохо и что он в этом виноват. А ваш стоицизм приводит меня в восхищение. И вы никогда не жалуетесь!

Маргарита Романовна напряглась, почуяв нравоучения, но тут же успокоилась. «Стоицизм» – что-то хорошее. Марию Владимировну она любила. Да, сын богатый, да, вдова профессора. Но страдалица! Инвалид, еле ползает по квартире. Старше Маргариты Романовны на пятнадцать лет. И – чужой человек, хозяйка, унитаз которой, заляпанный по почти полной слепоте, Маргарита Романовна чистит два раза в неделю, – никогда не диктует, не перечит по-ослиному. Слушает, соглашается, рассказывает свои истории. А сын у нее неприятный. Хотя прикидывается интеллигентом. Все извиняется. Перед Маргаритой Романовной, что якобы недоплачивает за ее титанический труд, перед матерью, что редко навещает. А когда заявится, половину времени трепет по мобильному. Весь мир должен знать, какой он занятой. Бизнесмен несчастный!

Как кстати концерт романса. Свое, глубокое, что никому не отнять. Слушать не для того, чтобы плакать и сожалеть, а чтобы, увидев и услышав достойных людей – и молодых в том числе! – найти подтверждение своей жизни. Но «утро туманное» надрывает сердце, и хочется подчиниться сериальной одури.

Кончился концерт. Кончался день. Маргарита Романовна раздвинула занавески и открыла окно. Огромный город гудел в сумерках, как улей. Природа сжалилась над людьми, уставшими от жары и вражды. Похолодевший и потемневший воздух объединил обладателей кондиционеров и завсегдатаев знойных автобусных остановок.

Ах, не надо было Маргарите Романовне в тот прикинувшийся миротворцем вечер выходить на улицу! Осталась бы дома, общипала бы засохшие листья цветов на подоконнике, почитала бы Пикуля, посмотрела бы, в конце концов, чертыхаясь, сериал. Но прохлада обманула ее, пообещав бездумную прогулку и завтрашний день с чистого листа.

В который раз заставив себя не заметить грязь и вонь лифта, Маргарита Романовна вышла на улицу.

Глупые старухи на лавке. Вороны, способные только каркать, проклиная свою и чужую жизнь. Антонина, как всегда, примостилась с краю. Как бы и нашим, и вашим. При виде Маргариты Романовны вскочила, пристроилась рядом. Череп просвечивает сквозь седые редкие пряди. Желтое костлявое лицо. Кулачком вытирает слезящиеся глаза. И никак не вытрет – в уголках моргающих щелок всегда гной.

– И вы вышли свежим воздухом подышать? Ну и денек! Как дочка, как внук? Что-то давненько его не видела.

Вот змея. Не дай бог чего сболтнуть, тут же все бабки на лавке накинутся на известие, как стервятники, со всех сторон осудят и приговорят. Нет уж, довольствуйся спокойным: «Все в порядке. Учится». А Антонина не унималась:

– Ой, вы знаете, что собаку на нашем переходе задавили?! Я час назад проверяла – так и лежит за остановкой, живая. Вот так они нас и давят. И знаете, чего я боюсь? Тут где-то поблизости девица поселилась с двумя бойцовскими собаками. Студентка. Так она специально бродячих псов ловит и на них своих волкодавов натравливает. Тренирует. Как бы она эту бедолагу тоже не прибрала. Уж лучше бы ей сейчас умереть, до этих мук. А вы не думаете опять собачку завести? Такой милый у вас пуделек был. Никак мне его не забыть. Ласковый, умный.

Антонина в далекие годы работала в архиве МГУ. Из дворян. Что же жмется к деревенским пересудам на лавочке? И чего к ней, Маргарите Романовне, лезет? То, что сейчас сказала про собак – удар жестокий и подлый или что другое? Смотрит Антонина жалобно и просительно, будто от Маргариты Романовны помощи ждет. Одинокая, совсем одинокая.

Можно было еще отключить чувства, погрузить себя в безопасный наркоз. Ведь случилось же на днях: из кафе с цепями на парковке выкатились два пьяных и веселых молодца и обозвали хромой блядью – нет, не Маргариту Романовну, а колченогую обтрепанную женщину, замешкавшуюся, заметавшуюся у них под ногами. На Маргариту Романовну накатило. В руках у нее была сумка с двумя пакетами – молока и кефира. Ах, какой получился бы размах, какой удар по бритым головам! Справилась, совладала с собой, но все равно было тошно. Стала противна тетка, ее испуганное овечье лицо. Ненужная встряска, против которой один рецепт – смотреть не видя.

И сейчас надо было одной или вместе с Антониной сделать обычный круг по кварталу, по самым тихим улицам, мимо пятиэтажек, напоминающих деревенские кладбища. Такие они запущенные, почти до крыш утонувшие в разросшихся березах и кленах и от того даже красивые. Скоро дома снесут, жильцов переселят и деревья срубят. В шестидесятые годы молодые новоселы таскали их из ближайшего леса и весело втыкали куда попало. А девятиэтажный дом Маргариты Романовны и Антонины не снесут. Он построен на два десятилетия позже.

Маргарита Романовна зашагала к склону, к лестнице, к автобусной остановке. Антонина молча семенила рядом. Деловито, будто сразу поняла намерения Маргариты Романовны и именно на них и рассчитывала.

Собака лежала на прежнем месте и будто спала. Почуяв людей, открыла глаза и задышала лихорадочно. Маргарита Романовна подошла, примериваясь. Поднять на руки? А если она возьмет спереди за «подмышки», а Антонина обхватит живот выше раненых лап? Невозможно. Повернула назад к лестнице.

У подъезда старухи смотрели, поджав губы. Антонину оставить бы внизу, но Маргарите Романовне нужна была сейчас ее абсолютная поддержка, а не перешептывание с врагинями на лавочке.

Впустила Антонину в коридор. Та замерла, не осмеливаясь пройти дальше. Маргарита Романовна вытащила на середину спальни из-под письменного стола большую картонную коробку, набитую документами. Принесла из кухни нож и полиэтиленовые пакеты и стала запихивать в них, не глядя, бумаги с шапками организаций и без них. Мелькнуло: ГИБДД, «экспертиза», «на ваш запрос…». С глаз долой! Опустевшую коробку разрезала по бокам и опустила четыре полосы на пол. Сложила плоско друг на друга, чтобы было удобно нести.

Обратно мимо старых сплетниц. Перед спуском у лестницы: что я делаю, зачем? Рядом Антонина – охранник в лагере, из которого не убежать.

Как в американском сериале про больницу, на счет «три» подняли собаку и положили на развернутую картонку. Очень худая и легкая. Только беззащитно взвизгнула от боли. Робкая. Под джип попала потому, что не решилась сразу перейти улицу с человеком, замешкалась.

Собака покорно терпела, пока Маргарита Романовна пятилась ступенька за ступенькой вверх по лестнице, неудобно, больно согнувшись, чтобы маленькая Антонина не приняла на себя весь собачий вес. По асфальту дотащили до подъезда, где старухи уставились на них в диком изумлении. До лифта пришлось опять нести. На этаже поволокли по кафельному грязному полу, чуть не натолкнувшись на молодую соседку, выносившую мусор. Та остолбенела, потом засочилась жалостью. К собаке, к Антонине, к Маргарите Романовне. «Давайте я вам помогу! Бедная собачка». – «Спасибо, сами справимся». У тебя – молодость, здоровье, зарплата, съемная квартира и велюровый брючный костюм для дома. Но это не дает тебе права нас жалеть.

Куда же ее теперь? Грязную, больную, чужую собаку? В спальню возле кровати? Нельзя. Лучшее место – у двери кладовки в коридоре. Справа спальня, слева гостиная. На картонке пока и оставить. Кровь засохла, пол не испачкает. Антонина: «Ее бы покормить». Глупость несусветная. Больное животное само никогда есть не будет. А вот вода нужна. Старая миска – под раковиной. Всплеск раздражения высвободил накопившуюся за день усталость. Избавиться от Антонины и лечь спать. Все остальное завтра.

Собака тихо лежала в закутке у кладовки рядом с миской с водой. Маргарита Романовна оставила открытой дверь в спальню.

Спасибо темноте, спасибо сну-спасителю. Чертов телефон! Так поздно и настойчиво может звонить только сестра Аня, получившая нужную информацию у племянницы. Ради нее вставать не стоит. Ясно, что она проорет в трубку.

– Дура ты, дура! Так тебе и надо. Бревно бесчувственное. Хоть бы поплакала когда, погоревала. Юристкой на старости лет заделалась. Что, получила, что заслужила?! И когда мама умерла, тоже не плакала. Баба каменная.

Больной человек. Всю жизнь старшей сестре завидовала за удачливость. Какая удачливость? Не вставать, перетерпеть, и будто не было звонка и крика. Будто кто-то ошибся номером. Завтра Аня дозвонится и прокричит то же самое.

Приснился сон. Она сидит с Колей в лодке. Он улыбается, гребет, вынимает весла из воды, кладет внутрь и начинает раскачивать лодку. Улыбается. Ей страшно. «Не надо, Коля!» Или ей кажется, что крик слышен. Это не может быть Коля. Он совсем не такой. Он не может ее пугать, не может мучить. Даже одежда не его. Темный костюм с ватными плечами, старомодная кепка. И все же это он. Вязкость воды, вязкость в голове, в немом голосе.

Проснулась от ужаса. Обездвиженная воля не воспротивилась картинке: парк, озеро, она, мать и отец в лодке. Отец раскачивал лодку. Мама кричала: «Перестань, перестань! Не пугай Риточку!» Кричала и маленькая девочка, к которой Маргарита Романовна не имеет теперь никакого отношения. Добрый любимый отец превратился в лодке в то страшное, что таилось в углу, когда мама закрывала вечером дверь, пожелав спокойной ночи. В чудовище из книжки, которую мама пока что отказывалась читать. Иваны-царевичи рубили головы Змеям Горынычам, убивали Соловьев-разбойников, но за следующим поворотом ждал новый кровожадный оскал, еще одни безжалостные когти.

Потом беспощадно – другие всполохи, кадры. Мучительное кино, и не выйти из зала.

Шоссе осенним утром. Бодрая ясность неба, остатки золотой шевелюры берез, упругая зелень травы, будто приглашающая близкий снег. Осень бывает скупо прекрасна, как женщина в годах, понявшая себя, равнодушная к чужим оценкам и спокойно ждущая старости. Машин совсем мало. Какие же они молодцы, что выехали рано. Сумасшедшая Москва не догонит их щупальцами пробок. Коля за рулем.

Коля за рулем. Коля, посылаемый за картошкой. Объясняющий математику Валере. Выгуливающий пуделя Кузю.

С Колей не надо рулить вместе, испуганно предупреждая: «Красный, красный!» Не надо напоминать до самой двери, чтобы не набрал зеленых клубней. Заглядывать каждые пять минут в комнату, проверяя, не ловят ли дед с внуком ворон. Подозревать в формальном выгуливании Кузи и пытать вопросами: «Он действительно сходил по большому?» Если бы Маргарита Романовна умела, она именно так водила бы машину, именно так учила бы уроки с внуком.

Заодно явилась тяжелая дулёвская тарелка с изгибами и золотым ободком по краям, с розовыми цветочками. Из сервиза, который позднее перекочевал на дачу. В тарелке – глинистая масса из чернослива и кураги. За ними Коля ездил на рынок и потом пропускал их через мясорубку. Посоветовала врачиха, когда Маргарита Романовна заливалась кровью. Миома мучила давно, а в пятьдесят стало совсем невыносимо. Ей было тяжело, но и Коле тоже. Он терпел, не предал. Через три года кровотечения сами собой прекратились. Все – и плохие, и хорошие. И приливы не то ослабли, не то просто стали не в тягость. А у них с Колей начался медовый месяц.

Коля за рулем. Пудель Кузя на заднем сиденье в собачьей переноске. Старенький, равнодушный. До дачи каких-то полчаса. Скоро их поворот, и ноздри предчувствуют терпкий запах сгребаемых листьев. И трудно решить, что этот чудесный день – последний, что надо обрезать розы с не успевшими расцвести бутонами, закрыть ставни и уехать в большой грохочущий город до весны.

Вот он – их перекресток. Коля вот-вот начнет тормозить. Они в правом ряду. Слева их обогнали «жигули». Такие же, как у них, белые, но заляпанные, с пыльными стеклами. «Ну, теперь и мыть не обязательно – скоро дожди», – усмехнулся Коля.

Гигантский джип вылетел с левой стороны перекрестка. Надменная женская головка за стеклом черного шкафа. Рядом бледное личико ребенка. Широкий замах бронированного кулака, казалось, целился в лоб встречной полосе. Слева плакат: «Пешеход, будь заметным на дороге!» Время спрессовалось в миг, не допускающий страха, и растянулось до зоркой замедленной съемки. Ребенок упал на мать. Догнанные Колей белые «жигули» испуганно метнулись вправо. Лысый водитель. Колин крик: «Ты что делаешь?!» Тупой удар.

За закрытыми глазами на экране – крен земли вниз, вправо, больно прижатая к дверце рука. Слева навалился плечом мертвый Коля. Сзади, в опрокинутой переноске, еще не увиденный тогда Кузя – дышащий, живой, будто даже не испуганный. Он умер через неделю. Все утешали – от старости. Но Маргарита Романовна знала – от заброшенности. Маргарита Романовна его выводила, кормила, но как сомнамбула, без чувств, без слов. Расплата и боль – никомуненужность черного бездыханного тельца рядом с кроватью. И человеческая беспросветная ненужность ее самой.

Экран лишь немного блекнет, когда Маргарита Романовна открывает глаза, потому что в комнате и на улице еще только чуть-чуть посветлело. Часа четыре, наверное.

Встань, зажги свет! Не можешь? Тогда терпи, смирившись с тем, что голову захватывает одержимость, затопившая твою жизнь на два года после похорон. Добиться, довести до конца. Кто-то должен быть виноват.

Джип, попугав, без царапинки и запинки умчался в свой сверкающий мир. Лысый дядька из белых «жигулей» приседал, нагибался в канаве, дрожащими руками дергал дверцу Маргариты Романовны.

На его «жигулях» не было повреждений слева. Дело казалось ясным. Это сказал и первый гаишник, оформлявший протокол. А потом повреждения появились. К Маргарите Романовне домой приезжал другой гаишник, сказал, что протокол составлен не совсем правильно, забрал старый, дал подписать новый, что она и сделала, прочитав лишь указанную приветливым посетителем строчку о наезде Василия Петровича Маркелова на их автомашину.

Племянник лысого Маркелова оказался охранником некой крутой дамы. Об этом впоследствии сообщил Маргарите Романовне ее адвокат. Родственник высокопоставленного охранника не мог быть нарушителем.

Осознав подлог, Маргарита Романовна встала на тропу войны. Если бы не обман, она удовлетворилась бы любым, даже самым мягким наказанием Маркелова при условии признания его вины. Но обелить его полностью? Да еще таким способом? Теперь она жаждала крови. На страховку от побитой машины и копейки от ее продажи был нанят адвокат. Денег хватило ненадолго. Продала дачу. Экспертизы, суды, переносы, откладывания по болезни того, этого, апелляции. Машина ответчика давно отремонтирована. Установлено, что Коля умер от сердечного приступа. Это правда. Но умер же не дома у телевизора! Картонная коробка под письменным столом распухала от бумаг. А свидетели! Один настоящий: ехавший за ними старичок сначала горячо поддерживал Маргариту Романовну, а потом заявил, что все же не уверен – ударил джип левые «жигули» или нет. Другой – липовый, придуманный врагами, со спитым лицом, божился, что удар был и он-то и отбросил одни «жигули» на другие.

Адвокат, когда дело шло к финалу и стало понятно, что больше денег с Маргариты Романовны содрать не получится, сказал осторожно: «Видите ли, по большому счету, виноват не наш герой, а дамочка на джипе. Ее бы и наказать. Только как? И, если честно, надо радоваться, что родственники Маркелова вам в темной подворотне сотрясение мозга не устроили». Что-то похожее втолковывала и Люба в начале процесса. И еще: «Мама, не надо. Куда тебе с ними тягаться. Папу все равно не вернешь».

А судья вчера бросил раздраженно: «Так вы нашли бы тот джип! Пускай хозяйка подтвердит, что ни на кого не наезжала».

Да она думала, думала найти! Собиралась прочесать на том перекрестке левое направление. Не так уж много там коттеджных поселков. Походить, поспрашивать. Женщина заметная. Джип, ребенок. Но как поехать? На автобусе от метро, потом пешком? И так – не день, не два? И браться не стоит.

И все же представляла себе, что найдет нужный дом с башнями за высоченным забором. У входа будет бойница для охраны – раза в три больше, чем их дачка. Брюнетка в кожаном кресле положит ногу на ногу, закурит длинную сигарету и посмотрит на Маргариту Романовну, как на диковинного зверя. Маргарита Романовна не удержится, станет укорять. Вы что же думаете – уселись в джипы, спрятались за заборы и все вам позволено?

Вытолкают взашей. Схватят за руку, потащат по мраморной лестнице и взашей – за ворота. Упадет в грязь. Потому что перед воротами снаружи будет грязь. Это внутри – газон, клумбы, красота.

Видела это все и тогда очень ясно, видела и сейчас, в темной комнате.

Как и тогда, навалилась ненависть к Василию Петровичу Маркелову. Трус! Слепой! Джипа испугался! Сиганул в кусты, как заяц. Коля никогда бы так позорно не потерял голову.

Ясно видела и неприветливое лицо вчерашнего судьи, который страдал от жары и был явно недоволен не Маркеловым, а Маргаритой Романовной, и заключительные слова произнес таким тоном, что прозвучало: все, не будешь больше отнимать время у занятых людей.

Адвокат засуетился, попрощался скомканно и побежал к выходу. Маркелов не выглядел победителем и даже сделал шаг в ее сторону. А у Маргариты Романовны прошла ненависть. Не потому, что простила. Ни на что больше не было сил. Впереди обратный путь через раскаленную Москву.

Можно заставить себя не вглядываться в свадебную фотографию в гостиной, не замечать ненужность двуспальной кровати, не тосковать по мужским трусам и носкам в корзине для белья. Но что делать с пустотой?

Странно, что в коридоре так тихо. Рассветает. Опять обещали жару. Не забыть закрыть окна. Маргарита Романовна потянулась рукой, зажгла ночник и встала.

Собака лежала так же, как вчера. Воду не тронула. И все же она жива. Чуть вздымаются бока. Нос даже на вид очень сухой. Дворняжка как дворняжка. Похоже, очень молодая. Мертвые задние лапы, покрытые кровяной коростой. Дворняжки – самые умные собаки. И уши красивые. Остренькие, пушистые. Маргарита Романовна положила руку на костлявый собачий бок. Собака покосилась на нее умоляюще, задышала, захакала. Прекрасные оленьи глаза.

