Николай Свечин

Месть – блюдо горячее

© Свечин Н., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Николай Свечин – автор исторических детективов. Каждый его роман – это глубокое погружение в эпоху вплоть до того, как выглядели денежные знаки той поры и чем сыщики брились по утрам. Дотошный в деталях, Свечин тем не менее чертовски увлекателен в плане сюжета. Про Алексея Лыкова читаешь запоем одну книгу за другой!

* * *

Автор благодарит Максима Васильченко (Москва), Валентина Горбачева (Рязань) и Андрея Лобанова (Саратов) за помощь в написании этой книги.

Глава 1

Перемены в столице

12 января 1914 года директор Департамента полиции действительный статский советник Белецкий вызвал к себе Лыкова. Он был раздражен.

– Началось… Эх! – сказал Белецкий.

– Что именно началось? – спросил статский советник у действительного статского.

– Джунковский предложил мне перейти губернатором в Вологду!

Алексей Николаевич тут же осердился:

– Почему не исправником в Олёкминск[1]? Они там с Маклаковым белену, что ли, по утрам кушают?

Оба собеседника не любили своих сановных шефов. Маклаков был министром внутренних дел, при этом человеком легкомысленным и поверхностным – не такому тащить важнейшее на Руси министерство. Его товарищ[2], Свиты генерал-майор Владимир Федорович Джунковский, являлся отъявленным интриганом. Начальник Отдельного корпуса жандармов никогда до этого не командовал даже ротой. Еще он курировал полицию и полагал себя выдающимся специалистом в этой области. Гоняясь за благосклонностью общества, Джунковский упразднил секретную агентуру охранных отделений в войсках, в учебных заведениях, в Государственной думе. А сами отделения начал планомерно упразднять. Им же нечем занять себя! В империи тишь да гладь, а эти дармоеды пишут, что революция не за горами и надо готовиться к трудным временам. Дураки… Празднование трехсотлетия Дома Романовых со всей отчетливостью показало, что никаких революций не предвидится. Народ сплотился вокруг царя, власть на коне, промышленность на подъеме. Не жизнь – малина!

Раздражение Лыкова и Белецкого было понятным. Сенатор – должность третьего класса Табели о рангах (тайный советник). А губернатор – четвертого (действительный статский, чин, который Белецкий имел сейчас и давно пересидел). До него все предыдущие директора Департамента полиции сразу попадали в Сенат, на тот самый третий класс. Степан Петрович рано понял, что с Джунковским ему не ужиться, и просился в тихое место отдохнуть от такого руководства. И вроде бы Владимир Федорович ему это обещал. А теперь вдруг – губернатором в Вологду.

– Джун говорит, что Маклаков против моего продвижения, – вздохнул Белецкий. – Считает, что сенатором я быть недостоин.

– А сам Стрекулист министром быть достоин? – съязвил Лыков. – В зеркало на себя бы посмотрел…

В обществе были известны три брата Маклаковых. Старший, Василий, присяжный поверенный и депутат Государственной думы, имел кличку Юрист. Младший, Алексей, видный офтальмолог, прозывался Окулист. А средний, Николай, выбившийся в министры, был известен как Стрекулист[3]. И не без оснований…

– Чего делать-то? – горестно вздохнул Белецкий. – В ногах ползал, а Джун только хмыкал в усы.

– Не соглашайся, – посоветовал сыщик. – Пусть Маклаков поговорит со Щегловитовым, у них близкие отношения. Стой до конца, покажи свою твердость.

Назначение в Сенат зависело от министра юстиции Щегловитова, давнего лыковского недруга по прозвищу Ванька Каин.

– Предлагаешь стоять на своем? – тем же унылым тоном спросил Степан Петрович. – А не будет ли хуже? Оба злопамятные.

– Кого сватают на твое место? – задал давно интересующий его вопрос Алексей Николаевич. Надо же знать будущее начальство…

– Брюн-де-Сент-Ипполита. Знаком с ним?

– Валентин Анатольевич? Прокурор Омской судебной палаты? Мы общались прежде неоднократно, в Петербурге и Москве. Вроде приличный человек, законник.

Лыков не договорил, но собеседник его понял. Белецкий хоть и окончил когда-то юридический факультет Киевского университета, но с законами обращался вольно. И теперь министерские заправилы решили посадить на его место крючкотвора.

– Началась полоса… – пробубнил пока еще директор. – Нет, надо проваливать с этой должности.

Под полосой он имел в виду готовящуюся волну кадровых перестановок. Шли разговоры, что государь вот-вот отправит в отставку Владимира Николаевича Коковцова. Три года назад тот сменил убитого Столыпина на должности председателя Совета министров и оставил за собой кресло министра финансов. Владимир Николаевич, опытный и умный, как мог управлял взбаламученной страной. Но быстро навлек на себя гнев правых тем, что считался с Государственной думой и выстраивал с ней деловые отношения. А вскоре премьер поссорился с самой императрицей! Отказался выдать крупную субсидию какому-то ее любимцу из прокутившихся офицеров. Подобных выходок Аликс[4] не прощала. Теперь будущим премьером называли престарелого Горемыкина, а ведение финансами бюрократическая молва поручала Барку.

В самом Департаменте полиции вице-директор Лерхе, давний приятель Джуна, завел «внутреннее осведомление» и сообщал наверх что надо и что не надо. Зажатый со всех сторон, Белецкий устал бороться и мечтал лишь о спокойной должности без понижения.

– Ты вот что, Алексей Николаевич, – сказал он приятелю, – поезжай в командировку. Чай, много есть сыскных отделений, где следует провести ревизию. Прокатись, пересиди смену власти. Вернешься, когда все уже успокоятся.

– А что, и прокачусь, – сразу согласился статский советник. Его положение в ведомстве было устойчивым. В уголовный сыск начальство не совалось, все внимание уделяя политическому. С Лерхе отношения были прекрасные, они уважали друг друга. Джунковский убедился, что Алексей Николаевич не ворует из секретных фондов, и успокоился. А министр дел с мелкой сошкой не имел – и слава богу.

Будущий начальник не пугал сыщика. Брюн-де-Сент-Ипполит аккуратен, немого занудлив, но человек он вполне порядочный. Не первый шеф и, надо полагать, не последний. Лыков много уже перевидал директоров и относился к их смене равнодушно. Не то чтобы считал себя незаменимым, но опыт и репутация служили ему серьезной защитой от верховых министерских ураганов… А смену руководства лучше действительно пересидеть где-нибудь в провинции, занимаясь рутинным делом. Приедешь обратно, а все уже улеглось и машина катит привычным ходом.

– Куда выписать командировку? – уточнил Белецкий. – Пока могу.

Статский советник задумался:

– Екатеринослав надо бы пощупать, а еще Рязань. Там год назад поменяли главного сыщика, боюсь – вдруг сменили шило на мыло.

– Куда, ну?..

– В Рязань! – решил Алексей Николаевич. – Не так далеко, за неделю управлюсь. Тебя когда пнут под зад коленом?

– Недели им хватит. И не спеши обратно, наслужишься еще под началом этого потомка корабелов.

Белецкий имел в виду род Брюнов, которые прибыли на службу в Россию по приглашению Павла Первого и стали строителями военных кораблей.

– Выписывай на две недели. Ревизовать буду не спеша.

Так Лыков получил неожиданную командировку в Рязань. Он не сильно горевал по поводу ухода Белецкого, хорошо зная ему цену. Достаточно двуличный, беспринципный, Степан Петрович не представлял из себя крупную государственную фигуру. Но огромное трудолюбие и хорошее знание полицейского дела! Что ни говори, он был специалист. Как мог, Белецкий противился разрушительным новациям Джунковского. Государственник по взглядам, директор понимал, какой вред генерал-майор наносит основам монархии. Но почему-то ни сам монарх, ни его министр не замечали очевидного и поощряли разрушительную деятельность дилетанта в белой шапке[5].

Закончив разговор, Лыков вернулся к себе в кабинет. Там скучал его помощник Сергей Азвестопуло. Не стесняясь, он листал германский порнографический журнал с голыми девками. Такие журналы регулярно конфисковывались у русских туристов жандармами на таможне. Приятель Сергея пересылал их в Петербург, а коллежский асессор раздаривал скабрезные картинки сильным мира сего. А возможно, и приторговывал ими по свойственной ему коммерческой жилке.

– Слышь, ты, потомок аргонавтов! Скоро тут появится в виде начальства потомок корабелов. И сошлет тебя за твои проделки в дальние края, где ходят росомахи.

– Потомок корабелов? – заинтересовался помощник. – Это кто же такой? Что Степу убирают, я уже знаю. А кого на его место?

– Брюнна-де-Сент-Ипполита, прокурора Омской судебной палаты.

– Заковыристая фамилия, – одобрил Сергей. – Хотя директор Департамента полиции Азвестопуло звучит еще лучше.

– Да с такой фамилией хоть в министры, – поддержал помощника шеф. – Поднеси свои журнальчики Гришке Распутину и сразу пойдешь в рост.

Они еще немного позубоскалили в том же духе, а потом Лыкову позвонил кассир и попросил зайти за прогонными. Тот обещал с минуты на минуту. Сергей всполошился:

– Вы куда лыжи навострили? А я тут без вас представляться буду омскому… как его?

Алексей Николаевич рассказал, что собирается проветриться в Рязани. Тихий город, от Москвы недалеко, сроду там не приключалось страшных злодейств. Рядовая поездка с целью пересидеть в стороне приход нового директора. А то опять: парад всего состава, потом старших чинов, потом личное представление с вопросом «как видите свою дальнейшую службу?». Пусть страсти улягутся, тогда статский советник вернется.

Азвестопуло долго еще бранился себе под нос. Появление нового директора его по молодости лет пугало. Но шеф сказал, что пора мужать, и пошел за прогонными. Вернулся, снял трубку «Эриксон» и велел соединить его с генералом Таубе.

Он услышал голос друга, поздоровался и сразу огорошил вопросом:

– Куда уехал твой старый денщик Василий Полудкин после отставки? Не в Рязань?

Барон на секунду задумался и подтвердил:

– Да, в Рязань. А что?

– Я собираюсь туда на ревизию сыскного отделения. Могу, если надо, передать поклон. А может, и что-то сверх поклона.

– Хорошо, что ты телефонировал, – обрадовался Виктор Рейнгольдович. – Василию как раз вчера стукнуло пятьдесят лет. Я могу ему переслать через тебя двадцать пять рублей?

– Если сообщишь адрес.

– Конечно! Спасибо! Мы давеча с Лидией[6] вспоминали его, а тут оказия… Как мне передать радужную бумажку[7]?

– Я зайду через час к тебе на службу, жди.

Двадцать пять рублей были для генерал-майора Таубе большими деньгами. И дарил он их своему старому денщику не просто так, а в знак признательности. Ефрейтор Полудкин служил разведчику двенадцать лет, всю срочную и сверхсрочную. Побывал с ним и на Кавказе, и в Лифляндии, и в столице. Трезвый, честный, расторопный, Василий сдружился со всем семейством Таубе. Выйдя в запас, он уехал к себе домой и теперь трудился на каком-то заводе, изредка напоминая о себе письмами. Ну и хорошо – будет к кому в этой Рязани заглянуть.

Статский советник влез в добротное зимнее пальто, на голову надел бобровый ток[8]. Позвенел в кармане серебром на извозчика. И протянул Азвестопуло руку:

– Ну, я пошел. Смотри тут без меня, ни во что не вляпайся. Журнальчики прибери, не разбрасывай где попало.

Тот хмыкнул:

– Это вы там в Рязани не вляпайтесь.

Лыков лениво отмахнулся:

– Да что там может случиться?

Если бы он знал…

Глава 2

Первые впечатления

Алексей Николаевич сошел на перрон рязанского вокзала утром 15 января. Чиновника пятого класса из Департамента полиции обязаны были встретить. Поэтому к гостю быстро подошел улыбчивый господин и приподнял фуражку:

– Ваше высокородие?

– Я Лыков, с вашего позволения, – приподнял ток сыщик. – Звать Алексей Николаевич.

– Помощник полицмейстера города Рязани губернский секретарь Винниченко Василий Никифорович. Господин полицмейстер ждет-с, пройдемте к экипажу.

Они уселись в закрытую коляску на зимнем ходу и покатили. Питерец в окно наблюдал новый для него город. Он любил открывать неизведанные города. «Надо будет прогуляться по главным улицам с утра», – думал сыщик. Командировка предстояла мирная, без погонь и арестов – чай, отыщется время.

Рязанец счел нужным кое-что пояснить:

– Мы нарочно едем в управление по главной улице, Московской. Вон мелькнула тюрьма, а тут сидят пушкари. Само полицейское управление находится на Семинарской улице. Вот мы домчали до Нового базара и свернули на Сенную улицу… А вот и на месте!

Уже через пять минут Лыков входил в кабинет начальника. Его встретил осанистый рослый мужчина:

– Надворный советник Кузнецов Петр Григорьевич, здешний полицмейстер. Очень рад знакомству.

– Статский советник Лыков Алексей Николаевич, весьма польщен. Давно хотел увидеть ваш замечательный город. Это ведь Новая Рязань, верно? А Старая до сих пор горестное пепелище?

– Да, – подтвердил хозяин. – Семь веков прошло, а жизнь туда так и не вернулась… Надо бы в тех помпеях раскопки провести, археологические. Их делали, однако поверхностно, а там копать не перекопать. История древняя…

Кузнецов имел в виду Старую Рязань, сожженную и разрушенную войсками Батыя в 1237 году. Она находилась в пятидесяти верстах вниз по Оке от современного города, который перенял у погибшего стольного града державные функции. Назывался он тогда Переяславль-Рязанский и лишь в 1778 году сделался Рязанью.

– Хотите, мы вас туда свозим. Горькое, памятное место. Вот только зима, ничего, кроме снега, вы там не увидите. А так город у нас хороший, спокойный. О прошлом годе два события долгожданных случились. Во-первых, поставили электростанцию. Но ее мощности уже не хватает, и управа покупает у компании «Сименс-Шуккерт» новую динамо-машину за девять с половиной тысяч рублей. Станет еще светлее! Во-вторых, запустили водопровод. Долго искали, но нашли хорошую воду в подземных пластах долины реки Павловки. Телефонную линию Москва – Рязань вот-вот закончим. Канализации, правда, до сих пор нет и не предвидится. И мощение плохое, весной и осенью хоть на баркасе плавай по улицам.

Двое полицейских еще немного поговорили о том о сем и перешли к текущим делам.

– Вас ждет губернатор. – Кузнецов бросил взгляд на циферблат напольных часов. – Вопрос, так сказать, ритуальный, но…

Рязанский губернатор был выходцем из знатной семьи. Князь Оболенский, действительный статский советник в звании камергера, молодой – чуть больше сорока, выпускник Пажеского корпуса и бывший гвардеец. Несмотря на аристократическое происхождение – или благодаря ему? – он обладал высокой деловой репутацией. И шел на самый верх. Ходили слухи, что государь рассматривает князя в качестве будущего петербургского градоначальника!

Лыков встречался с князем прошлой осенью в кабинете Белецкого. Тот пришел хлопотать за губернского секретаря Баулина, которого хотел назначить главным сыщиком. Первый начальник оказался малоспособным к руководству сыскным отделением да еще и любил выпить. И его сиятельство не поленился явиться в столицу продвигать чиновника двенадцатого класса. Алексею Николаевичу это тогда понравилось.

Губернатор проживал в скромном одноэтажном особняке на Мальшинской улице. Помимо семьи тут же помещалась его канцелярия. Быстро поприветствовав вошедших, начальник губернии пригласил их к завтраку. Видимо, для полицмейстера завтракать у губернатора было привычным делом: Кузнецов уверенно двинулся знакомой дорогой в столовую. Командированный, с утра ничего не евший, также охотно согласился откушать.

В большой комнате по одну сторону стола сидели красивая дама восточной наружности и трое детей в возрасте от девяти до четырнадцати лет. Оболенский представил их гостю:

– Супруга моя Саломея Николаевна и милые козявки: Саломея-младшая, Николай и Александр. Нет только Антонины, она в гимназии. Жену я взял из рода светлейших князей Дадиани!

– Владетелей Мингрелии? – вспомнил сыщик.

Губернаторша улыбнулась, протягивая ему руку для поцелуя:

– Бывали в наших краях?

– Да. Увы, ваше сиятельство – с винтовкой за плечами. Воевал поблизости, в Аджарии, с турками.

По другую сторону стола расположились подчиненные губернатора: правитель канцелярии Правдолюбов и чиновник для особых поручений Шеншин. Завязался разговор, разумеется, насчет смены премьер-министра и ожидаемых изменений в политике. Столичный гость интересовал рязанцев как поставщик свежих новостей. Лыкову пришлось рассказать все, о чем судачили питерские бюрократы. Детям и жене это было неинтересно, и они, поев, быстро ушли. А статский советник задержался в гостеприимном доме на Мальшинской на целый час. После завтрака мужчины перешли в кабинет, вынули портсигары и задымили. Вопросы рязанцев крутились вокруг Драчевского: правда ли, что ему готовят замену.

Алексей Николаевич подтвердил, что такие слухи ходят и сменщиком градоначальника называют хозяина кабинета. Оболенский крутить не стал. Он признался, что разговоры с ним «там» уже вели, и подробно расспросил гостя о столичных порядках. Лыков был человек умный, опытный и информированный, и беседа затянулась. Оболенский узнал много интересного о службе, которая, возможно, ему скоро предстояла. Держался он при этом просто и доброжелательно.

Уже прощаясь, губернатор заговорил о цели приезда сыщика:

– Вы ведь будете проверять Баулина?

– Да, Александр Николаевич. Помнится, вы за него хлопотали. Не раскаиваетесь сейчас?

Камергер усмехнулся:

– Поддеть хотите, Алексей Николаевич? А вот не раскаиваюсь. По мне, человек на своем месте. С обязанностями справляется. Не пьет в отличие от предыдущего, Сухорукова. Но у вас свой взгляд, какие-то полицейские вещи вам виднее, чем мне. Желаю, говоря по правде, чтобы ревизия ваша закончилась без особых с нашей стороны огрехов. И ничего страшного вы в рязанском сыскном отделении не обнаружили. Вот так! Если потребуюсь – обращайтесь без помех в любое время. Я еще в Петербург не уехал, и неизвестно, уеду ли.

– Благодарю, – поклонился статский советник. – Ревизия вещь необходимая и полезная. В сыскных полициях по стране много неурядиц, газеты постоянно нас склоняют. Смотреть на вашего главного сыщика стану внимательно, но поедом есть не буду, не умею и не хочу. Результаты моей ревизии вы узнаете первым.

На этом разговор закончился, и Кузнецов повез питерца в сыскное отделение. Оно располагалось неподалеку от губернаторского особняка, на Екатерининской улице возле одноименного пруда. Надворный советник завел статского в комнату начальника отделения, познакомил их и уехал – дел невпроворот. Сыщики остались один на один.

– Губернский секретарь Баулин Сергей Филиппович, – повторил командированный. – К вам приехал ревизор. Дело рядовое, жалоб на вас к нам не поступало, думаю, ревизия закончится быстро. Сами знаете: после скандалов в Екатеринославле, Чернигове и Киеве доверие к полиции в обществе подорвано. Ваши коллеги присваивали вещественные доказательства, растрачивали сыскные кредиты, избивали арестованных, брали взятки… Увы, так не только у них, так много еще где. Если обнаружу у вас – взыщу.

Баулин слушал его спокойно, без подобострастия. На угрозу взыскать ответил коротко:

– Само собой.

– Сколько людей в отделении?

– Кроме меня еще три надзирателя, ваше высокородие…

– Называйте меня Алексей Николаевич.

