3игмунд Фрейд, Шандор Ференци, Карл Абрахам, Эрнст Зиммель, Эрнест Джонс, Альберт Эйнштейн

Неврозы военного времени

Сборник

К психоанализу военных неврозов

Перевод Ольги Шиловой

I. Предисловие

профессора, доктора медицины Зигмунда Фрейда

(Вена)

Посвященная военным неврозам брошюра ‹…› затрагивает крайне злободневную до недавнего времени тему. Стоило вынести ее на обсуждение участников Пятого психоаналитического конгресса в Будапеште (сентябрь 1918 года), как высокопоставленные представители ведомств ведущих держав собрались там для ознакомления с материалами лекций и переговоров. Обнадеживающим результатом данной первой встречи стало обещание создания психоаналитических отделений, в которых соответствующим образом подготовленные врачи должны были найти средства и время для изучения природы этих загадочных заболеваний и изучить терапевтическое воздействие на них психоанализа. Но не успели эти намерения воплотиться в жизнь, как война закончилась. Соответствующие государственные структуры упразднили, а интерес к военным неврозам уступил место другим заботам. Примечательно, что большинство вызванных войной невротических заболеваний после ее прекращения также исчезло. Тем самым, к сожалению, была упущена возможность тщательного исследования этих аффектаций. Здесь следует добавить: надеюсь, она не представится вновь в ближайшее время.

Однако этот уже ушедший в прошлое эпизод имел немаловажное значение для распространения психоанализа. В период вызванного требованиями военного времени изучения военных неврозов к учениям о психоанализе приобщились даже те врачи, которые раньше держались от них в стороне. Из доклада Ференци читатель может понять, вследствие каких промедлений и замалчиваний происходило такое сближение. Некоторые моменты, которые психоанализ давно признал и описал в неврозах мирного времени, — психогенное происхождение симптомов, значение бессознательных инстинктивных влечений, роль первичной выгоды от болезни в разрешении душевных конфликтов («бегство в болезнь») — также были обнаружены в военных неврозах и почти повсеместно признаны. Работы Э. Зиммеля также демонстрируют, каких успехов можно достичь в лечении страдающих военными неврозами катартическим методом, бывшим, как известно, предшественником психоаналитического метода.

Но начатому таким образом сближению с психоанализом не следует приписывать значение примирения или сглаживания противоположностей. Если кто-нибудь, до сих пор считавший бессмысленной сумму связанных между собой утверждений, вдруг окажется в состоянии убедить себя в верности части этого целого, то можно было бы подумать, что теперь он вообще колеблется в своем отрицании и допускает определенное уважительное ожидание того, что и другая часть, относительно которой у него нет собственного опыта, а следовательно, и мнения, может оказаться верной.

Эта другая, не затронутая при изучении военных неврозов часть психоаналитического учения состоит в том, что в формировании симптомов отражаются именно силы сексуального влечения и что невроз возникает из конфликта «я» и отвергаемых им сексуальных влечений. При этом сексуальность следует понимать в более широком, обычно используемом в психоанализе смысле и не путать с более узким понятием генитальности. На сегодняшний момент совершенно верно, как поясняет Э. Джонс в своем докладе, что данная часть теории в отношении военных неврозов еще не доказана и могущие доказать ее работы еще не представлены. Может оказаться, что военные неврозы и вовсе неподходящий материал для таких доказательств. Но противники психоанализа, у которых неприятие сексуальности оказалось сильнее логики, поспешили объявить, что исследование военных неврозов окончательно опровергло данную часть психоаналитической теории. При этом они оказались виновниками небольшой подмены понятий. Если еще весьма поверхностное исследование военных неврозов не признает верность сексуальной теории неврозов, это совсем не то же самое, что оно признает ее неверность.

При беспристрастном отношении и наличии некоторого желания нетрудно было бы найти путь к дальнейшему прояснению данного вопроса.

Военные неврозы, поскольку они отличаются от банальных неврозов мирного времени особыми признаками, следует понимать как травматические неврозы, которые становятся возможными или облегчаются «я»-конфликтом. Доклад Абрахама дает хорошее представление об этом конфликте, его существование также признают английские и американские авторы, которых цитирует Джонс. Он разыгрывается между прежним миролюбивым и новым воинственным «я» солдата и обостряется по мере осознания миролюбивым «я» опасности быть лишенным жизни благодаря рискованным авантюрам своего новоиспеченного паразитического двойника. Можно сказать, что прежнее «я» защищает себя от смертельной опасности бегством в травматический невроз точно так же, как оно защищается от нового «я», которое сознает как угрозу своей жизни. Таким образом, народное ополчение становится условием, питательной почвой для военных неврозов, в профессиональной армии или среди наемников возможности для их появления не существует.

Частью военных неврозов являются травматические неврозы, которые, как известно, возникают и в мирное время вследствие пережитого испуга и серьезных катастроф, без всякой связи с конфликтом в «я».

Учение о сексуальной этиологии неврозов (или, как мы его сейчас предпочтительно называем, теория либидо неврозов) первоначально было разработано только для неврозов переноса в мирной жизни и может быть легко доказано на них с помощью аналитического метода. Но применение к другим аффектациям, которые мы впоследствии объединили в группу нарциссических неврозов, сразу же сталкивается с трудностями. Обычные dementia praecox[1], паранойя и меланхолия принципиально непригодны для доказательства теории либидо и начала ее понимания, из-за чего даже пренебрегающие неврозами переноса психиатры не могут с ней подружиться. Наиболее рефрактерным в этом отношении всегда был травматический невроз (мирного времени), так что появление военных неврозов не могло внести в данную ситуацию ничего нового.

Только посредством выделения и использования понятия «нарциссическое либидо», то есть степени сексуальной энергии, которая зависит от самого «я» и насыщается им так же, как обычно исключительно объектом, удалось распространить теорию либидо на нарциссические неврозы, и это вполне легитимное дальнейшее развитие понятия сексуальности обещает достичь в отношении этих более тяжелых неврозов и психозов всего того, что можно ожидать от идущей на ощупь путем проб и ошибок теории. Травматический невроз (мирного времени) также впишется в этот контекст, как только будут завершены исследования бесспорно существующих связей между испугом, страхом и нарциссическим либидо.

Если при травматических и военных неврозах слишком часто упоминают о влиянии смертельной опасности и полностью умалчивают или недостаточно ясно говорят об «отказе в любви», то в случае обычных неврозов переноса в мирное время не существует никаких этиологических факторов первого, так сильно проявляющегося момента. Можно даже подумать, что страдания из-за последнего момента лишь стимулируются избалованностью, благополучной жизнью и праздностью, что опять же создает интересный контраст с условиями, при которых вспыхивают военные неврозы. Следуя примеру своих оппонентов, психоаналитики, обнаружившие причины болезни пациентов в отказе в любви и неудовлетворенных потребностях либидо, должны были бы утверждать, что вызванных опасностью неврозов быть не может или что возникающие после испуга аффектации не являются неврозами. Естественно, такое никогда не приходило им в голову. Вместо этого они видят удобную возможность объединения обоих, казалось бы, противоречащих друг другу обстоятельств. При травматических и военных неврозах человеческое «я» защищается от опасности, которая угрожает ему извне или воплощена в самой форме «я»; при неврозах переноса в мирное время «я» рассматривает собственное либидо как врага, требования которого кажутся ему опасными. В обоих случаях «я» боится причинения ему вреда: из-за либидо либо опасностей извне. В любом случае можно сказать, что при военных неврозах, в отличие от чисто травматического невроза и по сходству с неврозами переноса, самое страшное — это внутренний враг. Стоящие на пути такого объединяющего понимания теоретические трудности не кажутся непреодолимыми, ведь вытеснение, лежащее в основе любого невроза, можно с полным правом охарактеризовать как реакцию на травму, как элементарный травматический невроз.

II. Дискуссия на пятом международном психоаналитическом конгрессе

(Будапешт, 28–29 сентября 1918 года)

1. Психоанализ военных неврозов

доктор Ш. Ференци (Будапешт), полковой врач, главный врач неврологического отделения казарменного госпиталя Марии Валерии в Будапеште

Дамы и господа! Позвольте мне начать рассмотрение в высшей степени серьезного и важного предмета, являющегося темой моего сегодняшнего доклада, с небольшой истории, которая перенесет нас в самую гущу судьбоносных событий этой войны. Один венгр, имевший возможность непосредственно наблюдать часть революционной смены власти в России, рассказал мне, как новым лидерам русского города пришлось с тревогой констатировать, что преобразование общества не произойдет так стремительно, как виделось по их педантичным расчетам. Согласно учению об историческом материализме, получив в свои руки всю власть, они могли с легкостью установить новый общественный строй. Вместо этого верх одержали безответственные элементы, враги всякого нового порядка, так что власть постепенно ускользала от зачинщиков революции. Партийные лидеры собрались, чтобы найти ошибку в своих расчетах. В конце концов они пришли к мнению, что материалистическое понимание было, пожалуй, слишком однобоким, так как учитывало лишь экономические отношения и соотношение сил, но позабыло одну мелочь. Ею были духовная жизнь, образ мыслей, одним словом, душевное в человеке. Они немедленно послали гонцов в немецкоязычные страны за трудами по психологии, чтобы, пусть и с опозданием, приобрести некоторые знания об этой упущенной области знаний. Тысячи человеческих жизней были принесены в жертву, возможно напрасную, такой забывчивости революционеров, но неудача помогла им совершить открытие души.

Нечто подобное произошло в ходе войны среди невропатологов. Война породила массу нервных болезней, требовавших объяснения и лечения. Распространенное до сих пор органико-механическое объяснение, примерно соответствующее историческому материализму в социологии, сюда совершенно не подходило. Массовый эксперимент войны часто вызывал тяжелые неврозы даже там, где о механическом воздействии не могло быть и речи, и невропатологам точно так же пришлось понять, что в их расчетах чего-то не хватало и это что-то опять-таки было душевным.

Мы можем до некоторой степени простить социологии данное упущение. Действительно, до сих пор признание душевной составляющей в обществознании было весьма ограниченным. Однако мы не можем не упрекнуть неврологов в том, что они так долго игнорировали революционные исследования Брейера и Фрейда о психической детерминации многих нервных расстройств и смогли научиться чему-то полезному только благодаря ужасному военному опыту. А между тем уже более двадцати лет существует наука о психоанализе, которому многие исследователи посвящают всю свою жизнь и который приводит нас к неожиданно важным открытиям о механизме жизни души и ее нарушениях.

В моем сегодняшнем докладе я хочу ограничиться доказательством вхождения психоанализа в современную неврологию, в некоторой степени открытого, но по большей части еще нерешительного и под чужим флагом, и кратко обозначить теоретические положения, на которых основывается психоаналитическое понимание наблюдаемых в военное время травматических неврозов[2].

Продолжавшийся десятилетиями большой спор о сущности травматического невроза, выделенного в свое время Оппенгеймом в отдельное заболевание, вновь разгорелся вскоре после начала войны. Оппенгейм поспешил использовать опыт войны, подвергшей многие тысячи людей внезапному эмоциональному потрясению, как подтверждение своего прежнего взгляда, согласно которому проявления данного невроза всегда обусловлены физическими изменениями в нервных центрах (или в периферических нервных путях, порождаемых, в свою очередь, центральными нервными путями). Характер самого потрясения и его влияние на функционирование человека он описывает в самых общих, можно сказать, причудливых выражениях. Так, звенья цепи механизма иннервации «разъединяются», мельчайшие элементы «перемещаются», проводящие пути «блокируются», связи разрываются, создаются препятствия для проведения и т. д. С помощью этих и подобных сравнений, лишенных всякой фактической основы, Оппенгейм набросал впечатляющую картину материального коррелята травматических неврозов.

Оппенгейм рассматривает вызванные травмой головного мозга структурные изменения как тонкий физический процесс, подобный тому, что происходит в намагниченном железном сердечнике.

Саркастический Гаупп называет такие обманчиво точные физические и физиологические умозрительные рассуждения мозговой и молекулярной мифологией. Однако, на наш взгляд, тем самым он несправедливо поступает с ней.

Приведенный Оппенгеймом в поддержку своих взглядов материал никоим образом не мог подтвердить его причудливые теории. Хотя он со свойственной ему точностью привел характерные картины симптомов, которые именно эта война вызвала в прискорбном изобилии, и дал им несколько напыщенные, но никак не раскрывающие их сущности названия (Akinesia amnestica, Myotonoklonia trepidans), однако они не выглядели особо убедительными в отношении его теоретических предположений[3].

Тем не менее согласие со взглядами Оппенгейма существовало, пусть в основном с оговорками. Гольдшейдер полагает, что в причинах этих нервных симптомов задействованы механическое и психическое, аналогичным образом высказываются Кассирер, Шустер и Бирнбаум. На вопрос Волленберга о том, вызваны ли военные неврозы эмоциями или коммоциями, Ашаффенбург отвечает, что речь здесь идет об их объединенном воздействии. Среди немногих упорно настаивающих на механистическом понимании упомяну Лилиенштейна, который категорически требует вычеркнуть из медицинской терминологии слово и понятие «душа», а также слова «функциональный», «психический» и в особенности «психогенный», дабы упростить споры и облегчить изучение, лечение и освидетельствование пострадавших в результате несчастного случая, а развивающийся анатомический метод, по его мнению, несомненно, однажды раскроет материальную основу неврозов.

Здесь следует упомянуть ход мыслей Сарбо, который ищет причину военных неврозов в микроструктурном разрушении тканей и мельчайших кровоизлияниях в центральном нервном органе. Они возникают вследствие прямого эмоционального потрясения, внезапного давления спинномозговой жидкости, опущения продолговатого мозга в большое затылочное отверстие и т. д., но взгляд Сарбо поддерживают лишь несколько авторов. В этой связи я хотел бы упомянуть Сакса и Фрейда, согласно которым потрясение приводит нервные клетки в состояние повышенной возбудимости и истощаемости, что и является непосредственными причинами неврозов. И наконец, Бауэр и Фаузер рассматривают травматические неврозы как последствия для нервной системы из-за вызванных потрясением нарушений секреции эндокринных желез, по аналогии с посттравматической базедовой болезнью.

Одним из первых, кто высказался против чисто органически-механического понимания военных неврозов, был Штрюмпель, который, кстати, давно указывал на определенные психические моменты в причинности травматических неврозов. Он сделал правильное наблюдение, что во время железнодорожных катастроф тяжелыми формами невроза заболевают в большинстве случаев лица, заинтересованные в возможности доказательства причиненного травмой ущерба, например застрахованные от несчастных случаев и желающие получить большую пенсию или предъявившие иск о возмещении ущерба железнодорожной компании. Однако такие же или гораздо более сильные потрясения оставались без долгосрочных последствий для нервной системы, если несчастный случай произошел во время занятий спортом, по собственной неосторожности и вообще при обстоятельствах, с самого начала исключающих надежду на возмещение ущерба, так что пациент был заинтересован не остаться таковым, а поскорее выздороветь. Штрюмпель утверждал, что вызванные потрясением неврозы всегда вторичны, чисто психогенны и развиваются из представлений о наживе. Он дал врачам добрый совет не принимать всерьез жалобы таких больных, как поступал Оппенгейм, а как можно скорее вернуть их к жизни и работе путем установления как можно более меньшего размера пенсии или ее лишения. Рассуждения Штрюмпеля произвели большое впечатление на медицинский мир еще в мирное время, появилось понятие истерии борьбы за получение пенсии, но к страдающим ей относились ненамного лучше, чем к симулянтам. Теперь Штрюмпель считает, что военный невроз также является неврозом наживы, служащим намерению пациента сбежать из армии с максимально возможной пенсией. Соответственно, он призывает к строгой оценке и освидетельствованию неврозов у военнослужащих. Содержанием патогенных представлений всегда является желание (материальной компенсации, избегания заражения и опасности), и путем аутосуггестии это желание обусловливает устойчивость симптомов, сохранение болезненных ощущений и нарушений двигательной иннервации.

Такой ход мыслей Штрюмпеля с самого начала кажется психоаналитику весьма вероятным. По опыту ему известно, что невротические симптомы вообще представляют собой исполнение желаний, он также знаком с устойчивостью неприятных душевных переживаний и их патогенностью, но все же ему придется упрекнуть Штрюмпеля в однобокости мыслей, выражающейся, к примеру, в неуместном подчеркивании патогенного представления и пренебрежении аффективностью, а также в полном игнорировании бессознательных психических процессов, в чем, впрочем, его уже успели упрекнуть Курт Зингер, Шустер и Гаупп. Штрюмпель предвидит, что такие клинические картины неврозов можно прояснить лишь исследованием психики, но не сообщает нам своей рабочей методики в данном вопросе. Вероятно, он понимает под таким исследованием просто подробный расспрос травмированного о его материальном положении и мотивах стремления к получению пенсии. Однако нам придется возразить против называния им такого исследования «разновидностью индивидуального психоанализа». На это название имеет право только способ, строго следующий точно указанной методике психоанализа.

Аргументом в пользу психогении военных неврозов является тот поразительный факт, что, как сообщают Мёрхен, Бонхёффер и другие, травматические неврозы почти никогда не наблюдаются у военнопленных. Они не заинтересованы в долгой болезни в плену и не могут рассчитывать на чужбине на компенсацию, пенсию и сочувствие окружающих. В плену они чувствуют себя временно защищенными от опасностей войны. Теория механического потрясения никогда не сможет объяснить нам эту разницу в поведении наших собственных солдат и военнопленных.

Доказательства психогении быстро накапливались. Шустер и многие другие наблюдатели указывали на несоответствие между травмой и ее последствиями для нервной системы. Тяжелые неврозы развиваются после минимальных потрясений, тогда как тяжелые ранения, связанные как раз таки с сильным потрясением, обычно остаются без последствий. Еще резче подчеркивает несоответствие между травмой и неврозом Курт Зингер. Он даже пытается объяснить это обстоятельство с психологической точки зрения: «При молниеносной психической травме, испуге, парализующем ужасе речь идет о затруднении или невозможности приспособления к раздражителю». При серьезном ранении облегчение от внезапного роста напряжения наступает легко, но без наличия серьезного внешнего повреждения сверхсильный аффект находит разрешение «путем внезапной абреакции в телесных проявлениях». Как показывает введенное Фрейдом понятие абреакции, при разработке данной теории автор, должно быть, мысленно представлял себе психоанализ. Она напоминает воссоздание теории конверсии Брейера — Фрейда. Однако вскоре выясняется, что Зингер слишком рационалистически представляет себе такой процесс; он считает симптоматику травматического невроза лишь результатом усилия больного найти понятное объяснение смутному осознанию своей болезни. Таким образом, работы этого автора еще далеки от психодинамического подхода, как его понимает психоанализ.

Затем Гауптман, Шмидт и другие обратили внимание на отношение к времени при развитии симптомов военного невроза. При механическом повреждении самый сильный эффект должен наблюдаться непосредственно после силового воздействия. Вместо этого можно заметить, что непосредственно после травмы пострадавшие зачастую предпринимают соответствующие меры для своего спасения: отправляются в перевязочный пункт и так далее и только после попадания в безопасное место теряют сознание, а затем развиваются симптомы. У отдельных личностей симптомы появляются только тогда, когда им приходится возвращаться на передовую после восстановления. Шмидт справедливо отсылает такое поведение больного к психическим моментам. Он считает, что невротические симптомы развиваются только после того, как состояние временного помрачения сознания прошло и пострадавший заново переживает опасную ситуацию в своей памяти. Мы бы сказали, что такой раненый ведет себя подобно матери, которая хладнокровно и с презрением к смерти спасает свое дитя от надвигающейся смертельной опасности, но теряет сознание после совершения такого поступка. Обстоятельство, что спасенным здесь выступает не кто-то чужой, а собственная драгоценная личность, не важно для оценки психологической ситуации.

Из тех авторов, которые особо подчеркивали психогению травматических неврозов на войне, я в первую очередь процитирую Нонна. Не только потому, что он неизменно считал симптомы вызванных потрясением военных неврозов истерическими, но и потому, что он также был способен с помощью гипноза и суггестии заставить на мгновение исчезнуть тяжелейшие симптомы военного невроза и вызвать их снова. Таким образом исключалась возможность даже только «молекулярного» нарушения в нервной ткани; расстройство, которое могло быть устранено воздействием на психику, не могло быть никаким, кроме как психическим.

Данный терапевтический аргумент произвел очень сильное воздействие. Страсти в механистическом лагере постепенно поутихли, и предпринималось немало попыток интерпретировать свои прежние утверждения с позиции психогенетики. С этого момента спор продолжился среди представителей отдельных психологических подходов.

Как представить себе способ действия психических моментов и психогенное развитие клинических картин, настолько тяжелых, что они проявляются на физическом плане?

Здесь вспоминается прежний взгляд Шарко, что испуг и воспоминание о нем могут вызывать у человека физические симптомы, подобно состоянию гипноза или аутогипноза, когда их намеренно вызывает постгипнотическая команда гипнотизера.

Это повторное обращение к Шарко означает не что иное, как прекращение бесплодных спекуляций и возвращение к первоисточнику, из которого в конечном итоге появился психоанализ, ведь нам известно, что первые исследования психического механизма истерических феноменов Брейером и Фрейдом начались непосредственно под влиянием клинического и экспериментального опыта Шарко и Жане. Истерики страдают от реминисценций: это первое основное положение зарождающегося психоанализа фактически является продолжением, углублением и обобщением концепции вызванного потрясением невроза Шарко. Общей у обоих авторов является идея о длительном действии внезапного аффекта, о постоянной связи его определенных проявлений с воспоминанием о пережитом.

Сравним теперь взгляды германских неврологов на генезис военного невроза. Гольдшейдер говорит: «Внезапные и пугающие впечатления могут оставлять после себя аффекты непосредственно и с помощью ассоциаций представляемой жизни, такой картине воспоминаний соответствуют повышающие и понижающие возбудимость последствия. Таким образом, именно эмоция, испуг придают травме такое распределение и фиксацию последствий нервного раздражения, которых никогда не имел чисто соматический раздражитель». Нетрудно заметить, что это описание заимствовано из теории травмы Шарко и теории конверсии Фрейда.

Ему вторит Гаупп: «Несмотря на все усилия современной экспериментальной психологии, на все углубленные и уточненные методы неврологического и психиатрического обследования остается далеко немалая часть, в которой мы достигаем диагностической цели еще не путем такого точного неврологически-психиатрического обследования имеющегося состояния, а лишь его соединением с тщательным сбором анамнеза, с кропотливым исследованием патогенеза выявленного состояния». Гаупп даже явно принимает гипотезу Фрейда, описывая военный невроз как бегство от психических конфликтов в болезнь, и с намеком на психоанализ заявляет: «Все же гораздо лучше постулат о влиянии бессознательного на сознание и телесность, чем психологическая теория, которая с помощью цитат из анатомии и физиологии пытается завуалировать тот факт, что путь от телесного к душевному и обратно нам совершенно неведом». А в другом месте он идет еще дальше и ставит психоаналитический постулат бессознательного в центр всей проблемы: «Стоит только допустить, что в теле происходят душевные процессы, даже если они не находятся в поле зрения сознания, как большинство предполагаемых трудностей исчезает». Здесь следует упомянуть и Гауптмана, который понимает травматический невроз как психогенно переработанное душевное заболевание, запускаемое эмоциональными моментами, а его симптомы — как «дальнейшую бессознательную обработку эмоциональных моментов в смысле открытых путей».