Первым делом позвонить ветеринару, который лечил Кузю. Чтобы приехал на дом. Дорого, но ничего не поделаешь. Ветеринар опытный, может, без рентгена определит, есть ли перелом. Если не получится, придется везти в клинику, брать Антонину в помощь. Врач наверняка пропишет антибиотики. Попытаться промыть раны? Лучше после осмотра. Маргарита Романовна погладила собаку по голове. Глистов сейчас не потравить – слишком слаба.

Вот что обязательно должно быть дальше. Собака выживет. У нее не окажется повреждений внутренних органов, только переломы задних лап. На лапы наложат гипс, а чтобы собака его не срывала, ей на шею наденут воротник-конус. Маргарите Романовне будет очень тяжело, особенно когда собака начнет есть, но не сможет еще выходить на улицу. Придется не только отдраивать унитаз Марии Владимировны, но и дома убирать кучи и вытирать лужи на полу. В дальнейшем для уличных прогулок Маргарита Романовна придумает поддерживать собаку полотенцем, протянутым под животом. Она видела по телевизору, как где-то за границей хозяйка приспособила для задних лап своей парализованной таксы тележку на двух колесах. Маргарита Романовна будет обдумывать эту идею на случай неполного выздоровления собаки. Потом собака станет передвигаться сама, хотя и сильно приседая. Они будут гулять три раза в день. Самая хорошая и длинная прогулка – утренняя, в ближайшем леске. До часа пик не так страшно переходить дорогу. Первые бегуны, первые собаки. С собачниками Маргарита Романовна не будет точить лясы. Никто им с собакой не нужен. Собака будет достойно, не отвлекаясь, ковылять рядом. Если попадется им на пути эксгибиционист, Маргарита Романовна не испугается, а собака его облает. Спать собака будет в спальне возле кровати. Маргарита Романовна не будет нежно обнимать собаку, приговаривая: «Бедные мы с тобой, бедные!» Не будет плакать, прижимаясь лицом к сострадающей морде. Они просто будут жить вместе.

Три апельсина

Анатолий Петрович Рогов, человек пожилой, худой, высокий, сутулый, раздражительный, расхаживал по своей московской квартире и то стонал, как от зубной боли, то рубил воздух кулаком, то сплетал кисти в замок и зажмуривался. Страдальческий путь упирался одним концом в табуретку перед окном гостиной – с хрустальной вазой и еловой осыпающейся веткой, украшенной парой игрушек. Елку раньше ставили правее, где сейчас телевизор. В другой тупик Анатолий Петрович попадал у входной двери, над которой когда-то висели санки. Крюки остались.

Анатолий Петрович – сценарист. В его послужном списке несколько поучительных советских фильмов. В одном из них, к примеру, показана борьба косности и прогресса на строительстве Байкало-Амурской магистрали. Любовная линия представлена девушкой в розовом и юношей в голубом свитерах. Из общего ряда выбивается маленький и почти сразу забытый телефильм по рассказу Чехова «Святою ночью».

Штормовые девяностые принесли с собой упадок кинематографа, потерю стабильного заработка и уход жены, забравшей с собой сына. Анатолий Петрович пытался нагнать время и принялся писать киноистории про бандитов и проституток, но они плохо удавались и плохо продавались. Подрабатывал чем придется – на радио, телевидении, редактировал чужие сценарии.

В начале нового века в кино рекой потекли деньги, и Анатолий Петрович неожиданно для себя самого стал востребованным. Сценаристов не хватало. Молодые зубастые ребята писали неграмотно, нелогично, неряшливо. Старики или умерли, или отказались от борьбы, или не понимали новых правил. Но самым сложным и для молодых, и для старых оказался поиск сюжетов. Вокруг бурлила жизнь, но в ней почему-то не обнаруживалось достойного сценарного материала. Анатолий Петрович откопал золотую жилу – ремейки старых фильмов и экранизации классики. Не позволял себе халтурить, работал вдумчиво, ответственно. Главная задача – добротный текст и непритязательная адаптация вечного к современности. «Огрубляйте, не бойтесь», – сказал ему как-то продюсер. Все фильмы Анатолия Петровича были некассовыми, но позволяли заработать почти всем, кто был связан с их производством.

Деньги давались нелегко. Анатолий Петрович не умел писать быстро, и гонорар за один сценарий зачастую кончался раньше, чем выплачивался новый. А требовалось прокормить не только себя, но и новую жену Лидию Павловну и пасынка Юру.

И до всего до этого – выудить из моря кинематографической и литературной классики то, что сгодилось бы для перевоплощения. Анатолий Петрович модернизировал «В джазе только девушки». Фильм, хотя и не окупился, принес неплохие сборы и даже заслужил сочувствие критиков, чему поспособствовал исполнитель главной роли – модный певец, удачно разбившийся на мотоцикле сразу после съемок. Были превращены в телесериал «Война и мир», и Наташа выходила к гостям босиком и целовалась взасос с Анатолем. В «Отцах и детях» Базаров превратился в подростка-хулигана, обзывающего родителей «червями». Было еще несколько проектов. Конкуренты не дремали и застолбили «Римские каникулы» и «Ревизора» (провал, несмотря на задействование в главной роли остроумнейшего резидента Comedy Club). С каждым разом из сетей обратно в море приходилось выбрасывать все больше рыбин. Новое время, новое меню.

Потому и приходилось метаться по квартире, надеясь на память и корешки книг в шкафу. Сейчас, сейчас что-то всплывет, проявится. Вот многотомник Голсуорси. Вот Чехов. Чехов! Полистать. «Вишневый сад». Может быть, может быть. Лопахин – олигарх. Но – как убыстрить темп? А вот идея – соединить с «Драмой на охоте»! Два в одном! Но Анатолий Петрович понимал, что столь сложный эксперимент он не потянет. Время поджимает. Гаспарян через месяц кончает сериал о советских проститутках-диверсантках в немецком тылу. Сейчас и надо ему подсунуть идею, концепцию. Взять на крючок, пока другие не опередили. А-а-а-х! Да что же это? Пустота без дна и края. В голову полезла полная ерунда. «Фантомас», «Волга-Волга» и даже почему-то «Девушка моей мечты». О-о-о, проклятье!

В узком коридоре с пола до потолка книжные полки. Анатолий Петрович мазнул взглядом вниз. Два сереньких тома. Драйзер, «Американская трагедия». Ну-ка, ну-ка…

– Лида! Лида! Иди сюда! Да где ты, в конце концов?!

Из кухни показалась Лидия Павловна, испуганно вытирающая руки о передник.

Лидия Павловна относилась к тому типу женщин, чьи молодые лица лет до тридцати пяти странно контрастируют с непомерно широким тазом, более приличествующим много рожавшей пожилой матери семейства. Потом лицо начинает догонять тело, и после пятидесяти их обладательница уже ничем не выделяется среди теток и бабок, в которых превратились раздавшиеся в бедрах стройные ровесницы.

– Вот, послушай. «Американская трагедия». Ге-ни-ально! И как я раньше не додумался! И перечитывать особенно не надо. Я чуть не наизусть все помню. И нужно-то всего – перенести действие в Россию, всех переименовать по-русски. Назвать «Русской трагедией». Да ты читала «Американскую трагедию»?

– Читала, конечно читала. У Драйзера есть еще «Сестра Керри». Мне она больше понравилась. Мог бы получиться замечательный фильм.

– Ах, да не сбивай меня со своей «Сестрой»! Сейчас я тебе расскажу, что должно получиться.

– Конечно, конечно, я только убавлю огонь.

У Лидии Павловны и в мыслях не было предлагать что-то свое. Просто сказала, чтобы что-то сказать. И, поспешив из кухни в гостиную, где ее ждал муж, она была готова привычно поддакивать, соглашаться, кивать головой и слушать вполуха, но так, чтобы суметь ответить на вопросы, которые время от времени задавал Анатолий Петрович для проверки ее искренности.

– Так… Клайда сделаем Кириллом. А Сондра… Сондра, Сондра…

Лидия Павловна открыла было рот и закрыла.

– Сондра будет Светой. Да это не важно, потом можно продумать. А по существу, вот какая получается история. Родители Клайда – проповедники в провинции. А у нас будут сектантами, тоже провинциальными. Клайд, тьфу, Кирилл, парень красивый, робкий, честолюбивый, попадает в глупую переделку. Что там у Драйзера? Поехали компанией кататься, кого-то задавили, скрылись с места происшествия. Родители отсылают его к богатому дяде в… Да чего там, в Москву. Дядя, почти олигарх, устраивает его на работу на свою фабрику. Нет, лучше в свой ресторан. Менеджером. Кирилл заводит роман с официанткой Раей и параллельно влюбляется в богатую Свету. Ты слушаешь? В кого влюбляется?

– В Свету, в Свету, я слушаю.

– Ну вот. Света им тоже увлеклась. Готова на многое. Возможно, даже на брак. Да, да, пускай даже дядя согласен. Чтобы дочь остепенилась. И тут Рая объявляет, что беременна, и требует, чтобы он на ней женился. Крах, конец! Дядя не простит, Света не простит. Не будет ни богатой жены, ни карьеры. Что делать? Убить Раю! Тут вопрос – куда он ее повезет, на какое озеро. Есть под Москвой глухие озера? Может, лучше отправить их на Валдай? В любом случае Рая утонула. Тут можно Драйзера заострить. Клайд Роберту не утопил, а просто не спас, когда она упала в воду. А наш Кирилл мог бы и утопить по-настоящему. Так страшнее. Потом следствие, суд. Смертной казни у нас нет. Дадут лет пятнадцать. Ну как тебе?

– Хорошо, очень хорошо!

Лидия Павловна не лукавила. Ей понравился рассказ Анатолия Петровича, как нравилось все, что он делал и говорил все десять лет их брака. Она была благодарна судьбе и человеку, приютившему ее с сыном, и изо всех сил отрабатывала благодеяние – пирогами, котлетами и благоговением.

Лидия Павловна давно забыла, что когда-то жила спокойно и уверенно, не сравнивая имеющееся благополучие с пережитыми невзгодами, а пользуясь им с рождения, как воздухом и водой.

Ее отец – известный советский японист. О его экстремальной любви к Стране восходящего солнца ходили анекдоты. Прибыв в очередной раз в Токио после пары лет отлучки, он якобы опустился на колени и поцеловал асфальт. Сейчас это бодрый маленький пенсионер и активный член общества противников возвращения Японии северных территорий.

Лидия Павловна, тогда просто Лида, училась в посольской школе в Токио и потом в Москве. Естественно, в английской спецшколе, где и получила аттестат. Затем она – конечно, с первого раза – поступила в элитарный Институт стран Азии и Африки. Получив, само собой, самый престижный японский язык. Каждый раз папа кому-то звонил, с кем-то встречался, кого-то просил позвонить кому-то.

Лида, для которой знания, несмотря на всю ее усидчивость, оставались неподъемной, да и ненужной ношей, худо-бедно домучила японский язык, съездила по студенческому обмену в Японию, закончила институт и вышла замуж за перспективного молодого дипломата.

Через три года, воспользовавшись хаосом поздней перестройки и расшатыванием карьерного кодекса, молодой дипломат развелся с Лидой ради прекрасной практикантки. Лида вышла замуж второй раз – за многообещающего работника Внешторга, которого вскоре погубили дикий капитализм и любовь к спиртному.

Ураган девяностых швырнул ее на землю, и она так и осталась сидеть со втянутой в плечи головой в ожидании новых молний и разрушений. Соучреждаемые мужем фирмы лопались одна за другой. Все меньше становилось денег, все больше бутылок каталось под ногами в кухне и спальне.

Лидия Павловна растерялась. Она была готова, как ее мать, всю жизнь печь для нужных гостей пироги («пирогэн» или «пиросики» – в зависимости от страны пребывания) и вставать по утрам только для того, чтобы подать мужу завтрак. Работа не возбранялась, но такая, что не мешает ведению домашнего хозяйства. Эта функция подразумевала наличие надежного кормильца, прикрепителя к элитной поликлинике, устроителя детей в хорошие детские сады и школы. Но быть женой неудачника-алкоголика? Самой содержать семью? С первым мужем Лидия Павловна до развода прожила в Чехословакии, имея достойный статус неработающей жены дипломата. От второго мужа родила сына и пять лет провела дома, прикрываясь уходом за ребенком.

Когда стало ясно, что тянуть больше нельзя, что нищета уже взяла за горло, оказалось, что троечный японский язык потерян безвозвратно, а неплохого английского недостаточно для достойной работы. Лидия Павловна не владела компьютерной грамотой и не обладала проворством, необходимым для саморекламы и конкурентной борьбы. Отец отошел от дел, лишился лучших связей и сумел пристроить дочь только в Библиотеку иностранной литературы, одновременно поставив вопрос ребром: разводиться! Лидия Павловна не была ни спасательницей, изо всех сил вытаскивающей тонущего мужа из пучины, ни хладнокровной предательницей, отталкивающей раненого ногой и смело шагающей к новому будущему, и поэтому выполнила приказ отца со страхом и облегчением, развелась и переехала с сыном к родителям. Так она и прозябала до тех пор, пока в гостях у подруги не познакомилась с Анатолием Петровичем. Он сам предложил ей уйти с работы. Теперь она жила хорошо, сыто и тепло, хотя и не роскошно, и с удовольствием ругала власть имущих и олигархов.

– Вот что, Лида. Я думаю пригласить на днях Гаспаряна в гости. Да хоть бы в эту субботу. С женой. Она ведь может Сондру, то есть Свету сыграть. Я завтра ему позвоню. Закину удочку, расскажу про «Американскую трагедию». Они обязательно клюнут! Ты уж подумай, чем их угостить. Надо что-то изысканное, легкое. Может, рыбу? Только без майонеза. У Гаспаряна проблемы с печенью. А как там с обедом? Скоро?

Анатолий Петрович в приподнятом настроении удалился в кабинет. Стол-долгожитель с прорванным зеленым сукном. На нем когда-то стояла уродливая лампа с помятым железным светло-зеленым колпаком. Под нее ложился рыжий кот, который недовольно мемекал, когда зажигали свет. В те времена Анатолий Петрович сидел за столом на жестком деревянном стуле. Теперь вместо него кожаное кресло на колесиках, слишком большое, слишком черное. Сделанные на заказ еще при социализме книжные стеллажи со стеклом – признак тогдашнего благополучия. Мимо вдруг прошли призраки первой жены и маленького сына. Анатолий Петрович не стал их рассматривать, а сделал пару шагов и достал желто-серую книжку. «Три апельсина». Итальянские сказки. Издание 1960 года. Книжка из детства самого Анатолия Петровича, поэтому бывшая жена не забрала ее с собой, когда от него уходила, хотя эти сказки читались их общему сыну. Анатолий Петрович наугад перевертывал пожелтевшие шершавые страницы, рассматривал черно-белые чудесные картинки. Вот и сказка, давшая название сборнику. «Три апельсина». Принц, ставший на одно колено, чтобы подарить маленькой фее свое кольцо. Принц на коне, и перед ним прекрасная девушка, протянувшая в тоске руки. (Стоит на седле на том же коне, не падает!) Целой реки не хватило, чтобы утолить ее жажду. Анатолий Петрович зачитался. «Лицо ее было нежнее цветка апельсинового дерева, глаза зеленые, как завязь плода, волосы золотые, словно кожура спелого апельсина». Это уже о третьей, последней принцессе.

За ужином Анатолий Петрович рассказывал пасынку Юре о «Русско-американской трагедии». Он всегда с нетерпением ждал, когда Юра вернется из института или салона мобильной связи, где тот подрабатывал. Никогда не расспрашивал об учебе, делах, а рассказывал сам – о своем. Долго, подробно, страстно. Юра слушал внимательно, почтительно, задавал правильные вопросы. Лидия Павловна подавала на стол, убирала грязные тарелки и смотрела на мужа и сына с умилением. В основе этого чувства лежала не столько радость за близких ей людей, нашедших общий язык, сколько облегчение. Ей не надо было больше нести ответственность за сына.

Трудные годы обнаружили ее неспособность служить опорой кому бы то ни было. Заброшенный Юра, которого слегка воспитывали мать и бабушка, каким-то чудом не свихнулся и превратился в нормального парня без вредных привычек, любящего мать и уважающего отчима. Учился на менеджера в педагогическом институте. Он явно пошел в правильного деда и был похож на него белесыми бровями и ресницами и щелью между передними зубами. Где-то внутри дремал романтизм, выразившийся у деда в экзальтированной любви (ненависти) к Японии.

Лидия Павловна не призналась бы даже себе, что любит сына не с тем самоотрицанием, которое помогает матери найти смысл жизни в тяжелых испытаниях. Он слишком долго соединялся в ней со страхом за него и еще больше – за себя в чуждой роли защитницы. И когда появилась возможность расслабиться, было уже поздно избавляться от рефлекса отторжения, отодвигающего вместе с сыном предчувствие беды. Лидия Павловна удачно притворялась. Обнимала Юру, называла его «сыночек», и тот не замечал подлога, не чувствовал стены, которой всегда отгораживалась от него мать.

Вот и сегодня, заметив, что Юра пришел домой, светясь от радости, она не спросила о ее причине, а просто улыбнулась и пошла готовить ужин.

– «Американская трагедия» для меня – загадка. Не знаю, как ты, а я не могу понять посыла. Ведь Клайд до конца не раскаялся, не осознал. А священнику его жалко, и нам жалко. Убийцу, по сути! Более того – Клайд так жаждет счастья, любви, богатства… Понимаешь, эта жажда так показана, что – страшно признаться! – начинаешь думать, что ради ее утоления он имел право убить! Это своего рода восстание против судьбы. Жалея Роберту, не меньше жалеешь Клайда. Это нормально? Или я что-то просмотрел, пропустил?

– Да нет, вы все правильно говорите.

На самом деле Юра «Американскую трагедию» не читал и считал, что нельзя убивать девушек ради богатства, но как было не согласиться с отчимом, рассуждающим необыкновенно красиво и напористо?

Лидия Павловна заснула быстро и мирно, успев порадоваться теплому телу рядом с собой и погордиться своим кулинарным мастерством, которым она посрамит девчонку – жену Гаспаряна. Анатолий Петрович долго ворочался. Обдумывал «Русскую трагедию». Вернулся к «Американской» и не смог оторваться. Что с ним происходит? Недавно заметил: вместо того чтобы перелопачивать чужие грядки ради посадки модифицированного материала – застревает, перетирает почву пальцами, любуется вырванными цветами, вчитывается, всматривается, разыскивает смыслы, втягивает ноздрями густые и нежные запахи. В результате работает все медленнее, все труднее. Ах, Клайд! Красивый, нежный, трусливый, наивный, честолюбивый Клайд! Неутоленная жажда счастья! Вдруг вспомнились «Три апельсина». Ах! Так ведь и там – жажда! Сейчас бы встать, уйти в кабинет, зажечь настольную лампу и читать, думать, соединять концы, наслаждаться. Хватит! Долой бирюльки, развлечения, мешающие работе. Завтра с утра – набросать предложения Гаспаряну.