– Слушаюсь. Так вот, три сыщика, все неимеющие чина. Свириденко, Бубнов и Леонович. Имеется ставка делопроизводителя, но мы ее не замещаем, а оклад жалованья делим между собой. И есть еще пять городовых, прикомандированных от общей полиции. Отделение относится к четвертому разряду, самому маленькому по штатной численности. Дел очень много, особенно бумажной переписки; справляемся с трудом. Хоть бы канцелярские расходы немного повысили, а?

Это были обычные жалобы, и статский советник пресек их жестом:

– Выдающиеся дела есть?

– Одно имеется, сейчас оно слушается в суде, – сообщил губернский секретарь. – Поручик Сто тридцать восьмого Болховского пехотного полка на позапрошлое Рождество зарубил шашкой свою любовницу. Мать четверых детей, кстати сказать. Бросила мужа по страсти, сошлась с офицером, отдавала ему все деньги, что имела с аренды жилого дома. Но ему мало казалось. Требовал, лупцевал ее…

– А она? – возмутился командированный.

– Терпела. Трижды возвращалась в семью и всякий раз опять уходила к поручику.

– Пока он ее не убил…

– Точно так, Алексей Николаевич. Говорю же: страсть. Когда он ее шашкой рубил, бедняга закрывала голову руками. Я приехал, а там пальцы по всей комнате валяются… Жуть!

– Но почему так долго не было суда? Два года прошло с тех пор!

Баулин пояснил:

– Сначала поручика пропустили через Военно-окружный суд, и тот приговорил его к восьми годам каторги. Но адвокаты налетели и добились передачи дела в наш Окружный суд. И сейчас склоняют к смягчению приговора. Чуть ли не исправительное отделение заместо каторги! А по мне, убийца есть убийца. Что с того, что он офицер? Женщину – шашкой! Какие ему теперь исправительные отделения[9]?!

Лыков вспомнил, как над его головой ломали шпагу, когда присуждали к арестантским ротам по обвинению в убийстве, которого он не совершал[10]. И его пробрала в очередной раз внутренняя дрожь. Полгода тюрьмы стоили сыщику нескольких лет жизни, седой головы и разочарования в государственном строе. Внешне он остался тем же уверенным, сильным человеком, слугой закона. Но внутри Лыкова поселилась какая-то пустота. Власть предержащие вытерли об него ноги. Тридцать пять лет службы, множество орденов и еще больше ранений, личная известность государю не спасли сыщика от несправедливости. И как после этого служить индюкам, для которых жизнь человека ничего не стоит?

Статский советник с трудом вернулся к разговору:

– Одно выдающееся из ряда преступление, и то было два года назад? А какая в городе на сегодня криминальная обстановка?

Губернский секретарь полез в стол и вынул пачку сводок:

– Вот, ваше вы… Алексей Николаевич, тут все прописано. Позвольте зачитать? Э-э… Третьего дня на Скоморощенской улице сперли тулуп на бобровом меху и пуховой шарф, всего на двести тринадцать рублей. Крупная для нас кража! Вчера на Маломещанской в сорном ящике обнаружен мертвый новорожденный младенец. Ищем мамашу-злодейку, но вряд ли найдем. А!.. Вот любопытный случай!

Баулин оживился:

– Два известных полиции вора, Федоровский и Ющенко, пришли в магазин Летникова и предложили хозяину купить у них тысячу рублей фальшивых денег за сто настоящих. Купец сперва согласился! И даже вручил задаток. Но потом одумался, пришел ко мне и сдал голубчиков. Теперь они сидят в тюрьме и ждут суда.

– Давайте еще примеры, – потребовал ревизор.

– Слушаюсь. У мещанки Нестеровой из лавки на Новогоршечной украли бочонок сельдей ценою в два рубля. Умыкнул некто Иван Рожнов, крестьянин Рязанского уезда деревни Волыни. Вор арестован, сельди возвращены хозяйке. Лишенный прав Архипов служил работником у крестьянина Макарова. Свел у него лошадь, сани и сбрую, всего на сто восемьдесят рублей. Рецидивист! Поймали, сидит в следственном корпусе. В табачном магазине Варенцова обнаружена курительная бумага без знаков бандерольной пошлины.

Рязанец покосился на питерца: хватит или читать дальше? Тот махнул рукой – читай.

– Ага… Содержательница пивной лавки на Михайловской улице с подходящей фамилией Пойлова оштрафована на десять рублей за розлив водки вместо пива… Купец Мамаев дал раскладочному присутствию[11] неверные сведения о своих торговых оборотах. Негласным осведомлением мы это выяснили, мошенник оштрафован на триста рублей. Также мы арестовали Крысанова и Яблочкина, знаменитых в Рязани воров, и нашли при них медные и стальные части, похищенные с паровозов Московско-Казанской железной дороги.

– Дорога премию сыскным дала? – оживился Алексей Николаевич.

– Никак нет. В Рязани это не принято, горюем на скудном казенном довольствии. Что еще? Крестьянин Тарасов украл из квартиры в доме Дрейлинг на Нижне-Почтовой улице сапоги с калошами, стоящие десять рублей. Успел, стервец, продать их, а выручку пропить – мы вернули хозяину сапог только пятерину… И все в таком же духе, Алексей Николаевич. Воровство, чаще мелкое и дурацкое. Мы жуликов ловим, сажаем, а они выходят на волю и снова воруют. Еще бывает передержательство[12]. А самый бич – это продажа водки в тайных притонах, называемых шланбоями, без патента. Хозяева трактирных заведений даже обратились к полицмейстеру с просьбой завести в штате сыскного отделения новую должность надзирателя, который только и будет заниматься поиском таких шланбоев. Трактировладельцы готовы содержать этого агента за свой счет, уж больно надоело им нести потери из-за нечестной конкуренции.

Баулин передохнул и продолжил с пафосом:

– И ладно бы они водкой торговали! А то денатуратом. По закону от двадцать четвертого мая одиннадцатого года дозволена свободная продажа денатурата спирта для освещения, согревания и для научных и врачебно-дезинфекционных целей. Наблюдение возложено на чинов акцизного ведомства. А в шланбоях что творят? Разводят водой, лимоном, сахаром, всякой пахучей дрянью. И продают под видом бражки, ханжи, кваска или турецкого бальзама. Народ пьет, потому как дешево, и травится. Слепнут некоторые и даже умирают. Акциз, понятное дело, нос воротит, а мы, сыщики, отдувайся. Тут еще аптеки! Продают гофмановские и валериановые капли, киндер-бальзам, анодин, а ведь все они содержат эфир и спирт. От «больных» отбою нет! Нельзя ли как-то поправить дурацкий закон, Алексей Николаевич? Вы там в столице толкнули бы этот вопрос…

Лыков посоветовал:

– Пусть полицмейстер предложит губернатору вставить его в ежегодный доклад государю. Тот нанесет резолюцию, и для всех министров она примет характер приказа.

– Разве что так…

– Сергей Филиппович, а тяжкие преступления случаются? Разбои, убийства?

– Ну про поручика Хмелевского я уже упомянул. Было другое убийство, по ошибке. Крестьянин Косырев купил себе браунинг и заявился с ним к приятелю, лавочнику Гусеву. Начал хвастать, тот говорит: покажи. Косарев вынул обойму, а про патрон в стволе забыл. И нажал случайно на спуск. Пуля попала лавочнику в голову – наповал. Тоже сейчас судят дурака.

– Сергей Филиппович, вы же поняли меня правильно, зачем темните? Я имею в виду умышленные убийства.

– Давно не случалось такого, – с облегчением сообщил главный рязанский сыщик. – Город у нас тихий, спокойный. В уездах всякое бывает, а здесь только воры и мошенники. Хулиганов и тех нет! По пьяной лавочке дерутся, не без этого. Но чтобы шайки гоняли прохожих – не замечено.

Лыков даже перекрестился:

– Благословенный город Рязань! Приеду к вам доживать свой век, когда турнут в отставку. У нас в Питере, особенно в рабочих окраинах, вечером на улицу лучше не выходить.

– Есть, правда, одна проблема, – начал Сергей Филиппович, лукаво усмехаясь. – Согласно параграфам шесть и восемь Правил о внешкольном поведении учащихся в мужских и женских учебных заведениях, учащиеся после девяти часов вечера не должны находиться на улице для прогулки…

– А они, негодники, прогуливаются? – подхватил питерец.

– Еще как!

– Поди еще и другими вещами занимаются? Гимназисты целуют гимназисток в сумерках? Полиции на них нет!

– Вот-вот, – подтвердил губернский секретарь. – Меня управа уже замучила соблюдением указанных параграфов.

Сыщики, старый и молодой, посмеялись, обстановка в кабинете совсем наладилась. Ревизор подвел итог:

– Познакомьте меня сейчас с вашими людьми, мы немного побеседуем с каждым из них. Потом покажете картотеку, журнал регистрации происшествий, переписку с полицмейстером и приставами… Сколько в городе частей?

– Всего две, Алексей Николаич: Московская и Астраханская. Еще есть Ново-Александровская слобода, такое государство в государстве, там свой особый надзиратель.

– Ну, меньше частей – меньше переписки. Журнал хранения вещественных доказательств, документы прокурорского надзора… Что позабыл?

– Месячные отчеты, что я посылаю вам в департамент, – подсказал Баулин.

– Не надо, я просмотрел их перед приездом сюда.

– Тогда приказы полицмейстера.

– Лишь в той части, которая касается сыскного отделения, – уточнил питерец. – Ну, пошли.

Опытный человек, неоднократно уже ревизовавший провинциальные отделения, Лыков быстро понял, что в Рязани дела находятся в ажуре. Губернский секретарь Баулин действительно был человеком на своем месте. Звезд с неба не хватал, но правил твердой рукой, преступный мир знал, расхлябанности не допускал.

Все три его надзирателя оказались под стать ему: спокойные, тертые, разве что затурканные службой. А особенно бумажной перепиской. Жалованье делопроизводителя шло на поддержание штанов. Сыщики сами и жуликов ловили, и рапортички сочиняли, благо что город был спокойный. Алексей Николаевич выделил Свириденко как наиболее способного и рекомендовал Баулину сделать из него неофициального помощника. Еще он предложил завести внутри отделения специализацию. Надзиратели брались за все подряд, по обстановке. Лыков подсказал, что надо разделить виды преступлений между подчиненными. Самое распространенное – это квартирные и карманные кражи. Тут важно знать почерк рецидивистов, запросы барыг, иметь агентуру в воровской среде. Затем идут мошенничества, аферы, подделка денежных знаков. И третья большая группа – нарушения правил торговли, передержательство, нелегальная проституция.

Беседу с пятью прикомандированными к отделению городовыми питерец отложил на следующий день. Надо было заселиться в гостиницу и пообедать. А вечером разыскать Василия Полудкина и вручить ему четвертной билет от генерала.

– Какие номера порекомендуете, Сергей Филиппович?

– Ну… по кошельку.

– А где всех лучше?

– Хвалят гостиницу торгового дома Морозова с сыновьями. Это на Соборной улице, напротив Нового базара.

Питерец задумался:

– Напротив базара? Шумно будет.

– Так он не каждый день торгует, а лишь по средам, пятницам и воскресеньям. Зато все близко.

– Ну, пусть будет Морозовская. Еще вопрос: мне надо разыскать у вас одного человека, из рабочих. Адрес у него такой: Новая Стройка, дом Власова. Не подскажете, где это? Извозчик не заплутает?

Баулин наморщил лоб:

– Дом Власова… Не помню такой. Новая Стройка место беспокойное: дикая слобода между полосой отчуждения Московско-Казанской железной дороги и Лазаревским кладбищем. Как вы будете искать вашего рабочего в темноте? Давайте, я с вами городового пошлю. К шести часам он явится в гостиницу.

– Буду признателен.

На том и порешили. Расторопные сыскари вызвали извозчика, питерец доехал до гостиницы Морозова, заселился и сразу отправился в буфет. Солянка, жаркое из цыплят и лафитничек горькой английской привели его в благодушное состояние. Есть все-таки удобства от того, что ты в высоких чинах. Взял и сбежал на берега Оки, покуда другие ожидают смены начальства. Командировка пустяковая, все у Баулина в порядке, можно сильно не утруждаться.

Лыков прилег на диван и ненадолго вздремнул. К шести он спустился вниз, там его уже дожидался городовой сыскного отделения Жвирко.

– Ваше высокородие, экипаж ждет. Позвольте полюбопытствовать: тот, кого вы ищите, не с сургучного завода Шумилкина будет?

– Вроде бы с сургучного. А что?

– Тогда мы дом его уже разыскали. Их благородие начальник отделения распорядился, дал мне поручение. Я того… руки в ноги. И попал в точку. Василий Иванов Полудкин, караульщик сургучного завода. Проживает действительно в доме Власова. Это во втором порядке, ближе к кладбищу, насупротив переезда к Никольской улице.

– Молодец. Покажешь – и свободен.

Через полчаса статский советник уже обнимался с отставным ефрейтором. Василий был еще в силах, руку пожал крепко. Гость явился не с пустыми руками, а притащил корзину закуски и бутылку смирновской водки.

Бывший денщик жил холостяком, но в комнате был порядок. Он поймал взгляд питерца и пояснил:

– С армии привычка осталась. А бабы – ну их к анчутке[13]!

Два часа разговаривали старые знакомые. Бутылке свернули голову, но беседа протекала в спокойных тонах. Полудкин, долго служивший при офицерах, этикет знал и фамильярности себе не позволял. Лыков вручил ему четвертной билет в подарок от барона да еще прибавил столько же от себя. Василий очень обрадовался неожиданной премии:

– Весна скоро, а сапоги прохудились. И калош нету. Шапка опять же – ветром наскрозь продувает. Уж я приоденусь! И на Марию Елизаровну останется.

– Что за Мария Елизаровна? – встрепенулся сыщик.

– Да ходит тут одна…

– А говоришь – к анчутке!

– Ну, силы пока есть, надо их применять…

В одиннадцатом часу гость засобирался – пора и честь знать. Запасной ефрейтор взялся проводить его до извозчика:

– У нас на всем поселке ни одного фонаря. Пойдемте вместе, Лексей Николаич, мне так спокойнее будет.

Действительно, на улице было хоть глаз выколи. Извозчики в этой глухомани тоже не водились, и парочка дошагала аж до казенного винного склада на Никольской. Там подвыпивший парень в барейке[14] торговался с «ванькой». Лыков, прервав спор, уселся в сани и приказал вести себя в гостиницу Морозова.

– Семьдесят копеек, – буркнул возница.

– Угу.

– Возьмите меня с собой! – заорал парень, хватаясь за дышло. – Христа ради, а то ведь замерзну!

– Ему в Рыбацкую слободу, – пояснил «ванька». – Это ишшо полтина, а у глота в кармане тока вошь на аркане. Облагодетельствуете или ну его?

– Обла… ну, ты понял. Садись, земляк.

Так и поехали с ветерком. У гостиницы питерец слез, дав извозчику два мятых рубля. Тот снял треух:

– Благодарствуйте, ваше степенство. Есть же добрые люди… – И повернулся ко второму седоку: – Видал? Поехали в кабак, тут недалеко водка эх и скусная!..

Глава 3

Рязань

Лыков управился с ревизией за полтора дня. Рязань невелика: сорок тысяч населения, а со слободами пятьдесят две. Полиция в целом с работой справлялась. Кроме 150 городовых имелось еще 53 конных стражника. В Ново-Александровской, иначе Троицкой, слободе имелся свой штат, включающий 11 собственных кавалеристов. Два частных пристава и четыре помощника руководили этой маленькой армией. Особенностью рязанской полиции было то, что в роли помощников приставов выступали околоточные надзиратели (околотков как таковых не существовало).

Другую особенность Лыков заметил, когда пришел к полицмейстеру. По всей России начальник полиции имел казенную квартиру в помещении управления. Только в Риге, где богатые горожане баловали своих «фараонов», полицмейстер занимал шикарное помещение на лучшем проспекте. И вот выяснилось, что в скромной Рязани главный «фараон» тоже живет вне стен управления. А снимает жилье в доме Красного Креста на Введенской улице.

Квартира у надворного советника оказалась скромная, но удобная. Алексей Николаевич рассказал ему, что дела его почти закончены. Ничего страшного его ревизия не выявила, мелкие замечания не в счет. Но спешить назад в Петербург гость не собирается. Там меняется в Департаменте полиции начальство, пусть новый директор войдет в дела… Кузнецов полностью его поддержал:

– Бог с ними, с невскими гранитами. Поживите у нас. Сочиняйте потихоньку отчет да и город посмотрите. Сходите в театр, что ли… Посетите Рюмину рощу… Конечно, зима, много не нагуляешь, и рано темнеет, но по-провинциальному уютно и весело.

Поняв, что с полицмейстером они договорятся, статский советник затронул другой важный вопрос:

– Петр Григорьевич, а поехали со мной к губернатору.

– Зачем? – сразу насторожился тот.

– Хочу рассказать ему кое-какие тайны петербургской полиции. О чем не пишут в газетах.

– Князь собирается перейти на должность столичного градоначальника, ему это будет интересно. А мне зачем знать лишнее?

Лыков придал голосу интимность:

– Вдруг его сиятельство захочет взять вас с собой? Так часто случается.

– Надолго ли такое счастье? – желчно ответил Кузнецов. – Нет уж, столица это такая трясина… Я прижился в Рязани, не хочу отсюда уезжать. Да и князь себе на уме, не обольщайтесь на его счет.

В результате Лыков отправился на Мальшинскую один. Соединился с начальником губернии через телефон, сказал, что надо встретиться, и услышал:

– Приезжайте прямо сейчас.

Оболенский встретил командированного настороженно:

– Вы по делам ревизии? Неужели что-то дурное раскопали?

– Нет, в сыскном отделении все в порядке, я так и напишу в акте. А поговорить хотел о нравах петербургской полиции. Вам ведь скоро принимать ее под свою команду.

– И что?

– Вы слышали историю околоточного надзирателя Иванова из Первого участка Казанской части?

Князь подумал-подумал и спросил:

– Это который застрелил своего начальника?

– Да, участкового пристава подполковника Шебаева.

– Газеты писали что-то такое…

Лыков начал рассказывать:

– После того как околоточный убил пристава, он сдался судебному следователю. И три дня на допросах рассказывал ему о жутких вещах, которые творятся в полиции градоначальства. Но всего сообщить не успел.

– Почему?

– Умер в камере. Отравили цианистым калием, чтобы заткнуть рот.

Губернатор откинулся на спинку стула и пробормотал:

– Вот даже как… Отравили в тюрьме…

– Да, там длинные руки, дотянутся до кого угодно.

– Чьи руки, Алексей Николаевич? Договаривайте!

– Градоначальника Драчевского и его окружения. А проще сказать, банды. Так что слушайте. Перейдете к нам в Петербург – пригодится.

И Лыков стал рассказывать о злоупотреблениях, что развел в столице человек, которого Оболенскому предстояло скоро сменить. Беседа шла почти два часа, князь узнал много нового и был признателен столичному гостю за предоставленные сведения. В конце разговора он спросил:

– Кому я могу там верить?

– Начальнику сыскной полиции Владимиру Гавриловичу Филиппову. Честный, неподкупный, справедливый и опытный.

– Спасибо, я запомню эту характеристику.

Ревизия в целом была закончена, осталось лишь оформить ее результаты. А Брюн-де-Сент-Ипполит по-прежнему сидел в Омске и не спешил занять место Степы Белецкого. По всему выходило, что Лыков выбрал себе слишком легкую командировку. В тихой Рязани ему просто нечем было заниматься. Ну, еще неделю можно было протянуть, но не больше.