Бонхёффер, по-видимому, полностью принял комплексный психологический опыт психоанализа: травматические симптомы он считает «психоневротическими фиксациями, проявлениями расстройства сознания, которые позволяют отделить аффект от содержания представления под влиянием тяжелейших эмоций».

В своем превосходном сводном докладе по литературе о травматических неврозах Бирнбаум констатирует, что во многих объяснениях этих неврозов (например, в теории наживы Штрюмпеля) психогения желания подпадает под истерию, и говорит: «Но если психогения желания, фиксация желания и так далее является существенной частью истерии, то она непременно относится к описанию болезни». Однако этому требованию уже давно отвечает психоанализ: как известно, он вообще рассматривает невротические симптомы как выражения бессознательных желаний или реакции на такие желания.

Фогт также ссылается на «знаменитую фразу Фрейда», согласно которой угнетенная душа совершает бегство в болезнь, и признает, что «возникающее вследствие этого принуждение часто бывает скорее бессознательным, чем сознательным». Липманн разделяет симптомы травматического невроза на непосредственные последствия психической травмы и на «ориентированные на цель психические механизмы». Шустер говорит о симптомах, вызванных «подсознательными процессами».

Дамы и господа, таким образом, вы видите, что опыт изучения военных невротиков мало-помалу завел дальше открытия души — он почти привел неврологов к открытию психоанализа. Слыша о ставших столь привычными в новейшей литературе по этому предмету понятиях и взглядах — об абреакции, бессознательном, психических механизмах, отделении аффекта от его представления и т. д., — мы мним себя принадлежащими кругу психоаналитиков, и все же ни одному из этих исследователей не пришел в голову вопрос, нельзя ли после всего этого опыта военных неврозов использовать психоаналитический подход и для объяснения обычных неврозов и психозов, известных нам по мирному времени. Специфичность военной травмы единодушно отрицается; повсюду говорится, что военные неврозы не содержат в себе ничего, что добавило бы что-то новое в известную до сих пор симптоматологию неврозов, и вообще Мюнхенская конференция германских невропатологов официально потребовала отмены слова и понятия «военный невроз». Но если неврозы мирного и военного времени по существу идентичны, то невропатологи не смогут избежать применения всех этих представлений об эмоциональном потрясении, устойчивости патогенных воспоминаний и их продолжающемся действии из бессознательного и так далее также при объяснении обычной истерии, невроза навязчивых состояний и психозов. Вы будете удивлены, насколько легко вам будет следовать проторенному Фрейдом пути, и пожалеете, что так упорно сопротивлялись его наставлениям.

На вопрос о диспозиции к заболеванию военным неврозом авторы давали противоречивые ответы. Большинство придерживается взглядов Гауппа, Лауденгеймера и др., согласно которым большинство военных невротиков изначально являются невропатами и психопатами, а потрясение играет лишь роль спускового крючка. Бонхёффер прямо говорит: «Психогенный запуск психопатологического состояния является критерием предрасположенности к дегенеративным заболеваниям». Такого же мнения придерживаются Фёрстер и Ендрассик. С другой стороны, Нонн считает решающим фактором в развитии военного невроза не столько конституцию человека, сколько вид вредоносного воздействия. В этом вопросе психоанализ занимает посредническую позицию, которую часто и четко уточнял Фрейд. В ней говорится об «этиологическом ряде», в котором предрасположенность и причина травмы взаимообусловлены. Легкая предрасположенность и сильное потрясение могут иметь те же последствия, что и незначительная травма с сильной диспозицией. Однако психоанализ не удовлетворяется теоретической ссылкой на такую взаимосвязь, а пытается — с успехом — разложить сложное понятие диспозиции на более простые элементы и установить конституциональные факторы, обусловливающие выбор невроза (особую склонность к заболеванию тем или иным видом невроза). Я еще вернусь к вопросу о том, где именно психоанализ ищет особую диспозицию к заболеванию травматическим неврозом.

Литературу по симптоматологии военных неврозов практически невозможно объять. Например, о симптомах истерии Гаупп делает следующие замечания: «Приступы от легких до тяжелейших, вплоть до длящегося часами выгибания дугой, иногда с эпилептической частотой и непредсказуемым течением, астазией-абазией, опорно-двигательными аномалиями вплоть до ходьбы на четвереньках, всех вариантов тика и дрожательного тремора, параличей и контрактур моноплегического, гемиплегического и параплегического типа, глухоты и глухонемоты, заикания и косноязычия, афонии и ритмичного лающего кашля, слепоты с присутствием блефароспазма и без такового, нарушений чувствительности всех видов, затем прежде всего сумеречных состояний в никогда невиданном количестве и в сочетании с физическим раздражением и симптомами раздражения и выпадения». Вы видите, что это напоминает музей кричащих картин истерических симптомов, и любой, кто наблюдал такое, категорически отвергнет мнение Оппенгейма о том, что чисто невротические картины редко встречаются при травматических военных неврозах. Шустер обращает внимание на многочисленные вазомоторно-трофические явления, по его мнению, они больше не являются психогенными. Тем не менее психоанализ согласится с теми, кто допускает возникновение и этих симптомов — подобно вызванным гипнозом изменениям тела — отчасти посредством психики. И наконец, все авторы указывают на изменение настроения, апатию, повышенную возбудимость и так далее после травмы.

Из этого хаоса картин симптомов своей частотой и заметностью выделяется дрожательный невроз. Всем вам знакомы ковыляющие по улицам и вызывающие жалость люди с трясущимися коленями, шаткой походкой и своеобразными двигательными нарушениями. Они производят впечатление беспомощных, неизлечимых инвалидов, тем не менее опыт показывает, что и такая клиническая картина травмы имеет чисто психогенный характер. Единственной суггестивной электризации, нескольких сеансов гипноза часто бывает достаточно, чтобы сделать таких людей вполне дееспособными, пусть даже временно и условно. Эти расстройства иннервации наиболее точно исследовал Эрбен. Он обнаружил, что нарушения появляются или усиливаются только тогда, когда соответствующие группы мышц выполняют или намереваются выполнить какое-то действие. Его объяснение заключается в том, что «импульс воли прокладывает путь спазму», однако оно является лишь физиологизирующим перефразированием сути дела. Психоанализ подозревает здесь психическую мотивацию: активизацию бессознательной встречной воли, противодействующей сознательным намерениям. Заметнее всего она, по-видимому, у тех пациентов Эрбена, которые не могут идти вперед из-за сильных конвульсий, но способны выполнять гораздо более сложную задачу — идти назад без всякого тремора конечностей. Эрбен и здесь держит наготове сложное физиологическое объяснение, забывая, что движение назад, которое как раз отдаляет пациента от опасных целей и в конечном счете от линии фронта, не нуждается в противодействии какой-то встречной воли. Сходная интерпретация требуется и для прочих типов нарушений ходьбы, в частности для напоминающего пропульсию при дрожательном параличе неконтролируемого быстрого шага многих военных невротиков. Эти люди не оправились от воздействия испуга и до сих пор бегут от опасностей, которым когда-то подверглись.

Такие и прочие подобные наблюдения привели затем нескольких исследователей, в том числе и не психоаналитиков, к предположению, что эти нарушения являются не прямыми следствиями травмы, а психическими реакциями на нее и служат тенденции к защите от повторения неприятного переживания. Ведь нам известно, что и нормальный организм имеет в своем распоряжении такие меры защиты. Симптомы испуга (застывание на месте, дрожь, запинки в речи) кажутся полезными автоматизмами, напоминая некоторых симулирующих смерть при угрозе жизни животных. И если Бонхёффер понимает такие травматические нарушения как фиксацию средств выражения пережитой пугающей эмоции, то Нонн идет дальше, обнаруживая, что «истерические симптомы отчасти представляют собой реминисценцию врожденных защитных механизмов, подавление которых происходит не в обычной степени или вообще не происходит как раз у тех индивидуумов, которых мы называем истериками». Согласно Гамбургеру, наиболее часто встречающийся тип нарушения стояния, ходьбы и речи в сочетании с дрожательным тремором являет собой «комплекс представлений о телесной и душевной слабости, несостоятельности и эмоциональном истощении», а Гаупп считает те же симптомы впадением в инфантилизм и пуэрилизм, то есть в состояние очевидной беспомощности. Некоторые авторы прямо говорят о «пригвождении» в положении тела и иннервации при травме.

Ни от одного знатока психоанализа не ускользнет, насколько авторы, сами не сознавая того, близки здесь к психоанализу. Описываемые ими «фиксации выразительных движений тела» являются, по существу, просто перефразированием истерической конверсии Брейера Фрейда, а впадение в атавистические и инфантильные способы реакции означает не что иное, как подчеркнутый Фрейдом регрессивный характер невротических симптомов, все из которых, по его мнению, означают лишь возврат к уже преодоленным этапам развития онто- и филогенеза. В любом случае мы решительно заявляем, что теперь неврологи решили толковать определенные картины нервных симптомов, то есть соотносить их с бессознательным психическим содержанием, что до появления психоанализа никому не приходило в голову.

Теперь обращусь к тем немногим авторам, которые занимаются военными неврозами с позиций психоанализа.

Штерн опубликовал работу о психоаналитическом лечении военных неврозов в военных лазаретах. Я не смог ознакомиться с оригиналом работы, но из докладов вижу, что автор исходит из позиции вытеснения и находит ситуацию с воюющим солдатом особенно подходящей для вызова неврозов вследствие требуемого по службе подавления аффектов. Шустер признает, что исследования Фрейда, «что бы о них там ни думали», пролили свет на психогенез неврозов; они помогли обнаружить скрытую, трудноуловимую, но тем не менее имеющуюся связь между симптомом и психическим содержанием. Мор лечит военные неврозы катартическим методом Брейера и Фрейда, заставляя больных повторно переживать критические ситуации вместе с абреакцией аффектов посредством вызова пугающей эмоции. Единственным, кто до сих пор методично занимался психокатарсисом военных неврозов, был Зиммель, который сам сообщит конгрессу о своем опыте. В заключение упомяну о собственных исследованиях психологии военных неврозов, в которых я пытался распределить клинические картины травм по категориям психоанализа.

В этом контексте я хотел бы сослаться на весьма оживленную дискуссию, развернутую среди авторов по вопросу о том, может ли силовое воздействие носить психогенный характер, если пострадавшее лицо сразу же впало в бессознательное состояние. Гольдшейдер и многие другие до сих пор считают, что воздействие на психику в таком случае невозможно, а Ашаффенбург настаивает, что бессознательное состояние защищает от заболевания неврозом. Нонн справедливо возражает против такого взгляда, указывая на бессознательные душевные потоки, которые могут оказывать воздействие на психику, несмотря на нахождение в бессознательном состоянии. Л. Манн даже придерживается мнения — по-видимому, основываясь на теории гипноза Брейера, что бессознательное состояние не предохраняет от заболевания, а предрасполагает к неврозу, препятствуя разрядке аффектов. Наиболее разумный взгляд на этот спорный вопрос выражает Орловский, указывающий на возможность того, что обморок сам по себе может быть психогенным симптомом, бегством в бессознательное состояние, имеющим целью избавить пострадавшего от сознательного переживания неприятной ситуации и ощущений.

Для нас, психоаналитиков, вполне понятна возможность образования психогенных симптомов даже в обморочном состоянии. Данную проблему могли поднять лишь авторы, представляющие преодоленную психоанализом точку зрения, отождествляющую душевное с сознательным.

Не знаю, дамы и господа, сложилось ли и у вас из этого ряда цитат и ссылок (представляющих собой лишь выборки из литературы) впечатление, что среди авторитетных неврологов в отношении к учениям о психоанализе началось сближение, пусть даже и непризнанное. К слову, недостатка в открытом признании тоже нет, вспомню, например, высказывание Нонна, согласно которому опыт Фрейда по обработке в бессознательном получил интересное освещение и подтверждение благодаря войне.

Но в той же фразе признания содержится уничижительный приговор психоанализу: Нонн утверждает, что мнение Фрейда о почти исключительно сексуальной основе истерии потерпело окончательное поражение благодаря войне. Мы больше не можем оставлять без ответа пусть даже частичный отказ от психоанализа, мы также считаем это утверждение весьма голословным. Согласно теории психоанализа, военные неврозы относятся к группе неврозов, при которых подвергается воздействию не только генитальная сексуальность, как при обычной истерии, но и предшествующая стадия, так называемый нарциссизм, любовь к себе, как и в случае раннего слабоумия и паранойи. Теперь следует признать, что сексуальная основа этих так называемых нарциссических неврозов не так очевидна, особенно для тех, кто отождествляет сексуальность с генитальностью и разучился использовать слово «сексуальный» в старом платоновском понимании эроса. Но психоанализ возвращается к этой древней точке зрения, частично исследуя в разделе «эротики» или «сексуальности» все нежные и чувственные отношения человека к другому и к собственному полу, эмоциональные переживания в отношении друзей, родственников и ближних вообще и даже аффективное отношение к собственному «я» и телу. Нельзя отрицать, что те, кому чужд такой подход, не так легко могут убедиться в правильности сексуально-теоретического предположения Фрейда именно в отношении нарциссического невроза (например, травматического). Мы хотели бы посоветовать им пристальнее взглянуть на обычную (нетравматическую) истерию и невроз навязчивых состояний и строго придерживаться предложенного Фрейдом метода свободных ассоциаций, толкования сновидений и симптомов. Так им будет гораздо легче убедиться в правильности сексуальной теории неврозов; тогда понимание сексуальной подоплеки военных неврозов придет само собой. В любом случае торжествовать над ниспровержением теории сексуальности несколько преждевременно.

К слову, в пользу участия сексуальных факторов в формировании симптоматики, даже при травматическом неврозе, говорит также сделанное мной наблюдение, что у травматических невротиков генитальное либидо и потенция преимущественно сильно нарушены, а во многих случаях могут даже полностью пропасть на долгое время. Пожалуй, одного этого положительного заключения достаточно для демонстрации поспешности вывода Нонна[4].

Дамы и господа! Вышесказанным я мог бы выполнить основную задачу моего доклада по критическому рассмотрению литературы о военных неврозах с точки зрения психоанализа. Тем не менее я воспользуюсь столь редкой возможностью, чтобы поделиться с вами некоторым личным опытом и раскрыть аспекты, помогающие объяснить эти состояния с позиции психоанализа.

В психической сфере травматическо-невротического царят ипохондрическая депрессия, пугливость, тревожность и сильная раздражительность со склонностью к вспышкам гнева. Большинство этих симптомов можно отнести к повышенной чувствительности «я» (особенно ипохондрию и неспособность выносить физическое или душевное нежелание). Такая сверхчувствительность связана с возвратом интереса и либидо пациента от объектов к «я» вследствие пережитого однажды или неоднократно потрясения. Это приводит к застою либидо в «я», выражающемуся как раз в таких анормальных, ипохондрических органических ощущениях и сверхчувствительности. Нередко такая возросшая любовь к «я» приводит к своего рода инфантильному нарциссизму: больным хочется, чтобы их, подобно детям, баловали, окружали заботой и жалели. Таким образом, можно говорить о возврате к стадии детского эгоизма. Такое возрастание соответствует уменьшению объектной любви, а зачастую и половой потенции. Разумеется, изначально склонный к нарциссизму человек с большей вероятностью заболеет травматическим неврозом, но никто не застрахован от него полностью, поскольку стадия нарциссизма образует важную точку фиксации в развитии либидо каждого человека. Часто встречается сочетание с другими нарциссическими неврозами, особенно с паранойей и деменцией.

Симптом тревожности является признаком вызванной травмой потери уверенности в себе. Он наиболее выражен у людей, которые во время взрыва были опрокинуты на землю, отброшены ударной волной или контужены, надолго потеряв вследствие этого уверенность в себе. Характерные нарушения ходьбы (астазия-абазия с тремором) являются защитными реакциями против повторения страха, то есть фобиями, в понимании Фрейда. Случаи с преобладанием этих симптомов классифицируются как истерии страха. С другой стороны, симптомы, которые просто фиксируют ситуацию (иннервация, положение тела) в момент взрыва и т. д., являются с точки зрения психоанализа истерически-конверсионными. Естественно, при тревожности также присутствует диспозиционная готовность к отклику: легче заболевают люди, которые, несмотря на свойственную им трусость, из честолюбия принудили себя к совершению подвигов. Нарушение ходьбы вследствие истерии страха одновременно является возвратом к инфантильной стадии неспособности к хождению или обучения ему.

Склонность к вспышкам гнева и ярости также является в высшей степени примитивным способом реагирования на непреодолимое насилие. Такие вспышки могут усиливаться до уровня эпилептических припадков и представляют собой наблюдаемые в младенчестве более или менее Heскоординированные аффективные разряды. Более мягкой разновидностью такой несдержанности является недисциплинированность, присутствующая практически у каждого больного травматическим неврозом. Такая повышенная раздражительность также обусловливает чрезмерную потребность в любви и нарциссизм.

Так что общий портрет большинства травмированных соответствует личности запуганного вследствие пережитого ужаса, избалованного, несдержанного, плохого ребенка. К этому образу относится и чрезмерное внимание к хорошей еде, свойственное почти всем травмированным людям. Плохое обслуживание в этом отношении способно вызвать у них сильнейшие аффективные вспышки вплоть до припадков. Большинство не хочет работать, а желает, чтобы их содержали и кормили, словно детей.

Так что дело здесь не только в том, чтобы, как считал Штрюмпель, придумывать себе болезни ради сиюминутной выгоды (пенсии, возмещения ущерба, дезертирства с фронта), это лишь вторичные выгоды от болезни; первичным мотивом является само удовольствие от пребывания в безопасной гавани когда-то неохотно покинутой детской ситуации.

Как нарциссические, так и тревожные проявления болезни имеют свою атавистическую модель, возможно даже, что невроз иногда вызывает способы реакции, не играющие никакой роли в индивидуальном развитии (танатоз, традиционные способы передвижения и защиты детенышей у животных). Это как если бы слишком сильный аффект больше не мог уравновешиваться нормальным путем, а должен был регрессировать к уже изжившим себя, но виртуально присутствующим механизмам реакции. Я не сомневаюсь, что многие другие патологические реакции окажутся повторениями изжитых способов адаптации.

Среди еще не до конца изученных симптомов травматических неврозов отмечу сверхчувствительность всех органов чувств (светобоязнь, гиперакузию, сильную боязнь щекотки) и страшные сновидения. В таких снах снова и снова переживаются реально пережитые (или напоминающие их) страшные вещи. Я следую предложению Фрейда интерпретировать эти кошмарные и страшные сны, а также пугливость больных днем как самопроизвольные попытки исцеления. Они шаг за шагом доводят в своей совокупности невыносимый, непонятный, а потому превращающийся в симптомы испуг до сознательной абреакции, способствуя тем самым восстановлению нарушенного равновесия в психике.

Эти несколько моих собственных замечаний могут послужить вам, дамы и господа, доказательством того, что психоаналитический подход по-прежнему открывает новые грани там, где остальная неврология нам помочь не в силах.

Однако от методического психоанализа многих случаев можно ожидать полного объяснения и, возможно, даже радикального излечения данных патологических состояний.

* * *

Пока данный доклад готовился к печати, я прочитал интересную работу профессора Э. Моро, гейдельбергского педиатра, о «первом триместре», то есть особенностях первых трех месяцев жизни ребенка: «Если положить недавно рожденного младенца на пеленальный столик, — сказано там, — и хлопнуть по подушке руками с обеих сторон, вызывается своеобразный двигательный рефлекс, выражающийся приблизительно так: обе слегка напряженные руки симметрично разводятся в стороны, а затем снова почти полностью смыкаются по дуге. Подобное двигательное поведение одновременно демонстрируют и обе ноги». Мы бы сказали, что Моро искусственно вызвал легкий невроз испуга (или травматический невроз). Примечательно здесь то, что данный рефлекс испуга младенца (младше трех месяцев) содержит намек на естественный рефлекс обхватывания, характерный для «переносимых младенцев», то есть детенышей животных (обезьян), вынужденных с помощью выраженного рефлекса обхватывания крепко держаться пальцами за мех лазающей по деревьям матери (см. рисунок). Мы бы назвали это атавистическим возвратом способа реакции на внезапный испуг[5].

2. Первый содоклад

доктор Карл Абрахам (Берлин), старший врач психиатрического отделения 20-го армейского корпуса в Ольштыне

В годы войны научительная неврология в отношении этиологии травматических неврозов все сильнее смещалась в сторону психологических аспектов. Несмотря на упомянутые Ференци сближения, она остается далекой от нашей точки зрения в двух отношениях. Она принимает во внимание почти исключительно реакцию влечения «я» на травму и полностью придерживается явных проявлений невроза. Задача моего содоклада — подчеркнуть бессознательное и сексуальное в дополнение к не оспариваемым нами факторам.

Когда в мирное время психоанализ представлял сексуальную этиологию неврозов, ему часто приводили в качестве контраргумента травматические неврозы. Точно так же сейчас высказывается мнение, что возникновение военных неврозов опровергает наши взгляды. Испуг, боязнь повторения опасной ситуации, жадное стремление к получению пенсии и неясная по своей сути диспозиция считаются якобы вполне достаточными причинами болезни, а в массе вспыхнувших во время войны неврозов видится незначимость сексуальной этиологии.

Мой опыт работы с травматическими неврозами в мирное время уже давно привел меня к предположению, что сексуальность в этих неврозах имеет то же значение, что и в других его видах, но он был еще недостаточно полон для публикации. Упомяну одну молодую девушку, попавшую в небольшую аварию с участием трамвая в разгар серьезного эротического конфликта. Анализ показал, что несчастный случай в некотором роде послужил предлогом для возникновения невроза. Симптомы были связаны с упомянутым конфликтом: по своему значению травма стояла на втором плане. Упомяну также о случае, когда некоторые из подававших иски пострадавших в авариях, за которыми я наблюдал более тщательно, сплошь и рядом страдали импотенцией. Это нарушение было вызвано несчастным случаем, но, по-видимому, имело реальную подоплеку в прежнем бессознательном сексуальном сопротивлении.

Исследование военных невротиков полностью подтвердило мои подозрения, основанные на подобных наблюдениях. Вдобавок мне показался примечательным рецидив некоторых симптомов, с которыми я был знаком не только по травматическим неврозам мирного времени, но и по двум нетравматическим формам невроза. Я имею в виду тот комплекс симптомов, который мы так часто могли наблюдать при тревожно-паническом расстройстве в военное время: тремор, беспокойство, раздражительность, чувствительность, бессонница, головная боль, страх, депрессивное настроение, ощущение собственной неполноценности. Двумя невротическими типами с одинаковыми симптомами — хотя и не такими выраженными, как на войне, — были мужчина-импотент и фригидная женщина. Такое далеко идущее сходство во внешних проявлениях заставляло ожидать сходства и во внутренних процессах.

Весь мой опыт полностью согласуется с тем, что уже сообщил Ференци. Травма влияет на сексуальность многих людей в том смысле, что она дает толчок к регрессивному изменению, ведущему к нарциссизму. Замечу, что мы оба пришли к этому высказываемому нами сегодня взгляду без всяких разговоров ранее на эту тему. Однако травма имеет упомянутый эффект лишь у части участников военных действий. Поэтому мы не можем обойтись без предположения об индивидуальной диспозиции, но в состоянии определить ее гораздо точнее, чем это может сделать господствующая научительная неврология. Пара примеров поможет нам прояснить постановку проблемы.