Юра еще часа два сидел в Интернете. В нем все длилась и длилась и никак не хотела становиться воспоминанием сегодняшняя встреча в салоне мобильной связи. От нее – свет в его глазах, замеченный Лидией Павловной. И внимательно слушая отчима, и жуя поданный матерью шницель (венский, из телятины, в панировке), он жил этим недавним прошлым и стремился в будущее. Надежда и страх – вдруг надежда не сбудется! – толкали его вперед. Ни мать, ни отчим помочь не могли. Да он и не привык к ним обращаться за советом, особенно в делах душевных, совсем не обижаясь за равнодушие. Помочь мог только Интернет. Очень быстро увидев знакомое лицо, откинулся удивленно на спинку стула, потом вчитался и принялся щелкать по клавишам, читать и удивляться дальше.

Анатолий Петрович заманил Артура Гаспаряна с женой на субботний ужин. Гаспарян ломался, отговаривался важными делами, но в пятницу вечером позвонил и недовольно процедил, что придет. Для поддержки Анатолий Петрович пригласил также пожилого актера Сокольского Виталия Ивановича с женой Мариной Владиславовной, которая настаивала, чтобы к ней обращались без отчества. Нос картошкой, широкие скулы и сановитая осанка на всю жизнь определили амплуа Сокольского: начальственный выходец из народа. При социализме он дослужился до эпизодического генерала, кричащего в телефонную трубку на наступающих подчиненных. При капитализме играл седовласых мафиозных боссов второго плана. Его узнавали на улице.

Сокольские опоздали на пять минут. Виталий Иванович протянул Лидии Павловне три розы и галантно поцеловал руку. Это не понравилось Марине. Младше мужа на десять лет, она давно сравнялась с ним по биологическому возрасту и забыла, что двадцать лет тому назад увела его от второй жены. Лидия Павловна любила Сокольских, потому что Марина была уже старуха, похожая на клоуна из-за сильного грима, и потому что Виталий Иванович зависел от Анатолия Петровича, который мог замолвить за него словечко перед режиссерами. На Сокольском под дубленкой обнаружился ладный темный костюм. На снявшей подозрительно роскошную шубу Марине было ржавое трикотажное платье, обтягивающее перерезанный резинкой трусов живот. Пергидрольные волосы придерживал бархатный черный обруч. Лидия Павловна видела в гостях у Сокольских черно-белую фотографию на стене – красавица-блондинка с косынкой на шее.

Гаспаряны все не шли и не шли. Приходилось глупо сидеть за столом, не решаясь притронуться к ювелирным салатам. Марина, которая терпеть не могла Гаспаряна и тем более его жену, несколько раз возмущалась невежливостью некоторых псевдовеликих личностей и даже храбро поднимала вилку, но каждый раз ее опускала. Все понимали: Гаспарян тут главный работодатель. Сокольскому он может дать, к примеру, роль прокурора Мейсона. Лидию Павловну больше всего волновало, не остынет ли рыба в фольге, оставленная в выключенной духовке.

Долгожданный звонок и суетливый полубег хозяев к входной двери. Смуглый старый недовольный Гаспарян в итальянском узком пальто и прелестная улыбающаяся Виктория в пуховичке с песцом и стразами. Гаспарян сквозь зубы поздоровался с Сокольскими, поднявшимися со стульев, и сел на почетное кресло на колесиках, перегнанное из кабинета.

При ярком свете люстры смуглость Гаспаряна над странным высоким двойным воротником темно-синей рубашки обернулась нездоровой желтизной, которая вкупе с сединой особенно бросалась в глаза по контрасту с молодым нежным лицом Виктории. Лидия Павловна испугалась, что зря приготовила лосося. Жирновато для режиссерской печени.

Сокольские ели много и жадно, заговорщицки-семейственно накладывая друг другу то буженинки, то грибочков. Гаспарян не притронулся к закускам и донес до рта только пару вилок картофельного пюре, поданного к рыбе. Виктория ломалась, жеманно изгибала кисти с приборами, но еда исчезала с ее тарелки быстро и как бы сама собой. Анатолий Петрович или лихорадочно поглощал все подряд, не замечая вкуса, или сидел, откинувшись на кресле, и разминал между пальцами хлебный мякиш. И как будто готовился к чему-то. Лидия Павловна то и дело бегала на кухню и тревожно оглядывала стол.

На громогласное «Пить или не пить, вот в чем вопрос! Ха-ха-ха! Пить, друзья мои, пить!» Сокольского, потянувшегося за бутылкой водки, Анатолий Петрович встрепенулся и победно оглядел присутствующих:

– А кстати! Быть или не быть? Ну-ка, проверим, кто Шекспира читал внимательно? Кто как эти слова понимает?

– Ну, как… Бороться, противостоять – это быть. А не быть – значит плыть по течению, подчиняться. – Сокольский усмехнулся и пожал плечами.

Виктория молчала и загадочно улыбалась. У нее, собственно, Анатолий Петрович не спрашивал. Как не спрашивал и у Лидии Павловны. Да к ним и никто в тот вечер не обращался. Но по разным причинам. Хозяйку дома просто не замечали. Разве только жена Сокольского Марина интересовалась рецептом соуса или восхищалась рыбой. А Викторию слишком замечали. Молодое красивое существо в белой дорогой блузке с воланами, с гладко причесанной рыжеватой головкой, ослепляло настолько, что от него отводили глаза. Марина игнорировала Викторию с ненавистью. Сокольский и Анатолий Петрович – из самолюбия и инстинкта самосохранения мужчин, не могущих по возрасту и материальному положению рассчитывать на интерес к себе таких красавиц. Лидия Павловна рассматривала Викторию исподтишка и приятно удивлялась: выглядит на все свои двадцать восемь лет. Щеки потеряли округлость, волосы явно подкрашены, в уголках глаз ежатся первые морщинки. А какой Виктория была десять лет тому назад! Как любовался, как гордился ею Гаспарян, снимая в первый раз в своем фильме! Лидия Павловна совершенно забыла его содержание, но отчетливо видела безупречное тело с маленькой грудью, много раз по поводу и без повода заполнявшее экран.

Печальный жирно-красный рот приоткрылся в нетерпении, выдвинулась вперед куриная головка старухи-блондинки с бархатным обручем-хохолком – Марина, неожиданно оживившись, собралась вступить в шекспировский спор и даже успела выкрикнуть:

– Ах, да нет, совсем не так! Послушайте! Правильнее – жить или не жить!

Но бдительный Анатолий Петрович, испугавшись конкуренции, заглушил ее мощно и бесповоротно:

– Проиграли, все проиграли! Ну, слушайте, как на самом деле. Быть или не быть? Быть – значит остаться в живых, подчиняясь несправедливости. А не быть – восстать и погибнуть. У Шекспира выбор между борьбой и соглашательством – это выбор между смертью и жизнью. Борьба – это обязательно смерть, даже самоубийство! Да я вам сейчас принесу, покажу это место…

– Господи, ты еще «Библию» принеси! Давай, давай, будем год читать, рассуждать. Потом соорудим года за три артхаусовский шедевр и соберем тысяч пятьсот рубликов в прокате. На бутерброд без масла хватит.

Гаспаряну, которому недавно поставили диагноз «рак простаты», категорически не понравилась ни тема разговора, ни учительский тон Анатолия Петровича. Спокойно рассуждая о жизни и смерти, Анатолий Петрович демонстрировал преимущество человека, собравшегося жить еще очень долго. На стороне жизни были и его глупая толстозадая жена, и жалкая чета Сокольских. Ненавистные живые людишки! Как ему не хотелось сюда приходить! Но прийти надо было обязательно. Надо было работать, жить ради Виктории, успеть раскрутить ее карьеру. Приходилось зависеть от сценаристов, вроде этого ничтожного Рогова, от жирной рыбы его жены.

Все испугались гнева Гаспаряна, рассердились на Анатолия Петровича и обрадовались новой безопасной теме. Никто не любил артхаус.

– Признаться, я никогда эту заумь не уважал, – пробасил Сокольский. – Вот на днях дочь Алена привезла на дачу Джармуша. «Посмотрим, папа, вместе. Обязательно надо посмотреть». Ну, посмотрели. Бред какой-то. Два парня, одна девка. Идиоты какие-то. Все черно-белое, противное. И непонятно: чего они вместе, чего друг за друга цепляются? Любовь, что ли, такая?

– Я понимаю, при социализме был Тарковский, – втиснулась в разговор Марина, недовольная упоминанием об Алене, дочери Сокольского от первой жены. – Это было что-то штучное, индивидуальное. А теперь расплодились эпигоны…

– Ну, знаете ли, если честно, то Тарковский выехал на своего рода диссидентстве. Его поэтому и на Западе привечали. Попробовал бы он сейчас выдвинуться. – Гаспарян, ко всеобщему облегчению, воодушевился и ожил.

– Ты прав, совершенно прав! – с удовольствием подхватил Анатолий Петрович. – Да и сейчас то же самое. Все наши хваленые интеллектуалы призы за границей получают. А кто их здесь смотрит? Кому они нужны?

Лидия Павловна помнила, как на «Зеркале» многие уходили из зала и как женщина на экране висела в воздухе. «Солярис» ей больше понравился.

– И ты зря так из-за Шекспира встрепенулся, – продолжил хозяин. – Это так, для души. Я же не собираюсь самовыражением на экране заниматься. Это даже… неприлично. Надо уважать зрителя. Быть ему понятным, а не только себе. Но, в конце концов, бог с ним, с артхаусом. Если находятся дураки, готовые под него давать деньги, так ради бога. А мы своим делом займемся. Так как тебе моя идея? «Американская трагедия» на наш лад? Вот у нас за столом – и прекрасная Сондра, и грозный прокурор Мейсон.

Виктория посмотрела на Гаспаряна так нежно, так призывно, что стало ясно: сценарий у Анатолия Петровича в кармане.

Гаспарян сделал вид, будто задумался. На самом деле он сразу ухватился за идею Анатолия Петровича. Конечно, Виктория старовата для роли Сондры, но грим и операторская работа творят чудеса. Против Сокольского придется побороться. Во-первых, его семьдесят пять (или даже восемьдесят?) лет – явный перебор. Хотя сохранился он поразительно. А во-вторых, Мейсоном захотят стать многие, очень многие – знакомые, полузабытые, известные, друзья продюсера, друзья с телевидения. Выбрать того, кто принесет больше пользы. А вот Клайд уже есть. Красивый сериальный мальчик, которого активно проталкивает мать – актриса и гражданская жена известного банкира. Банкир уж точно пригодится.

– Да вроде потенциал есть. Но ты помнишь – в советское время был телесериал по «Американской трагедии». Чтобы не было пересечений.

– Какие пересечения? Не будет никаких пересечений! – радостно вскричал Анатолий Петрович. – Я прекрасно этот сериал помню. Это же была эк-ра-ни-за-ция! Следование первоисточнику. Историзм там всякий. Нет-нет, без иронии! Друзья мои, не хочу никуда и ни в кого кинуть камень! Наоборот, признаю, тогда это было нужно. Тогда это срабатывало, цепляло. Мы все оттуда, все смотрели и любили одно и то же. Но теперь мы не плачем и не посыпаем голову пеплом. Мы понимаем, что теперь другое время, и хотим развиваться вместе с ним. Хотим жить, в конце концов. И сейчас нужно другое. Нужна са-мо-и-ден-ти-фи-ка-ция – зрителя с героями. А зрители у нас кто? Подростки! Я уже продумал некоторые моменты. По нынешним временам у Сондры и Клайда должен быть настоящий роман, постельный. И светскую жизнь надо заострить. Ну, разврат с подробностями, гонки на джипах по ночной Москве. И Роберта не должна быть ягненком. Она готова на борьбу до конца, на завоевание Клайда, на шантаж. Ведь девицы сейчас – ой-ой-ой! И Клайд не просто задумал ее убить, а прямо-таки и убил, толкнул в воду. Почему бы нет?

– Ну ладно, ладно, я еще подумаю, решу, что нужно. – Гаспарян не желал слушать собственные мысли в исполнении Рогова и посмотрел на часы. И замечание о девицах – лишнее.

Деловая часть вечера на этом закончилась. Было понятно, что Гаспарян с Викторией вот-вот уйдут, а потом остальные смогут расслабиться, обсудить удачу, Викторию, печень Гаспаряна. Лидия Павловна засуетилась и побежала на кухню за самодельным восхитительным «Наполеоном» с облегченным – для Гаспаряна – кремом.

В тишину вдруг упал незнакомый внушительный голос Марины:

– У Набокова есть роман «Пнин». И там он презрительно пишет о критиках, которые считают великими писателями Стендаля, Томаса Манна и Драйзера.

Сокольский с изумлением воззрился на жену:

– Какой «Пнин»? У Набокова? Первый раз слышу. «Лолиту» знаю. «Защиту Лужина». Ты что, читала этого «Пнина»? Когда ты успела?

– У него еще есть роман «Ада». И сборник рассказов «Весна в Фиальте». Их мало кто знает, – упрямо продолжала удивлять Марина.

Анатолий Петрович Набокова пытался читать и бросал, недовольный, как он для себя определил, искусственностью языка и идеи. И сейчас ему страстно захотелось защитить Драйзера не как поставщика материала для своего сценария, а просто как любимого писателя. Он рванулся, готовый задавать вопросы и сыпать аргументами, но увидел брезгливое лицо Гаспаряна, осекся и сказал совсем другое:

– Ну, ты, Марина, даешь! Ты у нас прямо «пятая колонна» какая-то. Интеллектуалы против ширпотреба. То по Тарковскому тоскуешь, то по Набокову. Ты что, мать, недовольна, что мы по Драйзеру будем фильм делать? Ну уж прости нам нашу примитивность.

– Да что ты на меня накинулся? Всем я довольна. Вспомнила, и все. Это же Набоков о Драйзере написал, не я.

На этот раз все рассердились на Марину, и в первую очередь Сокольский.

В начале семидесятых, задолго до того, как стать клоуноподобной пенсионеркой, почти за двадцать лет до того, как увести Сокольского от его второй жены, до попытки самоубийства в семьдесят пятом и до трех абортов, приведших к бесплодию, Марина работала в издательстве «Энциклопедия» редактором с английским языком. Она была очень красивой блондинкой с синими глазами, пользовалась бешеным успехом у мужчин и крутила роман с самым интересным женихом издательства, который написал диссертацию о Шекспире и говорил, что Высоцкий кривит душой, утверждая, что Гамлет все же выбирает жизнь. Марина на короткое время заразилась от него любовью к Набокову и провела одну ночь с контрабандной «Лолитой». Потом были «Дар», «Приглашение на казнь», тонкий сборничек на английском языке с девичьим лицом на обложке – «Весна в Фиальте», а также «Смех в темноте» и «Пнин» – тоже на английском. Марина была немного разочарована «Лолитой», оказавшейся не такой уж эротичной, и мало что поняла в Набокове, но наслаждалась запретным и хотела еще и еще, как и в любви с обаятельным сослуживцем, евреем по матери, уехавшим в середине семидесятых в Германию и одиноко живущим сейчас в еврейском доме престарелых в Берлине.

Недавно Марина зашла в книжный магазин, чтобы купить календарь, и увидела Набокова, но сердце не защемило и не екнуло.

Виктория съела два куска «Наполеона», Гаспарян, испугав Лидию Павловну, – ни одного. И когда он в очередной раз посмотрел на часы и взял Викторию за локоть, Ирина Павловна виновато подумала, что неправильно придумала меню. Все вылезли из-за стола, чтобы проводить режиссерскую чету. Сокольский заметил у телевизора желто-серую книжку. «Три апельсина».

– Та-а-ак, кто это у вас детские книжки читает?! Ваш Юрий вроде из этого возраста вышел.

– Какая прелесть! У меня тоже такая есть, ее еще моя мама, когда была маленькая, читала! – Виктория взяла книгу в руки, начала листать.

Анатолий Петрович невежливо оттеснил Гаспаряна и почти вырвал «Три апельсина» у Виктории.

– Сейчас, сейчас! Вы только послушайте! Это очень интересно! Я всегда любил эти сказки. Но недавно случайно открыл, зачитался, и меня осенило. Там столько смысла, столько символики! Да вот… «Три апельсина». Смотрите: принцу исполняется двадцать один год, и он начинает испытывать невыносимую тоску. Чтобы от нее избавиться, отправляется на поиски трех апельсинов. Находит их. Надрезает первый, чтобы утолить жажду. Из апельсина появляется девушка, которая тоже хочет пить. Он не может ее напоить, и она умирает. Вторая тоже. А третий апельсин он специально раскрывает только возле большой реки, из которой третья девушка может пить, сколько угодно. И женится на ней. Понимаете иносказание? У принца тоска – по любви! И жажда трех девушек – жажда любви! И как тонко показано – третья любовь выживает, потому что принц думает не о себе и не трогает апельсин, пока не найдет реку. Вот это любовь!

Гаспарян застонал:

– Куда тебя все время заносит?.. Надеюсь, ты будешь сценарий писать, а не сказки народов мира читать. Или Шекспира толковать.

Сокольский гулко засмеялся:

– Да принц третью сохранил, чтобы с ней трахаться, как сейчас говорят.

– Нет, постойте. Дайте договорить. Там есть еще один нюанс. Там же была попытка подлога. Хромая и одноглазая служанка попыталась занять место девушки из апельсина и стать женою принца. И за свадебным столом тоже почувствовала жажду. Но была посрамлена и наказана. Чувствуете, какой образ любви! Любовь как жажда, как тоска, как заклятье, волшебство! И вот что важно – любовь равных идеальных людей. Прекрасный принц и прекрасная дочь короля апельсиновых деревьев. Кривым и хромым служанкам счастливая любовь не светит. Я до конца не продумал, что понимать под кривизной и хромотой: душевные изъяны, материальные проблемы, и то и другое? И если мы все кривые и хромые, то любви нет в принципе!

Все стояли, переминаясь с ноги на ногу, и не могли дождаться, пока Рогов прекратит нести бред.

– А что, для тебя новость, что любви нет? Не наблюдал, как, к примеру, молодые, бедные и бесталанные выходят замуж за старых, богатых и успешных? – ядовито спросила Марина.

Сокольский обомлел и ткнул жену локтем в бок.

Гаспарян Марининой бестактности не услышал, поскольку, не дождавшись конца монолога Рогова, недвусмысленно удалился в коридор.

А Виктория услышала прекрасно и попыталась испепелить Марину взглядом.