Решив, что пока он в своем праве, Алексей Николаевич отложил дела и отправился гулять по городу. Никого из местных он с собой не взял и фланировал наобум, выбирая улицы почище.

Начал приезжий, разумеется, с кремля. Первым делом он осмотрел знаменитый кафедральный Успенский собор, построенный Яковом Бухвостовым в самом конце XVII века. Храм поставили так, что его было видно из любой части города! Высокий, гармоничный – чудо, а не храм. Белокаменная резьба порталов и наличников, семиярусный золоченый иконостас, древние иконы – все изящество «нарышкинского барокко». Гость помолился перед двумя самыми старыми образами. Икона Божьей Матери Федотьевской явилась в 1487 году в селе Федотьево и с тех пор особо почиталась. А образ Божьей Матери Муромской был еще старше: его принес в Рязань Святой Василий, епископ рязанский, в далеком XIII веке.

Вот только сыщика неприятно поразили вертикальные трещины на всю высоту стен храма. Куда смотрят власти?

После Успенского турист посетил Архангельский и Христорождественский соборы, Спасский монастырь, поглазел на постройки архиерейского двора, обошел кладбище. Кремль помещался на мысе, образованном слиянием рек Трубеж и Лыбедь. Летом наверняка тут было очень красиво, но в январе больно-то не погуляешь… Питерец забрался на валы, оставшиеся от тех времен, когда тут стояла деревянная крепость, и полюбовался видами. Он интересовался историей и любил лазить по старым укреплениям – что во Владимире, что в Великом Новгороде, что в Городце… Здешние древние фортификации ему очень понравились. Только в ров он не решился спуститься, побоялся увязнуть в сугробах. Перейдя Каменный мост через этот ров, турист отправился слоняться по городу.

Сначала он перебрался через две площади – Ильинскую, а затем Губернскую. Их разделял большой корпус присутственных мест. К своему удивлению, по левую руку турист обнаружил женскую тюрьму. Почему ей отвели столь почетное место? Нигде в России, кажется, такого больше не было: помещать цинтовку на главной городской площади. Странное решение…

Не дойдя до покрытой льдом Лыбеди сто саженей, Лыков пересек Астраханскую улицу и свернул на Почтовую. И дошагал по ней до Нового базара. День был будний, и площадь оказалась пустой. Посмотрев по сторонам, зевака двинулся по Московской в сторону вокзала. Пока дошел до виадука, дважды приложился к рюмке в подвернувшихся трактирах. Куда дальше? Он посмотрел на артиллерийские казармы: казармы как казармы… За железнодорожными путями обнаружилась еще одна цинтовка – губернский тюремный замок. Сыщик перешел на ту сторону Московской, но к замку подходить не стал – ну его… Что ли, он казематов не видел?

Турист поплелся обратно. Вон справа винный склад, где он давеча ловил извозчика. Вроде бы Баулин хвалил Каменные ряды на Астраханской. Дойти, что ли, туда и поискать в окрестностях ресторан поприличнее? Холодно и неуютно, однако в номерах еще хуже, а друзей здесь у него нет.

Свернув сперва на Хлебную, а затем на Маломещанскую, Лыков понял, что заплутал. Он шел наугад, как вдруг увидел знакомую площадь с рядами мясного рынка. Это же Екатерининская, возле сыскного отделения! Повеселев, командированный смело перешел по мостику неизбежную Лыбедь и скоро выбрался куда хотел.

Астраханская улица была чисто выметена, в витринах магазинов горели веселые огни. В прошлом году Рязань обзавелась наконец электростанцией, и город сделался элегантнее. Первым делом Алексей Николаевич заглянул в трактир Клубничкина, согреться и отдохнуть. Английской горькой там не оказалось, пришлось довольствоваться рябиной на коньяке и головизной в маринаде.

Подкрепившись, сыщик начал фланировать туда-сюда. Сначала он направился в сторону Ямской слободы, прошел саженей двести и оказался возле корпусов Гостиного двора (они же Каменные ряды). Поглазел на них, двинулся было дальше, но передумал. Улица уходила вдаль и ничего приметного не предлагала. Торчала каланча – сыщик догадался, что это и есть Астраханская полицейская часть. Дома вокруг были одноэтажные, заурядной архитектуры. Нет, Баулин явно хвалил другой конец улицы, который вел в сторону Соборной. И статский советник повернул туда.

Дело сразу наладилось. Строения сделались по большей части двухэтажными, наружность их улучшилась. Дом губернского воинского начальника, Дворянский и Крестьянский земельный банки, огромный особняк Мальшина, городской сад возле него – все выглядело прилично. А чем ближе к центру, тем делалось еще интересней. Попался забор, за которым скрывалась значительная стройка. Турист заинтересовался, что там возводят, и прохожий подсказал: новое здание банка Живаго.

Рязанский городской общественный банк имени Сергия Живаго знали и в столицах. Богатый купец уехал в Москву, где успешно торговал офицерскими вещами. Но родной город не забывал, а к тому же имел доброе сердце. В 1863 году он пожертвовал управе двадцать тысяч рублей на учреждение городского банка своего имени. И написал для него правила: 10 процентов от прибыли тратить на увеличение капитала, а остальной доход – на благотворительность. Сергей Афанасьевич с супругой создали на свои же средства родовспомогательное заведение, детский приют, женскую больницу, богадельню для престарелых монахинь, училище для девочек и ремесленное училище для мальчиков. Выросшие воспитанницы, желающие выйти замуж, получали 200 рублей приданого.

В 1913 году банку Сергия Живаго исполнилось пятьдесят лет. Он входил в десятку крупнейших российских городских общественных банков. Газеты писали, что его основной и запасной капиталы составляли 750 000 рублей, а сумма вкладов превысила три миллиона. Теперь рязанцы строили своему знаменитому кредитному учреждению новое просторное здание. Хорошая новость!

Напротив стройки обнаружился Окружный суд, тоже приятной архитектуры. Далее пошли гимназии, казенные и частные, мужские и женские, а также отделения столичных банков. Турист согрелся в ходьбе и начал уже уставать. По пути он отметил, как много ему навстречу попадается военных. В городе стояли два пехотных полка и артиллерийская бригада, и армейские шинели мелькали на каждом шагу.

Наконец показался мост через Лыбедь, знакомый перекресток с Почтовой улицей, но Алексей Николаевич шел дальше. Дворянское собрание он уже видел, а вот контору Государственного банка и гостиницу Штейерта разглядел подробно. Очень они ему понравились, особенно гостиница – единственная на главной улице выстроенная в три этажа. До встречи с Соборной осталось всего ничего. Сыщик укрепился духом, из последних сил доплелся до гостиницы Ланиных и там основательно задержался.

Обед полностью удовлетворил балованного столичного гостя. Слоеные пирожки с белужиной, суп-крем «Весенний» (январь – самое время съесть его), курица по-тулузски, соус муслин, десерт по-неаполитански и бутылка горькой английской – красота… Славно быть обеспеченным человеком! Отдыхая от полученного удовольствия, Алексей Николаевич лениво размышлял. Завтра он покажет отчет о ревизии полицмейстеру с губернатором, и можно ехать домой. Новый директор, как видно, не торопился к должности – не ждать же его в Рязани до морковкина заговения… Азвестопуло без надзора одичает, да и по жене Лыков соскучился. Решено. Что еще осталось ему осмотреть в городе? Рюмину рощу? Там сугробы. Троицкую слободу с ее притонами? Увольте. Казармы Тридцать пятой пехотной дивизии? Старый базар под стенами кремля? Можно глянуть на Оку, сравнить ее с той, какая она в родном Нижнем Новгороде. Но до реки две версты по нечищеной дороге. Летом статский советник обязательно бы поехал туда, но сейчас… В городе двадцать четыре церкви и три монастыря – пройтись по самым древним? А что, еще день-два потратить можно.

Он подозвал старшего из официантов и спросил, какие храмы у них в городе наиболее почитаемы. Кроме тех, что в кремле, – их гость уже видел. Официант, пожилой и благообразный, ответил:

– Шибко-то старых, которые до Батыева нашествия построены, у нас нет. Говорят, в других местах есть – во Владимире, Смоленске, а в Рязани отсутствуют. Вот Илии Пророка красивый храм, перед кремлевским рвом. Никольская церковь на Николодворянской, Преображенская Спаса на Яру… Храм Святого Духа советую посетить, он редкого типу, двухшатровый. Таких мало осталось на Руси: Дивная в Угличе, да еще, бают, в Нижнем Новгороде есть.

– Есть, – подтвердил Лыков, записывая советы старика в блокнот.

– А так-то вам надо в Солотчу, село такое верстах в двадцати отсюда. Там древний монастырь Рождества Богородицы, а в нем могилы великого князя рязанского Олега Ивановича и супруги его. Намоленное место! Даже больные многие исцеляются.

Алексей Николаевич поблагодарил за совет и дал старику рубль на чай. Про Солотчу он слышал много хорошего – как же не осмотреть? Когда еще окажешься в Рязани?

Также гость решил посетить ряд увеселительных заведений. Скучно сидеть в номерах. А тут местные газеты предлагали различные соблазны. В Городском театре драматическая труппа под руководством баронессы Розен ставила пьесу Немировича-Данченко «Цена жизни». Электротеатр «Белая лилия» заманивал зрителей комедией «Камилло ищет защиты от воров». В антрактах там играл оркестр военной музыки Болховского полка. Были и другие театры и синематографы. Лыкова заинтересовал самый необычный из них, Железнодорожный, который располагался прямо в здании вокзала Московско-Казанской дороги.

Имелись развлечения и попроще. В трактире «Мавритания» наяривал гармонист, которого называли Невский-второй (Невский-первый, который был настоящей знаменитостью, ниже Макарьевской ярмарки не опускался). А общественное собрание Троицкой слободы зазывало на танцы с фантами.

В итоге сыщик составил план пребывания еще на три дня и в хорошем расположении духа отправился к себе в гостиницу. Благо, что идти было недалеко. Там в буфете питерец выпил чаю, полистал газеты и пораньше лег спать. «Хороший город я выбрал для командировки, – думал он, уже засыпая. – Тихий, благостный…»

Рано утром Лыкова разбудил громкий стук в дверь. Он протер глаза, дошел до двери и отпер ее. На пороге стоял губернский секретарь Баулин.

– Беда, Алексей Николаевич, – сказал он сиплым голосом. – Василия Полудкина убили.

Глава 4

Лыков остается

Пока они ехали до Новой Стройки, молчали. Не хотелось говорить при извозчике. В сани набились сразу четверо: Лыков с Баулиным, надзиратель Леонович и городовой Жвирко.

Статский советник вошел в знакомую комнату и замер. Ему открылась жуткая картина.

Василий в одном белье лежал посреди горницы ногами к порогу. Его искаженное лицо залила кровь. Удар был такой силы, что череп треснул и наружу вытек мозг. Видимо, отставной ефрейтор умер мгновенно. Никаких следов борьбы, нехитрая мебель на своем месте, кругом прибрано. Орудия убийства не видать…

Питерец перешагнул через тело, заглянул за божницу.

– Пусто. Они убили его из-за денег.

– Каких денег? – не понял губернский секретарь.

– Я передал ему позавчера пятьдесят рублей. Подарок к пятидесятилетию от моего товарища генерала Таубе – Полудкин долго служил при нем денщиком.

– Где, здесь передали?

– Да. Мы просидели весь вечер, выпили бутылку, но были трезвые. В одиннадцатом часу Василий проводил меня до Никольской улицы, до извозчика.

– Так… Пятьдесят рублей большие деньги, убивают и за меньшее.

Баулин глянул по сторонам:

– Похоже, ваш знакомец жил небогато, и других мотивов, кроме дареных средств, я не вижу.

Действительно, обстановка в горнице была скромная. Но все равно имело смысл осмотреться.

Лыков начал обход и диктовал Леоновичу, а тот записывал:

– Не вижу нагольного тулупа и треуха заячьего меха. Валенки были новые – теперь нет. Оловянные стаканы исчезли, оба. Нательная одежда тоже: рубаха тиковая синяя в красную искру, жилет черного сукна, пиджак… На пиджаке слева по борту пятно от сургуча. Что еще? Штаны с поясом, суконный галстук, военная гимнастерка ношеная… Подчистую вынесли. Даже утирку[15] и домашние чувяки. Только псалтырь на месте. Николай Максимович, проверьте, уцелел ли паспорт, другие документы – увольнительный билет запасного ефрейтора Сто первого Пермского пехотного полка и рабочая книжка.

Леонович перерыл все подходящие места, но никаких документов не нашел.

– Взяли с собой, – констатировал начальник отделения. – Это хорошо: улика!

Алексей Николаевич расстегнул пальто и сел на кровать. Голову ломило, лоб горел. Сволочи! Из-за двух четвертных убили хорошего человека. А вот накажу! Он тут же решил, что не уедет из Рязани, пока не отыщет тех, кто это сделал. Белецкий еще при должности, ему все до лампады, и он разрешит статскому советнику задержаться, провести дознание. А Джунковскому скажет, что это продолжение ревизии: проверка, как сыскное отделение справится с тяжким преступлением. Надо будет – Оболенский поддержит ходатайством.

Приняв решение, Лыков поднялся. Баулин прочитал все на его лице и вытянулся:

– Жду ваших распоряжений!

– Вы угадали, Сергей Филиппович. Моя вина: я сглазил, хваля ваш благословенный город. Вот оно как вышло… Теперь я же должен закрыть этих нелюдей в клетку. Остаюсь, буду руководить дознанием. Завтра вы получите соответствующий приказ полицмейстера, а пока уж поверьте на слово, что он будет.

– Я и без приказа признаю ваше превосходство, – просто ответил губернский секретарь. – Что нам делать?

– Пошлите надзирателя в одну сторону, а городового в другую. Надо опросить людей вокруг. И не только ближних соседей, но и вообще всех, кто был в слободе вчера вечером и ночью. Может, они видели, как кто-то приходил или уходил. Или отъезжал – тогда в каком экипаже. Были ли крики, шум, разговоры, не назывались ли какие имена или клички. Кто ходил к Полудкину, с кем он водил знакомство, где выпивал, у кого покупал табак. Все-все… Ну, вы поняли.

– Так точно.

Баулин дал распоряжение подчиненным, причем велел Жвирко сперва найти телефон и вызвать сюда надзирателя Бубнова с принадлежностями для снятия отпечатков пальцев.

Когда они остались одни, Алексей Николаевич стал рассуждать:

– Деньги от меня он получил два дня назад. Проводил гостя до извозчика, вернулся домой… Лег спать, утром ушел на завод. Значит, или там похвастался, что разбогател, или уже после работы кому-то сболтнул.

– Надо ехать в завод, там расспрашивать, – сообразил начальник отделения.

– Верно. Где он находится?

– Сургучный завод Шумилкина? Между Троицкой слободой и Новопавловкой. Пошлю туда Свириденко.

– Убийцы или убийца был впущен в дом самим хозяином – замок цел, – продолжил размышлять вслух статский советник. – Стало быть, это кто-то знакомый. Сергей Филиппович, у вас внутреннее осведомление в Новой Стройке имеется?

– Хозяин винницы напротив Лазаревского кладбища, фамилия ему Пишванов.

– Винница это что? – удивился командированный. – Город есть в Подольской губернии…

– Так в Рязани называют лавки, торгующие пивом и вином без права продавать в розлив.

– На чем вы поймали Пишванова? Нарушение правил торговли?

– Так точно. Прожженный дядя, многого не говорит, боится. Но такое преступление… Всех на уши поставлю! Да, Алексей Николаич, действительно сглазили вы насчет тихого города…

Питерец обвел комнату взглядом:

– Отпечатки пальцев вы вряд ли здесь найдете. Обычно их снимают с бутылки, со стаканов, с дверных ручек. Посуды на столе нет, ручку мы сами захватали. Но пусть ваш надзиратель попробует, мало ли как бывает. Дальше: медико-полицейское вскрытие. Когда появится врач?

– Да уж должен быть, давно вызвали.

Тут дверь распахнулась, но вместо врача ввалился полицмейстер Кузнецов.

– Что тут у вас?

Он прошел в горницу, снял фуражку, потом надел:

– Да… Вещи целы?

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – ответил Баулин. – Умышленное с целью ограбления получается.

– Черти веревочные, испортили нам всю статистику. А год только-только начался.

Кузнецов глянул в лицо командированного и встревоженно спросил:

– Что с вами, Алексей Николаевич?

– Я хочу их найти.

– И я хочу!

– Петр Григорьевич, ревизия моя не закончена. Я истребую у Департамента полиции ее продолжение. Хочу проверить на конкретном деле, как ваше сыскное отделение справится с дознанием умышленного убийства.

Полицмейстер скривился:

– Отомстить желаете?

– И это тоже. А вам моя помощь не нужна? Уверены, что сами справитесь?

Рязанцы обменялись взглядами, и полицмейстер кивнул:

– Нужна, Алексей Николаевич. Мои люди не обладают достаточным опытом в раскрытии умышленных убийств. Город у нас такой… сами знаете какой.

– Вот и договорились. – Лыков повеселел. – У меня этого опыта… Иногда уснуть тяжело. А ваших шильников я с таким усердием стану искать – искры полетят.

– Кто он вам был? – осторожно спросил Кузнецов. – Вроде человек из простых.

– Денщик моего товарища генерал-майора Таубе. Двенадцать лет ухаживал, стал как член семьи. И убили за два четвертных билета.

– Каких еще билета?

Лыков пояснил. Добавил так:

– Получается, что косвенно я приблизил смерть Василия Ивановича.

– Кто же знал! – пытался утешить питерца рязанец.

– Никто не знал, это верно. Как верно и то, что, не приди я к нему в гости с деньгами наградными, был бы он сейчас жив.

На этих словах явился полицейский врач, и разговор переключился на него.

Статский советник попросил эскулапа исследовать желудок жертвы: что и когда он ел и пил. Насчет причины смерти все было ясно. А вот насчет орудия убийства оставались вопросы.

– Похоже на удар топором, – высказался командированный. – Причем большой силы удар. Злодей, которого мы ищем, должен быть крепкого сложения.

– Топор? – ухватился за слово полицмейстер. – Сергей Филиппович, помнишь случай недавний в окрестностях Спас-Клепиков?

Баулин подтвердил:

– Да, там тоже был топор.

И рассказал, что неделю назад на дороге из волостного села Спас-Клепики было совершено разбойное нападение. Крестьянин Любимов с двумя сыновьями возвращались к себе в деревню Шатрищи. Мужики торговали рыбой на Старом базаре и шли домой с выручкой. На них напали четверо. Главарь, плечистый, высокого роста, сразу ударил старика обухом топора по голове. И убил наповал. Сыновей его сильно изранили, отняли деньги и ушли… Дознание ведет исправник Рязанского уезда, но оно стоит на месте; улики и даже приметы разбойников отсутствуют.

– Не они ли тут хозяйничали? – высказал догадку полицмейстер.

– Там главарь бил обухом, а здесь – лезвием, – возразил Лыков.

– Там – это на улице, – стал спорить надворный советник. – Старик был в шапке, лезвие ее могло и не пробить. Обухом надежнее. А в помещении лучше лезвием.

Все, включая доктора, согласились с аргументами Кузнецова. У дознания появились первые, пусть и весьма размытые, догадки. Полицмейстер так увлекся своей версией, что решил прямо отсюда поехать в управление и пригласить к себе исправника с бумагами по нападению на дороге.

Доктор осмотрел тело и велел отвезти его в покойницкую губернской земской больницы. И Баулин с Лыковым опять остались одни. Но ненадолго: прибыл надзиратель Бубнов и начал искать отпечатки пальцев. Алексей Николаевич посмотрел на его манипуляции – честно говоря, не очень умелые – и кивнул губернскому секретарю:

– Айда к вашему Пишванову.