Ушедший на войну в самом ее начале солдат был ранен 12 августа 1914 года, тайно покинул лазарет еще до полного выздоровления и вернулся на фронт, вскоре получил второе ранение, а спустя несколько месяцев и третье. Снова вернувшись на фронт, он был контужен после разрыва гранаты и два дня пролежал без сознания. Хотя после четвертой травмы у него и есть вторичные явления коммоции, но отсутствует картина невроза, он не особо тревожен, расстроен или взволнован. Другой мужчина отправляется на фронт, падает в яму во время ночного боя, даже не поранившись, но тут же заболевает тяжелейшей формой дрожательного невроза и представляет собой душевно сломленного человека. Чем объясняются такие различия?

Предыстория таких людей и, конечно, более углубленный анализ позволяют нам понять, почему один человек остается практически здоровым, несмотря на тяжелейшее воздействие войны на его тело и душу, а другой реагирует на относительно незначительные раздражители тяжелым неврозом. С большой степенью закономерности оказывается, что еще до травмы военные невротики были, употребив для начала общее выражение, лабильными, особенно в сексуальном отношении, людьми. Они то не могли выполнить свои задачи в практической жизни, то хотя и могли это сделать, но проявляли мало инициативы, мало движущей вперед энергии. Однако сплошь и рядом их сексуальная активность была снижена, либидо сдерживалось фиксациями; многие еще до военной кампании имели слабую или лишь условную потенцию. Их отношение к женскому полу было нарушено в большей или меньшей степени частичной фиксацией либидо на стадии развития нарциссизма. Их способность к социальному и сексуальному функционированию зависела от определенных уступок своему нарциссизму.

На войне эти люди оказались в совершенно иных условиях и столкнулись с крайне высокими требованиями. Они всегда должны быть готовы к безоговорочному самопожертвованию на благо общества. Это означает отказ от всех нарциссических привилегий. Такого рода полного подавления своего нарциссизма может добиться здоровый человек. Точно так же, как он способен к любви в переносе, он может пожертвовать своим «я» ради всех. В этом отношении предрасположенные к неврозам люди уступают здоровым.

Однако на фронте от них требуется не только умение выносить опасные ситуации, то есть чисто пассивный результат, но и еще одна вещь, которой уделяется слишком мало внимания. Это агрессивные действия, которые солдат должен быть готов выполнить в любую минуту. Помимо готовности умереть, от него требуется готовность убивать.

Еще одним фактором, влияющим на неустойчивую сексуальность предрасположенных к неврозам людей, является их почти исключительное общение с мужчинами. Сексуальности нормального человека это не вредит, в отличие от мужчин с более выраженными нарциссическими чертами. Знание связи между нарциссизмом и гомосексуализмом позволяет нам это понять.

В таких условиях прежнее неопределенное отношение к женщинам начинает давать сбои. Если неустойчивость отношения к противоположному полу весьма высока, для вызова у таких мужчин невроза не требуется даже военной травмы. Так, я наблюдал мужчину, у которого после возвращения из отпуска на родину случился судорожный припадок и, когда его доставили в лазарет, у него появились признаки сильной тревоги и депрессии. Мужчина всегда привлекал к себе внимание своей мягкой, не очень мужественной натурой, имел слабую потенцию в браке и всегда был склонен к ревности. Придя домой в отпуск, он потерпел полное фиаско с женой в сексуальном плане. Опасения, что она ему изменит, достигли апогея, и вскоре после отъезда у него случился припадок.

Такие мужчины с неустойчивым гетеросексуальным влечением нуждаются в поддержке своей сексуальности. Зачастую они находят ее в жене, от которой полностью зависит их либидо, или же им приходится бороться с ощущением сексуальной неуверенности, постоянно убеждая себя в своей потенции у проституток. Так что даже на войне им нужна опора для своей шаткой активности. Их военная пригодность также зависит от условий. Они часто бывают полезны в пехоте, поддерживая свою активность как раз за счет товарищей. Изменившаяся ситуация, событие, которое при сильной диспозиции может быть весьма незначительным, выводит их из равновесия, делая ранее слабоактивного мужчину совершенно пассивным. Тогда пассивность выражается не только в области влечений «я», но и в области сексуальных влечений. Нарциссизм прорывается наружу. Способность к переносу либидо исчезает, как и способность к самоотдаче на благо общества. Теперь перед нами совсем другой больной, который сам нуждается в заботе и внимании других и типично нарциссическом образом находится в постоянном страхе за свою жизнь и здоровье. Навязчивость симптомов (тремор, судороги и т. д.) также следует оценивать как нарциссическую. Многие больные показывают себя полностью пассивно-женственными в преданности своим страданиям. В своих симптомах они снова и снова переживают вызвавшую вспышку невроза ситуацию и добиваются сочувствия окружающих.

Здесь мы должны вернуться к уже упомянутому опыту того, что для наших пациентов страх совершения убийства имеет такое же значение, как и страх смерти. Некоторые симптомы можно понять только в этом смысле. Особенно поучителен случай с мужчиной, у которого на фронте случился рецидив пережитого им шесть лет назад невроза. Тогда после сна, в котором он кого-то убил, у него началось дрожание рук; рукопашный бой на фронте вернул прежний симптом. Истерические судорожные припадки провоцируются не только опасными ситуациями, испугом и т. д., нередко в них выражается неосуществленный акт агрессии. В частности, такой припадок часто следует за словесной перепалкой с начальством, подавленный импульс к совершению насилия находит в нем свою моторную разрядку.

Полная нестабильность многих военных невротиков, их растерянное, угнетенное состояние духа, склонность к мыслям о смерти находят дальнейшее объяснение в особом воздействии травмы. Многие из предрасположенных к неврозу до момента захлестывания травмой поддерживали себя лишь связанной с их нарциссизмом иллюзией, а именно верой в свое бессмертие и неуязвимость. Воздействие взрыва, ранение и так далее внезапно разрушают эту уверенность. Нарциссическая защищенность уступает место ощущению бессилия, и начинается невроз.

Степень, до которой может дойти регрессия, показывают описанные в литературе случаи, в которых пациенты проявляют поведение совсем маленьких детей. Один из моих пациентов, давно страдающий неврозом, был доведен до такого состояния испугом вследствие разрыва мины. Он долгое время вел себя как испуганный маленький ребенок. Неделями напролет на все вопросы о своем состоянии он мог ответить только двумя словами «мина бах». Таким образом, он вернулся к манере речи двухлетнего ребенка.

Примечательно следующее очевидное исключение из сформулированного вначале правила, когда молодой человек, прежде здоровый, профессионально и сексуально дееспособный, получил на фронте тяжелый невроз. Он страдал тяжелой астазией-абазией и огромной сверхвозбудимостью в отношении аффектов. В результате взрыва пациент был отброшен к стене траншеи, получив травму нижней части спины, и уже проходил лечение от «травматической истерии» у разных неврологов. Тщательный наружный осмотр дал мне четкие признаки поражения мозгового конуса спинного мозга (очевидно, гематомиелии). Анамнез показал, что после травмы у больного наблюдалось недержание мочи и кала. Однако он остался на фронте, поскольку приписал эти нарушения последствиям испуга. В течение следующих недель состояние улучшилось. Но в то же время он заметил исчезновение всех сексуальных ощущений. Сначала он пытался объяснить это беспокоящее его явление безобидным способом, не подозревая, что приобрел органическую импотенцию. Во время отпуска на родину ему пришлось убедиться в том, что преодолеть сексуальную нечувствительность не удается никакими способами. Теперь невроз вспыхнул у него не в результате психического нарушения вследствие взрыва, а как реакция на возникшую из-за травмы органическую импотенцию. К слову, данный невроз отличался от обычных травматических неврозов эйфорическим настроением, иногда вплоть до маниакального.

Это различие требует особой оценки и пояснения. И другие больные с тяжелыми органическими поражениями демонстрируют такое удивляющее нас настроение. Например, я всегда отмечал веселую атмосферу в палатах для перенесших ампутацию пациентов. В начале войны я обратил внимание на эйфорию у тяжелораненых благодаря особенному событию. В общем отделении лазарета мне пришлось лечить четверых солдат, у которых правый глаз был сильно поврежден осколками одной и той же гранаты. Все четверо уже прошли операцию по удалению глазного яблока в другом лазарете. Они не погрузились в депрессию, а, напротив, были радостны и беззаботны. И когда они одновременно получили по искусственному глазу, произошла любопытная сцена. Мужчины весело прыгали, танцевали, смеялись, словно пребывающие в состоянии эйфории дети. Несомненно, здесь также имеет место регрессия к нарциссизму. Однако она имеет скорее частичное свойство. Такие пациенты вытесняют осознание того, что увечье в большей или меньшей степени нанесло им урон, особенно в глазах женского пола. То, чего им не хватает в любви извне, они отныне заменяют любовью к себе. Поврежденная часть тела приобретает не присущее ей ранее значение эрогенной зоны[6].

Все сообщенные здесь случаи сходятся в одном в том смысле, что военные неврозы нельзя понять без учета сексуальности. Ценное подтверждение этому взгляду дают наблюдаемые в военное время душевные расстройства, которые, как и все подобные расстройства, гораздо легче обнаруживают свое скрытое содержание, чем неврозы. Вспыхнувшие на фронте душевные расстройства, как отмечали и другие наблюдатели, лишь в малой степени связаны с формированием бреда. Но если бред присутствует, то имеет даже демонстративно сексуальное содержание. В наблюдаемых мною случаях речь шла частично о бреде ревности, частично о бреде гомосексуального преследования со стороны товарищей. Упомяну о параноидальном расстройстве солдата, случившемся, когда он после долгого нахождения на фронте вернулся домой в отпуск и оказался импотентом в супружеской постели. Весьма прозрачная символика и другие признаки с уверенностью указывали на важность гомосексуального компонента в происхождении бреда. Другой мужчина бредил, что в лазарете заразился сифилисом от товарищей; здесь источник бреда также лежит в плохо вытесненной гомосексуальности.

В этой связи следует упомянуть еще об одном наблюдении. В 1915 году, когда я работал в хирургическом отделении, там проходил лечение мужчина с огнестрельным ранением полового члена. Проведенная известным хирургом операция прошла весьма успешно. Два года спустя тот же пациент попал в мое психиатрическое отделение. Ранее непримечательный в психическом отношении мужчина теперь имел параноидное расстройство личности. При опросе у него была выявлена полная генитальная нечувствительность в результате огнестрельного ранения. И здесь психоз, по-видимому, был тесно связан с прекращением половой функции.

Так называемое стремление к получению пенсии некоторых раненых на фронте так же мало объясняется обычными причинами, как и симптомы невроза. Подобно последним, оно тоже связано с изменениями либидо. Пациент только для видимости борется за компенсацию за онемение запястья, простреленный палец, свои невротические жалобы. Как правило, обычно упускается из виду, что невротик внутренне ощущает произошедшие с его либидо изменения. Его переполняет чувство огромной утраты.

И в данном случае он прав, поскольку действительно утратил способность к переносу либидо, а вместе с этим и важную основу ощущения самости. Перед войной один пострадавший в результате несчастного случая как-то сказал мне, что договорился об определенной сумме компенсации со своей страховой компанией. Едва это случилось, как у него мелькнула мысль, что эта сумма даже отдаленно не покроет его реального ущерба. С этого момента сумма, которую, по его мнению, следовало потребовать, быстро увеличилась до гигантских размеров. Пенсия всегда компенсирует только объективно доказуемое ограничение трудоспособности, но не то, что больше всего субъективно ценит больной; потерю объектной любви он не в силах компенсировать. Здесь нарциссизм также объясняет поведение пациента. Там, где раньше была способность к самоотдаче (во всех смыслах этого слова), теперь царит нарциссическая алчность. Генитальная зона утратила свое доминирование, анальная эротика усиливается. Понятно, что государственная пенсия благоприятствует развитию описанных черт характера; но она способна сделать это только в том случае, если пострадавший уже имел склонность к нарциссическому реагированию на исходящее извне нарушение его целостности.

Теперь к вопросу о терапии, особенно психоаналитической!

В начале войны на невротиков обращали мало внимания, например отправляли в санатории без всякого лечения. Большое число невротических заболеваний вынудило принять другие меры. Вновь был откопан старый метод «внезапности». Пришло время «активных» методов лечения, наиболее известным из которых является метод Кауфмана. Эти методы изначально были ошеломляющими из-за своей способности к обеспечению быстрого выздоровления большого количества пациентов. Однако они не оправдали надежд на длительный успех, а кроме того, привели к некоторым нежелательным явлениям. Поэтому военные медицинские организации проявляют большую заинтересованность в том, чтобы наряду с чересчур «активными» методами существовали и другие эффективные, но более мягко действующие методы.

Может ли психоанализ заполнить существующий пробел? Теоретически мы правы в этом предположении, поскольку из всех методов лечения лишь психоанализ является причинно-обусловленным. Но у нас есть уже и собственный практический опыт. Я имею в виду публикацию Зиммеля и сопровождающий ее содоклад, который будет представлен позже. Помня о последнем, кратко расскажу о собственном терапевтическом опыте. Для нас, психоаналитиков, величайшая осторожность при лечении военных неврозов была безоговорочным принципом, поскольку речи на конгрессах и литература перед войной слишком ясно показали неприятие наших взглядов и усилий со стороны врачебного сообщества. Открыв в 1916 году отделение неврозов и душевных болезней, я полностью отказался от любых форм принудительного лечения, гипноза и других средств суггестии, позволив вместо этого пациентам абреакцию в состоянии бодрствования и пытаясь донести им с помощью своего рода упрощенного психоанализа происхождение и характер их страданий. Я добился ощущения наступающего понимания, значительного расслабления и улучшения состояния пациентов. Впоследствии отделение стало использоваться исключительно для наблюдения, в основном за душевнобольными. Поэтому я смог собрать лишь разрозненный терапевтический опыт.

Возражение, что психоанализ имеет слишком медленное воздействие, несостоятельно в свете предшествующего опыта.

В последнее время обнаружилось, что у лечившихся по системе Кауфмана больных часто возникали рецидивы, как только они выходили из-под контроля врача или вновь подвергались опасностям службы на фронте. Будет ли психоанализ иметь более длительный эффект, покажет только опыт. В заключение поделюсь поучительным результатом недавнего частного случая лечения невроза. За несколько недель мне удалось устранить у двенадцатилетнего мальчика сильную фобию, связанную с воздушными налетами. Исцеление оказалось стойким. Когда пациент вернулся домой, он снова подвергался ежедневной опасности воздушных налетов и переносил такую ситуацию так же, как здоровый человек. Возможно, этот успех оправдывает ожидания того, что психоанализ действительно заполнит существующий пробел в отношении длительности успеха. Психоанализ, позволяющий нам гораздо глубже заглянуть в структуру военных неврозов, чем любой другой подход, возможно, также получит терапевтический приоритет в области военных неврозов[7].

3. Второй содоклад

доктор Эрнст Зиммель (Берлин), старший прусский королевский врач, начальник крепостного лазарета № 19 для военных невротиков в Познани

Уже полтора года я руковожу специальным лазаретом для военных невротиков.

Необходимое в таком лазарете массовое лечение больных сделало возможным сравнительное изучение различных так называемых психотерапевтических методов. Исходя из неприемлемости всех методов принуждения и нанесения вреда здоровью, большинство из которых провоцирует новые удары по психике, даже чисто суггестивное лечение в виде гипноза вызывает серьезные сомнения, если используется на военных невротиках безоглядно и необоснованно. Устранение симптома, проводимое без учета остальной психической констелляции больного, обычно одновременно приводит к значительному ущербу для организма с сильными субъективными симптомами, такими как головные боли, давление в голове, бессонница, снижение интеллектуальных способностей, половое бессилие и т. д.

С другой стороны, часто наблюдаемый факт проявления невроза в иной форме выражения после исчезновения манифестного симптома доказал, что все подобные внешние паллиативные методы не затрагивают истинную причину страданий.

Настоящее медицинское лечение может основываться лишь на патогенезе заболевания. Психопатогенез военного невроза, в психическом происхождении которого больше не сомневается ни один понимающий специалист, разумеется, может быть прояснен только с помощью психоанализа.

Понятно, что режим работы лазарета, требующий одновременного лечения большого числа больных и быстрого лечебного эффекта, делает возможным более пространный индивидуальный анализ лишь в редких случаях. Поэтому я с самого начала зависел от сокращения времени лечения. Сочетание аналитико-катартического гипноза с психоаналитическими беседами в состоянии бодрствования и толкованием сновидений (последнее практикуется как в состоянии бодрствования, так и в состоянии глубокого гипноза) позволило мне использовать методику, приводящую к исчезновению симптомов военного невроза в среднем за две-три сессии. Данный вид лечения означает автоматически эффективное, этиологически обусловленное и планомерное уменьшение симптомов по мере их выявления в результате несоответствия переживания войны пациентом его психологической готовности. С исчезновением этих симптомов фактическое лечение военного невроза при современном режиме работы лазарета следует считать оконченным. Аналитическое исцеление всей личности, даже с помощью укороченной и комбинированной методики, возможно только в психиатрической клинике будущего.

Психоаналитическое прояснение самих военных неврозов с поразительной ясностью выявило правильность фрейдистского взгляда на истерию, согласно которому все физические симптомы представляют собой отражения психического. Тело — это инструмент души, на котором она позволяет своему бессознательному проявиться в пластическом и мимическом выражении. Функции бессознательного также играют решающую роль в возникновении и развитии военных неврозов. Столь часто наблюдаемое забывание даже самых недавних переживаний прошлого, сопровождающееся враждебной «я» эмоциональной окраской, даже чисто внешне обнаруживает поглощение и вытеснение негативно окрашенных представлений и аффектов. Понятно, что под многолетним гнетом дисциплины, ограничивающей личность человека и тем самым затрудняющей всякую индивидуальную реакцию на происходящее, связанная с вытеснением диспозиция в высшей степени облегчена. До какой степени ее увеличивает принудительное половое воздержание, не представляется возможным выяснить.

Бессознательный смысл симптомов военного невроза предположительно носит по большей части несексуальный характер, но в них фиксируются все порожденные войной аффекты испуга, страха, ярости и т. д., которые связаны с представлениями, соответствующими фактическому переживанию войны. Взгляд Штекеля, который хочет вывести из данного моего утверждения категорическое отрицание сексуальной обусловленности неврозов в принципе, ошибочен, ибо пока на основании данных аналитических исследований выяснена только симптоматология военных неврозов. Факт готовности к неврозу тем самым уже давно не исчерпывается. То, что при одинаковых переживаниях один солдат остается здоровым, а другой заболевает неврозом, по моему опыту, вполне может быть связано с психосексуальной констелляцией заболевшего, ведь системное исследование сновидений солдата даже после устранения симптомов военного невроза достаточно часто выявляло связь с инфантильной сексуальностью. Даже при этой абортивной форме анализа многие солдаты, сломленные всего лишь давлением дисциплины, обнаруживают в качестве подсознательного условия своей потребности в протесте позицию неповиновения отцу в результате инфантильной фиксации на матери. В стремительном и глубоком рывке, который дает гипноз именно в комбинированной форме воздействия, в качестве латентного ядра военных неврозов несколько раз выявлялась даже сексуальная травма детства. С другой стороны, образующие симптомы аффекты и представления о войне имеют определенное внутреннее отношение к сексуальности, поскольку связаны с самыми примитивными инстинктами человека, основанными на инстинкте самосохранения. Если в конечном счете сексуальный аффект возникает из направленного на сохранение вида инстинкта, то аффекты порожденных войной страха, испуга, ярости и так далее связаны с элементарным стремлением сохранения индивидуума, причем, как думают поверхностные наблюдатели, не только с целью обеспечения физического, но прежде всего психического существования.

Военные неврозы — это, по существу, работающие предохранители, призванные защитить солдата от психоза. Наблюдая в течение полутора лет своим заточенным на психоанализе взглядом такое большое количество больных, приходишь к выводу, что относительно небольшое число военных психозов можно объяснить только сравнительно большим числом военных неврозов.

Необходимо самому пройти переживания войны или их рекапитуляцию во время аналитико-катартического гипноза для понимания того, какому натиску подвергается душевная жизнь человека, который после нескольких ранений вынужден вернуться на фронт, оторван от важных событий своей семьи на неопределенный срок, видит неминуемую смерть от громадного танка или надвигающейся вражеской газовой волны, контужен и ранен прямыми попаданиями снарядов, часто часами и днями лежит под окровавленными, растерзанными трупами друзей; и не в последнюю очередь жизнь того, чье ощущение самости сильно пострадало от несправедливого, жестокого, закомплексованного начальства, но который все же должен вести себя тихо, молчаливо подавляя самого себя осознанием того, что как индивидуум он ничего не значит и является лишь несущественной частью массы.

Понятно, что военный невроз офицера обычно не столь груб в своих симптомах, как у простого человека. Ведь у него, вознесенного над массой и в силу лучшего духовного развития, больше возможностей для сублимации обрушившихся на него ударов судьбы. Вместе с тем в нашей психиатрической работе скоро в гораздо большем количестве будут встречаться неврозы и у офицеров, как только наши коллеги снизойдут до того, что больше не будут рассматривать неврозы с моральной точки зрения и использовать для своих товарищей из офицерского сословия удобные диагнозы вроде неврастении, ишиаса, невралгии и пр.

Военный невроз, как и невроз мирного времени, является выражением расщепления личности. Оно вызвано постоянным сужением комплекса личности вследствие принуждения к дисциплине и прежде всего психическим и физическим истощением за год или несколько лет войны. Загруженный незавершенным душевным материалом солдат вынужден удовлетворять сверхвысокие требования. Затем случай или катастрофическое событие приводит расшатанную психику личности к кризису. Укоренившиеся в бессознательном эмоционально окрашенные комплексы начинают одерживать верх, и проявляется военный невроз. Однако здесь соскальзывание психического в физическое означает нечто большее, чем процесс самосохранения психики. На мой взгляд, заболевание одновременно есть начало процесса излечения. Последовательное применение психоаналитического гипноза снова и снова показывало, что физические симптомы в своем безмолвном выражении стремятся привлечь внимание человека к мешающим личности элементам, заключенным и погребенным в его бессознательном. Поскольку связь между сознательным и бессознательным прерывается изнутри мощной стеной сопротивления, для восстановления гармонии личности становится необходимым обойти ее внешними, телесными путями.

Если преимущественно физические симптомы военного невроза являются проявлениями сознательно детерминированных представлений, то в более психически выраженных формах, в состояниях торможения и возбуждения, вытесненные аффекты главным образом борются за восстановление нарушенного психического равновесия. Строгое разграничение этиологически эффективных представлений и ощущений, естественно, немыслимо. Связь может быть только количественной. Все представления, разумеется, состоят в совершенно особых отношениях с «я» больного из-за своей эмоциональной окраски; с другой стороны, аффекты связаны со своими каузальными представлениями.

Признание смысла заключенной в симптоме невротической тенденции к исцелению является первой частью нашей психоаналитической терапии, а передача наших знаний пациенту — второй. Кульминацией лечения является привлечение самостоятельного участия освобожденного от аффективного застоя невротика, который, основываясь на своем расширенном духовном горизонте, теперь имеет больший простор для волевой деятельности. Человек может хотеть лишь известные ему вещи. Исходя из этого, психоаналитику становится ясно, что диагноз mala voluntas[8], который часто приводит не обученного психоанализу врача к конфликту с пациентом, обычно означает mala potentia[9] врача, ничего не знающего о функциях бессознательного.

Ослабление личностного комплекса солдата указанным выше образом и его подчиненность другим эмоционально окрашенным представлениям, так или иначе укоренившимся в подсознании, связанная с ними постоянная готовность к подчинению враждебным «я» стремлениям представляет собой сущность так называемой патологической суггестивности, использование которой в лечебных целях без изучения основ означает усиление болезни вместо ее излечения.