Лидии Павловне вдруг стало очень-очень обидно. Она поняла, что Анатолий Петрович говорил о той огромной любви, которой не испытывал к ней, своей жене.

Сокольский подумал, что Рогов совершенно прав и никакой любви на свете нет. Первая жена лупцевала его по щекам, когда он приходил под утро домой после актерских застолий. Вторая не заметила порезов на его руках, когда он стоял в коридоре после автомобильной аварии, и недовольно проворчала: «Ты же обещал быть вовремя к обеду. Уже три раза разогревала суп. Хоть бы раз сдержал слово». А Марину поздно менять на кого-то, но она так примитивна! И опять это вечно преследующее его проклятие – женская неприличная ревность.

Выходящие из квартиры Гаспаряны столкнулись лоб в лоб с Юрой. Разозленная Мариной Виктория привычно сделала ему глазки. Юра поздоровался со всеми солидно, пожал руку мужчинам, и все улыбнулись ему в ответ, как всегда, изумившись взрослости этого почти мальчика. Одна Лидия Павловна почувствовала, что с Юрой что-то не в порядке. Плохое? Нет, похоже, хорошее. Но хорошее ее тоже испугало. Не нужно больших перемен. Пусть все идет привычным спокойным ходом.

Гаспарян и Виктория молча ехали в лифте, молча сели в машину. Хорошо, что не было снегопада и не пришлось очищать стекла. Лишние движения нарушили бы равновесие этого дня, нынешнего положения. Завтра они вместе посетят профессора-онколога. Гаспарян хотел, чтобы о побочных эффектах предстоящей ему терапии сообщило Виктории третье лицо. Что будет, когда жена поймет, что он теперь не хозяин, а сторож ее тела? Как долго она способна терпеть – месяц, год? Впервые в жизни ему стало страшно собственной беспомощности. Когда он умрет, его «бывшая» одержит окончательную победу. Первая «бывшая», потому что Виктория превратится во вторую «бывшую». А первую он видел недавно на кинопремьере. Она побеждала во всем: выглядела на сорок, имела богатого мужа и продюсировала хорошие фильмы. Она была умна – качество, которое он больше всего ненавидел в женщине.

Виктории впервые показалось, будто за то, что Гаспарян опять привез ее к старикашкам, с которыми ей скучно и которые над ней издеваются, она могла бы закатить ему скандал. Впервые она не боялась, что он на нее цыкнет. Чего он ей только не обещал десять лет тому назад. И что? Она ездит всего-то на четверке «ауди» и снимается лишь у мужа. А его характер! А отрыжка! В восемнадцать лет, в начале своей московской жизни, она видела перед собой и обожала кого-то другого – обаятельного и всемогущего. И после того Гаспаряна постельное белье не воняло так отвратительно, как после нынешнего. Конечно, она не бросит больного, но долг и любовь – разные вещи. И ему следует быть благодарным ей за ее жертву.

После ухода Сокольских Лидия Павловна поставила посуду в посудомойку и отправилась спать, в коридоре пугливо скользнув взглядом по двери Юры, из-за которой была слышна музыка. Анатолий Петрович лежал на боку с закрытыми глазами. Услышав Лидию Павловну, он задался вопросом, почему она никогда не проявляет инициативы в постели, и подумал: из их с Гаспаряном Клайда получится цепкий честолюбивый парень, которому просто не повезло. Подумал с сожалением, но без печали. И даже немного с гордостью за свой профессионализм. Потом в полусон начали падать мысли, как камешки. «А чем Клайд отличается от Гамлета?» О-о-х, спать хочется! «И тот и другой борются за свои идеалы». Господи, о чем это я? «И тот и другой губят при этом невинных людей». Это правда. «Просто один бедный, а другой богатый». Анатолий Петрович дал камешкам утонуть и заснул.

Лидия Павловна, поняв по дыханию, что муж заснул, занялась редким для себя самомучительством. Обычно она не позволяла себе такой роскоши, инстинктивно боясь выпускать наружу разрушение. Любви нет – вот что сказал Анатолий Петрович. Любви нет – по крайней мере, для таких уродин, как она. Ей нечего вспомнить! Даже родители!.. Мать фиксировалась на отце, отец – на Японии. В институте был неудачный роман с неподходящим человеком. Неумелые телодвижения на родительской кровати и лихорадочное отстирывание и сушка утюгом простыни. Потом брак с предателем-карьеристом, сыном хороших знакомых отца. Потом алкоголик. Потом Анатолий Петрович, которому просто нужна была кухарка. И сын – чужой.

Ей никогда не пришлось… Она ни с кем не… Вспомнилось манерно-старомодное – «слиться в экстазе». Она ни с кем не сливалась в экстазе. У нее не было любовников! И с жизнью она ни разу не слилась в экстазе. Лидия Павловна заплакала в подушку тихими едкими слезами.

В то же самое время в подмосковном поселке, недалеко от железнодорожной станции, в деревянном доме за столом, покрытым засаленной клеенкой в порезах и полустертых цветочках, сидел мужчина и смотрел на открытую бутылку водки. Лысый, морщинистый, исхудалый. Бутылка была полная. Вторая, пустая, стояла на полу возле стула. Мужчина пододвинул к себе водку, отхлебнул из горлышка и закричал в сторону коридора:

– Машка, выходи! Поговорить надо! Я тебе сейчас все выскажу, паскуда! Чтобы не воображала о себе слишком много. Помни, кто я и кто ты. Продавщица из ларька! Фу-ты ну-ты. А я – японист! Ты, дура, хоть знаешь, как по-японски будет… дура? Бака-яро!

Машка не выходила, и мужчина продолжал отхлебывать, взывать и рассказывать – то громко, в расчете на Машку, то тихо, для себя. О том, как когда-то учился в Институте стран Азии и Африки. Как через рабфак попал аж на японский язык. «Ты можешь своими куриными мозгами понять, что это было такое – японский язык! Из Подмосковья! С папой прорабом и мамой бухгалтером». Рассказывал о девушке Лиде. Какая она была красивая, добрая. Принцесса! «Не чета тебе, корова». И из какой семьи! Богатой, известной. Как она его любила! Как он ее любил! «Это с тобой трахаться – как с табуреткой». Она поехала на стажировку в Японию, а его не послали, хотя оба учились неважно. Как он ее ждал! Собирались пожениться. Но ее родители забили тревогу – неровня! Быстренько познакомили дочку с неким «х*** с горы» из хорошей семьи да и сосватали. Но он ее не осуждает. «И ты не смей. Ты грязь перед ней». Оставалось-то – один год доучиться. А ему все опостылело. Перестал ездить в институт. Колол однажды дрова, газа-то здесь тогда не было. Как во сне, тяпнул себя по руке. Хорошо хоть, не отрубил. Лечился. Стало совсем тошно. Остался без диплома, без всего. «Ну, что молчишь? Скажи, скажи, что я тряпка. Боишься, что в глаз дам? Правильно боишься».

Допил бутылку, замолчал. Стало хорошо, и в тело мягко зашла давняя любовь – прекрасная и тревожная, от которой рукой подать до счастья. Чуть-чуть, и оно наступит, и он вознесется из приземистого деревенского дома в теплый, светлый, удобно устроенный мир высоких потолков.

В то же самое время в квартире сценариста Рогова в своей маленькой комнате сидел Юра и слушал музыку. Услышав, что мать и отчим идут спать, он приглушил звук, хотя их спальня была через гостиную. Pink Martini – написано на голубой обложке диска в его руке. Странная музыка. Сладкое старье. Дурман, заклинания с чужой планеты. Музыкой он никогда не интересовался. Один раз сказал наобум, что ему нравится Тимберлейк, и услышал в ответ: «Тебе что, пятьдесят?» Если кто-то рядом говорил: «Здорово!», то и он кивал головой. «Здорово!» могли сказать о привычной музыке, ради которой не приходилось себя перебарывать. А эта была сродни переливанию донорской крови.

Несколько дней назад в салон мобильной связи, где Юра подрабатывал после института, зашла тонкая черноглазая темноволосая девушка в плотных черных колготах и очень короткой блестящей коричневой шубке, сразу образовав горло воронки, в которую начал проваливаться Юра, даже не попытавшийся зацепиться за края. «Закрой рот!» – сказал ему, ухмыльнувшись, Леша. Девушка очень уверенно осмотрелась, вынула руки из карманов, выронила перчатки, покраснела, подняла и направилась, как слепая, к пустому прилавку между Юрой и Лешей. Леша выразительно взглянул на Юру и шумно втянул воздух через нос. Девушка беспомощно посмотрела на Лешу. Потом на Юру. Он ей улыбнулся. Шаг к нему: «Я хочу купить… симку, сим-карту».

Сидя напротив Юры, вертела головой, горбилась, выпрямлялась, морщила губы, хваталась за воротник шубки, накручивала на палец волнистую прядь волос, упиралась надменным взглядом в стену, беспомощно улыбалась, долго искала паспорт, ничего не понимала в тарифах и затягивала, затягивала Андрея все глубже в бездонный колодец.

«Симпатичный скелетик! – сказал Леша, когда она ушла. – Это ж надо, при таких ножках-палочках – мини! Чудачка какая-то. Или сумасшедшая. Не то еврейка, не то кавказка». О чем это он? Юра увидел только стройность ног и блеск черных глаз.

Юра трясущимися руками, оглядываясь на занятого клиентом Лешу, переписал на листок бумаги из договора ее имя и адрес. Стелла Борисовна Хаимова.

Она не просто сказала ему: «Спасибо, Юрий» (посмотрев на карточку на его груди), не просто улыбнулась. Она дала ему знак. Он пойдет до конца. На Интернет мало надежды. Но у него есть адрес. Страшно, унизительно, но ему придется отправиться на другой конец Москвы и подойти к ее подъезду.

Он приехал домой и был с матерью, с отчимом, с его рассказом об «Американской трагедии», со шницелем. И в салоне мобильной связи – с ней.

За компьютер сел безнадежно-спокойно. Просто надо было что-то делать. Он очень быстро нашел ее в Facebook. Стелла Борисовна Хаимова. Она. И фотография. Как будто ради него одного. Анкета. All the towers of ivory are crumbling/ And the swallows have sharpened their beaks/ This is the time of our great undoing/ This is that time I’ll come running/ Straight to you. Что-то очень умное. Потом попробовать перевести со словарем. Знание языков: русский, английский, французский. Юра поменял свою фотографию на более достойную – в пуловере с треугольным вырезом и белой рубашке. На следующий день она ответила: «Конечно, помню, Юра».

Сегодня они в первый раз встретились – по ее предложению, в «Кофемании» на Никитской, которая была ему не по карману. Он сидел у окна и увидел, что она приехала на маленьком черном «мерседесе». Все равно как если бы спустилась с облака. Та же шубка, черные колготы, в глаза бросились малиновые сапоги, похожие на валенки. Вошла, споткнулась о коврик при входе. Он привстал, замахал рукой. Она обрадованно двинулась к нему, задевая людей и стулья.

Она заказала пирожное, но не съела ни кусочка, а только пила чай с мятой. Он с трудом выбрал салат и напряженно сжевал его за пять минут. Полтора часа она говорила.

Вчера смотрела на DVD «Догвилль». А он смотрел? Нет? А где он учится? А ей пришлось сделать перерыв. Она была очень больна, но теперь почти поправилась. Скоро весна, потом лето. Лето она не любит. Не любит летнюю одежду. Почему-то считается, что надо куда-то ехать, купаться. Какие глупости! Она любит зиму. Почему все на нее смотрят? Ну конечно, ведь она такая страшила. А он бывал на похоронах? Она тоже нет. Когда она была маленькая, ее не пустили на похороны любимой бабушки. Она тогда сказала, что ей даже грустнее, чем от смерти кошки. Такая она была бесчувственная. Теперь у нее собака. Хотела взять из приюта, но мама не разрешила. Поехали на Птичий рынок, купили там щенка. Говорили, что лайка, а оказалась дворняжка. Так что теперь она рада – все равно что из приюта. Собаки – лучшие на свете существа. Собаке все равно, какой у нее хозяин – больной, безобразный, бедный. Она его все равно будет любить. А спортом он не занимается? Она раньше бегала по парку и на беговой дорожке дома, а теперь врач запрещает. Но она обязательно займется йогой. Есть такая разновидность йоги – смеховая. Но это, конечно, полная глупость. Изображать веселье через силу. Когда она еще училась в школе, отец взял ее с собой в Берлин, и она видела там Love Parade. Ну, парад любви. Дикое количество народа, все полуголые, веселые, танцуют, поют. Отец сказал: «Бедные люди. Надо накачаться наркотиками, чтобы почувствовать себя счастливыми». Теперь она его понимает. А он знает такую группу Pink Martini? Пинк Мартини. Пин-к Мар-ти-ни. О, она ему сейчас даст, диск у нее в машине. Ну, то есть потом, когда они выйдут на улицу. А Cold Play? Ко-улд плэй. Или плей. О-о-о, это что-то необыкновенное. О жизни и смерти. А какой у них клип! Под старинную картину. Вообще-то MTV она не смотрит, но это исключение. Ужасно, но она перестала понимать, что хорошо и что плохо. Отец бросил маму – плохо. Но ведь он имеет право на счастье? А мама в депрессии. Это ужасно. Значит, он ее предал. Но он же достоин счастья? Или она сама… Ничего еще не заработала, даже не доучилась, а ездит на машине. Мама говорит, что отец ее подкупает. Но ведь он ее просто любит! И разве она виновата, что у нее богатый отец? Все кругом непонятно. Не получается ни любить, ни ненавидеть без оглядки. Даже с музыкой то же самое. И с кино. Она все пожирает, пожирает новые песни, новые фильмы и не может насытиться. Но ей нравится одно, другим другое, показывают третье, и все вкусы надо уважать. Болото какое-то, туман. К тому же через десять лет все устареет, станет смешным, как Мэри Пикфорд. Кажется, у Рэя Брэдбери есть рассказ. Земляне посылают в космос сигналы – запись арии оперной певицы. А марсиане слышат непонятный писк. Ну почему у нее в голове эта каша? Почему она не может быть счастливой?

По ее щекам потекли слезы. Он не знал, кто такая Мэри Пикфорд, и не понял, почему нельзя быть счастливым с отцом, который дарит тебе машину, но впервые в жизни ему захотелось обнять женщину не так, как он утешал маму. Потушить тлеющее страдание встречным подчиняющим огнем.

Она подвезла его до дома и всю дорогу лихачила, смеялась и кокетничала. У подъезда въехала в сугроб, посмотрела ему прямо в глаза и сказала: «Ты хороший, ты очень хороший» и опять заплакала. Он обнял ее – неожиданно для себя самого умело. С этого момента весь мир стал приложением к ней. Когда он уже вышел из машины, она спохватилась, опустила окно и протянула ему диск Pink Martini.

Исчезновение

«Пропавшая – Наталья Ильинична Ларина. Возраст – 42 года. Рост – около 170 см, среднего телосложения, глаза карие, волосы русые, крашеные, особых примет нет».

У мужа Натальи, Вадима, и спустя полгода иной раз кривится лицо и выступают слезы при взгляде на фотографию на камине (мужчина с толстым носом, женщина, между ними маленький мальчик с толстым носом). «Наташа, Наташа!» – произносит он про себя или даже шепчет вслух – нежно и надрывно. Без малейшего упрека.

А ведь среди тех немногих, кому Вадим сгоряча неосторожно открыл существенные подробности случившегося, есть такие, кто (или деликатно, с дружеским намерением отрезвить, приглушить боль, дать надежду, или враждебно-цинично, в лоб) напоминает об исчезнувшем паспорте и проблемах с наследством. Мол, неспроста, неспроста. Женщина была не совсем психически крепкая, но не настолько, чтобы, не дай бог, под поезд. Возьмет да объявится в какой-нибудь секте.

Действительно, паспорт Натальи так и не был найден. И это было странно, поскольку она никогда не носила его с собой, боясь потерять. Ушла? Жива? Вернется? Почему ушла? Вадим не мог быстро вступить в наследство. Пришлось задействовать серьезные связи, в результате чего в папке с делом о пропаже скоро появилась записка, написанная почерком и стилем, очень похожими на почерк и стиль Натальи Лариной: «Прощай, дорогой Вадим! Когда ты прочитаешь эти слова, меня уже не будет на этом свете».

Первое время Вадиму становилось не по себе от мысли, что он чуть ли не похоронил собственную жену, и тогда он не просто пускал слезу, а разражался рыданиями, и, если бы не Яков Львович и Оксана, дело, возможно, кончилось бы клиникой, санаторием, потерей работоспособности.

Яков Львович, понятное дело, профессионал высокого класса. А Оксана, со своей стороны, дает Вадиму то, что не может дать ни один человек, которому за помощь платят деньги, – искреннюю душевность. Он несколько раз плакал, сначала взяв Оксану за плечи, а потом и попросту обнимая. И, конечно, Вадим бесконечно благодарен Оксане за то, что она полностью взяла на себя воспитание маленького Саши.

Именно Оксана задала Вадиму три вопроса, которые не позволили ему окончательно раскиснуть.

– Можете ли вы представить себе, что ваша жена, интеллигентная, культурная женщина, сознательно бросила все – бросила сына! – и с одним паспортом, даже без банковских карт, бродит где-то, скрывается от чего-то, от кого-то? Абсурд!

Могла ли она окончательно потерять рассудок и уйти в помрачении? Нет, нет и нет! Интеллигентная женщина, пускай и нервная. Но ведь вот – она очень горевала по своим родителям, а в результате справилась же! И Якова Львовича тогда не было. Без него справилась. Ну да, она страдала бессонницей. Но у кого сейчас нормальный сон? Спасибо, конечно, Якову Львовичу, что он ей помогал. Но, ей-богу, она бы без него обошлась. Помните, как она говорила: «Яков Львович прекрасный специалист, но ему же нужны больные, а не здоровые. Ему здоровые невыгодны». Да вот – я прекрасно помню: в последний день она была совсем спокойна. В ней даже умиротворенность какая-то появилась. Или твердость даже. У нее обычно от бессонницы был такой… словно жалобный взгляд. И вдруг исчезла эта жалобность.

А мог ли какой-нибудь таджик, какой-нибудь наркоман, сумасшедший, грабитель подкрасться, ударить или воспользоваться доверчивостью, интеллигентностью… Нет, лучше без деталей. Страшно подумать. Помните, как она посадила милиционера к себе в машину? Или тогда с бешеными собаками. А сейчас могла пойти за кем-то, кому якобы нужна была помощь. В подъезд, на стройку. Или просто подкараулили, затащили. Не плачьте. Но, согласитесь, это самый правдоподобный вариант. У нее были вы, был сын, она ни в чем не нуждалась. Ее любили, она была счастлива. Сейчас ей не больно. Все! Все! Закройте страницу! Вы хотели заняться фермой. Вот и займитесь. Вы хотели купить яхту. Вот и купите!