Сыщики вышли на улицу и лишь сейчас сообразили, что никто не осмотрел следы вокруг дома. Теперь делать это было уже поздно. Толпа обывателей в несколько десятков человек окружила избу и топталась в нервном оживлении. Пробившись сквозь нее, питерец с рязанцем попытались найти хоть что-то на снегу – следы саней или кровь, но безуспешно. Плюнув с досады, они отправились в винницу.

Хозяин, с безволосым лицом скопца и неприятными бегающими глазами, первым делом налил им по стакану того, что он назвал хересом. Пойло отдавало чем угодно, кроме винограда. Лыков отстранил стакан; Баулин, глядя на него, сделал то же самое.

– Убили сторожа сургучного завода, – сказал губернский секретарь.

– Слыхали, – ответил хозяин, глядя себе под ноги.

– Подозрительных не видел? Может, зашел выпить кто незнакомый вечером или ночью?

– Ночью торговать нельзя, запрещено.

Баулин взял торговца за волосы и сильно тряхнул:

– Ты мне черта в чемодане не строй! Знаю, что и по ночам разливаешь. И пока закрываю на это глаза. Пока! Скажи мне что-нибудь интересное, или…

Пишванов молчал, тоскливо косясь в сторону.

– Ну, как знаешь. Запирай лавочку, поедешь со мной. Промысловое свидетельство захвати, я его прекращаю.

– Ваше благородие, побойтесь Бога…

– Это ты мне о Боге говоришь, Петька? Ты? На котором клейма ставить негде?

Хозяин винницы подбежал к двери, запер ее изнутри и быстро забормотал:

– Пришли, стало быть, пятеро, вчера, как стемнело. Один был сторож Полудкин, а другие мне незнакомые. Взяли две бутылки разведенного спирта, расплатились купонами.

– Где те купоны?

– Вот. Я смотрел – вроде чистые…

Баулин сунул купоны в карман:

– Дальше что было?

– А дальше они ушли.

– Куда?

– А… темно было, я не видел.

– Четверо чужих, значит. Приметы запомнил?

– Одного только. Видать, он у них за главного. Высоченный, рожа свирепая. Шея как у быка! Страшный…

– И прежде ты их никогда не видел?

– Вот святой крест, ваше благородие, – никогда. Впервые приперлись. Да и избави бог от таких покупателей!

– Как хоть они были одеты? На кого похожи?

– На рабочих.

Лыков выступил вперед и взял осведа за рукав:

– На рабочих? Не на крестьян или там мещан?

– Так точно, ваше…

– Высокородие, – подсказал Баулин.

Пишванов аж зажмурился:

– Так точно. Именно рабочие. Может, прикидываются? Рожи разбойничьи, а одёжа такая… как у фабричных.

Сыщики вышли из лавки и отправились бродить по окрестностям. Сергей Филиппович рассказывал:

– Новая Стройка – головная боль управы. Дома тут возведены большей частью без разрешения городских властей. Налоги платят через пень-колоду, держат жильцов без прописки, тайно разливают спирт и денатурат, незаконно варят мыло, фальсифицируют чай, сдают комнаты проституткам-нелегалкам – полный букет. В прошлом году поймали мы тут даже фальшивомонетчиков. Народ в слободе дерзкий, полицию ненавидят. Навряд ли мои ребята узнают что-то от этих галманов[16]. Надо заходить с другого конца. Вот только бы знать с какого.

– Могу подсказать. Василий упомянул некую Марию Елизаровну, которая к нему иногда наведывалась.

Начальник отделения встрепенулся:

– Вот как? И кто она?

– Ничего больше не знаю. Но отчество редкое, отыщите.

– Хоть что-то. Найдем. Город небольшой, отыщем бабу. А насчет четверых как вы думаете, Алексей Николаич, – наши это? Те, кого мы ищем?

– Я в своей жизни видел много совпадений. Идешь по следу, все сходится, ты его раз! И пусто. Федот, да не тот. Но, Сергей Филиппович, похоже, что наши. Во-первых, четверо, и в Спас-Клепиках было четверо. Во-вторых, атаман человек большой силы. Такой одним ударом голову раскроит. В-третьих, прежде их тут не видели, а появились они в ночь убийства. Надо побольше жителей слободки опросить. Пусть еще двое ваших городовых пройдут по домам, помогут Жвирко и Леоновичу. Закончите с Новой Стройкой, пускайте ваших людей по пивным, биллиардным, темным трактирам. Сегодня же вызовите всю секретную агентуру и ориентируйте ее на поиск четверых неизвестных во главе с долговязым. Но пусть не ограничиваются только этой версией, а вообще ушки на макушке!

– Слушаюсь.

– И найдите Марию Елизаровну. А я пошел на телеграф. Буду просить продлить мою командировку в Рязань до завершения дознания.

На телеграфе Лыков проторчал два часа. Директора сначала не было на месте, потом он долго не отвечал на запрос. Наконец по его поручению в обмен депешами вступил вице-директор Васильев. Человек умный и тактичный, Алексей Тихонович быстро все понял и пошел к Белецкому за резолюцией. И статский советник получил официальное разрешение начальства продолжить ревизию «в свете вновь открывшихся обстоятельств». Такая обтекаемая фраза была на руку Лыкову, поскольку позволяла растягивать срок командировки достаточно долго.

В конце статский советник просил прислать ему в помощь Азвестопуло, если он даст об этом телеграмму. Васильев обещал, пожелал успеха и отключился. А Лыков остался вести дознание. В голове у него уже сложился план действий.

Глава 5

Дознание

В кабинете полицмейстера собралось все начальство. Кроме Кузнецова и Баулина присутствовали пристав Московский части коллежский регистратор Будильников и Астраханской – не имеющий чина Савинов, в также надзиратели Ново-Александровской слободы Киреев и Ямской – Бухало. Эти две слободы в полицейском отношении подчинялись рязанскому уездному исправнику. Но сложились особые обстоятельства, и губернатор распорядился временно переподчинить их полицмейстеру.

У окна молча притулился столоначальник Третьего стола Первого отделения губернского правления – око князя Оболенского.

Совещание вел Кузнецов. Он сообщил тем, кто не в курсе, подробности преступления и добавил:

– По просьбе губернатора дознание возглавил статский советник Лыков, чиновник Департамента полиции, приехавший сюда на ревизию сыскного отделения. Он человек опытный, мы надеемся на его умения.

Рязанцы покосились на командированного – ну-ну…

Полицмейстер продолжил:

– У нас с Алексеем Николаевичем уже появилась версия. Почерк убийства в Новой Стройке схож с разбойным нападением возле Спас-Клепиков. Четверо напали на крестьян, возвращающихся из города с выручкой. Отца главарь, человек корпусный, убил ударом топора. Сразу, без единого слова! Сыновей поранили ножами. Отобрали деньги и ушли. Здесь то же самое. Сила удара, орудие убийства, показания владельца винницы насчет четверых неизвестных – много совпадений.

– Даже слишком много, – встрял в разговор Будильников. – Другие версии тоже надо ковырять, не держаться только одной этой.

– Совершенно с вами согласен, – кивнул Лыков. – Мы с Сергеем Филипповичем того же мнения: слишком много совпадений. Опросили первого попавшегося торговца, и тут же он вспомнил про четверых разбойного вида. Как в книжке.

Кузнецов дал всем высказаться и продолжил:

– Я заслушал уездного исправника. Он ведет дознание по разбою, но топчется на месте. Никаких улик. Свидетели примет нападавших не запомнили – было темно, неожиданно, и сразу их взяли в ножи. Помнят только, что главарь длинный и что одеты все четверо были как фабричные. Обратим внимание на этот факт. Государство у нас сословное…

– Важный факт, – подхватил Баулин. – И в ночь убийства в Новой Стройке появились четверо неизвестных такой же наружности. А что у нас в городе с пролетариатом, мать его ети?

Кузнецов махнул рукой: помягче с формулировками.

Начальник сыскного отделения продолжил свою мысль:

– Рязань не самый промышленно развитый город. Чистых рабочих насчитывается всего тысяча триста человек. Заводов раз-два и обчелся, и они не сказать чтоб крупные. Кроме завода пахотных орудий и сельскохозяйственных машин.

– И паровой мельницы Масленникова, – опять встрял с комментарием пристав Будильников.

– И мельницы, – согласился городской сыщик. – Я бы добавил еще суперфосфатный завод, он на подъеме.

Кузнецов счел необходимым пояснить командированному:

– Наши рязанские фосфориты обширно распространяются по всей России и спорят с бессарабскими и подольскими!

Баулин выдержал паузу и продолжил:

– Прочие заводы числом около шестидесяти имеют небольшой персонал. Краскотерочный завод, шпалопропиточный, свечно-восковой, винокуренный, мыловаренный, гончарный, каретно-экипажный, лесопильный и кирпичный. Все их можно обшарить, если господа приставы помогут сыскному отделению, придадут нам смышленых городовых для обхода.

– Помогут, – со значением сказал полицмейстер.

На лицах господ приставов появилось унылое выражение. Кузнецов увидел это и вспылил:

– Умышленное убийство! Это вам не бочонок сельдей украли. Все обязаны помогать Баулину, все. Спрошу с каждого! А губернатор с меня шкуру спустит, если не найдем злодеев, и правильно сделает.

Он чуть остыл и обратился к губернскому секретарю:

– Сколько вам нужно человек?

– Хотя бы по десятку от каждой части. Большие предприятия мы сами обойдем, притоны вокруг базаров – тоже. Мелочь хорошо бы поручить частям. Особое внимание обратить на Троицкую слободу. Сургучный завод, где работал Полудкин, – там расположен. Мельница – там. Лесные склады, нефтяная торговля общества «Мазут» тоже там. А полицейский надзор слабый. В казармах селят кого ни попадя, и рабочие, кто имеет свои дома, охотно спрячут за бутылку ханжи человека без паспорта.

– Облава? – сообразил надзиратель Троицкой слободы Киреев.

– И немедля, сегодня же ночью, – приказал полицмейстер. – Я сам пойду с вами. Убийцы в моем городе… Не позволю!

Лыков дал начальству выпустить пар и обратился к Баулину:

– Сергей Филиппович, расскажите, что дал опрос жителей Новой Стройки.

– Так точно. А… ничего он не дал! Видели около полуночи двоих, что шли в сторону Лазаревского кладбища. Двоих, а не четверых. Там ни одного фонаря, разглядеть не вышло. Вроде бы один рослый, в мохнатой папахе, как у сибирских стрелков. Но где Рязань, а где сибирские стрелки?

Начальник сыскного отделения обратился к полицмейстеру:

– Петр Григорьевич, когда же там освещение проведут? Убивать уже стали! Войдите с отношением в городскую управу!

– Управе сейчас не до того, – пояснил надворный советник. – Готовят выборы в думу на новое четырехлетие, до восемнадцатого года. Ты давай ближе к делу.

– Так точно. Домовладелец, который Власов, в ту ночь отсутствовал. Дворника у него нет и никогда не было. Соседи сказали, что спали и ничего не слышали. Пусто…

– А купоны, что отобрали у Пишванова?

– Чистые.

– Вскрытие?

– Перед смертью убитый пил водку и закусывал хлебом с горчицей. Такое угощение предлагают во всех кабаках, а их в городе два десятка.

– Ясно, – констатировал питерец. – Что дал опрос на сургучном заводе?

– Пусто и здесь. Полудкин держал себя задавакой, ни с кем дружбу не водил. Говорил: я среди офицеров половину жизни провел, не вам, голодранцам, чета, обхождение знаю. Рабочие, понятное дело, обижались. А еще он стоял караульщиком на воротах и не давал сургуч воровать. Так что… как уж? Обструкция, вот.

– Но насчет денег, пятидесяти рублей, он кому-то обмолвился?

– Надзиратель Свириденко таких не обнаружил, как ни старался.

В комнате установилась тишина. Статский советник прервал ее очередным вопросом:

– А женщину, Марию Елизаровну, вы нашли? – И пояснил остальным: – Это баба, которая ходила к убитому.

Баулин ответил:

– В адресном столе такая есть одна, по фамилии Котасонова. Проживает на Затинной улице в собственном доме. Ну, не дом – хибара. Крыша дырявая, забор упал… Исчезла неожиданно и никому не сказала куда. Ищем.

– Узнала про убийство, испугалась и спряталась? – предположил статский советник.

– Возможно. Люди у нас не любят якшаться с полицией.

– Тогда найти ее ваша приоритетная задача.

– Так точно.

– Что еще? – повысил голос полицмейстер. – У кого какие будут предложения?

Неугомонный Будильников поднял руку:

– Из пропавших вещей есть что-нибудь приметное?

Алексей Николаевич ответил:

– Разве что два оловянных стакана с рисунком Рижского замка.

– Рижского? – удивились рязанцы.

– Полудкин там служил.

– Такие стаканы можно и найти, – оживился пристав Савинов. – Толкучий рынок взять под лупу и известных скупщиков краденого…

– Сыскное отделение этим уже занимается, – укоротил его рвение полицмейстер. – Другие идеи есть?

Подчиненные дружно промолчали. Лыков повернулся к коллеге-сыщику:

– Бабу надо отыскать. Срочно!

Баулин развел руками:

– Легко сказать. Родни у нее нет, соседи как в рот воды набрали.

– Покажите мне Затинную улицу.

Губернский секретарь подошел к стене, на которой висел план Рязани, и ткнул пальцем в правый край:

– Вот, по-возле ипподрома.

– Значит, она ходит или в Благовещенскую церковь, или в Иерусалимскую. Хотя храм Симеона Столпника тоже недалеко. И девичий Казанский монастырь тоже.

– Ну… а что это нам дает? Думаете, мы ее там на службе поймаем?

Лыков приказал:

– Установите приход и полистайте церковные книги.

– Да зачем, Алексей Николаич?

– Узнайте, у кого она крестила детей, кому приходится кумой. И ищите Марию Елизаровну там.

– Слушаюсь! – Баулин зачесал в затылке. – А ведь точно. Как я сам не додумался?

– Выполняйте, – приказал ему полицмейстер. – А вечером будьте готовы к облаве. Господа приставы и надзиратели, слушайте приказ. К десяти часам вечера быть наготове. Собрать под секретом в каждой части по двадцать городовых, которые покрепче. От Ново-Александровского участка пятеро, хорошо знающие местность, и со списками подозрительных адресов. Конной страже в полном составе стоять во дворе управления. Ищем четырех неизвестных, схожих с фабричными, но на самом деле они разбойники. Заодно метем всех бесписьменных, подозрительных, херых[17], не имеющих права проживать в губернском городе, отбывших тюремный срок, состоявших под судом и следствием, под гласным и негласным надзором полиции. Подчистую без поблажек. Потом будем разбираться.

Подготовка к облаве началась. Питерцу лазить ночью по притонам было не по чину да и не интересно. Местные разберутся лучше приезжего, кто чего стоит. А он утром посмотрит на улов. Поэтому Лыков занялся поиском Марии Котасоновой. В помощь ему придали городового Фоку Разстрыгина. Тот служил при сыскном отделении с первого дня его основания, уже шестой год, и был достаточно опытен. В первом же храме, в Благовещенском, Фока нашел в крестильных записях скрывающуюся бабу. Она приходилась кумой владельцу торговых бань в Рыбацкой слободе Ивану Иванову. Сыщики отправились туда – и обнаружили Марию Елизаровну сидящей в горнице у самовара.

– Здорово, честная вдова, – хмыкнул довольный Фока. – А мы с их высокородием тебя разыскиваем.

– На что я вам сдалась? – начала было прикидываться убогой Котасонова. Но была тут же одернута:

– Айда в полицию, там будем жечь тебя каленым железом, пока не сознаешься.

Подготовленную таким образом женщину Алексей Николаевич допрашивал лично. Первые минуты она еще пыталась отовраться, однако командированный умел быть суровым. И в конце беседы Елизаровна сообщила кое-что важное. На вопрос, где ее хахаль покупал водку и табак, она ответила:

– Он сам бывший денщик и любил водить дружбу с денщиками. А местных обывателей презирал.

– И?..

– В Нежинском полку служит поручик Жанно-Кристофер Янович Гиждец…

– Как-как? – вскричали полицейские.

Вдова без запинки повторила.

– Ого… – удивился Лыков. – Но что дальше? У него есть денщик – приятель Василия?

– Точно так, барин, – с достоинством ответила Елизаровна. – Живут они через два дома от Полудкина. Денщика звать Евграф Обозенко. Хитрый малый – ух! Он и продает всей округе спирт и необандероленный табак. Восемьдесят копеек бутылка! Ночью, конечно; днем полтинник. И Васю он же снабжал.

Вспомнив своего дружка, вдова всплакнула. Больше ничего ценного из нее вытрясти не удалось, как питерец ни старался.

Алексей Николаевич решил ковать железо, пока горячо, и немедленно допросить денщика. Тут были свои сложности. Хоть Обозенко и нижний чин, но все же он военный. И для допроса нужно разрешение начальства, командира полка или даже дивизии. Однако питерец быстро придумал хитрый ход.

Пока вся рязанская полиция готовилась к облаве, Лыков с Разстрыгиным делали свое дело. Они подъехали к дому, где жил поручик с дикой фамилией. Статский советник спрятался за угол, а городовой стукнул в окно. Открылась форточка, и раздался голос:

– Чего надо?

– Диковинку[18] продай.

– А деньги?

Фока протянул горсть медяков (специально разменяли в кассе вокзала, чтобы не вызвать подозрений). Как и ожидалось, денщик рассердился:

– Вы бы еще по копейке притащили, живоглоты!

– Нету других, Евграф Батькович, бери что дают.

– А ты кто такой? – вдруг встревожился служивый. – Что-то я тебя не помню.

– А кто у тебя на Рождество покупал? Фока это.

– А-а… Держи.

Городовой взял протянутую бутылку и сделал вид, что ушел с нею. Через пять минут они с Лыковым подкрались к входной двери. Алексей Николаевич бесшумно снял ее с петель, своротив при этом засов, и приставил в стене.

– Пошли.

Полицейские ворвались в комнату и застали интересную картину. Денщик в мундире и домашних тапочках разливал из бака ковшом через воронку ядреную жидкость. Бак стоял на полу, а вокруг красовалась посуда на любой вкус: косушки, четушки, штофы с полуштофами, осьмухи и даже одна четверть[19].

– Так-так, – зловещим голосом произнес Лыков. – Да тут притон! Городовой, взять его!

Денщик заорал. На шум из соседней комнаты прибежал молодой поручик с огромными усами, каким позавидовал бы даже будущий премьер Горемыкин.

– Кто вы? Что происходит?

– Поручик Гиждец? – Питерец предъявил офицеру свой полицейский билет. – Статский советник Лыков, Департамент полиции.

– Департамент? Который в столице? – растерялся тот.

– Да, на Фонтанке, шестнадцать. Я дознаю дело по личному распоряжению министра внутренних дел. Поэтому поменяемся ролями. Это я вас спрошу: что тут происходит? Тайная торговля алкоголем в обход закона. И вы видите ее в первый раз, хотя и квартируете здесь? Готовы подтвердить в суде под присягой?

Поручик стал покрываться пятнами. Лыков нажал еще:

– У нас есть вопросы к вашему денщику. Я могу задать их ему сейчас, в вашем присутствии, и уйти. А вы, надеюсь, после этого прекратите промысел Обозенко раз и навсегда. Если вам, конечно, дороги погоны… Или мы можем продолжить разговор в присутствии вашего командира полка. Вызовем его сюда, покажем картину и побеседуем. Что выбираете?

Гиждец вытер рукавом сразу вспотевший лоб и посмотрел на сыщика:

– Извините, плохо соображаю… Это так неожиданно. А что вас интересует?