По моему мнению, невротик подвержен прежде всего аутосуггестии, то есть сверхценным эмоционально окрашенным представлениям, возникающим в нем тогда, когда доминирование «я»-комплекса ослабевает или полностью исчезает.

По моим наблюдениям, сужения и отключения сознания представляют собой начальную стадию военного невроза. В малейших абсансах, шоковых воздействиях испуга, вплоть до глубокого обморока, в длительном бессознательном состоянии после контузии мы видим отключение сознания личностью и открытую дверь в бессознательное. Несомненно, здесь уже в самом начале действуют механизмы целесообразности, лежащие в основе неврозов и образования их симптомов. Сознание сопротивляется восприятию или обработке в настоящий момент представлений, которые в действительности слишком ужасны, чтобы их можно было сознательно вынести. Такие психические «шоки», обмороки и глубокое беспамятство означают при отсутствии повреждений мозга власть бессознательного, которое благотворным образом вбирает в себя весь психоз.

Гипноз дает нам наглядную картину этих процессов. Он представляет нам больного в том же состоянии сознания, в котором он приобрел зародыш болезни на войне. В состоянии гипноза солдат пересказывает или переживает заново лишь бессознательно воспринятые им в тех состояниях вещи. Мы узнаем о мучительных болях, которые никогда не достигали сознательного восприятия в состоянии контузии. На таких сеансах гипноза мы видим, как растворяются страх и испуг, возникает ярость, и в момент возбуждения они мгновенно уносятся в бессознательное в застывшем виде.

Несколько примеров могут прояснить сказанное до сих пор. Простейший случай вялого паралича руки, столь часто возникающий, например, после незначительного, давно затянувшегося огнестрельного ранения и проявляющийся как чисто телесное страдание, в большинстве случаев за один сеанс быстро выказывает свои бессознательные психологические связи. Сознание знает лишь одно: «Я не могу двигать рукой», и все разумные представления тут бесплодны. Но бессознательное говорит в гипнозе: «В пылу боя мои чувства исчезли. Когда раздался выстрел, удар шрапнели был так силен, что руку отбросило назад, и я тут же подумал, что ее оторвало». Коррекция такого бессознательного во время гипноза, которая, можно сказать, вновь возвратила сознанию оторванную руку, быстро дала органическое устранение симптома. Легко понять, что такая оказавшаяся забытой рука также полностью обезболена.

По своему эффекту симптомы военных неврозов, которые обязаны своим появлением такого рода внезапным событиям, можно, таким образом, рассматривать как реализованные постгипнотические аутосуггестии. Этот взгляд был подтвержден для меня бесчисленными примерами. Упомяну солдата с тяжелым лицевым тиком, который постоянно гримасничал и одновременно страдал контрактурой правого коленного сустава, которая во время обычной суггестивной терапии показала себя полностью рефрактерной. Гипноз, восстановивший сознательную ситуацию первоначальной контузии, очень скоро дал объяснение.

Пока пациент лежал без сознания под завалами и перед ним мелькали призрачные образы родных, он был вынужден постоянно корчить гримасы, чтобы убрать лежавший на лице песок и обеспечить себе дыхание. В то же время острый камень касался пятки его правой ноги, заставляя сгибать ногу. Таким образом, связанное с бессознательными представлениями принуждение продолжало действовать как постгипнотическая суггестия больше года, пока наконец приказ, отданный пациенту бессознательным, не был отменен во время гипноза моей коррекцией. Тем самым удалось убрать симптомы. Я мог бы привести еще несколько подобных примеров, в которых такие контрактуры представляют собой позы облегчения в вынужденной ситуации на основании бессознательных болевых ощущений.

Помимо вытесненных ощущений физической боли, важную роль в невротических вынужденных позах, естественно, также играют собственно аффекты. Я вспоминаю солдата с вынужденным положением обоих глаз, которые месяцами неподвижно смотрели в левый верхний угол. Суггестивные методы не помогали. Психоанализ во время гипноза привел к снятию и устранению симптома на несколько минут: пациент все еще со страхом ждал падения на него с левой стороны деревьев, срубленных разрывами гранат во время артиллерийского обстрела. Глаза застыли в страхе перед приближающейся роковой минутой. Хотя за это время триггерная ситуация утратила актуальность, но страх за свою жизнь тем не менее обоснованно сохранялся. Ведь пациент все еще оставался солдатом и держался в своем неврозе за страх — из страха перед подобными ситуациями.

Весьма поучительным и обнадеживающим своим успехом в лечении стал еще один солдатский невроз, который долгое время считался органическим, даже предполагался бульбарный паралич. После кажущегося безобидным непроникающего огнестрельного ранения в спину у больного возникли спазмы мышц глотки — дисфагия, из-за которой он не мог есть твердую пищу, а жидкую лишь в ограниченной степени. Спазм глотки и жевательных мышц оказался «закушенной яростью» в прямом смысле слова. Отбившийся от своих во время разведки солдат в одиночестве пробирался по лесу, когда увидел, как на шоссе французы издеваются над одним из его товарищей. Он весьма драматично воспроизвел эту сцену в состоянии гипноза: подкрался, сгорбил спину, стиснул зубы и заскрежетал ими в бессильной ярости на зрелище, свидетелем которого стал. В этот момент случайная пуля попала ему в спину, и он на некоторое время потерял сознание. Затем он добрался до своей части и был доставлен в лазарет с ранением спины. Повторное сильное эмоциональное переживание этой сцены полностью освободило его от дисфагии. Данный пример также показывает, как вытесненная ярость проявляется в виде более позитивного эмоционального тона на фоне повышенного мышечного тонуса, в отличие от ранее описанных случаев с негативной и депрессивной эмоциональной окраской, которые физически проявляются в понижении тонуса, в вялом параличе. Пользуясь случаем, следует отметить, что в состоянии гипноза нетрудно продемонстрировать переключение с психического на физическое. Если прервать больного во время абреакции ярости в состоянии гипноза, он отреагирует тремором всего тела или уже каким-то образом психически нарушенной конечности.

В связи с этим разрешите рассказать о невротике, который страдал дрожательным тремором правой руки со своеобразными круговыми движениями большого и указательного пальцев. Данный тремор был устранен чисто суггестивным путем, но однажды утром он внезапно вернулся, как выразился больной, «сам собой». При более тщательном расспросе он вспомнил, что дрожь началась в связи с кошмаром прошлой ночью, содержание самого сна он забыл. В состоянии гипноза больной тотчас же вспомнил сон, а с его помощью и те события, которые все еще заставляли его руку трястись. Ночью ему приснился чернобородый русский мужик, прыгнувший к нему на кровать, чтобы задушить. Он проснулся от страха и испуга с трясущейся рукой. Больной видел лицо этого русского на бруствере, когда во время ожесточенного боя вкручивал в ручную гранату взрыватель и внезапно был контужен. Его сознание померкло вместе с неразрешенным гневом и намеренным движением, которое должно служить мимической абреакцией на эту эмоцию.

Из этого примера, к которому я мог бы добавить немало других, становится ясно, что материал сновидения буквально навязывает проницательному психотерапевту свое включение в лечение военных неврозов.

Я не лечу пациента, сны которого не знаю. Я давно научился рассматривать сны больных военным неврозом как попытку самоисцеления, особенно в психокатартическом смысле. Я никогда не назначаю лекарства в ответ на сны пациентов, связанные со страхом, испугом и яростью. Я стремлюсь помочь больному, выслушиваю его сны с целью их собственной исцеляющей тенденции и начинаю сеанс гипноза с того места, где заканчивается ночной сон, или, что мне неоднократно удавалось сделать, прошу пациента продолжить ночное сновидение с того места, где закончился гипноз. Наряду с этим следует отметить, что в соответствии со всем своим опытом я рассматриваю гипноз не как искусственно вызванный сон, а как определенную стадию естественного сна, которая после искусственно вызванного начала позволяет мне иметь еще и прямой контакт со спящим.

Начальное состояние аутогипноза, гипноз и сновидение представляют собой один и тот же уровень, в котором заложены и откуда могут быть изгнаны зародыши болезни.

В подтверждение этого взгляда упомяну больного, который страдал общим ступором с параличом всех конечностей, будучи при этом практически глухим и немым. С помощью сеанса массового внушения, то есть путем размещения больного среди других пациентов во время введения в гипноз, гипноз наконец стал возможен и для него. Но и тогда больной оставался в полном оцепенении. Только когда его сестре удалось добиться от него нескольких слов о своем страшном сне и я повторил их во время гипноза, оцепеневший человек пришел в сильное возбуждение. Бессознательное сенсибилизировалось, и ставшее причиной болезни событие вспомнилось во время эффектной разрядки: перетаскивая ветки деревьев под принуждением враждебно настроенных к нему более сильных товарищей, больной свалился в заполненную грязью яму, чуть не захлебнувшись. Бессознательное представление заключалось в том, что рот и уши больного были полностью заполнены грязью, а конечности увязли в ней. В состоянии гипноза эта воображаемая грязь изо всех сил стряхивалась.

С другой стороны, существуют больные, у которых толчок к лечебной саморазрядке происходит в обратном порядке: от гипноза в сновидение. Так один молодой лейтенант очень кстати смог убрать свой аффективный застой. После контузии он в течение нескольких недель был не в себе, буйствовал, впадал в состояние возбуждения, а также утерял простейшие интеллектуальные способности, такие как счет, чтение и т. д. На следующую ночь после первого сеанса гипноза, вызвавшего воспроизведение последних событий с соответствующей аффективной разрядкой, ему приснился страшный кошмар, сопровождаемый приступом ярости. Спящий пациент вырвал из своей кровати несколько железных прутьев и швырнул их в стену. Во сне он бил ими чернорабочего, которого ежедневно видел за окном лазарета. Из утренней беседы выяснилось, что этот рабочий был похож на санитара, который в первом полевом госпитале хотел помешать ему вернуться на фронт и отомстить. Брат нашего больного недавно пал в бою в том же полку, и как раз перед контузией переполненный яростью и болью лейтенант мстил за него в атаке. Его первый приступ бешенства был направлен против того самого санитара.

Иногда удается стимулировать самолечение пациента прямо во сне. Помню невротика, страдавшего тяжелым нарушением речи и ходьбы из-за спастического паралича мышц ног и рта в результате сильного вытеснения гнева. Произошедшая в данном случае разрядка во время гипноза была настолько опасна для окружающих, что мне пришлось преждевременно прервать лечение. Однако перед пробуждением я попросил больного самостоятельно завершить недоделанное во сне. Я позволил ему спать одному под наблюдением санитара. Посреди ночи, вновь пережив полное страха и ярости событие, парализованный ранее человек вскочил с кровати и в припадке бешенства с криками спрыгнул в пролет лестничной клетки лазарета.

По моему мнению, наиболее частый симптом военного невроза — судорожные припадки — представляет собой именно приступообразно наступающее состояние аутогипноза.

В большинстве случаев первым толчком становится контузия с полным стиранием сознательного «я», что закономерно является наиболее частой причиной военных неврозов. Бессознательное состояние во время судорожного припадка и последующая амнезия есть то благотворное неведение, в которое бежит невротик от воспоминаний о какой-то чудовищной ситуации или от осознания необходимости совершения поступка, который он должен совершить по причине имеющегося аффективного застоя, но который по своим последствиям представляет для него серьезную опасность. В своей предыдущей работе я уже указывал на то, что проявление таких судорог на физическом уровне сильно различается в зависимости от своего символического бессознательного смысла. Наиболее частая форма судорог представляет собой простое повторение защитных движений, совершенных пациентом непосредственно перед контузией. Судорожные припадки всегда возникают при ассоциативной стимуляции закрепляющихся в подсознании представлений о тех действиях и связанных с ними сильно вытесненных аффектов. Хлопанье двери, удар грома, далекий выстрел заставляют пациента сломаться психически, а его бессознательное представление о страхе становится сверхценным. В большинстве случаев страх за свою жизнь и испуг являются здесь первой причиной диссоциации психики, приступообразного овладевания бессознательным сознательного.

Солдат, который когда-то на некоторое время был парализован эмоцией испуга в своем сознательном «я», зачастую больше не способен сознательно совершать вытеснение, требуемое принуждением к дисциплине. В дальнейшем ярость на начальство почти всегда провоцирует все новые судорожные припадки. Во время гипноза, приподнимающего завесу над этим вызванным в воображении во время приступа действием, мы постоянно видим пациента, сражающегося со своим начальством. Он бьет, кусает, колет, стреляет и топчет его ногами со страшными проклятиями. Здесь он выплескивает самые дикие инстинкты против тех, кто ущемил его сознательное «я».

Объяснимо только то, что такие судороги до начала лечения часто связаны с мутизмом. До известной степени больной запрещает себе всякую речь, поскольку боится произнести определенные слова, которые могут навлечь на него несчастье.

В одном случае мне даже без гипноза удалось непосредственно использовать для лечения больного судорожные припадки, которые, по моему мнению, уже были сами по себе аутогипнотическими. Мне удалось войти в контакт с больным во время припадка, так что во время отдельных приступов он сам сообщал мне о происходящих в его галлюцинации вещах.

Область вызванных войной чисто психологических травм без всякого физического проявления, которые можно лечить таким образом, также обширна. Я уже упоминал выше случай со ступором. Вполне понятно, что такому лечению поддаются особенно проявления торможения психики, так как замирание душевных процессов вызывается аффективным застоем, обязанным своим происхождением весьма специфичным переживаниям на войне. Психокатарсис в качестве основы для дальнейшего аналитического лечения творит здесь чудеса.

Пользуясь случаем, следует отметить, что при такой сжатой форме лечения больному военным неврозом обычно недостаточно абреакции в словесной форме. При использовании суггестии солдат действует по принципу «око за око, зуб за зуб». Теперь его столь загруженное подсознание освобождается благодаря абреакции с помощью действия. По этой причине мне уже давно пришлось сконструировать манекен человека, борясь с которым в своем первобытном человеческом инстинкте невротик победоносно освобождает самого себя.

Неврозы страха и испуга, проявившиеся в результате военных событий, поддаются успешному лечению. При этом следует отметить, что в случае наличия у военного невротика чувства вины внутренним ядром являются не только собственные, произошедшие в реальности, обусловленные комплексом причин ужасы войны, здесь также могут оказаться решающими пережитые лишь в воображении события.

Одним из наиболее частых психоневротических симптомов военного невроза является потеря памяти, что после всего сказанного понятно без всяких слов: она длится ограниченное время во время войны, все военное время или даже до войны. Память полностью отключается во избежание определенных воспоминаний. Как только они возвращаются в сознание с помощью сновидения или гипноза и обрабатываются, тенденция бессознательного утрачивает свое значение — и память автоматически включается.

Частая потеря прочих интеллектуальных способностей обычно также выравнивается после достаточной аффективной разрядки. Понятно, что в результате пережитого на войне могут особенно пострадать именно способности, представляющие собой высшее искусство сублимации человека, например художественные способности. Так, один известный художник после призыва на фронт потерял способность к цветовосприятию. Во время гипноза он оперативно выполнил мою просьбу увидеть ночью подсознательные причины своей болезни в виде картины и нарисовать ее на следующий день, поспособствовав тем самым устранению этого важного для него симптома.

После поведанного мной о судорожных припадках, не буду терять время на рассказ о достаточно часто встречаемых мной состояниях возбуждения и бешенства. Они представляют собой позитивное по отношению к негативному содержанию припадков. Эти состояния вызываются по ассоциации и связаны по направлению аффекта с определенными людьми или событиями, которые более или менее забыты пациентом. Тип вызова ассоциации часто обнаруживает типично невротическое смещение, проекцию вовне. Существует немало больных, приходящих в бешенство уже от одного вида офицерских погон или халата врача, так как когда-то им пришлось вытеснить свой гнев на конкретного офицера или врача, со стороны которых они чувствовали психологическое насилие в отношении себя.

Еще несколько слов о психическом заболевании истинным неврозом стремления к пенсии. И здесь толкование сновидений, в особенности во время гипноза, дает нам понимание того, имеем ли мы дело с истинным военным психоневрозом или с неоднократно ложно обвиненными сознательными «представлениями об алчности». Я обнаружил, что истинный невроз стремления к пенсии представляет собой разновидность невроза, основанного на чувстве неполноценности. Больной оценивает себя выше, чем, по его ощущениям, окружающие. В большинстве случаев он, по его мнению, совершил особенный военный подвиг. Он рассчитывал на награду или по крайней мере хотя бы на определенное поощрение в будущем. Но его не оценили по достоинству. Болезнь или ранение в конце концов возвышают его над общей массой незнакомых ему людей, и теперь пенсия становится заменой отсутствующего железного креста или ефрейторской пуговицы. С ее помощью больной пытается доказать государству свою особую ценность.

Понятно, что, как правило, при относительно быстром лечении должны возникать рецидивы. Однако с помощью описанной здесь чисто аналитической методики характер рецидива можно без труда установить. Зачастую речь идет лишь о том, что после повторного призыва больные возвращаются в ту же военную среду, из которой они, не будучи психически готовыми к ней, сбежали как раз с помощью невроза и теперь для своей защиты реагируют на нее рецидивом.

С другой стороны, часто можно констатировать, что из-за своей краткосрочности лечение не затрагивает всего бессознательного материала. В качестве примера приведу солдата, который страдал состояниями возбуждения и судорожными припадками. После двух курсов лечения возбуждение уменьшилось, четыре недели припадки не повторялись. Несмотря на то что внешне больной выглядел еще немного подавленным, его пришлось выписать. Через несколько месяцев он снова попал ко мне в лазарет из-за возобновившихся припадков. Тогда, во время первого курса лечения, выяснились лишь связанные с контузией вещи. Сейчас на сеансе гипноза пациент сообщил, что у него до сих пор сохраняется ощущение того, что «за ним кто-то гонится». Это чувство страха часто нарастает до такой степени, что затем начинается судорожный припадок. Во время этих припадков он неизменно видел мертвого русского в белой рубашке, требующего вернуть золотое кольцо, которое этот больной украл у него после того, как убил. После обсуждения этого совершенно забытого случая вместе с больным в бодрствующем состоянии он словно преобразился, посвежел, обрел интерес к работе и, вероятно, отныне надолго излечился от припадков.

Данные мной до сих пор теоретические объяснения, подкрепленные последующими практическими примерами, могут оказаться достаточными для принципиального представления симптоматологии военных неврозов. Ввиду обширности имеющегося в моем распоряжении материала в рамках данного доклада невозможно подробно представить многочисленные, не упомянутые здесь формы невроза в их бессознательной обусловленности.

В заключение позвольте мне дать характеристику невроза молодого юриста, которая, несмотря на всю краткость лечения, ясно обнаруживает иную картину характера готовности к неврозу и, собственно, начала болезни.

Внешне эта болезнь казалась абсолютно классическим военным неврозом без всяких «гражданских» причин. Пациент долгое время находился на фронте и постоянно подвергался на передовой сильным лишениям. Он был ранен и только после двух контузий заболел неврозом — тяжелым дефектом речи в результате почти полного преднамеренного спазма губ в сочетании с состояниями возбуждения, бешенства и абсансами. При первом же разговоре выяснилось, что все телесные проблемы для больного ничего не значат, зато он совершенно измотан ссорами и трениями с начальством.

В своем первом сне больной получил письмо, которое, к его безграничной ярости, уже было вскрыто его отцом так, что виднелась надорванная красная внутренность конверта. В состоянии гипноза при пересказывании ему этого сна пациент пережил состояние крайнего возбуждения, в котором с невыразимым страхом и ужасом вспомнил свою последнюю контузию. Красная внутренность конверта была не чем иным, как оторванной челюстью его хорошего товарища, разорванного на куски рядом с ним в тот день. Предметом обсуждения стало отношение к отцу и ярость на то, что тот не обратил внимания на все блестящие победы сына на фронте, о которых тот ему сообщил.

Следующий сон после этого сеанса гипноза воспроизводит сцену между отцом и сыном. Отец в прокурорской мантии запрещает сыну разговаривать с пленными женщинами в подземной темнице. Сын протестует, заявляя, что у него есть собственная книга законов, которая находится у одной из женщин. Он отправляется за ней и бродит по подземным туннелям. В разных местах он находит несколько своих бывших возлюбленных, но только не книгу. Наконец он заходит в последнюю комнату, на пороге которой его встречает мать в ночной рубашке.

Думаю, не нужно подробно углубляться в толкование вам этого сна: пациент выполнил свой «закон», отправившись на фронт добровольцем, чтобы с помощью доблести возвыситься над отцом и завоевать мать. Понятно и значение символа адресованного сыну конверта, который был незаконно вскрыт отцом. В этом письме, которое заключает в себе тайну жизни больного, своеобразно и интересно в комбинированном изложении показана вся связь между происхождением и вспышкой невроза: от материнских половых органов до трупа растерзанного друга — памятника последнему полному краху «я» вследствие контузии.

Я подошел к концу своего выступления и, надеюсь, доказал, что комбинированная психоаналитическая методика уже сегодня позволяет нам осуществлять настоящее медицинское лечение военных неврозов. Врачи, придумавшие систему пыток — лечебное голодание, темновую терапию, запрет на письма, мучительные процедуры электрошока и т. д. — для выбивания из пациента симптомов невроза, бессознательно признают во время переворачивания принципа Фрейда его основное положение. Они превращают лечение в мучение для побуждения невротика «сбежать от него в здоровье». Психиатру, прошедшему обучение психоанализу, не нужно гнать своего затравленного болезнью пациента в противоположном направлении. Он снимает с него цепи бессознательного и, таким образом, может привести невротика к спасительному здоровью.

III. Военные неврозы и теория Фрейда[10]

доктор Эрнест Джонс (Лондон)

Противников психоанализа всегда смущало, что психоаналитической теории неврозов не могла быть противопоставлена никакая другая серьезно обоснованная теория. По-видимому, было невозможно удовлетворить всем невротическим явлениям с помощью двух ключевых слов — «наследственность» и «суггестия». Хотя понятие наследственности может иметь большое значение в этой связи в будущем, когда о ней станет известно больше, но сегодня оно все еще слишком расплывчато, чтобы его можно было использовать для объяснения сложных психологических феноменов. А суггестия ставит перед нами новую проблему, нисколько не способствуя решению старой.

Теперь знание вызванных войной невротических аффектаций позволило критикам психоанализа утверждать, что упомянутые Фрейдом для объяснения неврозов факторы вовсе не обязательно должны присутствовать и, следовательно, не могут иметь того основополагающего значения, которое он им приписывает. Вместо этого они устанавливают другой набор безусловно действующих факторов и настолько удовлетворены их наличием, что считают любые дальнейшие исследования излишними. В частности, некоторые противники психоанализа, которых больше заботит борьба с неугодной теорией, чем отыскание истины, утверждают, что опыт войны доказал несостоятельность и неправильность всех взглядов Фрейда. Хотя мне было бы легко раскритиковать данную точку зрения, это ни в коем случае не входит в мои намерения. Я лишь хочу уточнить два момента. Если, как утверждают некоторые авторы, чрезмерные требования войны сами по себе, без вмешательства других факторов достаточны для возникновения психоневрозов, то как тогда все-таки объяснить единичные случаи возникновения военных неврозов? Невротические симптомы, достаточно выраженные для представления определенной клинико-патологической картины, отнюдь не так распространены, как иногда считается. Мне не известно никаких статистических данных о происхождении этих состояний, но я был бы очень удивлен, обнаружив их более чем у двух процентов нашей дислоцированной во Франции армии. Уже одно это соображение показывает нам, что, помимо требований войны, должны действовать и другие моменты, берущие свое начало от более ранней диспозиции заболевших. Решение нашей проблемы совпадает с указанием этих моментов.