На самом деле свои аргументы Оксана выразила не так скучно-гладко, а на своем сочном, хотя и не совсем правильном языке, в котором водятся такие слова, как «зая», «козел» и «пидарас». Последние два, впрочем, она употребляет только при обращении к представителям своего ближнего круга. Например, рассказывая брату по телефону о водителе Вадима, который ведет себя с ней, как всего лишь с прислугой хозяев.

Оксана не знает, что спустя месяц после того дня, когда водитель Вадима отвез Наталью в город к подруге Татьяне и, вернувшись через два часа в двор-колодец, пахнущий стариками и кошками, безуспешно ждал, не мог дозвониться, поднялся на страшно дребезжащем лифте и услышал от изумленной Татьяны, что Наталья посидела у нее на удивление мало, всего полчаса, и ушла, – что через месяц после этого к Вадиму в офис приехал Яков Львович Шац с дневником пропавшей. После короткого успешного курса антидепрессантов Вадим при помощи Оксаны справлялся с редкими приступами печали и согласился принять психотерапевта с некоторым неудовольствием.

Яков Львович получил дневник по почте, медлительность которой на этот раз сыграла благотворную роль. Вадим к этому моменту окончательно поверил в версию Оксаны и если изредка скорбел, то только по жене, погибшей от руки неизвестного негодяя. И слезы, и кривящийся рот, и созерцание семейного фото сопровождали прощание и вступление в новое, спасительное состояние, когда и человек, и боль становятся воспоминанием.

Безусловно, ранний уход Натальи от любимой подруги подозрителен, но был объяснен намерением побродить по окрестным магазинам и купить подарок Оксане на грядущий день рождения (слезы Вадима, скорбная гримаса Оксаны). Мрачноватый сталинский дом, в котором живет Татьяна, находится в центре города, рядом с дорогой клиникой и известной туристической магазинно-ресторанной улицей. Престижность расположения с лихвой компенсирует крошечные размеры кухонь и наличие нескольких не расселенных коммуналок. К сожалению, солидность района в настоящее время сильно подпорчена известным кинорежиссером-патриотом, который строит в двух шагах от Татьяниного дома пятизвездочную гостиницу, не обращая внимания на протесты общественности и трещины в ближайших строениях. Забор, котлован, грузовики, гастарбайтеры создают неприятную атмосферу неустроенности и даже криминогенности. Логично предположить, что Наталья, направляясь к сувенирным лавкам или возвращаясь к машине, была замечена каким-нибудь рабочим, таджиком, а может, молдаванином, затащена на стройку, ограблена, убита и, допустим, залита бетоном либо надежно закопана. Да вот по телевизору показывали экстрасенса, увидевшего несколько трупов в развалинах неосуществленного аквапарка. Или буквально вчера – наркоман задушил старуху-соседку ради трехсот рублей. Хотя кредитные карты исчезнувшей остались дома (карты, как и паспорт, она не любила носить с собой), у нее наверняка была с собой кругленькая сумма. На подарок Оксане. Кстати, если бы она решила уйти, скрыться, то наверняка взяла бы карты с собой. Странно, очень странно, карты дома, паспорт нет.

Кинорежиссер значительно перевешивал Вадима своими связями и возможностями, поэтому на его стройке не удалось произвести раскопки ни в прямом, ни в переносном смысле. Да Вадим особенно и не настаивал, боясь ничего не найти и выставить себя глупцом.

Итак, дневник Натальи попал в руки Вадима, когда тот начал отходить от шока, смиренно и даже с облегчением признав неизбежность и всесилие смерти. Оксанины примочки – «что ж тут поделаешь», «надо жить дальше», «так Бог решил» – затягивали рану. Дневник ни своим появлением, ни своим содержанием ни на что не открыл ему глаза, а только вызвал глубокую оторопь. Передавая посылку, Яков Львович фигурой, взглядом, жестом изображал значительность события. Вадим же, оставшись один, залпом прочитал дневник и похоронил его в личном сейфе в офисе, спрятав от себя самого. И, как ни странно, от Оксаны. Так показалось ему самому.

Вадим до сих пор не уничтожил последний привет жены, потому что испытывает языческий страх перед черной обложкой «Молескина», затолканного за стопки бумаг. Вадим не притрагивается теперь даже к собственным молескиновским блокнотам. Но не приходится сомневаться в том, что в скором времени он все же наберется смелости, разожжет камин и тогда никто больше не увидит неровных синих строк и не вчитается в шокирующий текст.

А Яков Львович?

В отличие от Вадима, трусливо оттолкнувшего от себя послание жены, он уже не раз и не два пытливо посмаковал каждую фразу, каждое слово предусмотрительно изготовленной копии. На досуге в своем хорошем загородном доме, построенном специально по-европейски, удобно и без выпендрежа, за железной оградой с видеокамерами (дополнение к людям в черной форме, охраняющим коттеджный поселок), в кресле у дубового книжного шкафа, под антикварным торшером, чувствуя себя чуть ли не в любимой Англии, где у него учится сын, Яков Львович размышляет над причудливыми играми сознания. Он готовит книгу «Психические заболевания и их классификация», и два нижних ряда шкафа заняты историями болезней, которые снабдят примерами будущий труд, интересный не только специалистам, но и широкой публике. Яков Львович пишет понятно и даже увлекательно и, врачуя души людей небедных и даже знаменитостей, появлялся пару раз на телеэкране. Наталье Ильиничне предстоит появиться в книге деликатно замаскированной под «пациентку Н.». Яков Львович умеет сохранять конфиденциальность.

Время от времени он отвлекается от стопки листов, смотрит в огонь камина, и взгляд его туманится.

Белый пакет пришел в городскую клинику Якова Львовича, был вскрыт серебряным ножичком и жадно прочитан урывками между пациентами. Из первого же слова возникло страдающее, изо всех сил скрывающее несчастливость лицо. Рот кривится улыбкой, но милые карие глаза молят о пощаде.

Это был необычный случай. В своей новой книге Яков Львович не собирается признаваться, что против своих правил продолжал ездить к пациентке, которая, несмотря на все его ухищрения, не обнаруживала ни малейшего желания ему открыться. Дело не только в гонорарах. Тем более что ему были крайне неприятны надменный глупый муж, фальшивая нянька, тупая домработница, даже толстый избалованный мальчик. Хотя – с какой стати? Ничего особенного на фоне каждодневного опыта дорогого психотерапевта.

Жадно прочитав дневник, Яков Львович воскликнул: «Так вот в чем дело!» И тут же: «Эх, бедная ты, бедная!» Первое восклицание выразило удовлетворение профессионального любопытства, позволяющее четко проанализировать случай с пациенткой Н., а второе означало то, что должно означать. Почти немедленно Яков Львович испытал совершенно для него несвойственную потребность в мести. Она и заставила его отправиться к Вадиму, отдать ему дневник и посмотреть в глаза с особым смыслом, которого тот совершенно не понял.

В дневнике Натальи нет дат, он написан одной ручкой, одинаковым синим цветом.

Сегодня Вадим улетел в Мюнхен – изучать немецкий опыт применения антибиотиков для свиней. Несчастные свиньи! Я одна с Оксаной. В Вашингтоне землетрясение. В каком-то офисе все шаталось, люди падали на пол. Сил больше нет. Взяла черный большой блокнот, пошла к себе на второй этаж, заперлась и начала писать.

Вот сейчас пишу, выполняю наказ Якова Львовича. Может, полегчает. Яков Львович меня хорошо изучил. Сказал: «Вы, конечно, будете писать по старинке, ручкой на бумаге. Не могу представить себе вас за компьютером».

Вашингтон – не Лос-Анджелес, который точно провалится. Если случилось в Вашингтоне – случится везде.

Я когда-то работала на компьютере, давным-давно, когда они были огромными, громоздкими. Уже ничего не помню. К тому же, я слышала, это опасное дело – сколько ни старайся, ни осторожничай, все равно написанное как-то сохраняется, остается внутри и может быть раскрыто. Это меня и пугает – я буду уверена, что стерла, убрала, а знающий человек залезет глубоко, покопается и найдет мои тайны.

Блокнот взяла у Вадима в кабинете. Там у него на столике всегда такие вот черные блокноты разных размеров с названиями на латинице, дорогие. Конечно, и блокнот прятать нелегко. Но разве можно даже заподозрить, что кто-то еще может вести обычный, бумажный дневник? А прятать я его буду в свой косметический столик, в ящик с украшениями, под коробки и футляры, и запирать ящик на ключ. Это выглядит естественно. Вадим уж точно не будет любопытствовать. А если спросит – скажу, что боюсь за драгоценности. Писать буду, запершись в спальне. Это тоже никого не удивит. Я часто и так запираюсь. Когда ложусь днем поспать, к примеру.

В коридоре столкнулась с Оксаной. Она улыбнулась, я улыбнулась. Она знает, что я ее боюсь. Но, мне кажется, она должна бы меня уважать за умение притворяться и вряд ли кривит душой, когда говорит (обязательно при Вадиме): «Наталья Ильинична, как я восхищаюсь вашей выдержкой!» Она ведь тоже притворяется.

«Наталья Ильинична, вы в кабинет Вадима Александровича? Посмотрите, пожалуйста, там на полу нет Сашиного грузовичка? Зеленого? А то он все ищет, ищет, переживает. Захватите, пожалуйста, если увидите». Так она показала, что контролирует каждый мой шаг. Второй сигнал: знай, кто здесь хозяйка, кто приказывает. И еще – предъявляет свои права на Сашу.

Знает ли она, что я раскусила ее замысел? Что я вижу их пересекающиеся взгляды, ее руку на его руке, передающей ей солонку?

Яков Львович сказал: «Если мне не хотите открыться, пишите. Да хоть для себя пишите». Сказал, что, когда человек пишет, он уже отстраняется от проблемы и ему становится легче. Ну, не знаю. Вот я сейчас пишу вроде не о себе, о ком-то. Не до конца. Не получается до конца. Или так и надо?

Как-то стыдно, дико. Да не в этом дело. Как страх передать?

Я, когда шла по коридору, оглянулась. Оксана стояла вдали и помахала мне рукой. Какая наглость! Лица ее в полумраке я не могла разглядеть никак, но ведь видела, видела! Без маски, без фальши, без свидетелей оно у нее всегда как на ренессансном портрете. Никакое, без выражения, и оттого страшное.

Сейчас сижу пишу. За окном все темнее, темнее. И уже шорохи за дверью. Знаю, что проснусь ночью в два, в четыре. Закроюсь с головой одеялом и все равно буду слышать шаги, шепот. Ключ от ящика с дневником – под подушкой. Когда приедет Вадим, буду класть в карман халата. Это на ночь. Можно прятать в книгу и ставить на полку. Не между страницами, а в корешок. Продену в ключ ленточку, засуну внутрь так, чтобы не упал глубоко, ленточка будет фиксировать. Если доживу до завтра.

Сейчас два часа дня. Совершенно ясно, что в самом кошмаре, как сегодня ночью, писать не получится. А сейчас не хочется, потому что даже выспалась, полегчало, просто потому, что светло, и, как всегда по утрам, появились надежда и даже стыд за выдумки, беспочвенные страхи. И все равно буду писать, буду. Просто фиксировать, что могу. И в процессе разбираться – помогает, не помогает. Что правда, что неправда.

Ночью было так. Очнулась резко, включила торшер у изголовья. Самое плохое время – четыре часа. Полурассвет. За окном кто-то должен быть. Погасив свет, отвела край занавески. Фонари горели бессмысленно. Кирпичная дорожка. Газон. Куст жасмина. Никого.

Жасмин разлапистый, мощный. За ним притаился черный человек. Плечо, рука, нога. Лицо медленно выдвигалось, сразу повернутое ко мне.

Отшатнулась, упала на кровать, бешеный бой крови – в сердце, в голове – накрыла, укутала одеялом. Не хотела слышать и слышала по-звериному – сквозь окно, стены. Шаги по газону, вдоль стены, за домом. Открыл (ему открыли) заднюю дверь.

Под одеялом запоздало увидела – золотые зубы.

Шаги на лестнице, в дальнем коридоре. Тишина. За дверью? Дыхание? Поворот ручки?

Когда Вадима нет, я всегда запираюсь в спальне на ключ. Я всегда кладу на столик у кровати пульт и телефон. Если нажать на лиловую кнопку пульта, через три минуты появятся поселковые охранники. Для подстраховки я готова позвонить им же по мобильному. Но для этого надо освободить голову и руку, включить свет и не удержаться – увидеть дверь и движение ручки. Поэтому лежала, задыхаясь, в могиле.

Снотворное все-таки не приняла. Провалилась в сон, когда совсем посветлело.

Сегодня Оксана за завтраком принялась рассказывать. Что арестовали известного пластического хирурга. За педофилию с детьми. Со своими. У него две дочери. И он с ними. Жена увидела, что с дочерью что-то не то. Та рассказала. Жена и заявила в милицию. Была семья как семья. И вдруг… Каково жене! Живешь, живешь с человеком, ничего не подозреваешь. Гром среди ясного неба.

Оксана любит такие истории. Про убийства, изнасилования. Или просто сплетни. Пересказывает и при Вадиме. И вроде так, что все это про других, не про нас, что нас это не касается. Вадим поддакивает, ужасается. Или думает о своем.

Сегодня Вадима не было, зато Любаша слушала, раскрыв рот. Оксана, притворяясь дамой, поворачивает голову направо, налево, на каждого, когда говорит. А Любашу хлебом не корми. Подавая омлет, на Оксану уставилась жадно, с восторгом. За кетчупом на кухню прямо побежала, чтобы ничего не пропустить.

А если она завербовала Любашу? Та ее обожает. Надо с Любашей поосторожнее. Перестать жаловаться, откровенничать. Да я и не раскрывалась особенно. Один раз сказала, что Оксана прекрасный человек, но не совсем нашего круга. Потом, в другой раз, что обидно, что Вадим меня перед фактом поставил, когда Оксану нанимал. Но и это лишнее. Лучше помалкивать. Я Любаше всегда говорила «вы», а Оксана – «ты». Простые люди это любят.

Любаша глупа и не понимает, о чем на самом деле Оксанины речи. Тут есть о чем подумать. Любаша ведь тоже боится. И Оксана, наверное. Любаша вон верит в конец света. И Оксана вроде тоже. А я нет. Точнее, не верю в такой, предсказанный календарями и глупыми людьми. Тут Оксана зря старается. Но все они не просто боятся, а как будто при этом развлекаются. Или отвлекаются. Самим страхом отвлекаются. Они как-то весело боятся. Любят гадалок, которые им прямо говорят: «Бойтесь того-то, сего-то». Приспосабливаются, устраиваются. Ахают, охают, потом смеются, смотрят сериалы.

Это как на поминках. Едят блины, смеются.

Главная цель Оксаны – я. Педофил ей нужен, чтобы меня испугать, чтобы лишний раз мне напомнить, что надеяться не на что. Потому что я в болоте. Нет уверенности ни в кочке, ни в островке. Станешь, ступишь – и провал, обрушение. Опасно все вокруг. Все опасны. Никому нельзя верить.

Ошибка была – Оксану с нами за стол сажать. Вот Любаша ведь не садится. В сущности, и та и другая – прислуга.

Но тут важно подчеркнуть, что утренней Оксане удается расшевелить мой страх, словно волка в клетке палкой, настолько, что он не может заснуть, но все же не кидается на прутья, на дверцу, парализуя во мне каждую клеточку, каждый нерв, как ночью.

Уже под конец, выйдя из-за стола, Оксана обернулась: «Ой, Наталья Ильинична, вы слышали, ужас какой – тут таджики целую семью зарезали! В соседнем коттеджном поселке. Таджики там ремонт делали. Вот идиоты. Ночью зарезали, а утром их уже поймали. Пятьдесят тысяч долларов из сейфа вытащили. Украшения».

Первая мысль – она не просто так про таджиков сказала. И сейф. У Вадима в кабинете сейф. Но я сразу после завтрака включила у себя наверху телевизор. И там, как по заказу, в криминальной хронике именно этот случай. Действительно в десяти минутах от нас. В конце концов, могла же она и просто так передать то, что увидела раньше меня в новостях. Без всякой задней мысли. Но, когда я днем спала, мне приснился сон (редчайший случай – днем). Как я просто жду, что вот-вот кто-то войдет и убьет меня. Я его не видела, но точно знала, что это страшный, темный, безжалостный таджик.

Она сказала про украшения – намекнула, что знает про дневник под моими украшениями?

Человек идет по темной улице. То есть под фонарями. Ему на голову падает шина. Подростки кинули с балкона. Человек корчится на земле и умирает. Правда, было и другое – тоже в темноте под фонарями. Китайца ударила молния, а он вскочил и пошел по своим делам.

Господи, сколько сил у меня уходит на то, чтобы себя не выдать! Чтобы не закричать: мне страшно! Я знаю, что для меня приготовили! Кричать нельзя, потому что приедет скорая. Запрут, отнимут Сашу. Лишат всего. Сгноят. А я не сумасшедшая! Как я могу быть сумасшедшей, если понимаю, что у меня нет доказательств? И знаю, что тем более никто не поверит в то, что есть еще вариант – убийство. Или она хочет меня довести до петли, снотворного с коньяком?

Плохо, что меня выдает лицо. Так всегда было. Сейчас еще ничего, а раньше папа как скажет: «Что ты все время как будто куксишься, как будто вот-вот заплачешь», а я и вправду возьму и расплачусь. Сейчас-то я не плачу, держусь. Но по взглядам других замечаю, что что-то со мной не так. Даже Саша – потянется ко мне, а потом посмотрит, словно испугается и отходит. И Вадим долго со мной не выдерживает.

Начала писать с неохотой, но втянулась. Даже удовольствие получаю. Яков Львович сказал: «Вы же говорили, что в школе больше всего любили литературу, ходили в кружок». Ну да, было дело. Но ведь как давно! А сейчас, может, действительно что-то выплыло. Сейчас перечитала, что написала. Некоторые места понравились. О страхе как волке. Еще кое-что.

А когда Яков Львович про писательство сказал, я обиделась, хотя виду не подала. А он все равно понял, больше о том разговор не заводил. Обиделась потому, что поняла так: он на безделье мое намекает. Мол, от скуки дурные мысли, бессонница. Но мне совсем не скучно! Мне страшно.