– Кому ваш денщик продал вчера водку. Это связано с убийством.

– С убийством? – Поручик так и сел.

– Не волнуйтесь, Обозенко если и причастен к этому, то лишь как свидетель.

– Понял… И я могу присутствовать?

– Я в этом даже заинтересован.

Лыков смягчил тон, он предлагал поручику разобраться без начальства, и тот наконец это понял:

– Тогда спрашивайте, пожалуйста, господин статский советник.

Командированный повернулся к денщику. Тот стоял ни жив ни мертв: слова про Департамент полиции словно прибили его к полу.

– Ну, отвечай быстро и честно, а не то в муку изотру. Продавал ты вчера эту дрянь Василию Полудкину?

– Ваське? Так точно, продавал.

– Когда и сколько? Как происходила покупка?

– Васька взял что-то много… Обычным днем ему хватало сороковки, а тут вдруг приперся сюда и потребовал сразу штоф. Я спрашиваю: а у тебя деньги-то на штоф есть? Покажи сначала. Он вынимает из кармана серенькую[20] и гордо ею машет: во! Еле-еле я ему сдачи нашел.

– Дальше что было? – Сыщик понял, что сейчас узнает нечто важное. – Один был Васька или с компанией?

– Компания его под окнами стояла. Зашел он один.

– Откуда знаешь про компанию?

Евграф всплеснул руками:

– Там голоса слышались, а потом Васька открыл форточку и крикнул туда: Князь, штофа хватит?

– Князь… – повторил статский советник. – Полагаешь, кличка?

– Навроде того.

– Ты сам компанию видел?

– Светло было, их благородие со службы еще не пришел. Я и разглядел, в спину, когда они со штофом уходили. Четверо было, не считая Полудкина. Один высокий, в косматой папахе.

– Раньше эти люди тебе попадались?

– Никак нет.

– Еще что имеешь сказать?

– Тот, высокий, Ваське выговаривал: пошто-де кричал, имена называл?

– Все?

– Все.

Лыков повернулся к поручику:

– Слышали?

– Да, но ничего не понял.

– Василий Полудкин вчера ночью был убит у себя в доме. Ему раскроили голову топором.

Поручик ахнул и перекрестился.

– …Я веду дознание. Нужно, чтобы завтра ваш виночерпий явился в сыскное отделение и под протокол рассказал то, что он сейчас сообщил мне.

– Будет, обещаю. – Гиждец смотрел настороженно, будто ждал подвоха.

Сыщик под локоть отвел его к окну.

– Жанно-Кристофор Янович. Вы ходите по краю ямы. Не верю, что проделки денщика для вас новость.

Офицер смутился.

– Мой вам совет: замените его. Верните обратно в роту, а взамен выберите кого-нибудь из крестьянского сословия, они не такие испорченные.

– М-м…

– Полковой командир ничего не узнает, – тихо проговорил командированный.

– Благодарю!!

– Честь имею.

Сыщики ушли. Фока уважительно пробурчал:

– Ловко вы их, ваше высокородие. Эти вояки такие гордые – на хромой козе не подъедешь. Тут признались без бою. А неужто в самом деле в полк не сообщите?

– Зачем же портить человеку аттестацию? Он напуган, денщика сменит, притона тут не будет. Ты заметил – главный был в папахе. Это они!

– Они, не ходи к гадалке. Четверо. Вот, значит, как ребята сторожа заполучили… Сам их в дом привел. На погибель.

Глава 6

Минус один

Питерец вернулся в номера и несколько часов поспал. К пяти утра он явился в управление полиции посмотреть на ночную добычу. Вдруг взяли четверых подозрительных? А один из них высокого роста, в папахе, и за поясом у него нашли измазанный кровью топор…

На Семинарской усталые надзиратели разбирали последних задержанных. Баулин увидел питерца и молча отрицательно покачал головой.

– Доложите.

– Так что, Алексей Николаич, хлопнули по пустому месту. Набрали полсотни всякого мусора, а наших нет.

– Так уж и мусор?

– Один только знатный попался, Вовка Сморчок. Сбежал осенью из арестантских рот и все это время спокойно жил в казарме возле мельницы.

– Давайте по порядку, с подробностями, – потребовал командированный.

Сергей Филиппович начал рассказывать.

Троицкая, иначе Ново-Александровская, слобода, сообщил он, штука своеобразная. Населения в ней больше, чем в ином уездном городе, – пятнадцать тысяч человек. Из них подавляющая часть – мещане. А по закону правят всем крестьяне, которых меньшинство. В административном отношении слобода представляет собой два отдельных сельских общества и управляется их соединенным сходом. Мещане, купцы, торговцы – по боку, они не имеют права голоса. В результате здесь нет ни водопровода, ни электричества, ни мощения улиц; отсутствует даже собственная пожарная команда. Весной и осенью на улицах Троицкой слободы топкое болото, в котором вязнут и пеший, и конный. И всякому сброду живется здесь вполне вольготно. Домовладельцы обратились в управу, просили подключить слободу к электросети и пообещали установить у себя до двухсот лампочек. Но сход не поддержал ходатайства, и дело затормозилось.

Согласно задумке полицмейстера вчера ночью шестьдесят четыре конных стражника окружили слободу со стороны полей и создали «карусель», а по-военному – подвижную завесу. То есть они парными пикетами ездили взад-вперед, отлавливая тех, кто пытался убежать от облавы в поля. Часть всадников патрулировала полотно Уральско-Рязанской железной дороги; они тоже поймали несколько нищебродов. А отряды городовых прочесывали улицы. Самое сложное было обыскать Михайловку – кварталы по ту сторону железки, вокруг Троицкого кладбища. Местность неустроенная, дикая, правят там мукомолы и босяки.

В целом облава дала очень скромный результат, подытожил Баулин. Попались люди с просроченными видами или вообще без документов. Этих после удостоверения личности пошлют к месту жительства этапным порядком. Двое были полиции известны – воры, отбывшие тюрьму, с запрещением проживать в губернском городе. Да еще вот Вовка Сморчок.

Задержанную шушеру уже собирались гнать для временного содержания в работный дом. Лыков остановил этап, приказал всем выстроиться в ряд и прошелся вдоль него, внимательно рассматривая задержанных. Потом взял одного парня за ворот и вытолкал из строя:

– Этого на допрос.

Губернский секретарь спросил шепотом:

– Почему его?

– Он чем-то напуган.

– Так молодой, не обвык еще.

– Возможно, он из нашей четверки, – не понижая голоса, ответил статский советник. И у парня дрогнула щека…

– Видели? На допрос, немедля.

Задержанного повели наверх. Алексей Николаевич придержал начальника отделения и сообщил свои открытия. Услышав кличку атамана, сообщенную денщиком, Баулин разволновался:

– Точно Князь?

– Точно. И в папахе.

– Князь… Но который?

– У вас их много, что ли? – съязвил статский советник.

– Двое. Один липовый, второй другого фасону.

– Объяснитесь.

– Алексей Николаич, это надо с бумагами в руках. Давайте сейчас этого допросим, вдруг он с перепугу сознается. А после пойдем в картотеку, я вам про наших князей расскажу.

Парень, чернявый, с оспинами на щеках, стоял под лампой и щурился. Было видно, что он сильно нервничает. Статский советник с порога заорал:

– Где Князь?

– К-какой князь, ваше благородие?

– А ты не знаешь?

– Нет. Я плотник, на заработки пришел…

– А паспорт где?

– В ночлежке украли.

– Как зовут?

– Михайла Якимов, крестьянин деревни Нашатыркиной Рязанского уезда. Да вы волость запросите, там подтвердят. Мой тятя старостой был два срока, фамилия известная.

– Неужели? – грозно выпучил глаза питерец. – А тебя видели с атаманом. Всех четверых видели, в ту ночь, когда вы сторожа убивали. Сначала денщик, что вам спирт продал, а потом и прохожие на Новой Стройке. Учти, за убийство полагается каторга. Устроим тебе очную ставку, люди опознают, и тогда все – кандалы. А если добровольно сознаешься до опознания, получишь облегчение участи. Думай прямо сейчас, потом поздно будет. Судьбу свою решаешь… Ну, звать денщика?

– Не надо, – после длинной паузы сказал чернявый. – Я сознаюсь. А снисхождение какое будет?

– Суд решит. Но или каторга по низшему пределу, или вообще арестантские роты.

– Только, ваше благородие, меня в разные тюрьмы с ним посадите, иначе зарежет он, аспид.

Лыков приосанился:

– Будешь себя по-умному вести, много пользы от нас получишь. Ну, давай, рассказывай, как дело было. Про шайку вашу тоже сообщи: как остальных зовут, и где их искать. Ты в самом деле Михаил Якимов?

– Истинный крест! А где их искать, не знаю. Бросили они меня пьяного в биллиардной на Вокзальной улице и ушли. И деньги из кармана выгребли, сволочи!

– Зачем же ты их тогда покрывал?

– Со страху, ваше благородие…

– Зови меня ваше высокородие господин статский советник. А это их благородие господин Баулин, начальник сыскного отделения.

– Слушаюсь.

– Начни с состава банды. Кто остальные трое, и как вы собрались вместе.

– Ага. Стало быть, двое, как я, рядовые, это Федос Молявкин и Гервасий Самодуров. Атамана же нашего кличут…

– …Егор Князев, – перебил допрашиваемого губернский секретарь.

– Точно так, ваше благородие. Вы уж знаете?

Баулин продолжил:

– Крестьянин деревни Быково Скопинского уезда?

– Он.

Назвав главаря, пленник как-то успокоился и стал подробно рассказывать, сбиваясь на незначительные мелочи. Сыщики его не торопили и не одергивали. Пусть сообщит все, что знает, – потом разберемся…

Егор Князев по кличке Князь собрал свою банду в декабре прошлого года. Молявкин и Самодуров были воры, причем Гервасий – земляк атамана, из одной с ним деревни Быково. Мишка Якимов прибился к ним позже всех. Он поссорился с отцом, избил его по пьяному делу и ушел из дома куда глаза глядят. Причина ссоры оказалась пустяковая – не поделили крытый сукном полушубок. Но дело давно шло к скандалу. Мишка, сын исправного, достаточного мужика, бывшего старосты, оказался ленив и беспутен.

– Воровал? – коротко спросил его на этом месте Лыков.

– С детства, – признался тот. – Тятя стыдил, а что толку? Украду, продам и выпью, вот и вся радость. Выпить я любил…

– Ты один в шайке любил или все были друг другу под стать?

– Выпивохи – один другого стоил…

– Какие-то вы разбойники получаетесь не настоящие. Красть это одно, а топором голову рубить – другое.

– Настоящий среди нас был один Князь. И то…

– Что «и то»? – насторожился статский советник. – Он ведь убивал, не ты?

– Он. Головы рубил самолично: и сторожа с сургучного завода, и старика-крестьянина за Клепиками. И еще других, коими Егор Савватеевич даже бахвалился. Только и сам он был… как сказать-то?.. с гнильцой. Злой, спору нет. Убивец. Куражился, уважения к себе требовал. И боялись мы его, конечно. Однако…

Арестованный задумался:

– Фанаберии в нем было много. Но фанаберия его была как бы не по чину.

– Не понял, – остановил его Алексей Николаевич. – Поясни как следует.

– Ну… – Мишка мучительно искал слова. – Хотелось ему казаться злодеем большим, чем он был на самом деле. Мелкий злец, вот его естество. А Егор Савватеич пыжился. Требовал, чтобы его называли Князем.

– Так у него фамилия Князев, потому и кличка.

– Пусть фамилия, – настаивал разбойник. – Не всякому Князеву такая кличка пойдет. Надо иметь…

– Масштаб, – догадался Лыков.

– Что?

– Кажется, я тебя понял. – Алексей Николаевич даже обрадовался. – Ты хочешь сказать, что твой атаман был личностью ничтожной, а пытался казаться в глазах окружающих крупной фигурой. Так?

– Да-да, – закивал Якимов. – Именно, что так. Надувался на ровном месте, требовал, чтобы мы шапку снимали, когда с ним разговаривали. Имя-отчество, кличка с барским титулом, привычки к гонору… А сам тьфу и растереть, если бы нарваться ему на настоящего фартового. Единственно, что крови не боялся в отличие от нас. Тут Князь бывал по-настоящему страшен.

В допросной установилась тишина. Мишка напомнил про главное: каким бы опереточным злодеем ни был Егор Князев внутри, он убийца. И пока ходит на свободе.

– Хорошо, поехали дальше, – вернул разговор в нужное русло Баулин. – Где нам искать твоего капризного начальника?

– А вот этого не знаю, – разочаровал сыщиков арестованный.

– В каких притонах вы прятались?

– Э-э… Сперва в чайной Короткова на Краснорядской, в задних комнатах…

– Известный негодяй, – констатировал Сергей Филиппович. – Ну, покажу я ему теперь! Еще где?

– На постоялом дворе Отрезова в Бутырках, возле Артиллерийского плаца.

– Что-то новенькое. – Баулин заскрипел пером. – С документами селились или как?

– Там пущали без документов, только плати.

– Ух держитесь! Еще кого можешь назвать?

Разбойник – хотя какой он разбойник, так, мелкая дрянь – задумался:

– Вещи с убитого сторожа мы продали на Толкучем базаре какому-то Геркулану. Есть такое имя – Геркулан?

– Есть, – кивнул губернский секретарь. – Так зовут барыгу с Нового базара, фамилия ему Садомов. Седой, а борода черная, крашеная – он?

– Так точно.

– Вот, значит, у кого валенки с тулупом Василия Полудкина.

– И два оловянных стакана, – дополнил Мишка. – Барыга всего рупь дал за оба.

Больше ничего важного выудить из него не удалось. Якимов подписал признание, и губернский секретарь сразу же поехал к полицмейстеру – доложить о первой удаче. Теперь состав банды убийц был известен. Дело оставалось за малым – поймать остальных. Поэтому Лыков увязался за Баулиным. В кабинете полицмейстера все трое стали намечать свои дальнейшие действия.

Алексей Николаевич предложил сделать негласный обход всех номеров, постоялых дворов и съемных квартир:

– У них на руках паспорт и увольнительный билет Полудкина. Вдруг кто-то прописался под его именем?

– Тогда надо начинать с адресного стола, – возразил надворный советник.

– Надо, но там, скорее всего, пусто. Многие квартиросдатчики как делают? Показал паспорт – и живи. Через два дня на третий хозяин продлевает временную прописку в домовой книге. А в участок не идет, потому как лень.

– Разумно, – согласился Кузнецов и черкнул себе на заметку. Губернский секретарь сделал то же самое. Оба уставились на питерца в ожидании новых идей.

Лыков уже привык к такому. Он действительно был опытнее даже бывалых полицейских и много переловил всякой нечисти.

– Далее, допросить барыгу с Толкучки и тех двоих, у кого пряталась банда. Вдруг что вспомнят? Скорее всего, они разделятся. Троим сложнее прятаться, нежели каждому по одиночке. Осведомление еще раз накачать, как велосипедную шину насосом: пусть роют землю! Фамилии сообщить. Где у вас, господа, самые неблагополучные участки?

Кузнецов подошел к плану Рязани и стал показывать:

– Новую Стройку и Михайловку мы просветили. Троицкую слободу – лишь отчасти, уж очень она большая. Есть несколько мест неблагополучных, и до них мы еще не добрались. Это Кальная слобода на юге, Новопавловка, хибары близ Скорбященского кладбища. Военный городок в Дашковой деревне, вокруг казарм Болховского полка – там полицейского надзора нет. Выселки возле переправы через Оку. Починок близ Голенченской колонии душевнобольных. Бараки на Касимовке, вокруг скотобойни. Дачи на левом берегу Трубежа…

– Там зимой не спрячешься, – возразил начальник сыскного отделения.

– А ты смотрел? Есть отапливаемые дачи, есть сторожки и целый порядок незаконно возведенных домов на землях села Борок. Что еще? Две пригородные деревни, Карцева и Турлатова, там скупают краденое и дают приют ворам. Да в самом центре у нас клоака, я имею в виду окрестности Нового базара с его пивными, ренскими погребами и винницами. В каждой чайной водки нальют заместо чая! Во флигелях на той же Краснорядской всякая дрянь живет неделями. «Центральные номера» на Почтовой – старинный притон. Когда мы там шарили последний раз? Давненько. Так что, Сергей Филиппович, дай своим отдохнуть денек, и вперед. Молодец, что поймал этого Якимова…

– Не я, а Лыков, – напомнил губернский секретарь.

– Ну, вы вместе. Однако там еще трое – надо их поймать.

Баулин встал:

– Разрешите выполнять, ваше высокоблагородие?

– Иди. Алексей Николаевич, попрошу вас помочь ему.

– Конечно, сам хочу найти эту гадину!

Сыщики вышли, и Лыков сказал:

– Расскажите мне про второго князя. Я ведь вижу – вы не договариваете.

– Так заметно? Да, там есть что сообщить. Но вернемся на Екатерининскую, надо свериться с картотекой.

Глава 7

Князья

Сыщики пришли в отделение пешком – обоим хотелось проветрить голову на морозе. Там Сергей Филиппович попросил дать ему десять минут, а пока попить чаю. Он появился через полчаса, командированный уже начал скучать. В руках губернский секретарь держал синие листки:

– Вот, нашел.

Он снял очки, но тут же снова их надел.

– Первого князя, который пыжится, вы уже знаете. Егор Савватеев Князев возник в тысяча девятьсот девятом году. Я тогда был рядовым надзирателем, и в городе появилась опасная банда Куликова. Три убийства за нею числились, и никак не могли ее поймать. Начальником отделения был коллежский регистратор Сухоруков…

– Который выпивал? – уточнил Алексей Николаевич.

– Да, в ущерб службе. Ну, тяжело нам было. Отделение год как открылось. Опыта нет, картотеки нет, осведомления нет, люди с ветру… А город напуган, власти требуют прекратить. Прямо как сейчас.

Баулин замолчал, по его лицу ходили желваки. Потом он взял себя в руки и продолжил:

– Я тогда впервые понял, что такое хорошая агентура. Без нее никуда! И… завербовал проститутку с Дьяконовской улицы. Кличка ей была Махотка, потому как была она маленького роста. Обещал ей покровительство от лихих людей, а взамен чтобы сообщала. Месяц спустя преподнесла она мне Куликова в розовой бумажке! Взяли его в публичном доме, два нагана лежали на стуле рядом с портками. Допрыгнуть он до них не успел… Так вот, в этой банде есаулом у Куликова и состоял Егорка. Обзывало ему тогда было не такое знатное – Сапрыга. В банде числилось аж двенадцать человек, и трое сумели сбежать, в том числе Князев. После чего он надолго исчез из виду. Но дознание мы провели, и я изучил этого чёрта родословную. Он, как уже говорилось, из деревни Быково. А деревня эта нехорошая.

Алексей Николаевич повел плечами:

– Мне попадались нехорошие деревни. В одной из них меня чуть было не прикончили. Там душили прохожих, особенно тех, у кого были с собой деньги. А трупы сжигали в овинах. Это длилось много лет[21]. А что творили в Быково?

– Ну, такого, чтобы душить людей, там не водилось. Однако народец в селении как на подбор паршивый – был тогда, есть и сейчас. В тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году, почитай, чуть не полвека назад, случилось близ их деревни крушение. Неподалеку мост через реку Проню. А перед мостом высокая насыпь, и путь идет под уклон. Согласно правилам, при въезде на мост нужно снижать скорость. А машинист, раззява, забыл это сделать. Включил тормоза, лишь когда увидел мост. Вагоны и ударили в паровоз, когда тот резко остановился. Сразу за локомотивом был прицеплен вагон первого класса, единственный в составе. И он полетел с насыпи под откос. Все, кто был там, убились.