Теперь обратимся к догматическому утверждению, что теория неврозов Фрейда неприменима к военным неврозам. Основным положением психоаналитической теории является то, что психоневрозы возникают в результате бессознательных душевных конфликтов. Для доказательства ее действенности в каждом отдельном случае необходимо использование метода, например психоанализа, открывающего доступ к бессознательному. Полагаю, нет никаких сомнений в том, что авторы, отрицающие участие этих бессознательных конфликтов в формировании военных неврозов и противоположных им неврозов мирного времени (назовем их так), считают использование такого рода метода излишним. Таким образом, они ведут себя как исследователь, априори отрицающий детали и в целом существование гистологии, даже не взглянув в микроскоп (а это единственный способ увидеть). Я выбрал именно это сравнение, так как мне кажется, что отношение психоанализа к клинической психиатрии можно удачно сопоставить с отношением гистологии к анатомии[11]. Но аналогии можно найти и в чисто медицинской области. Если бы врач, который несколько раз лечил туберкулез, напоминающий корь или брюшной тиф, собирался использовать данную этиологию в качестве доказательства несуществования палочки Коха и несостоятельности теории возникновения туберкулеза, то мы, конечно, чувствовали бы себя вправе задать ему вопрос, искал ли он в данных случаях палочку в принципе и понимал ли разницу между причиной и поводом для болезни. При отрицательном ответе мы вряд ли восприняли бы опровержение теории Коха слишком серьезно. Но ход мысли такого врача точно такой же, как и у исследователей, утверждающих, что теория неврозов Фрейда опровергнута, так как оказалось, что неврозы могут развиваться и под сильным влиянием войны.

Тем не менее я не намерен утверждать обратное, а именно сказать, что истинность теории Фрейда доказывается в случае военных неврозов так же, как, по моему мнению, и в случае с неврозами мирного времени. Я считаю, что вопрос просто все еще не решен окончательно и должен оставаться таковым до тех пор, пока он так или иначе не решится с помощью обстоятельных исследований. Даже в мирное время по случайному стечению обстоятельств область травматических неврозов была исследована с помощью психоанализа меньше, чем любая другая психопатология, а возможности для психоаналитического исследования военных неврозов были, по крайней мере у нас, настолько редки, что из результатов еще нельзя сделать никаких общих выводов. Я, в свою очередь, исследовал достаточное количество случаев поверхностно, как обычно и происходит в госпитале, но также имел возможность тщательного изучения около полудюжины случаев. Другие случаи использования психоаналитического метода на военных неврозах мне неизвестны. Несмотря на такую скудность материала, критики психоанализа справедливо требуют от психоаналитика, который, как правило, приписывает себе довольно глубокое понимание невротических аффектаций, формирования по крайней мере понятного представления об отношении психоаналитической теории к наблюдаемым в военных неврозах явлениям. Далее я попытаюсь отдать должное этому требованию, даже если, как упоминалось выше, пока не может быть речи об окончательном решении бесчисленных, еще не вскрытых проблем, обусловленных военными неврозами.

Для начала будет полезно прояснить некоторые недоразумения. Задача приведения военного опыта в соответствие с более ранними теориями неврозов определенно осложнилась из-за поведения тех исследователей, чей интерес к этим проблемам проистекает только из настоящего. Вместо более знакомых и лучше понимаемых феноменов они акцентировали внимание на их новых, пусть и более сенсационных формах проявления. Некоторые заходят в этом стремлении настолько далеко, что можно подумать, что кораблекрушения, землетрясения и железнодорожные катастрофы никогда не случались до войны и люди никогда не ломались психически под давлением лишений, переутомления и надвигающихся опасностей. Хорошо известные симптомы, такие как истерическая слепота или паралич, показаны у них практически новшествами в психиатрии, заслуживающими подробного описания. Но если некоторые симптомы, такие как, например, страх гранаты, оказываются по своей форме детерминированными полученным на войне опытом, то, по моему опыту, у военных неврозов не существует ни одного симптома и вряд ли группы симптомов, которым нельзя было бы найти аналогии у неврозов мирного времени. Это обстоятельство уже само по себе указывает на то, что в обоих случаях должны действовать весьма похожие триггеры.

Еще одно широко распространенное недоразумение, вошедшее в обиход благодаря повсеместному употреблению злополучного модного словосочетания «снарядный шок», включает мнение, что военные неврозы представляют собой более или менее однородные образования. Слишком часто забывается, что «снарядный шок» изначально означал лишь один этиологический фактор, а не само заболевание.

Я предпочитаю использовать менее двусмысленное и более четкое этиологическое название «военный шок»[12], которое, как мне кажется, было придумано Эдером. Однако если избегается словосочетание «снарядный шок», вместо него слишком часто употребляется всеобъемлющее понятие неврастении, особенно во всех случаях отсутствия соматических симптомов истерии. Истинная неврастения в чистом виде, напротив, крайне редкое заболевание, я сам ни разу не смог доказать ее в связи с войной. Последствия военных потрясений далеко не однородны, можно наблюдать почти все разнообразные формы неврозов и психоневрозов, и если не пытаться отличить их друг от друга — невозможно будет проникнуть в патологию отдельных форм болезни удовлетворительным образом. Другим моментом, еще чаще игнорируемым и, возможно, еще более важным, является обстоятельство, что не только последствия различны, но и этиологические факторы гораздо сложнее, чем это обычно предполагается. Тщательное изучение отдельных случаев часто показывает нам, что важнейший, вызвавший болезнь момент у одного пациента не оказал влияния на невроз другого, хотя также присутствовал. Так, например, зрелище гибели друга в бою может сильно потрясти солдата и быть тесно связано с появившимся впоследствии неврозом, но у другого пациента то же самое переживание невроз не вызовет; это же относится и к другим мучительным ситуациям войны: к невыносимому ожиданию во время артиллерийского обстрела, к контузии и т. п. Эти соображения показывают нам большое значение индивидуальной диспозиции по отношению к конкретным невротическим способам реакции и в ряде случаев указывают на необходимость тщательного разделения различных вызывающих болезнь факторов, прежде чем мы сможем сделать обобщения относительно того, каким образом могут активизироваться различные классифицированные как военные потрясения влияния.

Если теперь заняться поиском точек соприкосновения между теорией Фрейда и военным опытом, прежде всего бросается в глаза соответствие обстоятельств самой войны с взглядом Фрейда на то, что душевная жизнь людей скрывает массу не полностью контролируемых, стремящихся к своему выражению влечений, которые по самой своей природе расходятся с требованиями цивилизации. Находящимся на войне мужчинам любого народа не только разрешается, но даже предписывается вести себя высмеивающим любое требование культуры образом, совершать аморальные поступки и быть свидетелями сцен, глубоко оскорбляющих наши эстетические и нравственные чувства. Все прежде запрещенные и глубоко запрятанные жестокие, садистские и смертоносные импульсы подстрекаются к еще большей активности, и прежние внутрипсихические конфликты, которые, по Фрейду, составляют главную причину всех невротических расстройств и прежде разрешались путем вытеснения, теперь усиливаются и при полностью изменившихся обстоятельствах должны разрешаться заново.

Легко заметить, как указывал Маккарди[13], что после призыва в армию и особенно в начале пребывания на фронте мужчинам приходится проводить перестройку своих внутренних установок и ориентиров поведения — работу по приспособлению, которая не всем необходима в равной степени и не всеми осуществляется одинаково удовлетворительно. Требования, которые каждый прежде предъявлял к себе в отношении морали, порядочности, эстетических чувств и отношения к окружающим, должны быть подвергнуты основательной трансформации. Мужчина вынужден в каждом отношении совершать поступки, идущие вразрез с его глубоко укоренившимися идеалами. Эти идеалы некоторые исследователи — например, Троттер[14], к которому примыкает и Маккарди, — приписывают действенности стадного инстинкта, другими словами, влиянию социальной среды, в которую судьба поместила индивида. Лично я подозреваю, что за этим влиянием стоят другие, более индивидуальные моменты, возникающие из унаследованных тенденций и самых первых отношений ребенка с его родителями. Как бы то ни было, несомненно, что каждый человек обладает такими идеалами, хотя и не всегда их так называет, и в ходе своего развития вырабатывает ряд одобряемых его «я» ориентиров, которые хочу назвать вслед за Фрейдом «я»-идеалом, наряду с рядом других, отвергаемых его «я» ориентиров.

Генетическая психология учит нас, что такая постепенная надстройка никогда не проходит гладко, а всегда сопровождается рядом сознательных и бессознательных душевных конфликтов между сознательным «я», с одной стороны, и различными импульсами и желаниями — с другой, а также чередой частичных отказов и компромиссов. Успех тоже редко бывает полностью удовлетворительным; в отдельных областях, особенно в сфере сексуальной жизни, решения всегда остаются несовершенными. Именно эти несовершенные решения конфликтов, по Фрейду, являются источником невротических аффектаций. Вопрос о том, может ли развиться невроз в том или ином случае или нет, является главным образом количественным. Природа человеческой души устроена так, что может без вреда для себя до известного предела выносить разрушенные вместе с «я» желания и стремления, но если они переходят эти границы, то исходящая от них энергия используется для создания невротических образований. Существуют различные методы удовлетворительного совладания с возникающей из враждебных «я» импульсов энергией без вреда для здоровья, и неврозы возникают лишь тогда, когда с ней невозможно справиться полностью. Остановлюсь подробнее на двух из этих методов. Первый состоит в перенаправлении энергии от первоначальной запрещенной цели к цели, согласующейся с социальными идеалами «я», возьмем классический пример со спортом, известный каждому воспитателю. Процесс отвлечения внимания от изначально сексуальной цели на несексуальную называется сублимацией, но мы также находим подобные трансформации и облагораживания во всех других враждебных «я» импульсах, например в жестокости. Однако можно найти и второй выход. Сознательное мышление может уклоняться от любого непосредственного обращения с этими импульсами, удерживать их в состоянии вытеснения в бессознательном и защищать себя от их влияния, возводя защитные стены, так называемые реактивные образования. Возьмем в качестве примера случай первичной жестокости. Жестокий ребенок может превратиться в человека, которому чужда и отвратительна одна лишь мысль о жестокости, поскольку первоначальный импульс отделен от «я» и изгнан в бессознательное, а его место в сознании занимают отвращение к жестокости и повышенная чувствительность к боли и страданию в виде реактивного образования. Если «я»-идеал обладает достаточной силой для подавления противостоящих ему желаний и импульсов или использования их с помощью трансформации в собственных целях, возможно установление достаточного для нормальной жизни душевного равновесия. У некоторых людей достигнутое таким образом душевное равновесие необычайно устойчиво; они имеют избыток душевных и нравственных сил, позволяющий преодолевать жизненные разочарования и трудности. Другими словами, они обладают значительной приспособляемостью к совершенно новым ситуациям.

Если теперь снова вернуться к войне, то обнаруживается, что требуемое здесь от мужчин приспособление труднодостижимо, хотя и далеко не так трудно, как это часто бывает в различных ситуациях сексуальной жизни. Опыт учит нас, что подавляющее большинство мужчин на это способны. Однако степень успешности, несомненно, весьма различна у разных людей и, вероятно, даже у одного и того же человека время от времени по внутренним и внешним причинам в зависимости от сопутствующих обстоятельств и одновременных переживаний войны. Также легко заметить, что успешность приспособления в значительной степени зависит от успеха прежних попыток индивида в адаптации в процессе своего развития. Важность этого утверждения состоит в выходе за рамки того очевидного обстоятельства, что чем крепче человек по своей природе, тем легче ему преодолевать проблемы и трудности ведения войны, а именно, существует важная связь между обоими этапами трудного приспособления: в настоящем и в прошлом. По сути, это те же трудности и конфликты, только в другой форме. Предположим, что первоначальная трудность в приспособлении возникла из-за жестоких импульсов, что в детстве конфликт между такими сильно развитыми наклонностями и противоположными им особенно высокими идеалами был необычайно острым и никогда не мог найти полного разрешения, хотя практическое равновесие на основе сильных реактивных образований могло бы быть достигнуто с помощью комплексных мер предосторожности, направленных на недопущение любого соприкосновения с жестокостью. Легко понять, что такому человеку особенно трудно привыкнуть к неизбежным жестоким сценам и поступкам на войне, которые дают новую пищу его давно похороненным, ставшим совершенно бессознательными жестоким наклонностям, сама возможность существования которых воспринимается им с отвращением. Например, его обучают наносить страшнейшие ранения штыком в бою и подталкивают к использованию импульсов, мыслям о которых он с содроганием сопротивлялся всю свою жизнь. Теперь он вынужден заново разрешать старый внутренний конфликт между двумя своими натурами, ему приходится заняться переоценкой своих идеалов и видеть их полное разрушение во многих отношениях. Он должен выработать новые ориентиры своего поведения, создать новые внутренние установки и привыкнуть к мысли, что наклонности, которые он раньше осуждал со всей силой своего «я»-идеала, теперь при определенных условиях разрешены и даже похвальны. Веря, что этот процесс приспособления происходит в сознательном мышлении человека, можно получить ложную картину связей, которые я пытаюсь здесь описать. Важнейшая, а зачастую и вся работа происходит в бессознательном. Таким образом мы видим, что для полного понимания проблем отдельного случая и оказания на него терапевтического воздействия зачастую необходимо правильно оценить отношение текущего конфликта к одному из прошлых, так как сила и значение текущего конфликта часто заключается лишь в воскресении давно похороненных, неразрешенных конфликтов.

В качестве примера я назвал жестокость, но мог бы привести немало других из военной жизни. В целом можно сказать, что необходимая для войны работа по приспособлению и трансформации идет в двух различных направлениях: с одной стороны, война освобождает из изгнания бесчисленные, до сих пор осуждаемые наклонности, успех этого мы наблюдаем во всех областях, даже в области обычной языковой коммуникации. С другой стороны, война предписывает человеку самообладание и строгую дисциплину, каких никогда не требовалось в такой степени в мирное время. Сознание того, что оба эти направления дополняют друг друга, может вызвать в нас психологическое понимание наиболее непонятного гражданскому человеку явления военной жизни, а именно преувеличенного значения, которое строгая дисциплина придает выполнению даже самых, казалось бы, несущественных дел. Недисциплинированная армия стала гибелью для каждого из ее нерадивых командующих. Возможно, опасность недисциплинированности связана с вызванным войной освобождением не полностью контролируемых импульсов от вытеснения.

Возникновение невроза войны из-за относительной неприспособляемости можно проиллюстрировать аналогичным процессом у более знакомых нам неврозов мирного времени. Представим себе молодую женщину, которая в девичестве так и не смогла привести свою сексуальную натуру в соответствие с «я»-идеалом и не придумала другого способа справиться с этой стороной жизни, кроме как вытеснить ее как можно дальше в бессознательное. Возможно, что после замужества она больше не сможет примирить обе свои натуры. В связи с вынужденным отказом от прежнего способа, позволявшего ей сохранять душевное равновесие, а именно недопущения сексуальности, у нее развивается невроз, когда подавленные сексуальные желания находят символическое и завуалированное выражение. Таким образом, точно так же при военном неврозе, когда прежние отношения между «я»-идеалом и вытесненными импульсами нарушены, может выявиться неспособность к установлению новых отношений в новых условиях, а выражение вытесненных импульсов может проявиться в форме какого-то невротического симптома.

Насколько я могу судить, характерные для военных неврозов специфические проблемы связаны с двумя основными группами душевных процессов, а именно с уже упомянутым выше приспособлением к войне и страхом. Последний нельзя рассматривать как подвид первого, поскольку здесь отсутствует наиболее типичный момент — трансформация оценочного суждения. Моральная оценка страха и возникающих из него конфликтов остается на войне той же, что и в мирное время. В обоих случаях считается моральным недостатком проявлять страх или находиться под его влиянием, особенно когда речь идет о выполнении долга. Солдат, который хочет спастись от огня орудий, находится в том же моральном положении, что и человек в мирное время, не желающий рисковать своей жизнью ради спасения тонущего ребенка. Конфликт, в котором оказывается солдат, даже меньший. Его весьма понятное стремление встретило бы в широких кругах глубокое понимание и навлекло бы на него меньше позора, чем на последнего упомянутого человека. Таким образом, представляется, что проблема страха, которая, как принято считать, играет главную роль в формировании военных неврозов, не имеет ничего общего с обсуждавшейся выше приспособляемостью к войне.

Однако перед тем, как перейти к обсуждению проблемы страха, мне кажется полезным осветить ситуацию и выяснить, в какой степени нам до сих пор удавалось привести явления военных неврозов в соответствие с психоаналитической теорией. Данная теория неврозов весьма обширна и касается проблем бессознательных механизмов, различий между диспозициями, характерных механизмов различных неврозов и многого другого. Я попытаюсь обобщить ее основные положения в простой форме.

1. В своей теории неврозов Фрейд формулирует основное положение, согласно которому симптомы возникают по воле больного. Эта истина, давно предугаданная врачами и неспециалистами и лежащая в основе широко распространенного в последнее время подозрения в симуляции, не нуждалась бы в дальнейшем объяснении, если бы мы имели здесь дело с волей в обычном смысле сознательного, желаемого намерения. Но речь идет не обо всем желаемом, а лишь о его части, причем именно о той, о которой самому пациенту ничего не известно. Таким образом, неврозы не являются, как утверждает французская школа психиатрии, болезнями и несчастьями, которые могут постигнуть человека, а есть явления, которые развивает душевная жизнь из каких-то тенденций и для определенных целей. Фрейд различает три действующих таким образом типа мотивов: один важный и два второстепенных. Важным и абсолютно необходимым мотивом является бессознательное желание получения удовольствия от воображаемого удовлетворения вытесненных и расщепленных импульсов, то есть мотив, принадлежащий отпавшей вместе с «я»-идеалом части душевной жизни. Второй мотив стремится к достижению какой-то цели во внешнем мире, например к принуждению равнодушного супруга к сочувствию, что легче осуществить с помощью невроза, чем каким-то иным способом. Третий мотив служит тем же целям, но использует скорее уже существующий невроз, чем ведет к образованию нового. Последние два мотива обычно, но не всегда бессознательны; точнее сказать, они относятся к предсознанию, то есть возникают из плохо вытесненных наклонностей и, следовательно, легко обнаруживаются. Фрейд называет их первичными и вторичными выгодами от болезни. При нынешних обстоятельствах мне кажется, что это положение о волевом происхождении симптомов в общих чертах уже признано современными психиатрами; основные мотивы ясны и достаточно понятны и в случае военных неврозов: они состоят в желании создания достаточной мотивации для бегства от ужасов войны.

2. Второе основное положение психоанализа состоит в том, что каждый невротический симптом является продуктом не полностью разрешенного внутрипсихического конфликта и представляет собой компромиссное образование между двумя борющимися друг с другом силами. Думаю, с этим утверждением согласятся и исследователи военных неврозов. Маккарди[15], в частности, подробно описал конфликты солдат, разрывающихся между желанием выполнить долг, скрыв растущее ощущение своей неспособности и страшной боязни, и сопровождаемым сильным стыдом непреодолимым желанием бегства от ужаса своего положения. Для некоторых людей невроз — единственное решение для такой раздвоенности, а симптомы, которые, подобно слепоте, часто полностью парализуют способность к действию, являются исполнением желания, с которым они так долго боролись. Таким образом, сейчас мы придерживаемся теории исполнения желаний Фрейда.

3. Третье основное положение состоит в том, что эффективное для формирования неврозов желание должно быть бессознательным. Фрейд употребляет здесь слово «бессознательное» в самом строгом смысле, и в этом смысле еще не удалось доказать правильность данного утверждения для военных неврозов. Однако в душевном процессе существуют разные степени бессознательности, и здесь Фрейд делает акцент не столько на моменте чуждости сознанию, который является лишь доказательством вытеснения, сколько на отделении от «я», на вытеснении, приведшем к этой чуждости. Он как раз утверждает, что формирующее невроз желание является отделившейся вместе с «я»-идеалом частью, поэтому его необходимо по возможности убрать. Всякий, кто читал потрясающие описания Маккарди или Риверса[16] о чувстве стыда, испытываемом солдатами из-за нарастающего страха, об усилиях подавить его, скрыть от других и по возможности от самого себя, поймет, что это упомянутое желание отделено от «я»-идеала и, даже если частично признается, находится на первой стадии вытеснения.

4. Четвертое основное положение состоит в том, что имеющиеся подавленные желания могут вызывать невроз только в том случае, если они оживляют и усиливают желания, подавленные в прошлых неразрешенных конфликтах. Вызванное болезнью разочарование или трудность приспособления ведут, согласно Фрейду, сначала к интроверсии — обращению аффекта вовнутрь; сдерживаемое желание ищет другие возможности удовлетворения. В более ранние периоды жизни оно проявляет склонность к регрессии и, таким образом, к объединению с такими же сдерживаемыми и подавленными прежними желаниями. Только сочетание обоих желаний — настоящего и прошлого — порождает характерный патогенез невротических расстройств, в отличие от других возможных реакций на жизненные трудности.

Фрейд полагает, что почти каждый невроз построен на трех моментах: особой наследственной диспозиции, неразрешенном детском конфликте, который в какой-то момент нарушил индивидуальное развитие (то есть пострадавший застрял на определенной ступени развития), и имеющейся трудности. Эти три момента взаимосвязаны друг с другом, так что при преобладании одного момента другие могут отступить на задний план. Например, при сильном подчеркивании наследственности больной невротически отзывается на самые обычные воспоминания детства и жизни и не в состоянии нормально на них реагировать. Очевидно, что при военных неврозах важнейшим фактором является текущий момент, который до сих пор и привлекал внимание. Мне удалось доказать следы инфантильных моментов только в тех случаях, где локализация истерических симптомов зависела от места прежних ранений; затем в более общем смысле найти их и во многих ребяческих чертах характера, например в сверхчувствительности к пренебрежению, эгоизме и желании тепла, ласки и заботы, чрезвычайно сильное выражение которых мы отмечаем в некоторых случаях военного невроза.

Таким образом, мы видим, что до сих пор лишь половина психоаналитической теории была подтверждена наблюдениями за военным неврозом. Согласно психоаналитической теории, в формировании невроза должны участвовать два типа желания. Первый тип — имеющееся желание, первичная выгода от болезни — отделен от «я»-идеала и потому наполовину вытеснен и лишь частично сознателен (если вообще сознается), был показан большим числом исследователей, а его важность доказана; и действительно, успех лечения зависит главным образом от того, в какой степени удается на него повлиять. Исследование другого, инфантильного типа полностью вытесненного бессознательного желания, которое, согласно теории психоанализа, также должно было играть роль в формировании неврозов, системно еще не проводилось; но мне всегда удавалось находить его в тех немногих случаях, которые приходилось тщательно исследовать. Его наличие или отсутствие пусть и не несет большого практического значения, зато имеет большую теоретическую важность, чем это обычно предполагается. Со своей стороны я ни за что не поверю в то, что имеющееся полусознательное или полностью сознательное желание, каким бы сильным оно ни было, может вызвать невроз; такое предположение противоречило бы не только всем нашим знаниям природы неврозов, но и моему опыту наблюдения за военными неврозами. Вследствие этого мне кажется абсолютно необходимым отложить вынесение окончательного суждения до проведения более тщательных исследований. Практическую сторону уместно рассматривать при обсуждении хронических случаев, в которых военный невроз перетекает в невроз мирного времени.