С другой стороны, правда. Сижу дома, не работаю. Так кем работать? Бедный папочка хотел для меня лучшего. Вздыхал, вздыхал: «Бедная ты, бедная. И деньги у меня есть, а что с тобой делать, не знаю. Профессия-то нужна какая-то. Практическая. Ни я не вечен, ни деньги мои, возможно». Но не возражал, когда поступила в Литературный. И что? Ушла через два года. Очень боялась преподавателей. Старые, строгие. Помню, как один – высокий, худой, седой – накинулся на молодого парня за «чернуху и порнуху» в рассказе. Там речь шла о парне, которого посадили за убийство сестры. А она просто уехала в другой город. И там работала проституткой. Так он пять лет просидел! Мне кажется, рассказ был хороший, но преподавателю виднее. А меня, кстати, хвалили. За «тонкий реализм». Но студенты надо мной смеялись. Потому что, к примеру, я тогда не знала, что такое «фэнтези». Студентов я тоже боялась. Был нервный срыв.

Потом Вадим, один выкидыш, другой, лежала на сохранении три раза. Годы! Страх, на который не имеешь права, чтобы не повредить ребенку. Получился Саша. Я и осталась дома. Навсегда.

Сегодня среди дня забыла ключ от столика с дневником на кровати. Надо быть осторожнее. Если в одежде есть карманы, ношу с собой, если нет – кладу в старую толстую книгу, в «Австрийские рассказы» (они уж точно никому не нужны) или на самое дно деревянной коробки с пуговицами.

Не пишу уже два дня. Мне плохо, плохо, плохо. Не сплю до утра, потом посреди дня прикорну на четыре часа, на пять. Жена таджика смотрела на меня с состраданием. Похоже, добрая женщина.

Вадим по телефону рассказывал о Мюнхене. Какой он красивый. Потом заговорил о Баварии. Какие там луга, как тепло, какие государственные дотации сельскому хозяйству. Сразу стало ясно, к чему клонит. И, естественно, жалобно о главном: «Ну послушай, может, решишься? У нас ведь не Бавария. Ты пойми, они мне скоро в убыток станут. Летом еще куда ни шло, а зимой одно сено сколько стоит. Я же их не под нож пущу. Переведу в теплое стойло. Откуда ты знаешь, что им вообще на улицу хочется? Они ведь и так зимой в холода в помещении. Да они сами скоро всю траву пожрут и подохнут от голоду». Он думает, я поверю, что вольных коров, привыкших, приученных папой к простору, к морозу даже, можно взять и запереть навсегда. Да они не только не дадут больше молока. Умрут от тоски по свежему воздуху. Что так, что эдак. Голод, тюрьма – смерть. А бросить кормить он может. Он в детстве в деревне кошку заколол вилами за то, что таскала цыплят. Сам рассказывал. Но земля-то все равно моя!

Сегодня хороший день. Оксана с утра уехала в город на встречу с теткой, которая тут проездом. Вадим вернулся! И Саша был дома, с нами. Мы были втроем. Любаша отпросилась еще вчера к стоматологу, на восемь утра. У нее однокомнатная квартира в городе. Таджики у себя в маленьком доме, все равно что и нет их. Их трое. Муж, жена и племянник лет двадцати. Жена приезжает несколько раз в году, а так у них в Таджикистане трое детей. У мужа вечная улыбка, золотые страшные зубы.

Я как раз сидела, смотрела про бомжа, который вилкой заколол прохожего. Сашу услала в его комнату, к его мультфильмам. И тут Вадим!

Как Вадим вошел, как мы кинулись друг к другу! Как Саша прибежал, обнимал нас двоих сразу, объединял. Я разогрела наготовленное Любашей, подала, смотрела, как Вадим жадно жует, отхлебывает. Мы были на своей планете, одни. Вадим не рассказывал о Мюнхене, не приставал с коровами. Мы занялись Сашей. О нем говорили, его развлекали. В голове у меня пролетела и не задержалась мысль: если бы Оксана не уехала, то повезла бы Сашу в детский сад, а его похитили бы по дороге. Или авария. Пошли к Саше в комнату смотреть на железную дорогу. Вагончики крутились, крутились, Вадим радовался, Саша гордился, я умилялась. Пока Вадим не спросил: «Ну-ка, а как ты читаешь? Чему тебя Оксана научила?» Сейчас закричу! Вадим объявит меня сумасшедшей. Засадит в психушку. Бедный, бедный Саша! У него не будет матери. Объявят недееспособной, как-нибудь уморят. Разводиться Вадиму не с руки. Ферма-то коровья, коровы, луг достанутся мне, как до брака приобретенное имущество, как наследство папы. И дом, и счет в банке. Мало ему, что свиноферму я на него перевела. Червяк начал буравить. И как Вадим чувствует! Я ведь ничего не сказала. То ли тон изменился, то ли лицо. Он всегда чувствует, как дверь во мне закрывается. Сразу заторопился. Мол, очень не хочется, но нужно заехать в офис. Он притворяется. Притворство – угроза. Есть что скрывать. Но я ведь тоже притворяюсь? Так я притворством защищаюсь, а они – готовятся.

Вадим поехал на работу, мне стало еще хуже, потянуло к столу. Вот что я поняла: писать в дневнике не могу, когда совсем плохо и когда совсем хорошо. А вот когда просто плохо, когда привычно плохо и страхи бодрствуют, но не терзают, вот тогда нет ничего лучше, как сесть, взять ручку и придать серой дрожащей тоске какую-то ясность, смысл, будто посмотреть на нее со стороны. Чуть-чуть притушить, словно любя погладить ноющую коленку. Тогда и о самом жутком, что было ночью, или вчера, или за несколько дней, смогу и захочу написать. И о том, чего жду, – тоже. Потому что буду не внутри жути, а после и до, посередине. И вот что еще: о хорошем мне писать не хочется. Не интересно. А еще потому, что хорошего мало, что я знаю: ненадолго, сейчас все равно кончится. Даже так – если мне хорошо, мне хочется, чтобы опять стало плохо (не очень плохо, а просто плохо), чтобы не расслабляться, чтобы быть готовой к совсем плохому.

Вчера несколько раз во всех новостях об отравившейся семье. Или отравленной. Умер отец и две дочки, трех и пяти лет. Мать на третьем месяце беременности выжила. И никаких следов яда! Они вели здоровый образ жизни, женщина на фотографиях в платочке, видно православные. Брали воду для готовки из какого-то источника. Съели рыбные консервы.

Скоро приедут Оксана и Любаша. Оксана подберет Любашу в городе. Оксана ездит на моей машине. Посплю-ка я, пожалуй.

И все-таки Вадим еще не готов к расправе. Он еще и со мной, и с Оксаной. Он пока просто недоволен, что дурацкие коровы пасутся на дурацком лугу и плохо доятся – и не видать ему яхты. А я не разрешаю построить там четыре, пять бараков, пять пыточных для пожизненного, без права на прогулку, заключения сотен страдалиц с лопающимся выменем. Вадим недоволен нашим механическим сексом раз в месяц. Недоволен мной и доволен Оксаной, которая с удовольствием прокатилась бы на яхте.

Наши таджики улыбаются, улыбаются. Но что они обсуждают на своем непонятном языке? Когда мы еще жили в городе, в высотном доме, к нам приходил мойщик окон, промышленный альпинист. По основному месту работы он был спасатель, вроде бы даже военный. Так он утверждал, что если начнется заваруха (это его словцо), то все наши таджики нам покажут, где раки зимуют (тоже его). Что они отравят колодцы. Я тогда еще спросила: «Какие колодцы?»

Теперь не буду рассусоливать, объяснять самой себе. Буду просто писать, что хочу и когда хочу. Три ночи подряд принимала снотворное, это один шаг до зависимости. Стану как Майкл Джексон. Яков Львович не боится, что его осудят. Поди докажи! Тем более что Вадиму правда совсем не нужна. Буду принимать, принимать. Сначала таблетки, потом уколы. И он мне однажды вколет слишком много, а я и отдам концы. Но врача Джексона никто не нанимал, а Якова Львовича нанял Вадим. Или Оксана (позже).

На суде врач Джексона мне понравился. Я вдруг поняла: он любил Джексона, он хотел ему помочь. Когда человеку плохо, когда он мучается, когда умоляет, что можно сделать? И мать, и друг дадут воды, когда кишки наружу. Дадут шприц, бутылку. Ведь надо очень любить человека, чтобы не выдержать его боли.

Мне вот что иногда кажется: Яков Львович ко мне пробирается, продирается, хочет мою душу открыть не как врач, а как человек. А я не даюсь никак. Потому что может быть совсем другое. Во-первых, он за мое лечение получает деньги, следовательно, я ему нужна больная, а не здоровая. А во-вторых, повторяю, возможен худший вариант: он подкуплен Вадимом или даже Оксаной, пообещавшей ему награду после моей смерти.

Вадим спал, а я ворочалась (он никогда не слышит, не чувствует) и думала – если бы я с вечера принимала снотворное, меня было бы легче задушить подушкой. Но ведь если хотел бы, то давно бы задушил. Нет, настолько Оксана не преуспела. Утром спросил участливо-равнодушно: «Опять бессонница? Ах ты, бедная». И все. Хорошо, что я не работаю. Могу выспаться днем. А выходил он ночью из спальни к Оксане, когда я заснула под утро? Уж если я засыпаю, то сплю очень крепко. Но один раз проснулась – а его нет. Потом вернулся, сказал, что выходил в туалет. Потом еще раза два так случалось. То есть не в ту же ночь, а в другие. Вспомнила белку, которая пробежала вчера по забору. Наверное, бешеная.

Я – корова. Распухшая от гормонов, исколотая антибиотиками. Зараза распирает меня, отравляет мое молоко. Я не знаю цвета и запаха луга. Я жую перемолотые кости своих сестер. Папа говорил, что у меня коровьи глаза.

Якову Львовичу я всегда звоню задолго до того, как у меня кончается снотворное. А оно у меня никогда не кончается. Попринимаю несколько раз (обычно по две), и потом надо менять, чтобы не втянуться, не привыкнуть. Чтобы выписать новое, приглашаю Якова Львовича. Правда, снотворное можно купить и без рецепта. Но он же должен посоветовать, какое лучше.

Чуть меня не расколол! Надо быть осторожнее. Вот как это было.

Ну, во-первых, ничего не могу с собой поделать: Яков Львович красавец. Ему пятьдесят восемь, можно дать сорок пять, и так он будет выглядеть и в восемьдесят. Что значит семитская кровь! Сердце у меня каждый раз замирает, когда он входит, садится и впивается в меня взглядом. «Ну что, дорогая, как поживаете?» Мне очень нравится, что он называет меня «дорогая». И старомодное «как поживаете?» тоже.

Хотя у меня есть подозрение, что это тоже приемчик. Он ко мне, к культурной женщине, так как бы подлизывается.

Сегодня он с ходу: «Вы – самая стойкая моя пациентка».

И так жестко, хотя и ласково: «Вы умная женщина. Ладно, не будем употреблять слово „депрессия“, которое вам так не нравится. Но в любом случае у бессонницы должны быть причины. И у моих вызовов сюда – тоже. Не для того же я сюда приезжаю, чтобы посоветовать вам из списка то, что вы принимали год назад. И что, к тому же, продается в наших замечательных аптеках без рецепта».

Это что-то новое. В прежние визиты он не настолько быстро начинал раскачивать меня на откровенность. Сначала проверял пульс, задавал ненужные вопросы, интересовался Сашей, Вадимом (поверхностно), рассказывал что-нибудь о загранице, путешествиях. Однажды довольно долго распространялся о своей молодости, о том, что даже «хипповал», играл в какой-то группе на гитаре.

А сейчас сразу: «Органических изменений у вас нет. Следовательно, тут что-то другое. Давайте откровенно: вы мне хотите что-то рассказать, но по какой-то причине этого не делаете. Вот, к примеру, вы перестали водить машину. Почему? Давайте еще прямее: у вас страхи, отсюда и бессонница. Вот о страхах и надо нам с вами говорить. А не о новом старом снотворном. Три года как погибли ваши родители. После этого у вас появились проблемы со сном. Правильно? Жаль, что меня не пригласили уже тогда. Похоже, вы всё же не справились с потерей, как уверяете. И вот, уже год назад, бессонница усилилась. С чем это связано?»

Он меня застал врасплох. Подловил. Выдохнуть бы, застонать, рассказать правду, до конца. Пусть не поверит, пусть пропишет антидепрессанты, пусть колет, заколет до смерти, – только рассказать наконец-то! Чтобы он помог! Он же хочет помочь! Тут он совершил ошибку: «Как вы на самом деле относитесь к Вадиму, к Оксане? Каким был ваш отец?» Вот все и стало на свои места. В портфеле у него записывающее устройство. Оксанин план – издалека подготавливать Вадима. «Вам, наверное, тяжело жить с психически больной женщиной?» Вадим сначала сопротивляется. Говорит, что у меня просто расстроены нервы. Но крючок проглочен. И тут на тебе – запись Якова Львовича. Как я с жаром рассказываю, почему перестала водить машину. Что на обочине возник милиционер, что я его подвезла, а он хотел меня убить. Что и без милиционера – прямо-таки вижу, как просмотрю красный, как коляска взлетит в воздух, как и женщина, и младенец взлетят в воздух. Ведь никто не застрахован! Я ездила очень, очень осторожно. Но поручиться не могла! Не хочу, не хочу водить. И не хочу даже, чтобы меня возили. Вы понимаете, вы все понимаете, что никто не застрахован?! Что не важно – осторожно вы водите, не осторожно. Выскочат ниоткуда «жигули» или, наоборот, «мазерати». Кто там внутри – дикарь, наркоман. И все – нет вас. Но совсем отказаться от поездок в город тоже не могу. Вадим меня уж точно посчитал бы сумасшедшей. Да и не выдерживаю долгого сидения за забором. С Оксаной, Любашей и таджиками. И с Сашей, конечно. Поэтому выбираюсь время от времени с водителем Вадима. То в парикмахерскую, то к Танечке моей любимой. Развлечение и мучение. Потому что водит он по-варварски. Поворотник для него не существует.

Но я вовремя опомнилась. И тем более не стала распространяться про Оксану и Вадима. Про их планы. Надеюсь, пока что Оксанины планы. Про папино наследство. То есть очень спокойно, вежливо сказала, что понимаю его профессиональный интерес, но ничем его порадовать не могу. Тут я даже усмехнулась. Зачем мне водить самой, если есть водитель? И обсуждение мужа и няни не получится. Вадим прекрасный муж, а Оксана отличная няня. Что тут обсуждать? А бессонницей, как я уже говорила, моя мама страдала (это правда).

Яков Львович выглядел очень разочарованным.

Мы потом поужинали вместе. Я, Саша, Оксана, Яков Львович. Вот был бы взрыв, если бы я вот тут, при всех сказала: «Видите, вилка у нее в руке. Сейчас она ткнет меня в горло». Любаша уж точно получила бы массу удовольствия. Яков Львович бдительно на меня посматривал, но я вела себя достойно. Оксана льстиво поводила глазами то на меня, то на Якова Львовича.

Депрессия = антидепрессанты. Я не видела, не слышала ни одного врача, который не сказал бы: «Без медикаментозного лечения не обойтись». Они или смотрят прямо, гипнотизируя, или опускают глаза, скрывая торжество. Все эти теледоктора, похожие на эсэсовцев или добрых дядюшек. Проблема в том, что и те и другие прописывают одни таблетки. Не важно почему – потому что верят в пользу или потому что хотят власти. Может, отупение лучше страха, но не лучше свободы.

Вы когда-нибудь видели человека, который сказал бы: «Я избавился от депрессии?» От курения, от алкоголизма, рака – да. От депрессии – нет. Зато со всех сторон несется: «Покончил с собой, страдал депрессией». А сколько намеков и даже судебных процессов: уморил врач.

Яков Львович не настаивает на антидепрессантах, давно отвздыхался: «Может, все-таки подумаете? Совсем нового поколения, без побочных явлений». Потому, что главное для него – деньги, или потому, что он не такой, как все?

Я как-то спросила Якова Львовича о его жене. «Она замечательная, замечательная женщина». Его жена – гендиректор его же клиники. Он говорил проникновенно и потирал руки.

Состоялось ритуальное половое сношение. Я и не проверяя знаю – с предыдущего прошел месяц. Вадим заснул моментально, зная о моей бессоннице. Особого удовольствия от выполнения супружеского долга он не получает, но гордится подтверждением своей мужской силы – может не только с молодой любовницей, но и с постылой женой. А мне этот «раз в месяц» очень важен потому, что если его не будет, то мне точно придет конец. Женщина не удержит мужчину, который ее не хочет. Она для него никто.

Я лежала и думала про папу и маму. Они погибли в один день, в одну минуту. Почему мне больше всего не хватает папы? Мама была добрая, слабая. Она как будто не исчезла, осталась внутри меня. А папа был строгий, всегда мной недовольный. Но он был главной защитой. Я его разочаровывала, а он тянул меня, не бросал. Он и с Вадимом меня свел, когда понял, что с мужчинами у меня никудышно. Все из-за комплексов. Я потом поняла, что со внешностью у меня все в порядке. Вадим работал на папу. Менеджер по чему-то там. Из провинции, из простой семьи. Можно подумать, он – по расчету, я – от безысходности. Но это неправда. Мы друг к другу искренне потянулись. Вадим красотой не отличался, женщин боялся. Папа был всемогущий. Он решал, он говорил так, что было понятно: нужно равновесие. Он был охотником, не страдал от заячьего плача, но плакал, когда умерла его последняя собака. Не жалел свиней, держал взаперти, но завел экологический луг с коровами, которых только в лютый мороз переводил в коровник. Они были закаленные, спокойные. Даже ездил в Швейцарию, думал о европейской сертификации. Дорогое содержание, мало молока. Возил меня на свою свиноферму, не думая, как сжимается мое сердце от живого мяса. Ходил со мной по лугу, дышал глубоко, любовался, кормил коров хлебом с солью. Он управлял, скрепляя добро и зло. И вот его нет, и мир развалился. Разве Вадим мне защитник? Папа шутил: «Мне от моих коров, как от козла молока». Но ведь держал. Еще говорил: «Всех денег не заработаешь. За коров свиньи отдуваются». А Вадиму хочется больше. Яхту. Запонок у него больше, чем у меня серег. Вадим опасен слабостью. Ему нужно много лишнего. А если бы они меня прижали, заставили подписать бумагу под страхом смерти? Нет, рисковать они не будут. Оксана меня считает осторожной, готовой к обороне.

Наверное, Вадим всегда был готов к предательству. Просто раньше он подчинялся папе, а теперь стал надо мной господином. Хотя я его фамилию не взяла – оставила папину.

Отлично помню, как у нас появилась Оксана. Год тому назад. Где-то за неделю до этого я была в городе у Тани.