– До смерти? – задал вопрос Лыков.

– Кто теперь скажет? Сперва были там живые. Девять человек всего ехали в том вагоне, богатые купцы, большей частью армяне. У тех в поясах оказалось зашито золото. Но имелись и русские… Так вот, быковские мужики как услышали, что вагоны упали, сразу бегом туда. И давай грабить несчастных. Вытаскивали их из-под обломков, но не чтобы помощь оказать, а чтобы отнять ценное. Раздели до белья, карманы вывернули, багаж сцапали, и дай бог ноги. Девять человек так и лежали в ряд, в одном исподнем. Это очевидцы рассказали потом… У одного с пальца перстень стащить не смоги, так отрубили палец и унесли вместе с перстнем. Кто еще дышал, того добили камнями, дабы, очнувшись, не пожаловался. Вот.

Баулин сделал паузу, чтобы до питерца лучше дошло сказанное им, и закончил:

– С тех пор несколько семейств быковских мужиков сильно разбогатели.

– Папаша Егорки Князева был среди них? – догадался Алексей Николаевич.

– Дед. Он тогда старостой значился. И первым прибежал к полотну грабить и добивать. А папаша малолетка был, он подсоблял. Так что родословная у Егорки знатная, потомственный душегуб. Представляете? Живут себе православные люди, в церковь ходят, лоб крестят. А потом случилась оказия, и они стали крушить головы камнями. Есть в некоторых мужиках такой, как бы сказать, взведенный затвор. И когда-нибудь в нем бабахнет. Как в пятом году такие же православные начали жечь дворянские поместья и казнить их обитателей.

Лыков видел на своем веку немало подобных «православных людей» и удивляться не стал. А рязанец продолжил:

– Правда, тех черных денег Князевым надолго не хватило, потому как они их спустили в отхожее. В смысле, вложили в производство, которое потом прогорело.

– Крестьяне подались в промышленники, что ли?

– Именно так, Алексей Николаич. У нас в губернии, в Данковском уезде, близ деревни Мураевня обнаружили единственное в России месторождение богхеда – иначе смолистого угля. Из него тогда выделяли минеральные масла для станков и машин. Дорогая вещь! И миллионер-откупщик Губонин завел там добычу. Чтобы не вкладываться слишком много, позвал акционеров. Быковские мужики и соблазнились. Они думали: раз сам Губонин влез в дело, стало быть, оно прибыльное. А вышло иначе. Для производства масел вскоре начали использовать донецкий уголь и кавказскую нефть, более дешевые. И Губонин вышел с убытками. Только для него это было одно из многих вложений и не сильно расстроило финансы. А Князевы разорились до нитки.

– Да черт с ними! Но как власти спустили мужикам беззаконие, когда они камнями по голове добивали пассажиров?

– В тот год шла реформа. Управу благочиния разогнали, а полицию еще не учредили. И мужикам сошло с рук. Ну, чертово семя передалось по наследству, и появился Сапрыга. Злой, бездушный, верящий в безнаказанность.

– Есаул в банде, – вспомнил командированный. – Значит, были у него задатки главаря. Пусть на вторых ролях, но не рядовой разбойник?

Главный рязанский сыщик нехотя согласился:

– Кое-какие были, хотя Мишка Якимов прав: мелкий злец наш искомый теперь уже атаман. Потому как недавно в Рязани появился второй Князь, на этот раз выдающийся. В смысле с настоящими чертами вождя. Фамилия ему опять же Князев, зовут Софрон. Тоже из крестьян, из села Добрые Пчелы Михайловского уезда. Это двадцать три версты от города Михайлова.

– Погодите-ка, – остановил рязанца питерец. – В Михайловском уезде есть село Маково. На большой дороге на Тулу. Так?

– Так, а что?

– Близ него еще сельцо Завидовка.

– Да, но куда вы клоните, Алексей Николаич?

– В Завидовке могила бывшего министра внутренних дел графа Дмитрия Андреевича Толстого.

Баулин хмыкнул:

– Ну вы вспомнили. Тому сто лет в обед, как он помер. Я тогда в гимназии учился.

– А я при нем служил и хорошо помню графа. Съездить бы, поклониться праху… Но, извините, я вас перебил.

– Да, продолжаю. Софрон Князев пошел в каменотесы. В Раненбургском и Спасском уездах встречается большими глыбами жерновой камень. Годится и для мельничных жерновов, и для заточки инструмента. Сёла Круглое, Пирогово; даже есть село под названием Острый Камень. Работа тяжелая, и из парней она делала настоящих Гераклов. Плечи, бицепсы – во! Софрон и стал таким Гераклом…

– Но ведь Егорка тоже силой не обижен, – напомнил статский советник. – Одним ударом топора череп раскалывает.

– В сравнении с Софроном Егорка дрянь, этапная вошь. И по силе, и по характеру. Богатырь из Добрых Пчел – вот ведь какое название! – гнет подковы, ломает пятаки, а однажды в одиночку побил чуть не всю уездную полицию. Когда его пришли арестовывать.

– Что натворил геракл? Спьяну набедокурил?

– Нет, он непьющий.

– Даже так? Каменотес?..

Баулин поправил:

– Софрон был каменотесом, а теперь робингуд, любимец раненбургских жителей.

– Вот как, – желчно сказал питерец. – И геракл, и робингуд. Человек-миф? Герой из сказки?

– А вы послушайте, – не смутился губернский секретарь. – Парень тесал камень, был со всеми в хороших отношениях: порядочный, могучий, вежливый, воспитанный в крестьянских традициях… Его с детства окружающие звали – Князь, потому как он и был князь во всех своих благородных повадках. Понимаете разницу? Один требовал, чтобы его так называли, а его кликали Сапрыгой. А второй ничего не требовал, но его титуловали, поскольку был аристократом, хоть и от сохи. Кончилось для него это плохо.

Баулин отхлебнул остывшего чая.

– Да, дрянное вышло дело. Софрон и местный урядник посватались к одной и той же девушке из Острого Камня. По всему выходило, что девка отдает предпочтение богатырю. И дурак урядник решил избавиться от соперника, обвинив его… в воровстве. Что, и это понимал мир, вовсе было Князеву не по характеру. Ясное дело, парень возмутился. Когда его пришли арестовывать, он сломал уряднику челюсть. Тот вызвал подмогу из уезда – четверых дюжих городовых. Наш геркулес и их побил. После чего пришлось ему перейти на нелегальное положение. Как назло, в это же время в селе случился большой пожар, сгорела целая улица. Софрон уже был разозленный на власти. И не нашел ничего умнее, как ограбить денежную почту. Поймал ее на дороге, никого пальцем не тронул, но забрал восемь тысяч и револьвер почтовика. Средства раздал погорельцам. Говорю же: робингуд!

– И теперь его ловит полиция, – сочувственно подытожил Лыков.

– Так точно. Однако поймать Князя трудно. Мужики укрывают, не выдают. А недавно, по агентурным сведениям, он перебрался в Рязань. Вот ей-богу, не хочу его ловить.

– Прикажут – и будете ловить.

Сергей Филиппович понизил голос:

– Да уж приказали.

– И что?

– Не хочу! – капризным тоном ответил начальник отделения. – Другого, липового князя, с удовольствием суну в каталажку. Давайте лучше его поймаем.

– Давайте, – согласился командированный. – Но что мы станем делать, если в поисках этапной воши случайно натолкнемся на робингуда?

– Даже думать об этом не хочется… Наш Князь знаете какой? Высокий, плечистый, с благородной осанкой, располагающим лицом, вежливыми речами. Увидите такого на улице – сразу не хватайте. Прежде вызовите подмогу, человек десять. А то, извините, Алексей Николаич, он и вам бока намнет, хе-хе…

Лыков подумал: хорошо бы встретиться с благородным разбойником и помериться с ним силой. А то закис статский советник, давно не махал кулаками. Но говорить об этом рязанцу он не стал…

Сыскные в партикулярном платье начали делать негласные обходы меблирашек и постоялых дворов. Благо в Рязани тех и других было не так много. На обоих вокзалах тоже дежурили полицейские – вдруг ребята захотят удрать? Фотопортрета Егора Князева, а тем более его сообщников, у них не было, только описание примет. Их довели до каждого городового. Но день шел за днем, а убийцы не попадались.

Тут еще полиции подкинули новое поручение – как будто прежних было мало. К доктору Дрейлингу явилась на прием крестьянка деревни Стойково Спасского уезда Анна Лупина. Она приехала в город за покупками и остановилась в гостинице женского Казанского монастыря. Больная жаловалась на боли в руке, покрывшейся узелковыми волдырями. Врач диагностировал проказу! Услышав это, крестьянка бесследно скрылась. На ее поиски бросили весь состав наружной и сыскной полиции, но безуспешно…

Глава 8

Прощание с Рязанью

Алексей Николаевич начал нервничать. Январь подходил к концу – сколько ему еще позволят заниматься в чужом городе не своим делом? Приезд Брюна в столицу оттягивался, Белецкому было не до Лыкова, но когда-нибудь лафа закончится. И что? Оставить негодяя безнаказанным? Но сыщик на государственной службе и не выбирает себе заданий, это делает начальство. Вызвать на подмогу Азвестопуло, пока директор не сменился? Но что Сергей сделает такого особенного, чего не могут люди Баулина?

Командированный решил взять день отдыха. Он обложился газетами, обставился пивом и принялся изучать накопившиеся новости.

Высочайшим повелением был наконец установлен общий для полиции империи годовой праздник – 5 октября, во имя святителя Алексия, митрополита Московского. Ну вот и у Лыкова появился свой профессиональный повод выпить…

В Петербургском Военно-окружном суде рассматривалось дело корнета Донэ. Тот в состоянии запальчивости и раздражения убил нижнего чина, причем с превышением необходимой обороны. Все ждали для корнета арестантских отделений с лишением прав состояния. Но суд приговорил его к трем месяцам содержания даже не в крепости, а на гауптвахте!

А просто Окружный суд столицы лишил врача Руднева права на врачебную практику за продажу шарлатанского средства – электрического пояса.

Там же в Петербурге на военном трубочном заводе[22] мастер из личной мести убил проходящего по цеху старшего механика капитана Шталя. После чего бросился бежать, попал из-за спешки в электрическую машину и лишился обеих рук…

В Саратове случилась очередная нелепая драма. Ремингтонистка[23] судебного пристава, некая Сарайкина, шестнадцати лет, растратила на пирожные казенные деньги. Целых шестьдесят семь рублей. И решила покончить с собой – как же иначе? Она созналась в произошедшем своей двадцатилетней сестре, и та поддержала младшую. И даже согласилась сделать то же самое. Вскоре в компании появился третий потенциальный самоубийца, чиновник Крестьянского банка Беспалов. Несколько дней компания гуляла в кабаках – прощалась с жизнью… Когда пришло время стреляться, Беспалов струсил и убежал. Сестры явились к нему домой с револьверами. Сначала старшая бабахнула в изменника и легко ранила, после чего тут же послала заряд в собственный бок. Следом вошла младшая, с которой все и началось, и выстрелила себе в висок.

В деревне Троице-Пеленицы Спасского уезда Казанской губернии шесть девок поссорились с парнем, убили его, а труп решили сжечь в печи. Соседи почувствовали, как было сказано в заметке, «смрад дыма» и известили полицию. Девки арестованы, сознались в убийстве и посажены в следственную тюрьму.

В Митаве четыре каторжника бежали из виндавской тюрьмы, убив одного надзирателя и тяжело ранив второго. Стражники нагнали их на берегу моря и застрелили всех четверых на месте.

В Варшаве на Средней улице обрушился жилой дом. Пять человек погибли, семерых откопали живыми.

Что за новости – всюду кровь! Алексей Николаевич решил поискать более мирные абзацы. Вот, например, столичное городское общественное управление возбудило вопрос о чеканке монеты достоинством в полторы копейки. Инициатором выступил заведующий статистическим отделом Степанов. В розничной продаже, заявил он, в ходу дробные цены за единицу веса и длины и монета будет востребована.

По резолюции министра путей сообщения директор Департамента железных дорог Викторов приказом определил окончившую юридический факультет Высших женских курсов Хапрову помощником делопроизводителя с окладом 900 рублей в год. Это первый случай назначения женщины на чиновную должность! До сих пор были только переписчицы и журналистки[24]. В почтовом ведомстве, правда, уже есть чиновницы, но им официально объявлено о безбрачии.

А вот еще про женский пол. 23 февраля в России предполагают отпраздновать Международный женский день. В торжествах примут участие фабричные работницы, прислуга и женщины, занятые в торгово-промышленных предприятиях.

В Самарской губернии нашли золото! Правда, мелкими зернами, в пределах Погроминской волости Бузулукского уезда. Застолблено уже пространство шесть на восемь верст. Со всей империи в волость устремились авантюристы и аферисты.

Московский институт имени Морозовых наладил лечение радием. У них имеется 209 миллиграммов радия, что составляет четыре лечебные дозы. Больные саркомой и раком стоят в очереди, сеансы длятся от 6 до 12 часов. Радий – серовато-желтый порошок – в дозе 53 миллиграмма заключен в трубки: стеклянную, асбестовую и серебряную. Трубки подвешиваются на маятнике. Больное место изолируется фартуком из свинца и резины, и капсула с радием покачивается вокруг опухоли. Больные чувствуют приятную теплоту и бодрость. Радий есть двух сортов: торий Х и мезоторий. Общая стоимость его в институте – 40 000 рублей. Письма от пациентов приходят сотнями. Заведует кабинетом почему-то гинеколог, приват-доцент Гамбаров.

В Ферганскую долину отправлена экспедиция под командой профессора Сергеева – как раз на поиски радия. Благотворители собрали на эти цели 170 000 рублей.

Психическое расстройство авиатора Уточкина признано врачами неизлечимым. Долетался…

Еще о медицине. Доктор Мякотин лечит туберкулез рентгеновскими лучами. Лучи заставляют селезенку вырабатывать дополнительные кровяные тельца, которые пожирают туберкулезные палочки. Мякотин взялся вылечить Максима Горького. После трех сеансов облучения палочки у Горького исчезли! Писатель прибавил в весе 20 фунтов.

В России обнаружился колоссальный рост спроса на лампочки, так называемые «экономические». Их в стране выпускают всего две фабрики, и срочно строится третья. Выпущены новые полуаттные[25] лампочки – большой шаг вперед. Акционерное общество «Динамо» продало огромную партию под патрон «Вестингауз».

В Москве на Никольской улице открылась электропрачечная.

Изучив российские новости, сыщик обратился к иностранным. Там что-то особенно разбушевались суфражистки. Они подожгли в Глазго замок Аберчиль, в огне погибли драгоценные картины. Им этого показалось мало, и некая дура по фамилии Ричардсон испортила картину Веласкеза в Национальной галерее в Лондоне. Ее упекли в тюрьму, где она объявила голодовку и вскоре была освобождена. Вот шельмы… А шестидесятисемилетнего старика лорда Уэрделя на вокзале Бертон ударили хлыстом по лицу так, что дедушка упал. Лорд состоит председателем антисуфражистского союза, потому и пострадал… Но зачем же бить стариков и жечь картины?

В Женеве обнаружена тайная шпионская организация, имевшая сношения с Францией, Австро-Венгрией, Германией и Россией. Международная биржа по торговле секретами! Во главе ее стоят офицеры запаса – немец Экк и австриец Глазер.

А в самой Франции, между Шатнером и Круамаром приземлился германский аэроплан с двумя военными летчиками. Офицеры заявили, что сбились с пути. Аппарат получил повреждения.

В Кельне германские власти арестовали русского офицера! Капитан Поляков находился там в официальной служебной командировке. И вдруг угодил в кутузку… Надо расспросить сына Павла, что произошло на самом деле.

В Токио выявлены крупные хищения высшим буддийским духовенством. Причастен один из бывших министров ушедшего в отставку кабинета Кацуры… Ай да святоши…

Самая нелепая новость пришла из Америки. Там пропал трансамериканский экспресс. Поезд вышел из Чикаго по Средней Тихоокеанской дороге в Сан-Франциско, но до места назначения не доехал. Локомотив, два почтовых вагона, один багажный и шесть пульмановских, со 160 пассажирами, исчезли бесследно! Последняя станция, которую прошел поезд, – Санта-Барбара в Скалистых горах. Путь в исправности, никаких ответвлений на нем нет – как нет и поезда с людьми…

Начитавшись подобной чуши, статский советник решил съездить в Солотчу. Но не успел: его вызвали телефоном в сыскное отделение. Он помчался туда и обнаружил в кабинете начальника сидящего на стуле мазурика с подбитым глазом. Надзиратель Свириденко методично отвешивал ему затрещины и требовал:

– Говори, паскудник, а то до смерти забью!

– Федор Михайлович, кого и за что лупцуете?

– Это, Алексей Николаич, Федос Молявкин из банды Князя.

– Которого?

– Которого мы ищем.

– Мы двух Князей ищем, – напомнил питерец.

– Я имею в виду липового, который титул взял себе не по чину. Мы прозвали его между собой Недокнязем.

– Ага. Где вы отыскали Молявкина?

– В сожителях у прачки колонии душевнобольных. Забрался, гнус, на край земли, думал, его там не найдут.

Статский советник подошел к арестованному, присмотрелся и сказал:

– Федор Михайлович, дайте, я попробую. Может, убедю его. Или убежу?

И, не дожидаясь разрешения, врезал бандиту в ухо. Тот улетел к окну, и его пришлось приводить в чувство нашатырем. Когда Молявкин открыл глаза, питерец снова занес над ним кулак:

– Или сознавайся, или подыхай – мы убийц не жалеем.

– Скажу, все скажу, токмо не бейте! – взмолился тот. И начал рассказывать, потирая ухо и боязливо косясь на командированного. Когда пришел Баулин, у сыскных на руках уже было признание.

Молявкин показал, что его тоже выгнали из банды. Там остались двое, земляки из нехорошей деревни Быково, Егор Князев и Гервасий Самодуров. И они собрались куда-то за город на очередное злодейство…

На этих словах Баулин принялся рыться в бумагах, высящихся на его столе. Нашел, что искал, и буркнул:

– Анчибалы[26]!

Алексей Николаевич взял бумагу из его рук и вслух зачитал донесение уездного исправника. Вчера в селе Льгове Рязанского уезда была убита в собственном доме крестьянка Грознова, она же Ковалева, шестидесяти лет. Баба профессионально занималась нищенством и слыла в округе за зажиточную. Две раны от топора на шее, лицо закрыто тряпкой… Разбросаны вещи из двух сундуков, сорвана одна половица. Убийцы проникли в дом через соломенную крышу, сделали черное дело и ушли, никем не замеченные.

– Они?

– Больше некому, – вздохнул губернский секретарь. Он перевел на Федоса злой взгляд и зарычал: – Говори, где они могут прятаться!

Молявкин вжал голову в плечи:

– Уж, верно, сбежали из города…

– Куда?

– В Саратов.

Всех в комнате будто током ударило.

– Почему в Саратов? Что ж ты раньше молчал, ирод?

Бандит пояснил:

– Когда в девятом году взяли шайку Ковалева, Егор Савватеевич спрятался в Саратове. Там у него большие связи среди фартовых – и сейчас они помогут ему укрыться.

– С Оки на Волгу? – процедил Лыков. – Ну-ну… Поищем в Саратове. А точно Егорка уже смылся? Не уловка ли это с его стороны? А может, с твоей? – Он взял арестованного за подбородок: – Ты не врешь?

– Верняком-то я не знаю, но говорили они промеж себя: надо в Саратов мотать. Там-де подсобят. Только денег у них было мало. Вот и решили пополнить кассу, прибить старушонку… Сперва целились подломать ювелирный магазин на Почтовой, да побоялись…

– Это заведение Шмерки Евелева, – догадался губернский секретарь. – А что помешало?