5. Наиболее сильное сопротивление встретила та часть психоаналитической теории, где первичное вытесненное желание, которому в конечном счете приписывается образование неврозов, всегда является сексуальным, так что таким образом разгорается конфликт между двумя инстинктивными влечениями, на которых строится личность, а именно между инстинктами самосохранения и сохранения вида. Маккарди считает, что так происходит потому, что в мирное время сексуальное влечение угрожает «я»-идеалу сильнее, чем какое-либо другое, но на войне конфликта между инстинктом самосохранения и «я»-идеалом достаточно для вызова невроза. Каким бы правдоподобным ни казалось это предположение, я был бы очень удивлен, если бы оно подтвердилось будущими исследованиями. То, что невроз, который в конечном счете представляет собой нарушение бессознательной душевной деятельности, должен возникать из конфликта между двумя полностью сознательными установками по отношению к реальности, было бы настолько же противоречащим всем нашим выведенным из опыта предположениям, как и образование невроза из конфликта двух принадлежащих «я» тенденций. Обсуждая страх, к которому я сейчас хочу перейти, попытаюсь выдвинуть другую гипотезу.

Фрейд[17] учит, что с определенной точки зрения все невротические симптомы можно рассматривать как меры защиты от развития страха; здесь мы имеем новую точку соприкосновения его учения с исследователями военного невроза, которые, разумеется, признают, что проблема страха занимает центральное место в их работе. Под страхом мы понимаем здесь душевное состояние боязни и ужаса, сопровождаемое выраженными физическими проявлениями. Страх, несомненно, является наиболее частым невротическим симптомом, и для его понимания был проведен целый ряд исследований[18], которые, по моему мнению, принесли обильные плоды. Мы обнаруживаем его в виде тревожного ожидания надвигающихся бедствий и опасностей, в виде невроза страха, а также при истерии в виде кажущихся беспричинными приступов страха и бесчисленных фобий. Наиболее поразительной чертой всех проявлений невротического страха является несоответствие между его интенсивностью и внешним обоснованием, из-за чего нам на первый взгляд чрезвычайно трудно примирить его с биологическим представлением о целесообразности аффекта страха в ответ на опасность. Все недавние исследования в отношении его возникновения почти единодушно обнаружили его тесную связь с подавленной и неудовлетворенной сексуальностью. Утверждение, что страх представляет собой выражение вытесненного бессознательного либидо, кажется мне более надежным, чем любое другое положение психопатологии; я не могу вдаваться здесь в очень обширную аргументацию и должен ограничиться ссылкой на уже опубликованные работы[19].

Наш следующий вопрос звучит так: «Какова связь между нервозным страхом, известным по неврозам мирного времени, и реальным, объективно оправданным страхом, возникающим в опасных ситуациях и так отчетливо проявляющимся при военных неврозах?» Их точкой соприкосновения является характер защиты, связанный с реакцией страха. Страх, знакомый нам по неврозам мирного времени, является защитой «я» от требований непризнанного либидо, которые — например, при фобиях — проецируются во внешний мир и трактуются как угроза извне; другими словами, это боязнь «я» перед бессознательным. Но большая разница между нервозным и реальным страхом состоит в том, что последний относится к «я» в целом и возникает только тогда, когда «я» угрожает внешняя опасность, не имея ничего общего с вытесненным либидо. Можно сказать, что это нормальный инстинкт самосохранения, лишенный всех ненормальных механизмов нервозного страха. Только здесь, как и в большинстве других случаев, граница между нормальным и ненормальным не так резка, как можно было бы подумать, и более близкое рассмотрение вопроса приводит нас к более тщательному исследованию природы реального страха. Затем мы видим, что его можно разбить на три составляющие и что реакция в целом не столь рациональна и целесообразна, как предполагалось. Нормальная реакция на грозящую извне опасность состоит в подлежащем еще более тщательному описанию душевном состоянии страха и в разнообразных, соответствующих ситуации действиях: спасаться бегством, затаиться, активно защищаться или даже нападать. На аффективной стороне мы прежде всего обнаруживаем тревожную готовность к опасности, которая выражается в сенсорном внимании и моторном напряжении. Такую ожидаемую готовность можно не задумываясь признать предпочтительной, но она часто переходит в как раз противоположное состояние боязни и ужаса, парализующее не только всякое соответствующее ситуации действие, но даже ее обдумывание, так что человек уже не в состоянии выбрать какой-то способ действий. Таким образом, реакция реального страха состоит из двух полезных и одного вредного компонента, и именно последний во всех его проявлениях можно поставить рядом с нервозным страхом. Здесь мы также находим полное несоответствие между развитием страха, степенью опасности и принимаемыми против нее защитными мерами. Так, например, бегство происходит не из-за боязни, а из-за замечания опасности; в самых опасных ситуациях люди часто ведут себя самым разумным образом: бегут, дерутся и т. д., не испытывая при этом ни малейшего страха; но у невротика может развиться выраженный страх в отсутствие всякой внешней опасности. Из приведенных соображений мы заключаем, что даже в действительно опасных ситуациях чрезмерный испуг не имеет больше ничего общего с биологическим инстинктом самосохранения, а представляет собой ненормальную реакцию, подобную нервозному страху.

В недавно опубликованной работе[20] Фрейд делает любопытное заявление, что развивающийся в опасных ситуациях страх вызывается не объектным либидо, как при нервозном страхе неврозов мирного времени, а скорее его нарциссической частью, «я»-либидо. Осмеливаюсь выдвинуть предположение, что здесь мы нашли ключ к пониманию столь знакомых по военным неврозам состояний страха. Психоаналитические исследования последних лет уделяли особое внимание различию между объектным либидо (направленными вовне сексуальными стремлениями) и «я»-либидо (направленной вовнутрь частью, себялюбием). У нас есть все основания полагать, что последняя часть первична и, даже если нам известно о ней еще меньше, более обширна, представляя собой в известной степени резервуар, избыток объектной любви. Невольно приходит на ум сравнение с перетеканием протоплазмы в ложноножки амебы, тем более что отношение ложноножек к телу напоминает отношение объектной любви к себялюбию. Давно известно, что организм может вынести без ущерба для себя лишь определенное количество либидо, в прежнем понимании объектной любви; психоаналитическое изучение психозов, особенно парафрении, показало нам, что случай с «я»-либидо ничем не отличается. В обоих случаях при превышении этого объема происходит вспышка нервозного страха, предшествующая формированию симптомов, с помощью которых связываются соответствующие энергии. Таким образом, мы приходим к утешительному выводу, что нормальный человек должен встречать даже самую грозную опасность свободным от страха, бесстрашным, как Зигфрид; кажется, таких людей, к счастью, в нашей армии в изобилии. Не исключено, что нетерпимость к нарциссическому либидо, которое в момент опасности ведет к развитию страха, связана с подавлением других проявлений страха и повышенным внутренним давлением под влиянием жизни в окопах.

Поэтому я предложил бы исходить в данном вопросе из исследований военных неврозов, особенно случаев выраженного страха. Например, многие описанные Маккарди[21] черты хорошо подошли бы к картине уязвленного себялюбия: нелюдимость, половое бессилие, отсутствие привязанности к родным и близким, ощущение брошенности, пренебрежения и непризнанности. Отсюда мы могли бы, пожалуй, понять и отношение больного к смерти. Многие исследователи интерпретируют большую часть симптомов военного невроза, и в частности сны о боях, как символическое выражение желания умереть и избежать ужасов жизни. Мне кажется, что такая интерпретация плохо согласуется со столь же широко распространенным мнением, что главной причиной этих неврозов является страх смерти. Лично я вообще сомневаюсь, что момент происхождения невроза можно найти в боязни смерти или ее желании. Даже нашему сознанию трудно представить себе полное прекращение жизни, и у нас есть все основания полагать, что наше бессознательное не способно осмыслить такую идею. Наше бессознательное мышление переводит понятие смерти на понятный ему язык: либо как сокращение самой важной деятельности в жизни, типичной формой которой является кастрация, либо как состояние нирваны, в котором может продолжить жить «я», освобожденное от помех внешнего мира.

В заключение я хотел бы добавить несколько слов о перспективах психоанализа при лечении военных неврозов. Даже если бы это было возможно, я не вижу смысла в анализе большинства случаев: исцеление может происходить гораздо более короткими путями. Но я придерживаюсь мнения, что обучение врачей психоанализу имеет при лечении таких случаев огромную ценность, поскольку дает ключ к пониманию символического значения симптомов, механизмов конфликта, действующих сил и т. д. Несомненно, существует также значительное число случаев, для которых психоанализ является лучшим — а часто и единственным — путем к излечению, речь здесь именно обо всех хронических случаях, когда чисто военный невроз перешел из-за связи конфликтов настоящего с прошлым в невроз мирного времени и закрепился.

Мы и смерть

Перевод Елены Баевской

Почтенные председательствующие и дорогие братья!

Прошу вас, не думайте, что я дал своему докладу столь зловещее название в приступе озорства. Я знаю, что многие люди ничего не желают слышать о смерти, быть может, есть такие и среди вас, и я ни в коем случае не хотел заманивать их на собрание, где им придется промучиться целый час. Кроме того, я мог бы изменить и вторую часть названия. Мой доклад мог бы называться не «Мы и смерть», а «Мы, евреи, и смерть», поскольку то отношение к смерти, о котором я хочу с вами поговорить, проявляем чаще всего и ярче всего именно мы, евреи.

Между тем вы легко вообразите, что привело меня к выбору этой темы. Это череда ужасных войн, свирепствующих в наше время и лишающих нас ориентации в жизни. Я подметил, как мне кажется, что среди воздействующих на нас и сбивающих нас с толку моментов первое место занимает изменение нашего отношения к смерти.

Каково ныне наше отношение к смерти? По-моему, оно достойно удивления. В целом мы ведем себя так, как если бы хотели элиминировать смерть из жизни; мы, так сказать, пытаемся хранить на ее счет гробовое молчание; мы думаем о ней как о смерти!

Разумеется, мы не можем следовать этой тенденции беспрепятственно. Ведь смерть то и дело напоминает о себе. И тут мы испытываем глубокое потрясение, словно нечто необычайное внезапно опрокинуло нашу безопасность. Мы говорим: «Ужасно!» — когда разбивается отважный летчик или альпинист, когда во время пожара на фабрике гибнут двадцать молоденьких работниц или даже когда идет ко дну корабль с несколькими сотнями пассажиров на борту. Особенное впечатление производит на нас смерть кого-нибудь из наших знакомых; если умирает известный нам Н. или его брат, мы даже участвуем в похоронах. Но никто бы не мог заключить, исходя из нашего поведения, что мы признаем смерть неизбежной и твердо убеждены в том, что каждый из нас обречен природой на смерть. Наоборот, всякий раз мы находим объяснение, сводящее эту неизбежность к случайности. Один умер, потому что заболел инфекционным воспалением легких — никакой неизбежности в этом не было; другой уже давно тяжело болел, только не знал об этом; третий же был очень стар и дряхл. Когда речь заходит о ком-нибудь из нас, евреев, можно подумать, будто ни один еврей вообще никогда не умирал от естественных причин. На худой конец его залечил доктор, иначе он жил бы и поныне. Мы, правда, допускаем, что рано или поздно всем придется умереть, но это «рано или поздно» мы умеем отодвигать в необозримую даль. Когда у еврея спрашивают, сколько ему лет, он бодро отвечает: «До ста двадцати осталось лет этак шестьдесят!»

Психоаналитическая школа, которую я, как вам известно, представляю, смеет утверждать, что мы — каждый из нас — в глубине души не верим в собственную смерть. Мы просто не в силах ее себе представить. При всех попытках вообразить, как все будет после нашей смерти, кто будет нас оплакивать и т. д., мы можем заметить, что сами, собственно говоря, продолжаем присутствовать при этом в качестве наблюдателей. И впрямь трудно отдельному человеку проникнуться убеждением в собственной смертности. Когда он получает возможность проделать решающий опыт, он уже недоступен любым доводам.

Только черствый или злой человек рассчитывает на смерть другого или думает о ней. Мягкие, добрые люди, такие как мы с вами, сопротивляются подобным мыслям, особенно если смерть другого человека может принести нам выгоду — свободу, положение, обеспеченность. А если все-таки случилось так, что этот другой умер, мы восхищаемся им чуть ли не как героем, совершившим нечто из ряда вон выходящее. Если мы враждовали, то теперь мы с ним примиряемся, перестаем его критиковать. О мертвых следует говорить хорошее или ничего не говорить, и мы с удовольствием допускаем, чтобы на его надгробии начертали малодостоверную хвалебную эпитафию. Но когда смерть настигает дорогого нам человека — кого-нибудь из родителей, мужа или жену, брата, сестру, ребенка, друга, — мы оказываемся совершенно беззащитны. Мы хороним с ним наши надежды, притязания, радости, отвергаем утешения и не желаем замены утраченному. Мы ведем себя как люди из рода Азра, умирающие вместе с любимыми.

Однако подобное отношение к смерти накладывает глубокий отпечаток на нашу жизнь. Она обедняется, тускнеет. Наши эмоциональные связи, невыносимая интенсивность нашей скорби делают из нас трусов, склонных избегать опасности, грозящей нам или нашим близким. Мы не осмеливаемся затевать некоторые, в сущности, необходимые предприятия, такие как воздушные полеты, экспедиции в дальние страны, опыты со взрывчатыми веществами. Нас при этом гнетет мысль о том, кто заменит матери сына, жене мужа, детям отца, если произойдет несчастный случай, а между тем все эти предприятия необходимы. Вы знаете девиз Ганзы: Navigare necesse est, vivere non necesse («Плавать мы обязаны, жить не обязаны»). Сравните его с еврейским анекдотом: мальчик упал со стремянки, и мать бежит за советом и помощью к раввину. «Объясните мне, — спрашивает раввин, — как еврейский мальчик попал на стремянку?»

Я говорю, что жизнь теряет содержательность и интерес, когда из жизненной борьбы исключена наивысшая ставка, то есть сама жизнь. Она становится пустой и пресной, как американский флирт, при котором заранее известно, что ничего не должно случиться, в отличие от любовных отношений в Европе, при которых обоим партнерам приходится помнить о постоянно подстерегающей их опасности. Нам необходимо чем-то вознаградить себя за это оскудение жизни, и вот мы обращаемся к миру воображаемого, к литературе, театру. На сцене мы находим людей, которые еще умеют умирать, да к тому же умереть могут только другие. Здесь мы удовлетворяем свое желание видеть саму жизнь, ставшую значительной ставкой в жизни, причем не для нас, а для другого. Собственно, мы бы ничуть не возражали против смерти, если бы она не полагала конец жизни, которая дается нам только один раз. Все-таки слишком это жестоко, что в жизни с нами может случиться то же, что в шахматной партии: один-единственный неверный ход может вынудить нас к признанию своего проигрыша, с тем, однако, отличием, что отыграться в следующей партии нам не удастся. В области вымысла мы находим то разнообразие жизней, в котором испытываем потребность. Мы умираем с одним из героев, но все-таки переживаем его, а при случае умираем еще раз с другим героем без малейшего для себя ущерба.

Что же меняет ныне война в этом нашем отношении к смерти? Очень многое. Наш договор со смертью, как я бы его назвал, перестает соблюдаться так, как прежде. Мы уже не можем упускать смерть из виду, нам приходится в нее поверить. Теперь люди умирают по-настоящему, и не единицы, а во множестве, подчас десятки тысяч в день. К тому же теперь это уже не случайность. Правда, может показаться, будто пуля случайно поражает одного и минует другого, но нагромождение смертей быстро кладет конец этому ощущению случайности. Зато жизнь, разумеется, снова становится интереснее, к ней возвращается полностью все ее содержание.

Здесь следовало бы разделить людей на две категории: тех, что сами участвуют в войне и рискуют собственными жизнями, следует отличать от других, которые остались дома и которым приходится только опасаться утраты близких, рискующих умереть от раны или болезни. Крайне интересно было бы, если бы мы обладали возможностью исследовать, какие душевные изменения влечет за собой у воюющих готовность к самопожертвованию. Но я об этом ничего не знаю; я, как и вы все, принадлежу ко второй группе, к тем, которые остались дома и дрожат за дорогих им людей. По моему впечатлению, та апатия, тот паралич воли, что присущ мне так же, как другим людям, находящимся в том же положении, что я, определяются в большей степени тем обстоятельством, что мы более не в силах поддерживать прежнее отношение к смерти, а нового взгляда на нее еще не нашли. Быть может, нашей с вами переориентации будет способствовать попытка сопоставить два разных отношения к смерти то, которое мы вправе приписать древнему человеку, человеку первобытных времен, и другое, то, что сохраняется в каждом из нас, но незаметно для нашего сознания таится в глубочайших пластах нашей душевной жизни.

До сих пор я не сказал вам, дорогие братья, ничего такого, чего бы вы не могли знать и чувствовать так же хорошо, как я. А теперь мне выпадает возможность сказать вам нечто, о чем вы, быть может, не знаете, а также нечто другое, что наверняка вызовет у вас недоверие. Мне придется с этим смириться.

Итак, каким же образом относился к смерти первобытный человек? Его отношение к смерти было весьма примечательно и лишено какой бы то ни было цельности, но скорее даже противоречиво. Однако впоследствии мы поймем причину этой противоречивости. Человек, с одной стороны, принимал смерть всерьез, признавал ее уничтожением жизни и в этом смысле пользовался ею, но, с другой стороны, отвергал ее, начисто ее отрицал. Почему это возможно? Потому, что к смерти другого, чужака, врага он относился в корне иначе, чем к собственной смерти. Смерть другого не вызывала у него возражений, он воспринимал ее как уничтожение и жаждал ее достичь. Первобытный человек был страстным существом, свирепым и коварным, как звери. Никакой инстинкт, имеющийся, по общему мнению, у большинства диких зверей, не препятствовал ему убивать и разрывать на куски существо своей же породы. Он убивал охотно и не ведая сомнений.

Древняя история человечества также полна убийств. И сегодня древняя история в том виде, как ее изучают наши дети в школе, представляет собой, в сущности, череду геноцидов. Смутное ощущение вины, изначально присущее человечеству, во многих религиях воплотившееся в признание исконной виновности, первородного греха, представляет собой, по всей видимости, память о преступлении, за которое несут ответственность первобытные люди. Из христианского вероучения мы еще можем вынести догадку о том, в чем состояло это преступление. Если Сын Божий принес свою жизнь в жертву, чтобы искупить первородный грех человечества, то, согласно закону талиона, предписывающему воздаяние мерой за меру, этим грехом было убийство, умерщвление. Только оно могло потребовать в качестве возмездия такой жертвы, как жизнь. А поскольку первородный грех был виной перед Богом Отцом, значит, наидревнейшим преступлением человечества было, по всей видимости, умерщвление прародителя кочующим племенем первобытных людей, в памяти которых образ убитого позже преобразился в божество. В своей книге «Тотем и табу» (1913) я постарался собрать аргументы в пользу такого понимания изначальной вины.

Впрочем, разрешите мне заметить, что учение о первородном грехе не изобретено христианством, а представляет собой часть древнейших верований, которая долгое время сохранялась в подземных течениях разных религий. Иудаизм тщательно отодвинул в сторону эти смутные воспоминания человечества, и, быть может, именно поэтому он лишился права быть мировой религией.

Давайте же вернемся к первобытному человеку с его отношением к смерти. Мы слышали, как он относился к смерти чужака. Его собственная смерть была для него точно так же невообразима и неправдоподобна, как ныне для любого из нас. Однако для него был возможен случай, когда оба противоположных представления о смерти смыкались и вступали между собой в конфликт, и этот случай имел огромное значение и был чреват далеко идущими последствиями. Речь идет о случае, когда первобытный человек видел, как умирает кто-то из его близких ребенок, друг, которых он любил совсем так же, как мы любим своих близких, потому что любовь — чувство ничуть не менее древнее, чем кровожадность. Так он убеждался на опыте, что человек может умереть, потому что каждый из тех, кого он любил, был частицей его «я», но, с другой стороны, в каждом из этих любимых была и частица, ему чуждая. Согласно законам психологии, которые верны и поныне, а в первобытные времена власть их распространялась еще шире, чем теперь, эти любимые оказывались одновременно также и чужаками, врагами, вызывавшими также и враждебные чувства.

Философы утверждают, что интеллектуальная загадка, которую картина смерти загадывала первобытному человеку, понуждала его к размышлению и становилась отправной точкой любого его умозрительного рассуждения. Я бы хотел поправить и ограничить этот постулат. Не интеллектуальная загадка и не каждый случай смерти, но конфликт чувств в виде смерти любимого и при этом все же чужого и ненавистного человека раскрепостил человеческую пытливость. Много позже из этого конфликта чувств родилась психология. Первобытный человек уже не мог оспаривать смерть, в своем горе он отчасти узнал на собственном опыте, что это такое, но вместе с тем он не хотел ее признавать, потому что не мог вообразить умершим самого себя. Тогда он пошел на компромисс: он допускал смерть, но отрицал, что она есть то самое уничтожение жизни, которого он мысленно желал своим врагам. Над телом любимого существа он выдумывал духов, воображал разложение индивидуума на плоть и душу — первоначально не одну, а несколько. Вспоминая об умерших, он создавал себе представление об иных формах существования, для которых смерть — это лишь начало, он создавал себе понятие загробной жизни после мнимой смерти. Это дальнейшее существование было поначалу лишь расплывчатой, бессодержательной и пренебрегаемой добавкой к тому, которое завершалось смертью, оно еще носило черты убогости. Позвольте мне привести вам слова, в которых наш великий поэт Генрих Гейне — впрочем, в полном соответствии со стариком Гомером заставляет мертвого Ахилла выразить свое пренебрежительное отношение к существованию мертвых.

Любой ничтожнейший мещанин,

Живущий среди родных равнин, —

И тот блаженней стократ,

Чем я, усопший герой великий,

Что в царстве мертвых зовусь владыкой.

И только позже религии удалось придать этому посмертному существованию достоинство и полноценность, а жизнь, завершаемую смертью, низвести всего-навсего до подготовки к нему. Затем со всей последовательностью жизнь была продолжена и в сторону прошлого: были придуманы предыдущие существования, второе рождение и переселение душ, и все это преследовало цель лишить смерть ее значения, состоявшего в отмене жизни. Весьма примечательно, что наше Священное Писание не приняло в расчет этой потребности человека в гарантии его предсуществования.

Напротив, там сказано, что Бога славит только живой. Я предполагаю — а вы, безусловно, знаете об этом больше, чем я, — что иудейская религия и литература, базирующаяся на Ветхом Завете, по-другому относилась к учению о бессмертии. Но я бы хотел отметить и этот пункт в ряду прочих, воспрепятствовавших иудаизму заменить другие древние религии после их упадка.

У тела умершего любимого человека зародились не только представления о душе и вера в бессмертие, но и осознание вины, страх перед смертью и первые этические требования. Осознание вины произошло из двойственного чувства по отношению к покойнику, страх смерти — из идентификации с ним. Такая идентификация с точки зрения логики кажется непоследовательностью, поскольку ведь неверие в собственную смерть не было устранено. В разрешении этого противоречия мы, современные люди, также не продвинулись дальше. Древнейшее требование этики, возникшее тогда, но важное и теперь, гласило: «Не убий». Первоначально оно касалось любимого человека, но постепенно распространилось на нелюбимых, чужих, а в конце концов и на врага.