Таня – подруга еще со школы. Милая, интеллигентная. Преподает литературу и русский в школе. Одинокая, бездетная, несчастная, в сущности. Никогда никого и ничего не ругала. Мне не завидовала. Великое качество! Но в последнее время в ней все чаще вскипает язвительность. Сарказм, даже злость. И вот в тот раз она ни с того ни с сего разразилась. Прямо со страстью какой-то. «Ты замечала, сколько сейчас развелось Оксан? И все хохлушки. Я только на телевидении четыре штуки насчитала. И все с расчетом, с хитростью, что-то замышляющие, планирующие. Помнишь, я рассказывала, как даже ко мне в Турции приставали, кричали: „Наташа, Наташа!“ То есть для них „Наташа“ все равно что „проститутка“. Дешевая причем. Синоним. Ой, извини, это не про тебя, конечно. „Оксана!“ – кричать не будут. Тут показывали одну. Студентка юридического, работает стриптизершей, и уже у нее квартира, машина. Они планируют точно – подняться, закрепиться. Из продавщиц, уборщиц, секретарш. Да даже из проституток. Расчетливые, цепкие. И всегда через мужчин. Украинки красивей русских. Кожа у них чистая, белая, лица тонкие».

Потом стало ясно, отчего Татьяна так кипела. У них в школе был учитель физики. Пожилой, бесполый. Насчет бесполости – это не Татьянины слова, а мои предположения. Татьяна-то как раз им восхищалась и, похоже, имела на него виды. И вдруг – как гром среди ясного неба. Женился. На продавщице из овощного ларька! Тридцать лет, зовут Оксана. Якобы русская из провинции, но Таня не верит. Таня ее видела на празднике в школе. Именно из этих – хватких, а ведет себя – не подкопаешься. Улыбочка, глазки, губки. И вот что еще Таня сказала: «Помяни мои слова – и года не пройдет, как преставится наш учитель, а квартира у него двухкомнатная, в старом доме, миллионов на десять потянет». Так учитель умер! Через полгода! От инфаркта! В школе вроде собирались подать заявление в полицию, чтоб проверили на предмет насильственной смерти, но как-то не решились.

За окном на зеленой лужайке Оксана играет с Сашей. Грациозно, картинно, как ведет себя человек, который знает, что за ним наблюдают. И вот подняла глаза, увидела меня на втором этаже, помахала рукой. И Саше показала: помаши мамочке. Тот, кто чувствует, что за ним наблюдают, и сам наблюдает. Милый мой Сашенька! Сирота.

Саша – вылитый Вадим. Папа сразу сказал, после роддома: «Не наша порода». Саша полноватый, нос у него крупный. И Вадим такой. А ведь то, как быстро Оксана нашла с ним общий язык, о многом говорит. Это я о Саше. Но и о Вадиме тоже. Ну хорошо, я, возможно, не люблю играть, возиться с Сашей. Быстро устаю, изнемогаю. Но я же мать! Он должен чувствовать, тянуться. А он, как появилась Оксана, так и прилип к ней. Рассказывает ей вечно что-то, смеется. Наследственность – страшное дело. Тут показывали как-то – муж с женой усыновили мальчика. Души в нем не чаяли, обожали. И вдруг лет с десяти началось. Кражи, обман. В конце концов убил приемного отца. Наследственность непреодолима. Таня сказала про Вадима: «Жлоб».

Так вот, Оксана. Таня рассказала про учителя физики и его Оксану из ларька, и они пошли на меня строем, Оксаны. И на телевидении, и соседка за городом, и маникюрша моя. Да вот хотя бы маникюрша. Именно – украинка! Очень белокожая, брюнетка, с большой грудью. Зеленые глаза. Она мне каждый раз рассказывала о своем «мужчине». Он ей белого шпица подарил за тысячу долларов. Свозил в Италию. Потом выясняется, что он и есть итальянец. Как-то у нее вырвалось про жену. Уж не знаю, русская, итальянка. И вдруг приезжаю в салон – она какая-то другая. Гордая, чуть ли не надменная. Вот, говорит, «мой мужчина недоволен, что я другим маникюр делаю». В общем, маникюр бросает, начинает заниматься английским, а через неделю они летят почему-то в Голландию на неделю. Я про жену не спросила, но было видно, что итальянец готов со всеми потрохами. Маникюр она мне на прощание сделала.

И буквально на следующий день Вадим раньше обычного приезжает с работы, а с ним из машины выходит – наша Оксана. Я увидела ее красоту, вежливость, почти подобострастность. И необыкновенную хитрость. Блондинка. Украинка. У Каддафи любимая медсестра – украинка. Все было кончено. Дверь захлопнулась. Уже до этого моя жизнь с Вадимом, с Сашей, даже до Вадима и Саши, и нотариальная контора, и папины свиньи, коровы – все это было всегда болотом. Вся моя жизнь была болотом. Нет, все же не болотом, а хождением по противному, илистому, с пиявками, но все-таки неглубокому дну. А Оксана мне показала: «Берегись! Я тебя утоплю. Заманю в топь. Отниму у тебя Вадима, Сашу. Вадим – слабый, сам с тобой не справится. Я ему помогу».

Тут я преувеличиваю. В первый момент я еще не знала, кто она такая, и подумала только про нее и Вадима. А про Сашу чуть позже, когда Вадим торжествующе объяснил: «Ты же все жаловалась, что не справляешься с Сашей. Вот тебе – Оксана. С отличными рекомендациями. Была няней у такого-то. Они были очень довольны, сейчас уезжают за границу, надо было решать срочно – желающих много».

Меня потом уже поразило – никогда я ничего про няню не говорила! И что не справляюсь, не говорила! Значит, или придумал, или прочитал по лицу. Ненавижу в себе эту особенность, когда на лице выступает: плохо мне, плохо! И все равно не даю себе распускаться. С лицом не справляюсь, зато слова, тон под контролем.

Тут Оксана наклонилась к Саше: «Я знаю, что у твоего папы есть свинки и коровы, а у тебя, зая, есть животные – кошка, собака?» Случайность? Она не знала, что я сказала Саше категорично: «Никогда не заведу ни собаку, ни кошку»? Ни даже хомяка. Саше я не стала объяснять, что у моих родителей были две собаки. Последняя умерла, когда Саша был совсем маленький и папа с мамой еще были живы. Вадим тоже не знает, в чем дело. Не хочу я еще одной смерти. Мама, собаки, папа. Свиньи. Коровы. Мои коровы! Зачем я их отдала Вадиму? Хотя формально они все еще мои. И он пока не может, не решается пытать их так, как свиней, для которых я ничего не могла сделать.

Она видела мой страх и торжествовала, но и отдавала долг моей выдержке, и искренне восхищалась мною, потому что я улыбалась ей приветливо.

Сказав про коров, она сразу обозначила для меня перспективу. Сначала окрутит Вадима, привяжет к себе постелью. Это будет нетрудно, при нашем-то с ним скудном графике. Потом будет потихоньку капать: «Несправедливо, что после развода ей коровья ферма достанется. Отец оставил в наследство? Ну и что? Ты же еще при его жизни на них гробился, а теперь тем более – она бы в одиночку давно все потеряла, при ее никчемности». И они вместе со мной расправятся. Хотя, если честно, Вадим слишком слаб, чтобы пойти на такое. Да и уже миллион раз говорилось: мужчине удобнее ничего не менять. И жена с коровами и свиньями, и любовница. Поэтому, скорее всего, Оксана все проделает в одиночку, ничего с ним не обсуждая. В очередной отъезд Вадима наймет таджика, да хотя бы нашего, с золотыми зубами.

А вот о чем я не подумала – если она забеременеет по-хитрому, даже без согласия Вадима, и Вадим испугается, что я узнаю. Испугается развода, раздела имущества, потери коров. Тогда, пожалуй, и он может решиться. Он очень хочет яхту. Мы живем хорошо, в достатке, но яхты у нас нет.

На самом деле первое, что сказала тогда Оксана: «Какой у вас красивый дом!» Дом и вправду красивый. Когда папа с мамой погибли, продали их квартиру, добавили часть денежного наследства и купили дом в коттеджном поселке. Четыреста квадратных метров, большой участок, рядом маленький домик для прислуги, для таджиков. Любаша и Оксана живут с нами в большом доме.

Звонила Таня. Взахлеб, с ходу начала жаловаться: на судьбу, дураков родителей, которые ничего ей не оставили, на коллег – болванов и интриганов, на чиновников – кретинов, навязывающих бессмысленную писанину, на тупых дерзких учеников, на одиночество. Мне бы только слушать и поддакивать, а я вздумала утешать, на что получила язвительное: «Ну да, тебе-то легко». Я сразу стушевалась, а она даже не извинилась и бросила трубку. Мне показалось, что под конец она прошипела: «Бездельница!»

Заставила себя пойти с Сашей и Оксаной на детскую площадку у озера. Оксана сюсюкает с Сашей, он ее любит, а я все равно чувствую, что она его ненавидит. Люди, приводящие детей со всего нашего коттеджного поселка, опасны. Они приветливо улыбаются, но, если случится удар, волна, резня, ударят по руке, цепляющейся за край лодки, не откроют железную дверь на отчаянный стук. Они и сейчас борются друг с другом и со всем светом. Пока что вместо кулаков и ружей – розовые оборочки фирменных платьиц, лакированные туфельки, кожаные курточки, радиоуправляемые машинки, немецкие велосипеды. Рассказы о заграничных путешествиях. Смертельная мука на лице того, кто не может себе позволить снять виллу в Италии.

А вот я – все еще молодая, отлично одетая, отлично причесанная, улыбающаяся, с толстеньким нарядным сыном, с няней. Но я умираю, я побеждена ими всеми, и все это видят. А Оксана здесь своя – к ней обращаются, ее слушают. А Саша – готов побороться. Зверски, тупо, молча тянет к себе чужой экскаватор. Маленький хилый враг в черной бейсболке D & G разжимает хватку и плачет. Мой сын не может быть таким! Я кидаюсь, вырываю у Саши экскаватор, кричу: «Как ты можешь!» Саша отскакивает к Оксане, которая кладет ему руку на плечо и смотрит на меня с осуждением. Дальше неожиданное – мама черной бейсболки, увидев мой ужас, меня утешает: «Да вы не пугайтесь так. Это же дети, спонтанные реакции».

Мне грустно в Венеции, грустно в Париже. Если лето – толпы мародеров. Если не лето – уже вечером первого дня мысли о скором изгнании из рая.

Странный звонок. Яков Львович торопливо глотал слова. Очень хочет мне помочь. Мир жесток, и страдают всегда слабые. Назвал меня тургеневской девушкой. Мне стало страшно и от этого неприятно. Испугалась перемен. Он говорил совсем по-человечески. Хотя я сама что-то подобное и гораздо более смелое себе представляла и перед сном не раз смаковала. Кроме того, я пребывала в расслабленно-счастливом состоянии из-за вчерашнего вечера. Я была с Вадимом на приеме в каком-то банке, нужном Вадиму. В честь какой-то годовщины. На таких мероприятиях я просто стою и улыбаюсь. Вадим меня представляет, я здороваюсь, не запоминая, кто есть кто. Обо мне сразу же забывают, я там не к месту. Или скользнут по моему лицу взглядом и пугливо отведут глаза, неприятно удивленные. Вдруг рядом возник очень высокий старик. Зорко смотрел в зал, но особенно на меня. Вадим со мной к нему в начале вечера подходил. А сейчас старик специально ко мне обратился: «Я знал вашего отца. Замечательный был человек. Такая трагедия! Вадим мне говорил, что хочет ферму перестраивать, отказаться от экостандартов. Жалко, очень жалко! Мы с женой с самого начала были покупателями вашего молока, еще когда его по заказчикам развозили, по квартирам. И сейчас в магазине покупаем, хотя далеко ездить приходится – всего-то два биологических магазина в городе!» Мне стало очень горько. Спросила, чтобы что-то спросить: «А где ваша жена?» Это было не очень тактично, но он ответил просто: «Она дома – собака рожает». И мы заговорили о собаках. Вадим на меня смотрел издали, из толпы – удивленно, даже завистливо. Старик рассказал про жену, которая кормила очень умную бродячую собаку на даче. Не на даче, конечно, а где-то на выезде из коттеджного поселка. А та потом забеременела и однажды вышла из кустов со щенком в зубах. Куда другие делись, неясно. Тут жена решила бесповоротно: взять. И мать, и щенка. Щенка пристроили, а мать осталась и вот сейчас рожает уже от известного кобеля, с хозяевами. Странно мне было – посреди театра, где каждый играет, притворяется, рядом со мной стоял человек и говорил про обычные вещи, и мне стало тепло и хорошо. «А вам щенок не нужен?» И тут я стала врать. Неправда, не врать. Я жила тем, что говорила. Старик стал моим другом, любовником. Если бы он обеднел, я пошла бы за ним на край света. Одновременно я очень любила его жену и дружила с ней. И вот я рассказывала, как тоже кормлю собак, тоже на выезде, за забором. На самом деле «кормила». Собаки меня любили, особенно одна, жалкая, с культей вместо ноги. Она мне лизала руку. А потом появилась Оксана, мы ее как-то раз захватили в город, она увидела мое собачье кормление и, округляя глаза, меня презирая, ужаснулась: «Наталья Ильинична! Как вы можете! Это же опасно! Зараза! Бешенство!» Прихлопнула меня историей о недавней гибели ветеринара. («Как раз в деревне на нашем шоссе!») Мальчик принес ему щенка, тот ветеринара укусил. Оказался бешеным. Ветеринар умер в страшных мучениях. А у меня вся рука в слюне! Больше я собак не кормила и только недавно перестала ждать конца инкубационного периода. Их потом перестреляли. Как жалко! Как стыдно! Но об этом я уже старику не сказала. Я никакая не тургеневская девушка! Ни на грамм, ни на миллиметр.

Но рядом со стариком я продолжала кормить собак и была готова взять самую несчастную из них и сделать счастливой. И на следующий день, когда позвонил Яков Львович, я жила этой уверенностью и любовью к старику, собакам и жене старика. Поэтому я скомканно поблагодарила Якова Львовича и положила трубку, чтобы он не мешал мне думать о вчерашнем дне и радостном будущем.

«Вы, по существу, берете ответственность за то, что вне вашей силы, вне любой человеческой силы. Представьте, что вы летите в самолете и „рулите“ вместе с пилотом. Какой в этом смысл? А ведь вы так „рулите“ все время. И эта ответственность парализует вас настолько, что вы отказываетесь от реальных возможностей повлиять на свою жизнь». Что он мне этим хотел сказать?

Звонила Таня, извинялась. Похоже, она действительно назвала меня бездельницей. А я себя так совсем не ощущаю. Наоборот, мне кажется, что я живу очень напряженной жизнью. Хотя объективно занятий у меня мало. Два раза в неделю езжу в город за продуктами. Один раз – маникюр. Два раза в месяц – парикмахерская. К Тане раза три. Иногда с Вадимом куда-нибудь. С Сашей играю. Но я все время думаю. Все время думаю и ощущаю. У меня в комнате весь день включен телевизор. Я смотрю и параллельно думаю. То, что попадает в дневник, – малая толика.

Раньше я много читала. Сейчас – почти ничего. Если только журналы. Когда прохожу в городе мимо книжного магазина, у меня портится настроение. Мне как-то горько, грустно становится, будто я у постели умирающего.

Вадим говорит: «Ты скажи нашим чуркам, чтобы не воняли своим пловом». Это про таджиков. Отвратительно. Когда начнутся погромы, он их не пустит, не спрячет в подвале.

Передать по-настоящему то, что я пережила за эти три дня, невозможно. Ни один писатель, ни один человек не сумел бы. Режиссерам легче. Они показывают кровь, искривленные лица, слезы, какую-нибудь женщину, свернувшуюся калачиком под смятой простыней. И ничего объяснять не нужно, чтобы стало понятно, как ей плохо. А что я каждый раз испытываю при виде нашего таджика и его улыбки золотыми зубами? Я вижу себя на экране – замедление шагов, застывшее лицо, жалкий кивок, жалкое «здравствуйте» в сторону темно-коричневого лица и жилистых рук, которым ничего не стоит перекрутить шею курице и человеку. Но описать на бумаге? «Серая тоска, леденящий страх». Банально, пошло. Можно разнообразить: «страх скрутил кишки». Еще хуже. К тому же я пишу не для того, чтобы кто-то прочитал, а из психотерапевтических соображений. То есть для себя.

Неужели никто никогда не прочитает?

Как бы хотелось писать так, будто плакать на чьем-то плече.

Был такой итальянский фильм про борцов с мафией. Один из них несправедливо попадает в тюрьму. Там продажный директор подсылает к нему убийцу. Это убийство всегда со мной. Интимно-сладкая жуть. Потому что убийца с бритвой шепчет: «Не бойся, больно не будет», а жертва просит: «Скорей! Скорей!» Так было под вечер три дня тому назад.

А начался тот день так. Ночью спала всего ничего, с пяти до восьми. За завтраком Оксана со смехом рассказывала, как пошла ночью попить на кухню и чуть от страха не умерла, застав там Вадима. Тоже жажда замучила! И именно тогда, когда я спала. Зачем рассказала – понятно. Объяснение его отсутствия в постели, если бы я проснулась. Она пока что делает вид, что подыгрывает Вадиму. Щадит жену, то есть меня. Так ему должно казаться. А на самом деле специально грубо играет, чтобы мучить меня. Потом Вадим поехал на работу и захватил Оксану, которой якобы обязательно нужно было на какую-то дурацкую распродажу, куртку купить. Вадим сказал даже с обидой какой-то: «Да неужели вы себе позволить не можете просто так купить – не на распродаже?» Вот так! Ему уже неловко за ее «бедность», он уже чувствует ответственность! А она специально на жалость бьет. В любом случае он ей открыл дверцу и потом сел сам. К ней! На заднее сиденье! А если едет со мной, всегда садится впереди, рядом с шофером! Какие еще нужны доказательства? Почему я не заорала, не выволокла ее из машины? Я помахала им вслед! Почему Оксана не взяла мою машину?

В таком вот ужасном состоянии я отправилась к Тане в город, когда водитель Вадима меня забрал. Лучше бы легла поспать, но уж слишком мне было плохо, надо было выбраться, отвлечься. Всю дорогу делала вид (без труда), будто дремлю, чтобы водитель не приставал с болтовней. Как всегда, проезжали мимо церкви над прудом, красоты необыкновенной. День был пасмурный, моросил дождь. Промелькнуло: на обочине возле церковного сквера – джип, дюжий мужик с бритой головой, возле ног – две маленькие жалкие собачки, пестрые дворняжки. Он их заманивал внутрь, открыл дверцу. Дома у него две, три бойцовские собаки. Привезет им пестрых дворняжек, отдаст на растерзание, для тренировки.