– Говорю же: струхнули. Место на виду, фонари, городовые. Нищенку в деревне кончить безопаснее. Теперь у них деньги есть, можно драпать.

Шансы, что двое убийц еще не покинули Рязань, оставались. Решено было усилить поиски, хотя куда уж там усиливать… Лыков отказался от поездки в Солотчу. В состоянии задумчивости он шел к себе на Соборную, размышляя, как ему мотивировать перед Степой Белецким командировку в Саратов. Тут-то и случилось происшествие, которое обрушило его фонды в глазах местной полиции.

Любопытную фигуру на углу Почтовой и Болдаревской он заметил издалека. Молодой мужчина стоял фитой[27], уперши руки в боки. Наружность у него была видная: стать, высокий рост, располагающее лицо. И какой-то природный аристократизм в повадке, словно человек вырос в родовитой семье.

Тут до питерца дошло, что он мысленно перечислил приметы Софрона Князева, которые сообщил Баулин. Неужели это в самом деле Князь, робингуд из Острого Камня? Сыщик машинально замедлил ход и тут же понял, что незнакомец заметил его маневр. Потому как развернулся и почесал вдоль Почтовой в сторону базара. Алексей Николаевич, уже не скрываясь, припустил за ним. Двое, молодой и не очень, почти бежали в наступающих сумерках. Лыков даже не знал, зачем он преследует незнакомца. Если это в самом деле Софрон, то что с ним делать? Молодой, сильный – попробуй арестуй такого в одиночку. А главное, для чего? Чтобы бесчестный урядник торжествовал победу?

Задумавшись над своим поведением, Алексей Николаевич на секунду расслабился. А когда поднял взгляд, статного красавца впереди уже не было. Шмыгнул в подворотню? В какую именно?

Лыков замешкался, но потом свернул-таки в ближайшую калитку. Там было тихо, пусто, но свежие следы на снегу уводили вперед. Он ускорил шаг, обогнул дом и оказался во дворе. Тут сзади на него обрушился сильный удар, и сыщик потерял сознание…

Очнулся командированный от холода. А еще от того, что кто-то тряс его за плечо. Сыщик открыл глаза и увидел, что над ним склонились двое. Бандиты? Он взят в плен? Однако мужчины выглядели скорее как промышленники средней руки.

– Эй, как вы себя чувствуете? Кто вы? И как здесь оказались?

– Слишком много вопросов сразу, – ответил Лыков и не узнал свой голос. Словно говорил другой человек. А еще заболела голова – в том месте, где ударили.

– Давайте мы вас поднимем, а то простудитесь, – сказал круглолицый. Они взяли сыщика за руки, осторожно поняли и приставили к стене.

Питерец осмотрелся. Он был в том же дворе, но около дровника – его туда перетащили.

– Простите, а кто вы такие?

Светловолосый хмыкнул:

– Алексей Александрович, он вернул нам наши же вопросы.

– Погоди, Тарас Владимирович, – одернул его круглолицый. – Человек не в себе. Видать, крепко саданули. Поможем ему.

Он наклонился к Лыкову и сказал, отчетливо выговаривая каждое слово:

– Я директор-распорядитель каретно-экипажной фабрики Рощин. А это мой помощник Ставер. Мы нашли вас лежащим под окнами нашей конторы. Как вы здесь появились, загадка… Ну, вспоминаете что-нибудь?

Алексей Николаевич начал приходить в себя. Посмотрел в карманах – все на месте: и полицейский билет, и часы с бумажником, и браунинг. Незнакомец, так ловко его подстерегший, не взял ничего. Но вещи осмотрел, потому как они лежали не на своих местах. Ай да Робин Гуд… Мог убить, но не убил. Мог обчистить – и не стал. «Зачем же я, дурак, побежал за ним?» – запоздало начал раскаиваться командированный.

– Господа, спасибо, что подобрали. Я сыщик, звать Лыков. Угодил в засаду, но, кажется, легко отделался. Помогите мне, пожалуйста. Надо телефонировать в городское полицейское управление по номеру два… Хотя нет, лучше в сыскное отделение по номеру сто пятьдесят четыре. Пусть пришлют экипаж.

Алексей Николаевич оторвал спину от стены и чуть было не упал. Фабриканты дружно схватили его за плечи.

– Давайте мы отвезем вас в больницу!

– Нет, я немного посижу у вас в конторе на стуле, с вашего разрешения. А потом меня заберут.

Так и поступили. Статский советник полчаса приходил в себя в кабинете директора-распорядителя. Его угостили чаем с сахаром, после которого голова перестала кружиться. Видимо, каменотес бил вполсилы, не желая причинять лишнего зла. И ничего не взял… Нет, теперь Лыков тоже расхотел арестовывать такого приличного человека. Пусть гуляет, пока удача на его стороне.

Приехал в наемном экипаже Свириденко и отвез питерца в земскую больницу на Семинарской. Там потерпевшему наложили на ушиб свинцовую примочку, сделали обезболивающий укол и отправили отлеживаться в номера.

Вечером туда явились Кузнецов с Баулиным. Губернский секретарь укорил питерца:

– Я же вас предупреждал: не пытайтесь один на один, зовите подмогу! А вы? Ладно, Князь правильный человек, поэтому вы легко отделались.

– Никак не ожидал, что пущу его за спину, – оправдывался Лыков. – Я же бывший пластун, с приемами знаком.

– Когда вы были в пластунах? – иронично уточнил полицмейстер.

– Тридцать пять лет назад.

– То-то и оно! С тех пор молодые волки подросли. Старым пора на покой.

– Хватит глумиться над контуженным… Скажите лучше, как там с поимкой липового князя.

– Никак, – огорошили питерца рязанцы. – Улетела птичка. Все.

И рассказали свежие подробности. В городе и окрестностях неожиданно установилась такая теплая погода, что снег начал таять. Зимы еще целый февраль, а по льду Оки уже стало опасно ходить. Прилетели грачи, в ульях зажужжали пчелы! По сторонам плашкоутного[28] моста уездная управа сперва положила гати. Вода у Орла поднялась на три аршина, и лед затрещал. А под Калугой река местами вскрылась. Пришлось откалывать плашкоутный мост от льда и чалить к берегу. Ниже его затопило полотно Рязанско-Владимирской железной дороги. 29 января от станции Рязань-Пристань отошел последний поезд. Последующие начали сажать пассажиров на станции Шумоши в четырех верстах от города. Извозчики отказывались везти туда людей или ломили несусветную цену. Их можно было понять: на Оке вода доходила лошадям до колена, что очень их нервировало. Снег с полей сошел совершенно; казалось, вот-вот начнется ледоход. Лесные дельцы были в панике: они не успели вывезти стволы из зоны затопления, и товар угрожало смыть паводком. Самые большие потери ожидали Петрово-Соловово, лесопромышленника и по совместительству губернского предводителя дворянства… В полях остались неубранными много скирд с сеном, которые крестьяне держали там всю зиму. Теперь сено уплывет вниз по вскрывшейся реке…

Пользуясь всеобщей суматохой, два разбойника ускользнули из города. Сыщики из-за наводнения караулили их только на главном вокзале. А они в последний момент перебрались на левый берег Оки и сели в поезд до Владимира. По всей узкоколейке разослали вдогонку телеграммы с приметами, но убийцы сошли на полпути и благополучно скрылись.

Рязанцы удалились, а питерец остался думать. Как теперь быть? Нестись в Саратов? Для этого нужно получить разрешение начальства. А оно скажет: Алексей Николаич, ты где жалованье получаешь? При чем тут убитый сторож сургучного завода? Это против правил. В департаменте полно дел. Садись в своем кабинете окнами на тюрьму и разгребай бумаги.

Тогда получается, что убийца и негодяй Егорка Князев уйдет от заслуженной кары. Второй раз он использовал один и тот же трюк – сбежал из города, в котором наследил. Телеграфировать саратовскому полицмейстеру, попросить поймать гастролера? Бесполезно. У них полно своих забот, не до просьбы статского советника, тем более изложенной в телеграмме.

Короче говоря, надо возвращаться в Петербург и под благовидным предлогом выпросить у Степы Белецкого командировку в Саратов. Степе уже все едино. Очень хорошо, что Брюн-де-Сент-Ипполит еще не приехал из своего далекого Омска. Можно успеть свернуть Недокнязю шею до его появления. Взять с собой Азвестопуло – вдвоем легче.

С этой мыслью сыщик уснул. А утром взял билет до столицы, простился с коллегами и уехал домой. На вокзале он купил свежую газету и прочитал в ней указ о назначении Белецкого сенатором. С производством в тайные советники. Новенького законника определили к присутствию в Первом департаменте Сената. Все же добился своего Степан Петрович! Это хорошо. Глядишь, на радостях он отпустит старого волкодава на Волгу.

Глава 9

Охота продолжается

Когда через сорок восемь часов Лыков увидел своего начальника, первым делом поздравил его. Тот обиженно ответил:

– Знаешь, почему Маклаков согласился ходатайствовать за меня, чтобы вместо губернаторов послать в сенаторы? Джунковский сказал, что там я принесу меньше вреда!

– Плюнь на этих бабуинов, – посоветовал статский советник.

Директор вздохнул:

– Легко сказать. Думаешь, они меня там оставят в покое?

– В Сенате им будет сложнее вредить тебе.

Белецкий откинулся на спинку кресла, посмотрел в потолок. Потом вспомнил, что сыщик вернулся с ревизии:

– А ты как? Зачем тебе понадобилось продлять командировку?

– Я еще хочу продлить, на этот раз в Саратов, – сразу признался Алексей Николаевич.

– Это еще зачем? Понравилось гулять вдали от начальства?

Сыщик объяснил. Закончил он так:

– Понимаю, что к государственным делам мой каприз отношения не имеет. Могу уйти в отпуск и ловить гадину за свой счет. Но тогда не будет содействия от местной полиции. А что я сделаю один?

Белецкий с недовольным видом жевал бородку:

– Распустил я тебя…

– Степан Петрович! Выходит, что я убил человека своим посещением! А злодей гуляет по улицам. Думает, кого еще пришибить. Тебе жалко, что ли? Одной ногой ты уже на Сенатской площади. А потом…

Директор департамента даже съежился:

– Что потом? Ты чего задумал за моей спиной?

– Степан Петрович, покопайся в своем письменном столе. Наверняка там валяются несколько дел, которые ты отложил в долгий ящик из-за их противности. А я согласен разгрести любое дерьмо. Лишь бы оно лежало в Саратове.

– Есть такие дела. Люди сволочь, так и норовят подсунуть тебе свои продукты жизнедеятельности.

– Вот и откликнись на их просьбу. В последний раз, пока ты при такой влиятельной должности. Пошли им статского советника Лыкова для… Ну, придумай сам, с какой целью.

На лице Белецкого впервые возникло заинтересованное выражение.

– М-м… А ты шельма, Алексей Николаевич. Не подозревал за тобой. Вроде честный человек на вид…

– В Департаменте полиции служить да не оскоромиться? Признавайся, что за просьба к тебе от саратовцев.

– Ну, есть пара вопросов один паршивее другого. Дай мне день подумать. Ступай, отдохни с дороги. Разбери накопившиеся бумаги. А завтра утром приходи.

– Джунковскому что скажешь? – спросил сыщик, остановившись в дверях.

– Мы с ним почти не видимся. К черту его! Уедешь в Саратов по моему приказу.

– А Брюн когда здесь появится?

– Он уже в Перми. К середине февраля вступит в должность.

Алексей Николаевич щелкнул каблуками:

– До завтра.

– Ступай, – махнул рукой пока еще директор департамента. – Тут такое началось – дай бог увернуться. Читал указ насчет Коковцова? Выкинули под зад ногой. Что предрекали, то и случилось. Начался звездопад – многие звездоносцы полетят туда-сюда…

Газеты смаковали подробности отставок и назначений. В рескрипте Коковцову царь сказал: «…с сожалением уступая настояниям Вашим об увольнении, по расстроенному здоровью, от должности…» Хотя все знали, что здоровье Владимира Николаевича не так уж и расстроено. А перед новым министром финансов Барком в особом рескрипте самодержец поставил задачу заняться народной трезвостью. И как тогда сводить бюджет?

В чиновном небе столицы подули новые ветры. Хотя насколько новые? Свежеиспеченному премьеру Горемыкину стукнуло семьдесят шесть лет. Безусловно, очень умный человек и опытный бюрократ, он больше всего ценил покой. Главной своей задачей Иван Логгинович считал выполнять волю и тайные желания царя. Думу не любил, а еще терпеть не мог работать. Большой лентяй! После Коковцова, корпевшего над бумагами с утра до ночи, к власти пришел балованный старец с гигантскими холеными усами. Ну, держись, Третий Рим…

Полетели и фигуры помельче. Джунковский решил избавиться от всех своих подчиненных, на которых имел зуб. И свалил наконец полковника фон Коттена, начальника Петербургского охранного отделения. На его место он наметил полковника Попова, главного севастопольского жандарма.

Следом выкинули со службы Герасимова, который спас столицу в 1905 году от бунта. Последние годы он числился генералом для поручений при шефе жандармов, но давно уже никаких поручений не получал…

Товарищ министра внутренних дел Лыкошин перебрался в Государственный совет. А его место занял Плеве-младший, Николай Вячеславович, сын знаменитого деятеля, убитого террористами.

Лыкову все эти назначения были мало интересны. В верхах разберутся без него. Сыщику предстоял неприятный разговор с бароном Таубе о том, как их наградные ускорили конец Василия Полудкина… Оттягивать объяснение было бессмысленно, и он со вздохом снял трубку «Эриксона».

Как и ожидалось, беседа прошла в горьких тонах. В конце Виктор Рейнгольдович спросил друга:

– Неужели нельзя найти и наказать эту мразь?

– У Белецкого остались два-три дня, когда он еще может издавать по департаменту распоряжения. Обещал подумать над моей просьбой.

– А если не успеет или не захочет?

– Тогда все, ставь экипаж на тормоз. Новый директор меня не отпустит.

– И ничего не поделать?

– Виктор, я же чиновник пятого класса на государственной службе. Не могу по своей воле заниматься частной местью. Это против правил.

– А если мы возьмем отпуска, оба одновременно, и приедем в Саратов?

Алексей Николаевич покачал головой:

– Плохая идея. Два питерских павлина явились в чужой город… Без полномочий, без официального поручения… Нас будут игнорировать все, начиная с губернатора и кончая дворниками. Так что ждем решения Белецкого. Другого варианта нет.

…Степан Петрович вызвал подчиненного уже на следующее утро. Он сказал:

– Нашел я тебе одно дельце в Саратове. Только учти – оно тухлое.

– Но я приеду туда с официальной командировкой?

– Да.

– Я согласен! Спасибо!

Белецкий криво усмехнулся:

– Погоди благодарить. Тебе придется иметь дело с крайне неприятной бабой, скандальной, хамоватой, самовлюбленной и наглой. Это жена бывшего предводителя дворянства Саратовского уезда Евгения Аркадьевна Болмосова. Муж ее помер три года назад. И сейчас эта дура треплет всем нервы по любому поводу. Пишет письма в Министерство Двора, в МВД, финансистам, архиерею, губернатору, полицмейстеру – ну нескончаемый поток жалоб.

– А что ей нужно от тебя?

Белецкий пояснил:

– Она много чего хочет, управы нет. И я не смог увернуться от того, чтобы стать ее корреспондентом. Ответил разок из вежливости, обещал, что вот-вот пришлю ей чиновника, который все уладит. Еще, мол, немного, и дойдут до тебя руки, старая ведьма; разберемся.

Лыков начал догадываться, что командировка действительно окажется неприятной.

– Что именно я должен там уладить? Если твоя Болмосова наглая дура…

– Ко мне ее просьба вполне конкретная. Тебе она придется не по вкусу, но другого способа послать тебя в Саратов я не вижу.

– Говори уже, – стал заводиться сыщик.

– Ты слышал о Первом пятипроцентном внутреннем с выигрышами займе тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года?

– Да, конечно. Это был пробный заем нового государя, надо было покрыть расходы Крымской войны.

– И какие там условия, помнишь?

Статский советник напряг память:

– Сам я в него не играл, деталей не знаю. Но условия по первости оказались необыкновенно выгодными. Больше наше государство никогда и никому таких не предоставляло.

– Правильно, – подтвердил действительный статский советник. – Условия займа шестьдесят четвертого года уникальны. В них вся суть. Это с непривычки занимать у населения. Был выпущен один миллион билетов на нарицательный капитал в сто миллионов рублей. То есть билеты сторублевые…

– Это понятно, продолжай, – приказал подчиненный начальнику.

– С той поры прошло полвека. В тысяча девятьсот десятом году непогашенными оставалось всего половина билетов, и шанс на выигрыш удвоился. Тогда и началась горячка с этим займом. – Белецкий и сам раздухарился: начал махать руками и дергать себя за бороду. – Правила выплаты выигрыша фантастические. Билеты выбывают быстрее, чем премиальный капитал! Барабан крутят два раза в год, второго января и первого июля. Разыгрывают всякий раз триста выигрышей на общую сумму в шестьсот тысяч рублей. Сумма премии на один билет от пятисот рублей до пяти тысяч. В обращении сейчас осталось всего триста восемьдесят восемь тысяч билетов, а непогашенного капитала – более сорока одного миллиона рублей. С каждым годом сумма премии растет. Умные игроки не гасят свой билет, если на него выпало всего полтысячи, и он остается в игре. В конце концов через десять – пятнадцать лет оставшиеся непогашенными билеты принесут своему владельцу пятьдесят тысяч!

– Как-так? – не понял Алексей Николаевич.

– Сам толком не понимаю, – признался Белецкий. – Но я консультировался у биржевого маклера. Сказал же: билеты гасятся быстрее, чем тратится капитал. Кто спешит, довольствуется пятьюстами целковых и выходит из гонки. А кто не торопится, увеличивает и шанс выигрыша, и его сумму. Таковы условия. Полвека назад, когда деньги нужны были правительству позарез, оно пошло на это. А сейчас заем сказочно выгодный в сравнении с другими, и отменить обязательства нельзя. Поэтому спекулянты скупают билеты за бешеные деньги и ждут своего счастья.

– Так, условия отличные, на билеты дважды в год выпадает триста выигрышей, и с каждым годом размер их увеличивается. Дальше что? При чем тут твоя вдова предводителя дворянства?

– У нее был такой билет, она дважды отказывалась от премии в пятьсот рублей, чтобы дождаться премии в пятьдесят тысяч, – подвел итог цифрам новоиспеченный сенатор. – Но в прошлом году в квартиру Евгении Аркадьевны залезли воры. Унесли столовое серебро, портсигар мужа – на общую сумму в тысячу рублей с небольшим. И билет! Который сейчас стоит в разы больше номинала и постоянно растет в цене. Болмосова подняла на ноги всех: полицию, дворянство, губернское правление; требовала найти пропажу. Но все оказалось бесполезно. И теперь вдова колотится уже в столичные ведомства, проела им всю плешь, старая дура… Разочаровавшись в полиции, она привлекла человека для негласных розысков…

– Это как? – остановил рассказчика слушатель. – В России такие розыски запрещены.

– Ну, мало ли что у нас формально запрещено. Вдова наняла бывшего околоточного надзирателя саратовской полиции Азар-Храпова. По слухам, ловкий человек, опытный, умел говорить с преступным миром. Часто раскрывал безнадежные дела, между прочим. Но поссорился с полицмейстером и вынужден был подать прошение об отставке. Не опустился, начал служить частным ходатаем по судебным делам. Знаешь же, как бывает: человек в тех кругах свой, знает и пристава, и следователя, и товарища прокурора, помогает договориться…

Сыщик поморщился. Он действительно знал таких людей и признавал их полезность, но не уважал. Пронырливые, циничные, ходатаи посредничали между властью и людьми и брали за это большие комиссионные. Часто их помощь сводилась к тому, что стороны договаривались о размере взятки…

– И что Азар-Храпов, нашел билет?