Теперь я хотел бы поведать вам об одном странном факте. В некотором смысле первобытный человек сохранился доныне и предстает нам в облике примитивного дикаря, который недалеко ушел от первобытных людей. Теперь вам естественно будет предположить, что этот дикий австралиец, житель Огненной Земли, бушмен и так далее убивает без всякого раскаяния. Но вы заблуждаетесь, дикарь в этом отношении чувствительней цивилизованного человека, во всяком случае до тех пор, пока его не коснется влияние цивилизации. После успешного завершения свирепствующей ныне мировой войны победоносные немецкие солдаты поспешат домой, к женам и детям, и их не будет удерживать и тревожить мысль о врагах, которых они убили в рукопашном бою или дальнобойным оружием. Но дикарь-победитель, возвращающийся домой с тропы войны, не может вступить в свое селение и увидеть жену, пока не искупит совершенных им на войне убийств покаянием, подчас долгим и трудным. Вы скажете: «Да, дикарь еще суеверен, он боится мести со стороны духов убитых». Но духи убитых врагов есть не что иное, как выражение его нечистой совести по причине содеянного им кровопролития.

Позвольте мне еще немного задержаться на этом древнейшем требовании этики: «Не убий». Его древность и категоричность позволяют нам прийти к одному важному выводу. Было выдвинуто утверждение, что инстинктивное отвращение перед пролитием крови коренится глубоко в нашей натуре. Набожные души охотно этому верят. Теперь мы с легкостью можем проверить это утверждение. Ведь мы располагаем прекрасными примерами такого инстинктивного, врожденного отвращения.

Давайте вообразим, что мы с вами находимся на юге, на прекрасном курорте. Там разбит виноградник с отменным виноградом. В этом винограднике попадаются также и змеи, толстые черные змеи, в сущности, вполне безобидные создания, их еще называют змеями Эскулапа. В винограднике развешаны таблички. Мы читаем одну из них — на ней написано: «Отдыхающим строго запрещается брать в рот голову или хвост змеи Эскулапа». Не правда ли, вы скажете: «В высшей степени бессмысленный и излишний запрет. И без него такое никому в голову не придет». Вы правы. Но мы читаем еще одну такую табличку, предупреждающую, что срывать виноград запрещается. Этот запрет скорее покажется нам оправданным. Нет уж, давайте не будем заблуждаться. У нас нет никакого инстинктивного отвращения перед пролитием крови. Мы потомки бесконечно длинной череды поколений убийц. Страсть к убийству у нас в крови, и, вероятно, скоро мы отыщем ее не только там.

Оставим теперь первобытного человека и обратимся к нашей собственной душевной жизни. Как вы, вероятно, знаете, мы владеем определенным методом исследования, с помощью которого мы можем обнаружить, что происходит в глубинных пластах души, скрытых от сознания, — это своего рода глубинная психология. Итак, мы спрашиваем: «Как относится к проблеме смерти наше бессознательное?» И тут выясняется такое, чему вы не поверите, хотя для вас это также не является новостью, поскольку недавно я вам это уже описывал. Наше бессознательное относится к смерти в точности так же, как относился к ней первобытный человек. В этом плане, как и во многих других, в нас по-прежнему жив первобытный человек в его неизменном виде. Итак, бессознательное в нас не верит в собственную смерть. Оно вынуждено вести себя так, будто мы бессмертны. Быть может, именно в этом кроется тайна героизма. Правда, рациональным обоснованием героизма является мнение, что собственная жизнь может быть не так дорога человеку, как некоторые другие всеобщие и абстрактные ценности. Но, по-моему, чаще мы встречаемся с импульсивным или инстинктивным героизмом, который проявляет себя таким образом, словно черпает уверенность в известном кличе саперов: «Ничего с тобой не случится!» — и заключается, по сути, в том, чтобы сохранить веру бессознательного в бессмертие. Страх смерти, которым мы страдаем чаще, чем нам кажется, являет собой нелогичное противоречие этой уверенности. Впрочем, чаще он имеет не столь древний источник и происходит по большей части от чувства вины.

С другой стороны, мы признаем смерть чужаков и врагов и прочим им смерть, подобно первобытному человеку. Разница лишь в том, что мы не в самом деле насылаем на них смерть, а только думаем об этом и желаем этого. Но, когда вы согласитесь с существованием этой так называемой психической реальности, вы сможете сказать: «В нашем бессознательном все мы и поныне банда убийц». В тайных наших мыслях мы устраняем всех, кто стоит у нас на пути, всех, кто нас огорчает или обижает. Пожелание «Черт бы его побрал!», которое, являясь безобиднейшим междометием, так часто вертится у нас на языке, в сущности, означает: «Смерть бы его побрала!» — и наше бессознательное вкладывает в него мощный и серьезный смысл. Наше бессознательное карает смертью даже за пустяки; как древнее афинское законодательство Дракона, оно признает смерть как единственную меру наказания преступника, из чего следует определенный вывод: каждый ущерб нашему всемогущему и самовластному «я» является, в сущности, crimen laesae majestatis[22]. Хорошо еще, что все эти свирепые желания не наделены никакой силой. Иначе род людской уже давно бы прекратился, и не уцелел бы никто, ни самые лучшие и мудрые из мужчин, ни самые прекрасные и очаровательные из женщин. Нет, не будем заблуждаться на этот счет, мы по-прежнему те же убийцы, какими были наши предки в первобытные времена.

Я могу рассказать вам об этом совершенно спокойно, потому что знаю, что вы мне все равно не поверите. Вы больше доверяете своему сознанию, отвергающему подобные предположения как клевету. Но я не могу удержаться и не напомнить вам о поэтах и мыслителях, которые понятия не имели о психоанализе, а между тем утверждали нечто подобное. Вот только один пример! Ж.-Ж. Руссо в одной из своих книг обрывает рассуждения, чтобы обратиться к читателю с необычным вопросом. «Представьте себе, говорит он, — что в Пекине находится некий мандарин (а Пекин был тогда еще дальше от Парижа, чем теперь), чья кончина могла бы доставить вам большую выгоду, и вы можете его убить, не покидая Парижа, и, разумеется, так, что никто не узнает о вашем поступке, простым усилием воли. Уверены ли вы, что не сделаете этого?» Что ж, я не сомневаюсь, что среди собравшихся здесь почтенных братьев многие с полным основанием могут утверждать, что они бы этого не сделали. Но, в общем, не хотел бы я быть на месте того мандарина и думаю, что ни одна страховая компания не заключила бы с ним договор о страховании жизни.

Ту же неприятную истину я могу высказать вам в другой форме, так что она даже доставит вам удовольствие. Я знаю, все вы любите слушать шутки и остроты, и, надеюсь, вас не слишком заботит вопрос, на чем основано удовольствие, получаемое нами от таких шуток. Есть категории шуток, называемых циничными, причем они относятся далеко не к самым худшим и не к самым плоским. Открою вам, что тайну таких шуток составляет искусство так подать скрытую или отрицаемую истину, которая сама по себе звучала бы оскорбительно, чтобы она могла даже порадовать нас. Такие формальные приемы понуждают вас к смеху, ваше заранее заготовленное мнение оказывается обезоружено, а потому истина, которой вы в ином случае оказали бы отпор, украдкой проникает в вас. Например, вам знакома история про человека, которому в присутствии компании знакомых вручили траурное извещение, а он, не читая, сунул листок в карман. «Разве вы не хотите знать, кто умер?» — спрашивают у него. «Ах, какая разница, — гласит ответ, — в любом случае у меня нет возражений». Или другая, про мужа, который, обращаясь к жене, говорит: «Если один из нас умрет, я перееду в Париж». Это циничные шутки, и они бы не были возможны, если бы в них не сообщалась отрицаемая истина. Как известно, в шутку можно даже говорить правду.

Дорогие братья! Вот еще одно полное совпадение между первобытным человеком и нашим бессознательным. И тут и там возможен такой случай, когда оба устремления: одно — признать смерть уничтожением, а другое — отрицать ее существование — сталкиваются и вступают в конфликт. И случай этот для нашего бессознательного тот же, что и у первобытного человека: смерть или смертельная опасность, грозящая любимому человеку — кому-нибудь из родителей, супругу, брату или сестре, детям или близким друзьям. Эти любимые люди, с одной стороны, внутренне принадлежат нам, входят в состав нашего «я», но, с другой стороны, они отчасти и чужие нам, то есть враги. Самым сердечным, самым задушевным нашим отношениям, за исключением очень немногих ситуаций, всегда присуща крошечная доля враждебности, дающая толчок бессознательному пожеланию смерти. Но из конфликта обоих стремлений уже рождается не понятие о душе и не этика, а невроз, который позволяет нам глубже познакомиться и с нормальной душевной жизнью. Изобилие преувеличенно нежной заботы между членами семьи покойного и совершенно беспочвенные упреки, которыми они сами себя осыпают, открывают нам глаза на распространенность и важность этого глубоко запрятанного пожелания смерти. Не хочу далее рисовать вам эту оборотную сторону картины. Скорее всего, вы бы ужаснулись, и ужаснулись не напрасно. Природа и здесь устроила все тоньше, чем это сделали бы мы. Нам бы наверняка в голову не пришло, что такое соединение любви с ненавистью может послужить к нашей же пользе. Однако пока природа работает с таким противоречием, она заставляет нас все время будоражить нашу любовь и подновлять ее, чтобы защитить ее от таящейся за нею ненависти. Можно сказать, что прекраснейшие проявления любви существуют благодаря реакции против жала страсти к убийству, которое мы ощущаем у себя в груди.

Подведем итог: наше бессознательное так же недоступно для представления о собственной смерти, так же кровожадно по отношению к чужим, так же двойственно (амбивалентно) по отношению к любимым людям, как первобытный человек. Но как же далеко ушли мы с нашей культурной точкой зрения на смерть от первобытного состояния!

А теперь давайте мы с вами еще раз посмотрим, что делает с нами война. Она смывает с нас позднейшие культурные наслоения и вновь выпускает на свет живущего в нас первобытного человека. Она снова заставляет нас быть героями, не желающими верить в собственную смерть, она указывает нам, что чужаки — наши враги, чьей смерти надо добиваться или желать, она советует нам переступать через смерть тех, кого мы любим. Таким образом, она колеблет наши культурные договоры со смертью. Однако войну упразднить невозможно. Покуда не исчезнут столь огромные различия в условиях существования разных народов и не прекратится столь сильное отталкивание между ними, до тех пор будут и войны. Но возникает вопрос: не следует ли нам уступить и поддаться им? Не следует ли нам признать, что мы с нашим культурным отношением к смерти психологически жили выше, чем нам положено, и должны поскорее повернуть обратно, смириться с истиной? Не лучше ли было бы вернуть смерти в действительности и в наших мыслях то место, которое ей принадлежит, и понемногу извлечь на свет наше бессознательное отношение к смерти, которое до сих пор мы так тщательно подавляли? Я не могу призывать вас к этому как к высшей цели, поскольку прежде всего это было бы шагом назад, регрессией. Но наверняка она способствовала бы тому, чтобы сделать для нас жизнь более сносной, а ведь нести бремя жизни — долг всех живущих. В школе мы слышали политическое изречение древних римлян, гласившее: «Si vis pacem, para bellum». Хочешь мира — готовься к войне. Мы можем изменить его сообразно нашим нынешним потребностям: «Si vis vitam, para morten». Если хочешь вынести жизнь, готовься к смерти.

Письма 3. Фрейда и А. Эйнштейна

Перевод Натальи Римицан

Альберт Эйнштейн

О воинствующем пацифизме

1931 год

В мире хватало бы денег, работы, еды, если бы мы распределяли его богатства правильно, вместо того чтобы быть рабами косных экономических доктрин и традиций. Но прежде всего мы не должны допустить, чтобы наши мысли и устремления были отвлечены от конструктивной работы и использованы для подготовки к новой войне. Я придерживаюсь того же мнения, что и великий Бенджамин Франклин, который сказал: «Никогда не было хорошей войны или плохого мира».

Я называю себя не просто пацифистом, но воинствующим пацифистом. Я хочу бороться за мир. Войны не будут уничтожены до тех пор, пока люди сами не откажутся от военной службы. За великие идеалы борется прежде всего агрессивное меньшинство. Не лучше ли умереть за то, во что веришь, например за мир, чем страдать от того, во что не веришь, например от войны? Каждая война добавляет еще одно звено в цепочку зла, препятствующую человеческому прогрессу. Всего одна горстка отказников способна сделать всеобщий протест против войны более заметным.

Массы никогда не жаждут войны, пока не отравлены пропагандой. Мы должны сделать нашим детям прививку против милитаризма, воспитав их в духе пацифизма. Печально, что народы в Европе воспитываются на ложных целях. Наши школьные учебники прославляют войны и умалчивают об их ужасах. Они взращивают в детях ненависть. Я лучше буду учить миру, а не ненависти, любви, а не войне.

Необходимо написать новые учебники. Вместо того чтобы увековечивать древние конфликты и предрассудки, наша система воспитания должна наполниться новым духом. Воспитание начинается с колыбели: матери во всем мире обязаны воспитывать детей в миротворческом духе.

Не удастся истребить воинственные инстинкты за одно-единственное поколение. И даже нежелательно истреблять их полностью. Люди должны продолжать бороться, но теперь за то, за что стоит бороться: и это не воображаемые границы, расовые предрассудки или жажда богатства, прикрывающиеся знаменем патриотизма. Наше оружие — духовное оружие, а не танки и ружья.

Какой мир мы могли бы построить, если бы использовали силы, высвобождаемые войной, для созидания! Десятой части энергии, израсходованной воюющими странами в Мировой войне, небольшой части денег из тех, что они бездумно растратили на ручные гранаты и ядовитые газы, хватило бы, чтобы помочь людям всех стран вести достойную жизнь и предотвратить катастрофу безработицы в мире.

Мы должны быть готовы принести во имя мира те же жертвы, которые безропотно приносили во имя войны. Нет ничего более важного и дорогого моему сердцу.

Никакие мои слова или действия не могут изменить устройство Вселенной. Но, возможно, мой голос послужит высочайшей цели: согласию между людьми и миру на Земле.

Письмо Альберта Эйнштейна Зигмунду Фрейду

Капут, под Потсдамом, 30 июля 1932 года

Уважаемый господин Фрейд!

Я рад, что благодаря предложению Лиги Наций и ее Международному институту по интеллектуальному сотрудничеству в Париже вступить в свободный обмен мнениями с человеком по моему выбору на свободно выбранную тему я получил уникальную возможность обсудить с вами тот вопрос, который при нынешнем положении дел кажется мне важнейшим вопросом для цивилизации: есть ли способ освободить людей от фатума войны? Понимание того, что этот вопрос из-за технического прогресса стал вопросом существования для цивилизованного человечества, распространилось уже достаточно широко, и тем не менее отчаянные попытки его решить до сих пор проваливались в пугающих масштабах.

Я полагаю, что так же и в людях, практически и профессионально занимающихся этой проблемой, живет — из-за некоторого чувства беспомощности — желание расспросить тех людей об их отношении к проблеме, которые в результате своей научной деятельности существенно дистанцировались от всех жизненных вопросов. Что касается меня самого, то привычное направление моих размышлений не позволяет мне проникнуть в глубины человеческих желаний и чувств, поэтому все, что я могу попробовать в рамках данного обмена мнениями, это попытаться сформулировать вопрос и за счет предвосхищения поверхностных попыток решения дать вам возможность осветить вопрос с позиций ваших глубоких познаний о человеческих влечениях. Я уповаю на то, что вы сможете указать на пути воспитания, которые способны неким аполитичным способом устранить психологические препятствия, о существовании которых слабо подкованные в психологии люди догадываются, но не могут вынести суждения относительно их взаимосвязи и изменчивости.

Поскольку сам я свободен от аффектов национальной природы, внешняя, административная, сторона проблемы кажется мне весьма простой: государства учреждают законодательный и судебный орган для разрешения всех конфликтов, возникающих между ними. Они обязуются соблюдать законы, установленные законодательным органом, обращаться в суд по всем спорным случаям, безоговорочно подчиняться его решениям и осуществлять все действия, которые суд сочтет необходимыми для исполнения своего решения. Уже здесь я наталкиваюсь на первую трудность: суд — это человеческий институт, который тем более склонен допускать внеправовые влияния на свои решения, чем меньшей властью для претворения своих решений в жизнь он обладает. С этим фактом необходимо считаться: закон и власть неразрывно связаны, и резолюции судебного органа тем больше приближаются к идеалу справедливости в обществе, от имени и в интересах которого творится правосудие, чем больше средств принуждения это общество может пустить в ход, чтобы добиться соблюдения этого идеала справедливости. Однако в настоящее время мы весьма далеки от того, чтобы иметь наднациональную организацию, способную наделить свой суд неоспоримым авторитетом и принудить к абсолютному повиновению при исполнении судебных решений. Это приводит меня к первому утверждению: путь к интернациональной безопасности ведет через безусловный отказ государств от части свободы действий, то есть суверенности, и должно быть бесспорным, что другого пути достичь этой безопасности нет.

Один взгляд на безуспешность, несомненно, всерьез предпринятых в последнее десятилетие усилий достичь этой цели отчетливо дает почувствовать, что действуют могущественные психологические силы, парализующие эти усилия. Некоторые из этих сил представляются очевидными. Потребность во власти у правящей прослойки государства противится ограничению ее суверенных прав. Эта потребность в политической власти часто подпитывается стремлением к власти другой прослойки, которое проявляется материально-экономическим образом. Я имею в виду прежде всего небольшую, но целеустремленную группу людей, которая есть в любой стране. Эта группа недоступна для социальных призывов и запретов и рассматривает войну, производство оружия и торговлю оружием как возможность извлечь личную выгоду и получить больше власти.

Этот простой постулат — всего лишь первый шаг к пониманию взаимосвязей. Незамедлительно встает вопрос: как возможно, чтобы вышеупомянутое меньшинство подчиняло своим интересам народные массы, хотя последним войны несут страдания и потери. (Говоря о народных массах, я не исключаю тех, кто, как военные всех рангов, сделали войну своей профессией, будучи убежденными в том, что защищают высшее благо своего народа, и в том, что иногда лучшая защита — нападение.) Самым очевидным кажется такой ответ: меньшинство власть имущих держит под контролем школьное образование, прессу и, как правило, религиозные организации. Таким образом, меньшинство направляет чувства народа и превращает его в безвольное орудие в своих руках.

Но и этот ответ не исчерпывает всех взаимосвязей, поскольку встает вопрос: как возможно, чтобы народные массы с помощью названных средств распалялись вплоть до остервенения и самопожертвования? Ответ может быть лишь таким: в людях живет потребность ненавидеть и уничтожать. Эта предрасположенность пребывает в латентной форме в обычное время и проявляется только в анормальных ситуациях; однако ее легко спровоцировать и довести до массового психоза. По-видимому, здесь кроется глубочайшая проблема всей трагической совокупности воздействий. Вот место, осветить которое способен только великий знаток человеческих влечений. Это приводит к последнему вопросу: есть ли возможность таким образом направлять психическое развитие людей, чтобы они становились устойчивыми к психозам ненависти и уничтожения? Я ни в коем случае не имею в виду только так называемых необразованных людей. По моему жизненному опыту, именно так называемая интеллигенция легче всего поддается губительному массовому внушению, поскольку она творит, не опираясь на непосредственное переживание, и ее проще и в полной мере можно охватить посредством напечатанного слова. В заключение еще одно: до сих пор я говорил только о войне между государствами, то есть о так называемых международных конфликтах. Я осознаю, что человеческая агрессивность выражается и в других формах, и при других обстоятельствах (например, в виде гражданских войн, которые ранее велись по религиозным причинам, а сегодня по социальным, или преследования национальных меньшинств). Но я намеренно выделил самую показательную и гибельную — поскольку самую безудержную — форму конфликта в человеческих сообществах, так как на ней проще всего показать, как можно избежать военных конфликтов.

Я знаю, что в ваших работах вы частично прямо, частично косвенно ответили на все вопросы, связанные с интересующей нас насущной проблемой. Однако будет весьма полезно, если вы представите проблему пацификации мира в свете ваших новых познаний, так как из подобного представления могут возникнуть плодотворные усилия.

Искренне ваш, А. Эйнштейн

Письмо Зигмунда Фрейда Альберту Эйнштейну

[Неизбежна ли война]

Вена, сентябрь 1932 года

Уважаемый господин Эйнштейн!

Когда я узнал, что вы намерены предложить мне обменяться мнениями по теме, которая вам интересна и которую вы считаете достойной интереса других, я с готовностью согласился. Я ожидал, что вы выберете проблему, лежащую на границе познаваемого в современной науке, к которой каждый из нас, и физик, и психолог, смог бы найти особый подход, чтобы они сошлись с разных сторон на одном поле. Своим вопросом, что можно сделать, чтобы освободить людей от фатума войны, вы застигли меня врасплох. Сперва, будучи под впечатлением своей — чуть не сказал «нашей» — некомпетентности, я испугался, ибо мне казалось, что это практическая задача, которой должны заниматься государственные мужи. Но затем я понял, что вы поднимаете вопрос не как ученый-натуралист и физик, а как гуманист, откликнувшийся на призыв Лиги Наций, подобно тому, как полярный исследователь Фритьоф Нансен взял на себя труд помогать голодающим и бездомным жертвам Мировой войны. Я осознал также, что от меня ждут не практических советов, а всего лишь предположений о том, как проблема предотвращения войн выглядит с психологической точки зрения.

Но в своем письме вы уже сказали все самое главное. Вы перехватили у меня инициативу, но я охотно останусь в вашей тени и удовольствуюсь тем, что подтвержу все вами сказанное, дополнив тему в меру своих знаний или предположений.

Вы начинаете с отношений между законом и властью. Это, безусловно, верная отправная точка для нашего исследования. Могу ли я заменить слово «власть» на более резкие и жесткие слова — «сила», «насилие»?[23] Сегодня для нас «закон» и «насилие» — противоположности. Легко показать, что одно развилось из другого, и, если мы обратимся к истокам и проследим, как это произошло в первый раз, решение проблемы придет само собой. Простите, если я буду излагать известные и признанные факты, как будто они новые, — к этому вынуждает меня причинная взаимосвязь.

Конфликты интересов среди людей главным образом разрешаются путем применения силы. Так происходит во всем животном царстве, из которого человек не должен себя исключать; у людей существуют еще конфликты мнений, которые могут доходить до высочайших уровней абстракции и, вероятно, требуют другой техники решения. Но это более позднее усложнение. Первоначально, в маленьком человеческом племени, физическая сила решала, кому что принадлежит или чья воля должна быть исполнена. Физическая сила растет, а затем вскоре заменяется использованием инструментов; побеждает тот, кто обладает лучшим оружием или искуснее умеет им пользоваться. С появлением оружия интеллектуальное превосходство начинает занимать место грубой физической силы; конечная цель сражения остается прежней: вынудить противника отказаться от своих притязаний или возражений вследствие нанесенного ему урона или паралича его сил. Надежнее всего этого достичь, окончательно устранив, то есть убив, соперника. У такого образа действий есть два преимущества: соперник не сможет снова начать враждовать, а его судьба устрашит остальных, кто мог бы последовать его примеру. Кроме того, убийство врага удовлетворяет инстинктивную склонность, о которой мы непременно поговорим ниже. Намерению убить может противодействовать соображение, что врага можно привлечь к выполнению полезных работ, если оставить его в живых и запугать.

Тогда сила довольствуется тем, что покоряет себе врага, а не убивает. Врагов начали щадить, однако с тех пор победителям приходится учитывать, что враг может задумать месть. Так победители частично отказались от собственной безопасности.