С Таней действительно что-то происходит. Она была колючая, даже злая. Демонстративно молчала, ждала от меня чего-то. Потом ни с того ни с сего начала укорять, что я ничего не рассказываю о себе, а только ее слушаю и выпытываю. Что раньше я другая была. Когда это раньше? Сейчас вот подумала: Таня права. Но какая разница – раньше была такая, сейчас другая. Господи, про школу, что ли, вспоминать? Я тогда очень много читала. Даже диссертацию Чернышевского о красоте. Мне не понравилось. Примитивно как-то написано, грубо. Это как сейчас о любви пишут, будто люди друг друга по запаху выбирают. И с Таней многим тогда делилась. Интересно, что она вот стала учителем русского и литературы, а я непонятно кем. Это притом, что Таня, если честно, литературу совсем не понимает, не чувствует. Зато по русскому – что ни спроси, моментально разъяснит.

И когда в институте училась, я многое Тане рассказывала. И потом, когда были выкидыши. Плакала, жаловалась. И когда папа с мамой были живы, и когда погибли. Рыдала так, что охрипла. Лицо опухло. А когда они погибли – и правда, перестала. Осторожность какая-то появилась. Не то я сломалась, не то окрепла. Как будто что-то поняла, самое главное. Не могу больше нутро наружу выворачивать. Даже в подушку не плачу. То, что внутри меня, никому нельзя показывать. Я сама себя боюсь. Это без последнего года, без Оксаны началось, а уж с ней – тем более.

Таня мне выговаривала, я сидела, молчала, не защищалась. Слезы подступили, но так и исчезли. Как будто я прощалась с Таней, но мне было почти все равно. Она ведь не может мне помочь.

У двери не обнялись, смотрели в сторону. Осенило – теперь им ничего не стоит подкупить Таню. Я имею в виду, не обязательно за деньги. Получается, хорошо, что я ей не раскрывалась. И мне стало уже не все равно. Таня представляет для меня опасность. Теперь у меня никого нет.

На обратном пути заехала в магазин. Большой, светлый, дорогой. Там отвлеклась немного. Люблю разглядывать упаковки. Из чего сделано, нет ли химических добавок, консервантов. Все-таки хорошо, что мы богатые. Лица кругом, конечно, противные, надменные. Много тут просто глупых. Покупают, к примеру, дорогих пухлых белых кур, которые никогда солнца не видели, толстели насильно, в мучениях, в тесноте. Или ядовито-зеленый торт в половину зарплаты уборщицы. Но я-то здесь, чтобы принять привет зеленого луга с ромашками и клевером. Горы, долины, ручьи. Там бродят счастливые мирные коровы, вымя которых неспешно набухает сладким молоком. Козы с умными глазами, хлопотливые пестрые куры рождаются, чтобы дышать свежим ветром и бегать за богом, за его зерном и хлебом, не зная, что это бог. Придет час, и бог пошлет их на смерть. Но она будет быстрой и близкой, до нее не надо будет добираться в вагонах и грузовиках. Страх не растянется ожиданием, сожмется в секунду. Лучший конец! Счастливый конец! Надо уметь искать значки биологических продуктов, моих друзей и союзников. Я купила сырое молоко, швейцарский сыр и французские яблоки. Сырое молоко из автомата: надо поставить внутрь пластиковую бутылку, нажать одну кнопку, чтобы бутылка промылась, нажать другую кнопку, чтобы полилось молоко. Молочный автомат появился недавно. Если бы папа был жив, он наверняка поставлял бы для него молоко. Еще купила австралийскую говядину. Я-то мясо не ем, но невыносимо видеть Вадима и Оксану, уплетающих свинину. Пожирают замученных душной теснотой, умных, как собаки, свиней. И Саша с ними заодно. Хотя – привезу я говядину, пропитанную свободой, а Вадим – отборные куски узников с нашей свинофермы. Потому что он любит свинину.

Когда стояла в кассу, вошла женщина с мальчиком лет восьми и охранником. Очень красивая, ухоженная блондинка. Мальчик нервный, дерганый. Охранник не отставал, оглядывался. Сердце схватило. Сейчас будет нападение. Стрельба. Мальчика похитят, отрежут ухо.

В машине сказала водителю: «Поехали за Вадимом». Такая была договоренность. Забрать его по дороге домой из офиса. А водитель: «А он сказал, что на такси вернется». Я еду с дурацкой говядиной, с молоком, а они там вдвоем, без меня. Вадим так специально задумал, раньше меня вернуться. Надеялся, что я у Тани подольше побуду, как всегда. Вернулся уже! Вместе с Оксаной! Забрал ее по дороге.

Водитель гнал, как всегда, беспардонно, грубо. Мне всегда кажется, что он специально для меня особенно выламывается, хочет поразить. Это мне должно даже льстить как женщине. Но я изо всех сил втискиваю ноги в пол, ожидая удара, и сжимаюсь от страха и ненависти тех, кто отпрыгивает от пешеходного перехода или виляет рулем в сторону.

Они сидели, разговаривали, смеялись. На столе – тарелки. Саша тут же. Даже не подошел ко мне. Вадим только глянул, сказал: «Привет!» Оксана не поздоровалась! Или специально так тихо, что я не слышала. Я не смотрела в ее сторону. Там были не только тарелки. Там были бокалы, красное вино. Я была совершенно, абсолютно ни при чем. Меня там не было. Но еще нашлись силы попрощаться, уйти достойно. Наверху у себя приняла пять таблеток. Главное – не думать. Они были внизу. Смеялись, разговаривали. Сашу Оксана отвела спать прямо перед моим уходом. Вадим сказал мне: «Пускай побудет еще, смотри, как ему весело».

Проспала ту ночь после снотворного как убитая. Проснулась почти свежая, забыв, что было вчера. Но увидела рядом пустую подушку и все вспомнила. Было десять часов. Суббота, и Вадим должен был бы спать. Но он завтракал с Оксаной в гостиной. Они опять смеялись. И Саша сидел за столом с открытым ртом, в восторге от их веселья. «Ха-ха-ха!» – гулко неслось из подземелья. Мальчик окаменел в диком остолбенении. Любаша летучей мышью упорхнула на кухню, принесла мне тосты. Боится пропустить что-нибудь интересное, спешит к новой хозяйке. «Ха-ха-ха, Наталья Ильинична. Мы тут вспоминали. Меня вчера милиционер остановил, регистрацию спрашивал. Да меня никто никогда за иногороднюю не принимал! Он ко мне клеился, реально. И тут Вадим Александрович подъезжает. На „мерседесе“! Ну, он и скукожился. А Вадим Александрович сейчас рассказал, как вы милиционера подвезли». Оксана за шкирку швырнула меня на поворот с кольцевой. Я за рулем. На обочине – милиционер голосует. Как же мне было страшно! Не милиционер! Нож в бок: «Вези в лес!» Или милиционер, но так же в бок – нож, пистолет. В лесу задушит леской, застрелит. Изнасилует? Ради машины, просто так, или посадит в подвал ради выкупа и все равно убьет. Но я затормозила, подъехала! Наверное, давно так стоял, никто не останавливался. Дураков нет. Оцепенелым языком вела светский разговор. Он деревянно отвечал. Вылезая у метро, буркнул: «Спасибо». До последнего раздумывал, убить меня или нет. После этого я твердо решила: за руль больше не сяду. К тому же тогда всю неделю передавали – женщин у дорогих магазинов похищали вместе с машинами. Вадиму, конечно, так свое решение не объяснила. Сказала просто, что движение делается все интенсивнее, кругом пробки, агрессия, никакого удовольствия от езды не получаю. Он немножко расстроился, что мне теперь его водителя и машину изредка выделять придется. Но смирился.

Да, Вадим тогда ничего не заподозрил. Я ведь для отвода глаз рассказывала историю с милиционером, со смехом, как анекдот. Это было до Оксаны. И кто дал ему право все ей выкладывать? Кто она такая? Или они заранее сговорились, распределили роли? Она уж точно знает, что к чему в милицейской истории. Она унюхала, она дышит, упивается моим страхом.

Вадим хихикнул. Саша слез со стула, подошел к Оксане, прижался. Что ему скучная мать! Оксана по голове его гладит и меня взглядом не отпускает. Показывает: будет продолжение.

Я принялась за свой тост. Намазала маслом, положила сыр, жевала, не чувствуя вкуса, улыбалась. Ждала следующего удара.

«Мне Вадим Александрович хочет завтра показать своих коров». Своих!!! «Какие они необычные! Вадим Александрович мне проспект показал. Желтые, с длинными рогами. Что значит не наши, немецкие. Моя бабушка в деревне держала свиней, корову. Корова была черно-белая. Гусей, кур. Ой, я совсем маленькая была, мне сказали дома сидеть, не высовываться, но я слышала, что свинью будут резать. Ну, любопытно. Так я прокралась и все увидела. Ой, ужас, ужас! Ее обухом по голове. Ой, простите, Саша здесь. Не слушай! Бабушка потом плакала. Свинья поросая оказалась. Поросята то есть были в животе». Ей совершенно не жалко свиньи. И поросят не жалко. Все эти аханья, ойканья ничего не значат. То есть значат: ах, какая она оригинальная. Видела, как свинью убили. И не боится об этом рассказывать. Но еще важнее меня испугать. Что получилось. Я так и увидела, как два здоровенных мужика тащат жирное тело. Визг. Третий бьет по голове тупой стороной топора. Потом вспарывают живот, и там почти младенцы, еще живые. Смерть быстрая, близкая и все равно ужасная. Что с того, что свинья жила – не тужила и во дворе грязь рыла, под солнышком, а то и на улице за забором? Я-то знаю, что ее ждало, что всех нас ждет.

«Там, наверное, очень красиво. Как у бабушки в деревне. Ромашки, клевер. Наталья Ильинична, может, и вы поедете? И Сашу возьмем. Организуем пикник. Шашлык. Коровы умные. Бабушкина корова сама из стада шла домой, находила дорогу. И свиньи умные. Их даже дрессируют. Но, Сашенька, – тут она погладила Сашу по щеке, – животные – это животные. Животные служат человеку. Человек их умнее и главнее. Человек – царь природы». Царь природы! Откуда молодая женщина знает такие глупости? Она ворковала Саше, а на самом деле втолковывала мне словами Вадима. Как он мне много раз втолковывал. Без «царя природы», конечно. «Вадим Александрович сказал, что, если коров никогда не выпускать на улицу, они дают больше молока. И что экологическое сельское хозяйство – большой обман». Ясно теперь, что она знает, что коровы мои, не Вадима. И знает о его недовольстве. И о яхте.

Может быть такое? Господи, господи, как такое может случиться?! Мужчина и женщина выходят из дорогой квартиры, из дорогого дома с оградой, камерами, охранниками, фонтаном, салоном красоты. Идут к дорогой машине, разговаривают. То есть говорит, как всегда, он. Она слушает, даже если не слышит. Это камера наблюдения показала. Человек в капюшоне. Идет спокойно, упруго. Поравнялся с ними. Рука в кармане. Вытягивает в их сторону. Мужчина заслоняет собой женщину, падает. Женщина машет руками, будто отмахивается от осы. Падает. Ничто не уберегло! Это были мои папа и мама. ИХ УБИЛИ ПО ОШИБКЕ. Может такое быть? Чтобы убили по ошибке? Но я ведь видела, видела потом их двойников, приговоренных на самом деле. Совсем другие. Оба высокие, нервные, злые. И не было у них ни коров, ни свиней, а была мебельная фабрика. Никто не понял, куда делся этот, в капюшоне. Побежал – и исчез.

Саша не боялся, слушал. Даже не ойкнул, когда Оксана рассказывала про нерожденных поросят. А будет он плакать, когда меня убьют?

Вадим похмыкивал вроде недовольно (мол, как можно при ребенке?), но не обрывал, косился на меня – как я реагирую. Голос Оксаны возвысился, зазвенел.

Вам нужны еще доказательства? Они говорят вместе, думают вместе – против меня. Первый раз объединились так откровенно. Значит, скоро конец.

Не просто сказано – приказано. Нечего упрямиться. Луг огромный. Земля дорогая. Получится целых пять коровников. Коров запереть. Прикупить новых. И никогда не выпускать. Чтоб давали много молока. Они и дадут много, но проживут мало. Не страшно. Под нож! Вадим меня сколько раз уговаривал. Сказал, что сейчас сначала оглушают электричеством. Гуманно. Нет, это не приказ. Это предсказание. Сейчас поздно соглашаться, подчиняться. Потому что есть Оксана. Оксане нужно, чтобы я совсем ушла из их жизни, из жизни. А если отдать все, уйти, исчезнуть? Сашу отдать, коров, свиней, деньги? Ведь это им и нужно? Тогда помилуют?

Упыри, убийцы кружили вокруг: «Исчезни, исчезни!» Таджик смеялся золотыми зубами. А Сашу Оксана со свету сживет, когда своего родит.

«Построим коровники, получим много-много молока, продадим, купим яхту и отправимся в кругосветное путешествие». Вадим – Саше. Это он о себе, обо мне и Саше? Не хочу я никакой яхты! Я боюсь плавать, боюсь летать.

Оксане не понравилось, что ее оттерли от яхты. «А меня возьмете?» – «Да, конечно, – капитаном!» Вадим не шутит. Он не со мной собирается в путешествие.

Улыбнуться не получилось. Впервые отказало не только лицо. Поднялась, без слов пошла от стола. Пошатнулась. Вадим, Любаша кинулись ко мне. Веселье кончилось.

Вот что я сейчас подумала – то, что Вадим припрятывал, затушевывал, Оксана выпалила, как выстрелила. Он, отлично помню, сказал как-то: «Ведь если коровы, которых никогда не выпускать на улицу, дают больше молока, это значит, что им хорошо живется».

Вадим с Любашей отвели меня наверх, в спальню. Я нашла в себе силы промямлить, что от бессонницы кружится голова, что надо прилечь.

Оксана осталась внизу. Я слышала сладкий говорок: «Не бойся, Сашенька, с мамочкой все в порядке».

Вадим видел, как мне плохо. Почему не остался? Поцеловал в лоб, сказал: «Ну, отдыхай» и ушел вниз.

Они поехали на пикник! С Сашей, без меня.

Сейчас показывают сумасшедшую, которая ест собак. Черепа выносит на помойку.

Когда они уехали, случилось удивительное. Я спустилась, не сразу отыскала ключ от своей машины в ящике шкафа в коридоре, с трудом вспомнила, как брелоком поднимается дверь гаража. Выехала мимо изумленных таджиков. Не ездила больше года, но машина приняла меня, как верный друг. Можно свернуть руль и врезаться в столб. Можно дождаться ночи и таджика с ножом, Вадима с подушкой, Оксаны с ядом для крыс. Можно кинуться к ним с криком: «Берите все, только не убивайте!» Только бы скорей! Я смирилась с тем, что неизбежно, и страх исчез! Как можно бояться того, с чем все равно не сможешь справиться? Я поняла, о чем вы толковали, Яков Львович. И даже допустила, что придумала все сама.

Я ехала, смотрела и была пуста и безжизненна. Вместе со страхом исчезло все. Прошлое безразлично. Папа, мама. Собаки. Коровы, свиньи. Я пыталась разжалобить себя Сашей. Не получается. Если всех ждет одно и то же, то все равны и все равно. И что теперь? Если меня в скором времени ждут подушка, нож таджика или крысиный яд – туда мне и дорога. А если нет – и придется жить дальше в пустоте вместе с Вадимом, Сашей, Оксаной? Жить тенью вместе с тенями. Затеплилось: «Не хочу». Не хочу страха и не хочу пустоты. Пустота испугала. Впервые за много лет, вообще впервые, мне захотелось стать совсем другой, не просто сбросить кожу. Не просто перестать притворяться. Нужна замена, толчок. Уйти? Развестись? Саша вцепится: «Мама, мама!» Или еще хуже – не вцепится. Вадим не поймет, бросится уговаривать. Зачем ему дележ имущества? Потеря имущества? Или упрячет меня в психушку.

Взять да и полюбить человека, который заколол вилами кошку. Полюбить ребенка, которого до этого просто не знала. Не получится.

Уйти навсегда. Отмучиться.

Есть только один выход. Исчезнуть. Только не дома.

Паспорт никогда не беру с собой, чтобы не потерялся, не украли. Забрать, чтобы потом опознали. Мне сразу стало легко. Возьму паспорт, поеду (длинный путь – поезд, автобус, пешком по полю) на сельское кладбище рядом с умершей деревней, приму таблетки, обниму могилу бабушки. Потому что она – это и мама, и папа, и все, чего у меня нет. Когда-нибудь приедут люди навещать родных покойников, найдут меня, паспорт в полиэтиленовом пакете. Это чтобы Вадим знал и Саша знал. Чтобы была для них определенность.

Я ехала, думала и не заметила, как оказалась в городе. В пробке. На автобусной остановке стояли молодая женщина с девочкой лет пяти. Дешевейшая длинная юбка с бежевыми разводами. Синтетика с рынка. Женщина смотрела на меня спокойно, приветливо, без злости на дорогую иномарку. Девочка вдруг взяла и помахала мне рукой. Я совершенно их не знала – людей, с добрыми, равнодушными и раздраженными лицами ждущих своего автобуса. А что, если встать с ними рядом? Вспомнила Сашу. Ну какая я мать? Ничего не поделаешь.

Ехать мне было некуда. Путь к Тане сложился сам собой. Сквер перед монастырем. Сегодня отличная погода. Четко – джип, крупный мужчина вышел, за ним выпрыгнули две пестрые собачки. Веселые, преданные. Мать и дочь. Специально приезжает, чтобы с ними гулять. Любит, не отдал, оставил и беспородного щенка. Какая я дура!

Я развернулась и поехала домой. У Оксаны скоро день рождения. Не нужно ее бояться. Несчастная, в сущности, женщина. Жалкая. Съезжу к Тане через пару дней и заодно куплю подарок. У нее поблизости полно магазинчиков. Чашку какую-нибудь импортную. Дорогой платок.

Я позавидовала людям, от которых была отгорожена стеклянной стеной. Если бы разбить ее и стать как все! Да и нет его совсем – стекла. Мне стало почти спокойно, почти хорошо.

Только что сказала Оксане, что хочу больше времени проводить с Сашей. Что сейчас пойду с ним гулять, вдвоем. Она посмотрела на меня злобно, сложила пальцы правой руки в пистолет и выстрелила в меня три раза.

Вадим, прочитав дневник, в полном недоумении и ужасе спрятал его, чтобы уничтожить в ближайшем будущем, потому что ему хочется быть здоровым, богатым и бессмертным. Чувство некоторой неловкости от начавшейся еще при Наталье связи с Оксаной окончательно похоронено.

Оксана думает: «Ну, теперь пора». Сообщить Вадиму о беременности. Ей все труднее скрывать ненависть к чужому толстому ребенку.

Content

Ольга Шлихт
Лето прошло (сборник)

Предисловие

Бред

Последний день

Цветы на балконе

Монстр

Откуда эта злоба?

Человек по имени Арнольд

Пожиратель слив

Обольщение

Старик

Шарашка

Счастье

Спор

Чужая планета

Лето прошло

Раненая собака

Три апельсина

Исчезновение