Таково первоначальное состояние, господство большей власти, грубой или интеллектуально поддерживаемой силы. Мы знаем, что этот режим изменился в ходе развития, некий путь привел от насилия к закону, но какой именно? Думаю, был возможен только один. Большая сила одного может быть компенсирована за счет объединения нескольких слабых. L'union fait la force[24]. Насилие разрушается единением, сила объединившихся представляет собой закон в противовес насилию отдельных индивидов. Как мы видим, закон это власть сообщества. Но это все еще насилие, готовое обернуться против любого, кто будет ему противостоять; оно использует те же средства, преследует те же цели. Различие в том, что это сила, утверждаемая не одним человеком, а сообществом. Чтобы переход от насилия к новому закону состоялся, должно быть выполнено одно психологическое условие. Единение многих должно быть стабильным, прочным. Если оно возникает только ради борьбы с одним могущественным человеком и распадается после победы над ним, то ничего не достигнет. Следующий, считающий себя сильнее прочих, снова будет стремиться захватить власть, и так до бесконечности. Сообщество должно поддерживать себя, самоорганизовываться, устанавливать правила для предотвращения вызывающего опасение неповиновения, назначать органы, которые следили бы за соблюдением правил — законов — и обеспечивали осуществление законных актов применения силы; для признания подобного объединения между членами сплоченной группы людей устанавливаются эмоциональные связи, возникает чувство общности, на котором покоится их реальная сила.

В этом, как мне кажется, уже заложено все необходимое: преодоление насилия путем передачи власти более крупной общности, которая существует за счет эмоциональных связей между ее членами. Все прочее — лишь пространные объяснения и повторы. Отношения просты, пока общество состоит из одинаково сильных индивидов. Тогда законы подобного союза определяют, до какой степени каждый индивид должен отказаться от своей свободы применять силу в качестве насилия, чтобы было обеспечено безопасное сосуществование. Но такое спокойное состояние возможно лишь теоретически; в реальности дело усложняется тем, что общество состоит из неравных по силе элементов мужчин и женщин, родителей и детей, а в результате войн и порабощения — из победителей и побежденных, которые превращаются в господ и рабов. Тогда юридическое право сообщества становится выражением неравноправного соотношения сил, законы пишутся правителями и для них, а подчиненным предоставляется мало прав. С этого момента в обществе возникает два источника правовых волнений, но и правового развития тоже. Во-первых, правящая верхушка пытается подняться над действующими для всех ограничениями, то есть перейти от господства закона к господству насилия, во-вторых, угнетенные постоянно стремятся получить больше власти и закрепить эти изменения в законе, то есть, наоборот, перейти от неравного закона к равному закону для всех. Последняя тенденция становится особенно значимой, когда происходят реальные изменения в соотношении сил внутри сообщества, что может случиться в результате различных исторических событий. Тогда закон либо постепенно подстраивается под новое соотношение сил, либо, что происходит чаще всего, правящий класс не готов признать эти изменения, и поднимается восстание, разражается гражданская война, что ведет к временному отказу от закона и новому насилию, после которого устанавливается новый правовой порядок. Есть еще один источник правовых изменений, который манифестируется только мирным путем, — это культурное изменение членов сообщества, но он вплетен в контекст, который может быть учтен позже.

Итак, мы видим, что и внутри сообщества невозможно избежать насильственного урегулирования конфликта интересов. Однако объективная необходимость и общность, проистекающие из совместного проживания на одной территории, благоприятствуют быстрому разрешению подобных противостояний, и вероятность мирного решения в подобных условиях постоянно повышается. Человеческая история являет собой непрерывный ряд конфликтов между одним сообществом и другим либо несколькими сообществами, между большими и малыми объединениями, городскими районами, округами, племенами, народами, империями, которые почти всегда разрешаются войной. Такие войны заканчиваются либо разграблением, либо полным покорением, завоеванием какой-либо части. Завоевательные войны нельзя оценивать одинаково.

Некоторые из них, например завоевания монголов и турков, принесли лишь несчастья, в то время как другие, напротив, привели к превращению силы в право за счет того, что создали большие сообщества, внутри которых возможность применения насилия была исключена и был установлен новый правопорядок для улаживания конфликтов. Так, завоевания римлян дали средиземноморским странам ценный pax romana[25]. Желание французских королей увеличить территорию привело к созданию мирно объединенной процветающей Франции. Как бы парадоксально это ни звучало, необходимо признать, что война не была бы неподходящим средством для установления вожделенного «вечного» мира, поскольку она способна создавать большие сообщества с сильной централизованной властью, делающей невозможными дальнейшие войны. Однако она не годится для этой цели, поскольку успехи завоевателей, как правило, кратковременны; образованные объединения быстро распадаются, в основном вследствие недостаточной сплоченности насильственно объединенных частей. Кроме того, до сих пор завоевания создавали лишь частичные объединения, пусть и больших территорий, конфликты между которыми и подавно требовали насильственного решения. Таким образом, вследствие воинственных устремлений человечество сменило многочисленные, почти непрекращающиеся мелкие военные столкновения на более редкие, но зато опустошительные крупномасштабные войны.

Применительно к нашей действительности результат получается тем же, к которому вы пришли более коротким путем. Гарантированно предотвратить войны можно только в том случае, если люди договорятся о создании централизованного властного органа и уполномочат его в судебном порядке разрешать все конфликты интересов. Здесь очевидным образом объединены два требования: создание подобной высшей инстанции и передача ей власти в требуемом объеме. Выполнения лишь одного требования недостаточно. Лига Наций задумывалась в качестве подобной инстанции, но другое условие не соблюдено; у Лиги Наций нет полномочий, и она сможет таковые получить, если члены нового объединения, отдельные государства, передадут Лиге свои. Однако на это мало надежды. Мы бы совсем не понимали, как относиться к учреждению Лиги Наций, если бы не знали, что имеем дело с попыткой, которая нечасто предпринималась в человеческой истории — возможно, никогда в таком масштабе. Это попытка получить авторитет — то есть императивное влияние, — который обычно основывается на обладании властью, путем апелляции к определенным идейным представлениям.

Распространено мнение, что общество удерживают вместе две вещи: принуждение властью и эмоциональные связи (в науке они называются идентификациями) между его членами. Если один из факторов выпадает, другой способен сохранить сообщество. Конечно, эти идеи имеют значение только в том случае, если выражают общность взглядов, присущих членам сообщества. Вопрос в том, насколько они сильны. История учит нас, что они и правда оказывали влияние. Например, панэллинская идея — осознание себя лучшими людьми, нежели окружающие варвары, которая нашла столь сильное выражение в амфиктиониях, пророчествах оракулов и празднествах, была достаточно сильна, чтобы смягчить обычаи ведения войны у древних греков, но, конечно, она не могла предотвратить военных столкновений между частицами греческого народа, она даже не смогла удержать город или союз городов от альянса с врагами-персами ради победы над противником. Точно так же чувство общности у христиан, которое было достаточно сильным, не помешало в эпоху Возрождения маленьким и крупным христианским странам воевать друг с другом, привлекая на помощь султана. И в наше время не существует идеи, от которой можно бы было ожидать объединяющего влияния. То, что национальные идеалы, обуревающие целые народы, приводят к противоположному эффекту, более чем очевидно. Есть люди, которые предрекают, что всеобщее распространение большевистского образа мышления положит конец войнам, однако сегодня мы весьма далеки от этой цели, и, вероятно, она может быть достигнута только после ужасных гражданских войн. По всей видимости, сегодняшняя попытка заменить реальную власть властью идей обречена на провал. Не учитывать, что право первоначально было грубой силой и что сегодня оно не может обойтись без поддержки силы, — это просчет.

Теперь я могу перейти к комментированию другой вашей мысли. Вы удивляетесь тому, как легко заразить людей воинственными настроениями, и предполагаете, что в них действует нечто — некое влечение к ненависти и уничтожению, что способствует этому подстрекательству. Снова вынужден во всем с вами согласиться. Мы полагаем, что подобное влечение существует, и в последние годы занимались изучением его проявлений. Могу ли я воспользоваться случаем и немного рассказать вам о теории влечений, к которой мы в психоанализе пришли после долгих проб и колебаний? Мы предполагаем, что влечения человека бывают двух видов: те, чья цель — сохранять и объединять (мы называем их эротическими, в полном соответствии с Эросом в «Пире» Платона, либо сексуальными, сознательно расширяя популярное понятие «сексуальность»), и те, чья цель — разрушать и убивать (последние мы определяем как агрессивные, или разрушительные, влечения).

Как видите, по сути это лишь теоретическое объяснение всемирно известного антагонизма любви и ненависти, который, возможно, первично связан с полярностью притяжения и отталкивания, играющей роль в вашей области. Но давайте не будем спешить оценивать их как добро или как зло. Одно из этих влечений так же необходимо, как и другое, явления жизни возникают в результате их взаимодействия и противодействия. По-видимому, влечение одного вида не может действовать изолированно, оно всегда связано до некоторой степени с противоположным ему — мы говорим «легировано», — которое модифицирует его цель или делает ее достижение возможным при определенных обстоятельствах. Например, влечение к самосохранению (инстинкт самосохранения), безусловно, принадлежит к комплексу эротических влечений, однако именно этот комплекс нуждается в наличии агрессии, если человек хочет реализовать свое намерение. Точно так же направленное на объект любовное влечение нуждается в добавлении влечения к овладению, если есть желание получить объект. Сложность в отделении проявлений обоих видов влечений друг от друга долго препятствовала их изучению.

Если вы проследуете дальше за моими рассуждениями, то узнаете, что человеческие действия демонстрируют осложнение и другого рода. Действие крайне редко является результатом одного-единственного инстинктивного импульса, который уже сам по себе должен быть составлен из эротического и деструктивного типов влечений. Как правило, несколько сходным образом составленных мотивов должны объединиться, чтобы действие состоялось. Один из ваших коллег-ученых уже имел об этом представление; я говорю о профессоре Г. К. Лихтенберге, который во времена наших классиков преподавал физику в Гёттингене; но его достижения как психолога кажутся мне еще более значительными, чем его достижения как физика. Он придумал розу мотивов, написав следующее: «Побудительные причины наших действий можно было бы расположить подобно направлениям ветров на компасе, например: хлеб — хлеб — слава, слава — слава — хлеб, страх — наслаждение». Поэтому на призыв к войне в человеке одновременно откликается множество мотивов, благородных и низких, тех, о которых говорят вслух и о которых умалчивают. Нет необходимости перечислять их все здесь. Среди них есть и стремление к агрессии и разрушению; бесчисленные жестокости истории и современности подтверждают его существование и его силу. Сплав этих деструктивных стремлений с другими — эротическими и идеалистическими — облегчает их удовлетворение. Если вспомнить о зверствах, творившихся в прошлом, складывается впечатление, что идеалистические мотивы служили лишь предлогом для деструктивных влечений, в других случаях, например жестокостях инквизиции, представляется, что идеалистические мотивы выдвинулись на передний план в сознании, будучи бессознательно подкрепленными деструктивными мотивами. И то и другое возможно.

Подозреваю, что уже злоупотребил вашим интересом, направленным на предотвращение войны, а не на наши теории. Однако я хотел бы еще немного остановиться на влечении к разрушению, осведомленность о котором все еще не соответствует его значимости. Путем умозрительных заключений мы пришли к выводу, что это влечение присутствует у любого живого существа и направлено на его разрушение, на возвращение жизни в состояние неживой материи. Оно в полной мере заслужило свое название — «влечение к смерти». Эротические же влечения представляют собой стремление к жизни. Влечение к смерти становится разрушительным, когда оно с помощью особых органов обращается вовне, против объектов. Так сказать, живое существо сохраняет свою собственную жизнь за счет того, что уничтожает чужую. Однако часть влечения к смерти направлена внутрь самого живого существа, и мы пытались вывести из этой интериоризации разрушительного влечения целый ряд нормальных и патологических феноменов. Мы даже пришли к крамольной мысли, что возникновение нашей совести объясняется подобной направленностью агрессии на себя. Как вы понимаете, это отнюдь не безопасно. Если такой процесс слишком активизировался, это означает болезнь; в то время как направление данного влечения к разрушению на внешний мир должно разгружать живое существо, действовать на него благотворно. Таково биологическое объяснение всех этих отвратительных и опасных устремлений, против которых мы с вами боремся.

Следует признать, что они ближе к природе, чем наше противодействие им, для которого еще предстоит найти объяснение. Возможно, у вас сложилось впечатление, что наши теории — это своего рода мифология, в данном случае не слишком обнадеживающая. Но разве не любая естественная наука покоится на мифологии? Разве в физике дела обстоят иначе?

Из всего вышесказанного для наших целей полезен следующий вывод: невозможно искоренить в людях агрессивные наклонности. В счастливых уголках планеты, где природа в изобилии дает человеку все необходимое, говорят, существуют племена, ведущие кроткую жизнь, не зная ни насилия, ни агрессии. Однако я в это не верю и хотел бы узнать побольше об этих счастливчиках. Вот и большевики надеются, что искоренят человеческую агрессию, удовлетворив материальные потребности и установив равноправие между членами общества. Я думаю, что это иллюзия.

На данный момент они вооружены до зубов и обеспечивают единство своих приверженцев не в последнюю очередь за счет разжигания ненависти ко всем, кто не с ними.

Кроме того, как вы отметили, речь не идет о полном устранении человеческой склонности к агрессии; можно лишь попытаться отклонить ее далеко в сторону, чтобы ей не нужно было находить выражение в войне. Из нашего мифологического учения о влечении мы легко можем извлечь формулу для опосредованного способа борьбы с войнами. Поскольку готовность воевать является следствием воздействия влечения к разрушению, напрашивается такое решение: привлечь для борьбы с ним его антагониста, Эроса. Все, что создает эмоциональные привязанности между людьми, по идее должно противодействовать войне. Эти привязанности могут быть двух типов. Во-первых, это отношение как к объекту любви, но без сексуального подтекста. Психоаналитику нечего стыдиться, когда он употребляет слово «любовь» в таком контексте, ведь религия говорит то же самое: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». Легко потребовать, но тяжело выполнить. Другой тип эмоциональной привязанности — через идентификацию. Все, что порождает значимые сходства между людьми, вызывает такие чувства общности, идентификации. Человеческое общество во многом строится на них.

Из вашей жалобы на злоупотребление авторитетом я вывожу вторую возможность опосредованной борьбы с наклонностью к войнам. Врожденное и неустранимое неравенство между людьми заключается в том, что они делятся на предводителей и на ведомых. Последних подавляющее большинство; им нужен авторитет, принимающий за них решения, которым они обычно безоговорочно подчиняются. С этого и следует начинать: нужно приложить больше усилий, чем до сих пор, и воспитать верхнюю прослойку самостоятельно думающих, не поддающихся запугиванию, борющихся за правду людей, к которым перейдет управление несамостоятельными массами. То, что злоупотребления государственной властью и запрет на мышление со стороны церкви не благоприятствуют подобному воспитанию, вряд ли требует доказательств.

Идеальным государством, конечно, было бы сообщество людей, подчинивших свои влечения диктатуре разума. Ничто другое не способно создать столь совершенное и прочное единение, даже невзирая на эмоциональные привязанности. Однако это почти наверняка утопические надежды. Другие косвенные способы предотвращения войны, безусловно, более доступны, однако они не обещают быстрого успеха. Люди не любят думать о мельницах, которые мелют так долго, что можно умереть с голода, прежде чем дождешься муки. Как видите, от обращения за советом касательно решения неотложных практических задач к чистому теоретику мало толку. Лучше пытаться противостоять опасности в каждом конкретном случае с помощью подручных средств. Однако я хотел бы затронуть еще один вопрос, который вы не поднимаете в своем письме и который представляет для меня особый интерес. Почему мы так восстаем против войны, вы, я и многие другие, почему мы не миримся с ней, как с любым другим из многих жизненных бедствий? Ведь она сообразна природе, биологически хорошо обоснована и практически неизбежна.

Не ужасайтесь моему вопросу. В исследовательских целях мы можем надеть маску превосходства, которым в действительности не обладаем. Ответ будет таков: потому что каждый человек имеет право на собственную жизнь, потому что война разрушает его надежды на лучшую жизнь, ставит людей в ситуации, которые лишают их человеческого достоинства, заставляет их убивать других, чего они не хотят, уничтожает ценные материальные блага, результаты человеческого труда, и многое другое. А также потому, что война в своем нынешнем виде не дает возможности воплотить старый героический идеал и будущая война будет означать истребление одного или обоих противников в результате усовершенствованных способов уничтожения. Все это правда и кажется настолько неоспоримым, что остается только удивляться, что война еще не отринута всеобщим единодушным согласием. Некоторые из этих пунктов дискуссионны. Например, должно ли общество иметь право на жизнь отдельного индивида или нет? Или: нельзя проклинать все виды войн в одинаковой степени — пока существуют государства и нации, готовые к безоглядному уничтожению других, эти другие должны быть готовы к вооруженной защите. Но мы не будем на этом останавливаться, ведь это не та дискуссия, о которой вы меня просили. Моя мысль нацелена на другое; я думаю, что нас возмущает война по той причине, что мы иначе не можем. Мы — пацифисты, потому что должны ими быть по органическим причинам. Тогда нам легко подготовить аргументацию для нашей позиции.

Здесь я вынужден пуститься в объяснения. Я имею в виду следующее: с незапамятных времен длится процесс культурного развития человечества. (Я знаю, что другие предпочитают называть его цивилизацией.) Всем самым лучшим в нас мы обязаны этому процессу — но и многими страданиями тоже. Его истоки и предпосылки туманны, исход неизвестен, а некоторые его характерные черты легко опознаваемы.

Возможно, он приведет к вымиранию человеческого рода, поскольку отрицательно воздействует на сексуальную функцию во многих аспектах, и уже сегодня нецивилизованные народы и отсталые слои населения размножаются активнее, чем высокоцивилизованные. Возможно, этот процесс сродни одомашниванию определенных видов животных; вне сомнения, он влечет за собой физические изменения; мы еще не свыклись с мыслью о том, что культурное развитие тоже органический процесс. Сопутствующие этому культурному процессу психические изменения очевидны и недвусмысленны. Они заключаются в смещении целей влечений и ограничении инстинктивных импульсов. Ощущения, дававшие наслаждение нашим предкам, стали нам безразличны или даже невыносимы; изменения наших требований к этическому и эстетическому идеалу имеют органические обоснования. Из психологических характерных черт культуры две представляются мне наиважнейшими: усиление интеллекта, начинающего господствовать над сферой влечений, и интериоризация склонности к агрессии со всеми отсюда вытекающими позитивными и негативными последствиями. Психическим установкам, которые диктует нам культурный процесс, вопиющим образом противоречит война, поэтому мы должны восставать против нее, мы просто не можем ее больше выносить, это не просто интеллектуальное и аффективное неприятие, это конституциональная непереносимость у нас, пацифистов, идиосинкразия в ее крайней форме выраженности. Кажется, эстетическое безобразие войны играет ничуть не меньшую роль в нашем протесте, чем ее ужасы.

Сколько придется нам ждать, пока остальные станут пацифистами? Это неизвестно, но, возможно, это не утопическая надежда и под влиянием обоих факторов, культурной установки и обоснованного страха перед последствиями будущей войны, будет положен конец ведению войн в обозримом будущем. Какими дорогами или окольными путями это произойдет, нам знать не дано. Лишь одно мы осмелимся утверждать: все, что способствует культурному развитию, работает и против войны.

Сердечно вас приветствую и прошу прощения, если мои рассуждения вас разочаровали.

Ваш Зигмунд Фрейд

Примечания

1

Раннее слабоумие, шизофрения (лат.). — Примеч. пер.

2

Из огромного количества неврологической военной литературы я хочу упомянуть здесь только самые важные явления, причем только те, что относятся к психоанализу. Огромная благодарность доктору М. Эйтингону и профессору Сарбо за предоставленные источники.

3

Один из критиков Оппенгейма предложил использовать эти труднопроизносимые слова (чтобы они хоть на что-то сгодились) в качестве тестового материала во время диагностики паралитических расстройств речи.

4

Это было подтверждено всеми участниками дискуссии в ходе конгресса.

5

«Еженедельный мюнхенский медицинский журнал», № 42, 1918 год.

6

Таким же образом могут быть объяснены галлюцинации, заставляющие человека с ампутированной конечностью верить в ее наличие.

7

Рассмотренное медицинским департаментом прусского военного министерства создание отделений для лечения психоанализом так и не воплотилось в жизнь ввиду сложившейся вскоре после конгресса политической ситуации.

8

Злая воля (лат.). — Примеч. пер.

9

Злая сила (лат.). — Примеч. пер.

10

Доклад в Королевском медицинском обществе, секция психиатрии, 9 апреля 1918 года. Опубликован в Proceedings of the National Academy of Sciences (Papers on Psychoanalysis, 1918).

11

См.: Freud S. Vorlesungen zur Einführung in die Psychoanalyse. — 1917. — (ФрейдЗ. Лекции по введению в психоанализ. — М., 1922).

12

Eder M. D. War-Shock. — 1917.

13

MacCurdy J. Т. War Neuroses // Psychiatric Bulletin, 1917. — Juli.

14

Trotter W. Instincts of the Herd in Peace and War. — 1916.

15

См.: MacCurdy J. T. War Neuroses.

16

Rivers W. H. R. The Repression of War Experience // Proceedings of the Royal Society of Med., Section of Psychiatry, 1917. — 4. — December.

17

См.: Freud S. Vorlesungen zur Einführung in die Psychoanalyse.

18

Последнее изложение темы можно найти у Фрейда в «Лекциях по введению в психоанализ», лекция XXV «Страх». См. также: Freud S. Sammlung kleiner Schriften zur Neurosenlehre. — 1906; общий обзор темы в Papers on Psychoanalysis.

19

См. также: Stekel W. Angstzustande. — 1912.

20

См.: Freud S. Vorlesungen zur Einführung in die Psychoanalyse.

21

См.: MacCurdy J. T. War Neuroses.

22

Оскорбление величества (лат.). — Примеч. пер.

23

У слова Macht два значения: «власть» и «сила». — Примеч. пер.

24

В единстве сила (фр.). — Примеч. пер.

25

Римский мир (лат.). — Примеч. пер.

Content

3игмунд Фрейд, Шандор Ференци, Карл Абрахам, Эрнст Зиммель, Эрнест Джонс, Альберт Эйнштейн
Неврозы военного времени
Сборник

К психоанализу военных неврозов Перевод Ольги Шиловой

I. Предисловие профессора, доктора медицины Зигмунда Фрейда (Вена)

II. Дискуссия на пятом международном психоаналитическом конгрессе (Будапешт, 28–29 сентября 1918 года)

1. Психоанализ военных неврозов доктор Ш. Ференци (Будапешт), полковой врач, главный врач неврологического отделения казарменного госпиталя Марии Валерии в Будапеште

2. Первый содоклад доктор Карл Абрахам (Берлин), старший врач психиатрического отделения 20-го армейского корпуса в Ольштыне

3. Второй содоклад доктор Эрнст Зиммель (Берлин), старший прусский королевский врач, начальник крепостного лазарета № 19 для военных невротиков в Познани

III. Военные неврозы и теория Фрейда доктор Эрнест Джонс (Лондон)

Мы и смерть Перевод Елены Баевской

Письма 3. Фрейда и А. Эйнштейна Перевод Натальи Римицан

Альберт Эйнштейн О воинствующем пацифизме

Письмо Альберта Эйнштейна Зигмунду Фрейду Капут, под Потсдамом, 30 июля 1932 года

Письмо Зигмунда Фрейда Альберту Эйнштейну

Примечания