– Все интереснее, Алексей Николаевич. Бывший околоточный вышел на след воров и начал с ними переговоры. А потом пропал без вести.

– И сейчас ни его, ни билета?

– Верно.

Лыков подумал с минуту и сказал:

– Его могли убить, а тело спрятать. Чтобы не втягивать полицию.

– Могли, – кивнул Белецкий. – Нет тела – нет дела.

– Но, – продолжил сыщик, – возможен и другой вариант. Околоточный нашел билет и оставил его себе, чтобы разбогатеть через десять лет. Бумага ведь не именная?

– Где ты видел именную лотерею?!

– Тогда моя догадка вполне правдоподобна.

– Вполне, – не стал спорить сенатор. – Вот поезжай в Саратов и разберись на месте.

Лыков обрадовался:

– Спасибо, Степан Петрович! Век не забуду такой услуги. Ну, я полетел?

Белецкий беззвучно рассмеялся:

– Не благодари меня раньше времени. Когда познакомишься с Евгенией Аркадьевной, проклянешь все на свете и мою услугу в первую очередь. Но ты ведь сам напросился.

– Не прокляну, – уверенно ответил статский советник. – Наглая дура? И не таких видал. В случае чего плюну в пол и откланяюсь. Тебе же все равно, найду я ту бумажку или не найду?

– Абсолютно. Стерва не заслужила того, чтобы ей помогать. Бывают же такие люди…

– Степан Петрович, – начал сыщик, уже стоя. – Могу взять с собой Азвестопуло? Там убийца с сообщником. Сергей Манолович закисает в кабинете – пусть разомнет затекшие члены.

– Дай воды напиться, а то так есть хочется, что даже переночевать негде? А, черт с ними со всеми. Пусть Сент-Ипполит зашьется на новой должности! Бери. Что бы такое написать Азвестопуло в командировочном предписании? Не можете же вы вдвоем искать в чужом городе одну облигацию номиналом в сто рублей. Ты можешь, в порядке отклика на обращение вдовы заслуженного человека. А твой помощник?..

Лыков быстро сообразил:

– В Саратове хорошая школа полицейского собаководства. Сергей ее обинспектирует и напишет отчет.

– Вели секретарю подготовить бумаги. Поторопись: через пару дней меня тут уже не будет.

Алексей Николаевич осклабился:

– Думаешь, ты уйдешь из департамента и небо рухнет на землю? Могу тебя успокоить – не рухнет. В твое кресло просто сядет другой человек. Брюн-де-Сент-Ипполит? И не таких обламывали, – подумал и добавил: – Но служить станет труднее.

Дав толчок секретарю и предупредив помощника о скорой поездке в Саратов, статский советник вызвал к телефонному аппарату сына Павла.

– Надо бы увидеться.

– Приходи к ужину, Элла с кухаркой экспериментируют насчет пулярки.

Эллой звали жену Павлуки. Лыков любил обеих своих невесток, но старался не очень им надоедать. Но сейчас его беспокоили новости, вычитанные из газет. В Кельне германцы арестовали русского офицера, находящегося в командировке. Учитывая опасный характер службы сына, отец хотел знать подробности. Мог на месте капитана Полякова оказаться штабс-капитан Лыков-Нефедьев?

Оба сына сыщика служили в Огенкваре – так называлась русская военная разведка. Николка по прозвищу Чунеев находился в Персии и шпионил против Османской империи. Ему там приходилось жарковато во всех смыслах. Ранение, контузия, два ордена, и при этом чин поручика. Павлука – семейное прозвище Брюшкин – воевал с Германией и Австро-Венгрией. Орден ему навесили только один, за рискованную вылазку в Альпы на чужие маневры без спросу. Зато в чинах он обогнал брата. И при этом сидел на мягком стуле в Петербурге, в здании Военного министерства, с видом в одно окно на Неву, а в другое на Исаакиевский собор. Николай же время от времени преображался в жадного торговца-армянина и уходил в дикие горы, где его жизнь стоила копейку. Точнее, шаги[29]. Братья Лыковы-Нефедьевы были у начальства на хорошем счету, но папаша постоянно за них боялся, хоть и не подавал виду…

Вечером Алексей Николаевич с супругой истребили пулярку в просторной квартире Брюшкиных на Адмиралтейской набережной. Павел смог нанять ее после того, как семейство продало имение в Варнавинском уезде. Сошлась вся «лыковская шайка», как называл ее Азвестопуло. Дети Павлуки Саня (Пифка) и Алеша (Сопелкин) атаковали равелин из подушек, который защищал сын Николки Ваня. Силы были не равны, и Ваньку взяли в плен… Он сделал из одеяла аэроплан и перелетел к маме Анастасии. После этого внуки объединились и напали на деда. Тот бежал в ванную комнату, заперся в ней и подсунул под дверь три бумажных рубля. Тогда блокаду сняли и выпустили осажденного.

Посреди этого бедлама вышагивал, важно глядя по сторонам, Василий Котофеевич Кусако-Царапкин Четвертый. Прямой наследник знаменитого своими размерами кота, полученного Лыковыми в наследство от Благово, урчал, как машина броненосца, и давал себя гладить…

Лишь покончив с десертом, Алексей Николаевич смог уединиться с сыном.

– Скажи, что там случилось в Кельне? – спросил он.

– Поймали нашего офицера, который жил там под своей фамилией и находился в официальной командировке.

– А ты?

– Я под своим именем в Германию или Австрию въехать не могу.

– Катаешься под чужим?

Сын кивнул.

– Это ведь еще опасней?

Он кивнул вторично. Помолчал, думая, говорить или нет, потом все-таки сказал:

– Я был в тот момент на соседней с ним улице. Поляков – агент-маршрутник, ему вручили секретную почту, и он успел передать ее мне. Важные оказались бумаги, сейчас их изучают Жилинский и Данилов-черный[30].

– Как же ты ускользнул? Ведь за капитаном следили?

– Разумеется. Глупая идея назначать маршрутником человека, въехавшего как русский офицер… Такие же все под лупой. Пришлось выкручиваться. Помнишь, в Нефедьевке ты учил нас прыгать с большой высоты?

Статский советник напряг память:

– Когда вы окончили шестой класс?

– Да, с шестого на седьмой, летом. С крыши овина на землю, без мягкой подстилки. Учил как пружинить, гасить силу тяжести.

– Помню, и что?

– Твой урок пригодился. Мне пришлось сигать с шести метров – это почти три сажени. Главное было не подвернуть ногу.

– Вижу, что тебе это удалось, – попробовал пошутить отец, хотя ему было вовсе не смешно. – А в случае?..

– В случае ареста, да еще с такими бумагами, сидеть бы мне в Моабите. Лет десять. Капитана Полякова сейчас выручают дипломаты. Неделю помурыжат его колбасники в зиндане и отпустят. Все ж таки служебная командировка, и карманы оказались пустыми. Из Огенквара неудачника турнут обратно в строй. А таких, как я, дипломаты не вытаскивают. Таким сидеть, пока наши не поймают их шпиона и не обменяют по-тихому.

Сыщик налил себе полную чарку зубровки и молча выпил. Сын осторожно тронул его за плечо:

– Не бойся за нас с Чунеевым. Мы уже взрослые, пора толкать свою тележку. Скажи лучше, что привезти тебе из Белграда? Пробовал айвовую ракию?

– Ты едешь в Сербию?

– Да. Через три часа.

Глава 10

Балканский подрывной заряд

В феврале 1914 года ситуация на Балканах стала опасно непредсказуемой. В этих краях давно уже было тревожно. Задворки Европы, скопище второсортных, с точки зрения великих держав[31], государств, где на ходу подметки срежут. Государствам насчитывалось тридцать – сорок лет от роду. Словно подростки, они постоянно толкались локтями, дрались за выход к морю, за доминирование над соседями, за внимание и помощь сильных.

Сильные тоже не теряли времени даром и занимались тем же, хоть и на более высоком уровне. Например, Италия сначала вступила в Тройственный союз с Германией и Австро-Венгрией, но потом передумала. Для этого было несколько причин. Во-первых, итальянцев и австрияков одинаково интересовали пока еще турецкие владения на Адриатическом побережье. И те и другие были не прочь прибрать их к рукам. Во-вторых, римляне претендовали на австрийский Южный Тироль, бо́льшую часть населения которого составляли этнические итальянцы. Срок договора истек в 1912 году, и военные с Апеннинского сапога начали вдруг в бешеном темпе возводить на границе со вчерашним союзником укрепления. И баламутить воду в Тироле через подпольных агитаторов…

Молодое итальянское королевство решило также завести собственные колонии. Опоздав к раздаче, оно не захотело плыть за моря-океаны, а обратило взоры на другой берег Средиземного моря. И напало на турецкую Триполитанию. Получилось так себе. Турки и арабы дали нападавшим достойный отпор. Вместо трех недель война затянулась на год с лишним. И обошлась Италии так дорого, что плоды победы не окупили огромных затрат. И победа-то была фиктивная: Турция хоть и вывела из Ливии войска, но удержала формальное владение вилайетами Триполитания и Киренаика. В тех боях впервые отличился молодой капитан Мустафа Кемаль, будущий Ататюрк[32].

Неуклюжая война в Африке привела к тому, что Порта закрыла Босфор и Дарданеллы для прохода не только военных, но и гражданских судов, что парализовало русскую хлебную торговлю. 70 % экспорта хлеба шло через порты Черного моря. Россия потеряла более 10 миллионов рублей, предприниматели рвали на себе волосы. Кое-как англичане заставили османов открыть проливы. Тут же бравые итальянцы сунулись туда на миноносцах! Нагадили, сколько смогли, и сбежали обратно. Такие они были вояки… Лишь нападение на Турцию стран Балканского союза позволило патрициям одержать формальную победу.

Как уже было сказано, славянские государства на Балканах пытались играть свою игру, а великие державы – свою. Великаны манипулировали по мере возможностей «меньшими братьями», играли ими, как шулера картами. Тут столкнулись интересы Австро-Венгрии и России. Было ясно, что свои европейские владения Турции не удержать. Их вот-вот отторгнут или народные восстания, или агрессивные соседи. В чьих руках окажется власть в новых образованиях? С чьей ладони они будут есть, с русской или австрийской?

Вена переоценивала свою устойчивость. Она и без того уже трещала по швам, поработив часть южных славян. В свое время мадьяры силой заставили австрийцев считаться с собой. Пришлось вводить «Двуединую империю», где у Вены и Будапешта оказались равные права. Теперь впору было думать о триединой Австро-Венгро-Славии, дав равноправие подчиненным народам. Подобные планы всерьез рассматривал наследник престола эрцгерцог Франц Фердинанд. Дряхлый император Франц Иосиф просидел на троне уже 68 лет и в скором будущем должен был освободить его, перейдя в мир иной. И наследник конструировал будущее. В Цислейтании (собственно Австрии) на 9 миллионов немцев приходилось 6 миллионов чехов и словаков, 4 миллиона поляков, 3 миллиона русинов, 1 миллион словенцев, 700 000 сербов и хорватов, 700 000 итальянцев, 200 000 румын. В Транслейтании (Венгрии) 10 миллионов мадьяр и 2 – немцев весьма жестко управляли 2 миллионами словаков, почти 3 миллионами румын, 3 миллионами сербов и 400 000 русинов. Но этого монархии показалось мало! И она аннексировала Боснию с Герцеговиной. В истории с аннексией Россия испытала первое сильное унижение.

В 1908 году министр иностранных дел Извольский решил пересмотреть Лондонскую конвенцию 1841 года, по которой Проливы были закрыты для прохода военных судов в мирное время. Следует наделить Петербург особыми правами – как же ему без Проливов? Турки завинтили кран, и империя не смогла продавать зерно. Надо отписать полномочия по управлению вентилем на берега Невы. Чтобы Россия могла плавать туда-сюда без разрешения османов… И, недолго думая, великосветский дилетант отправился в турне по Европе, чтобы согласовать вопрос со всеми великими державами. Начал он с Вены.

Австрийский коллега Извольского граф Эренталь принял его в замке Бухлау. Два дипломата с глазу на глаз обсудили вопрос. Австрияк сказал: мы, собственно, не против ваших особых прав на Проливы. И, когда будет созвана международная конференция, скорее всего, поддержим. Но хотим получить взамен согласие России на аннексию Боснии и Герцеговины. Она давно уже была оккупирована войсками Дунайской монархии, но формально оставалась владением Порты. Сколько можно тянуть кота за хвост? Сорок лет минуло, пора узаконить наши права на эти земли. Дашь на дашь, аннексию на Босфор! Извольский начал торговаться, завышать цену своему согласию. Но Эренталь показал ему старое, забытое русскими дипломатами, секретное Рейхштадтское соглашение аж от 8 июля 1876 года. По нему, желая получить накануне войны с турками нейтралитет Австро-Венгрии, Александр Второй уже согласился на аннексию. И теперь, господин министр, согласие Певческого моста[33] не стоит и копейки. Так, по доброте своей, известили мы вас о своих планах, и гуляйте… А Проливы – как пойдет; не от нас одних зависит.

Уязвленный Извольский продолжил турне, а Двуединая империя хапнула Боснию с Герцеговиной, поставив мировое сообщество перед фактом. Русские патриоты закричали «караул!», но поделать ничего уже было нельзя. Австрийцы реализовали свое право сорокалетней давности. В глазах общества это выглядело как дерзкое игнорирование Веной русских интересов. А тут еще безуспешные попытки русского министра уговорить другие великие державы пустить нас в Проливы. Даже ближайшая союзница Франция оказалась против этого. А Великобритания окончательно утопила фантазийный проект. В итоге, не выгадав ничего, Романовы получили звонкую оплеуху от Габсбургов.

Сербия, мечтавшая прибрать Боснию к своим рукам, попыталась противиться аннексии. И естественно, обратилась за помощью к России. Но та дала задний ход. Николай Второй заявил сербскому посланнику: «Россия не готова к войне, и русское поражение погубит славянство. Конфликт с германизмом неизбежен в будущем, и к нему надо готовиться». А наследнику сербского престола добавил: «Ваше дело правое, но сил недостаточно». В итоге Извольский слетел с должности министра, навсегда потерял репутацию, а история с аннексией получила название «дипломатической Цусимы».

Суть конфликта, конечно, была не в полоске земли, а в состязании двух великих держав, каждая из которых желала построить югославян в колонну и подчинить своему влиянию. И Австрии, и России по большому счету было наплевать на сербов, косоваров или чехов. Пусть делают то, что им приказывает старший брат. В итоге у хлопцев начали трещать чубы. Однако хлопцы тоже были себе на уме и достаточно цинично собирались использовать старших братьев в своих интересах. (Хотя почему цинично? Политика вообще не знает таких понятий, как совесть или справедливость.) Россия своей насильственной любовью уже оттолкнула от себя Болгарию, созданную по итогам войны 1878–79 годов и обильно политую русской кровью… Сначала помогли появиться на карте славянскому государству, а потом раз за разом строили ему козью морду. То болгарский царь не симпатичен нашему, то без спроса присоединил к себе турецкую провинцию Румелию… В результате братушки променяли русских на немцев.

В 1912 году ситуация на Балканах для России вроде бы стала улучшаться. Сербы с болгарами подписали сперва таможенный союз. И Белград получил доступ к черноморским портам соседей. Это было важно, поскольку перед этим началась «свиная война» Белграда с Веной. При старом короле Обреновиче Сербия попала в полную экономическую зависимость от Дунайской монархии. Она была страна сельскохозяйственная, собственной промышленности практически не имевшая. Важнейшие статьи экспорта: свинина и сливы – поставлялись по большей части в Вену и Будапешт. Северный сосед тихо подкручивал гайки и диктовал политику. Финансы страны были расстроены из-за глупой политики правящего семейства. Государственный долг составил колоссальную цифру в 277 миллионов франков! Его обслуживание требовало в год 16 миллионов золотом. Сербия стагнировала.

В 1903 году военные устроили Майский переворот. Короля Александра Обреновича и его жену королеву Драгу порубили на куски (в буквальном смысле этого слова, особенно досталось несчастной женщине) и выкинули их тела в окно дворца. К власти армия привела конкурирующую династию Карагеоргиевичей, ориентирующуюся на Россию. Новый король Петр Карагеоргиевич начал бодаться с немцами, получил для начала таможенную войну и был весьма заинтересован в других путях вывоза свинины.

Сербия и Болгария объединились не для поставок бекона – они решили отобрать у слабеющей Турции ее европейские территории. Был создан Балканский союз, в который вошли также Греция, Румыния и Черногория. Немцы преувеличивали силу Порты и потирали руки. В ходу было выражение: «Турки зададут наконец хорошую встряску этим конокрадам с Нижнего Дуная!» Получилось наоборот. Османы резались с итальянцами, и новые противники очень вовремя влезли в драку. Началась Первая Балканская война. Вчетвером на одного (а с Италией и впятером) вышло неплохо. Турки быстро потеряли почти все свои земли по ту сторону Босфора и еле-еле сдержали наступление врага на Чаталджинской укрепленной линии.

Однако, когда победители начали делить добычу, как в шайке разбойников, между ними начались ссоры. Первыми ощерились болгары. Они неплохо проявили себя на поле боя, и у армии вместе со страной возникла мания величия. Российская дипломатия, мечтавшая о единении сербов с болгарами под своим руководством, радовалась недолго. Вчерашние союзники перессорились друг с другом мгновенно. Македонию алчно пилили, конфликтуя насчет каждой деревеньки, Сербия, Греция и Болгария. Дополнительно сербы желали выхода к морю и присоединения к себе всей Албании. Греки собачились с болгарами из-за Фракии. Черногория претендовала на Новопазарский санджак. Всем им было не договориться…

Наиболее агрессивно вела себя София. Там возмечтали о создании Целокупной Болгарии, которая овладела бы всеми Балканами. Братушки восстановили против себя соседей. Россия пыталась их примирить, но ребят уже понесло… Они напали сразу и на Сербию, и на Грецию. И сначала добились некоторых успехов. Однако противники оправились от первых поражений, а вскоре к ним присоединились с юга турки, а с севера румыны. Болгария сдалась и по итогам Бухарестского мира потеряла бо́льшую часть завоеваний, полученных по итогам Первой Балканской войны. Турки вернули себе Адрианополь и почти всю Фракию, румыны хапнули Южную Добруджу и Силистрию, Греция откусила Салоники, Сербия прирезала Вардарской Македонии…

Война между своими оказалась необыкновенно жестокой. Газеты писали: «Противники обнаружили такие запасы взаимной злобы, что посторонним наблюдателям становилось жутко». Особенно отличились греки. В Первой Балканской они резали турок, во Второй взялись за болгар. Включая женщин, детей и стариков… Пленных загнали в концентрационные лагеря, из которых мало кто вышел живым. Салоники были исторически греческими, политически турецкими, географически болгарскими и этнически еврейскими (евреи составляли половину населения, а греки лишь пятую часть). Тем не менее именно сыны Эллады захватили столь спорный город. Выгнав мусульман и болгар и залив улицы кровью. Братушки, впрочем, мало уступали им в зверствах…

Балканский союз, гордость Певческого моста, рассыпался к большому удовольствию Баллплатца[34]. Тогда-то Болгария и обратила свои взоры к Германии. Вследствие чего обе последующие мировые войны София была союзницей Берлина. Затеяв бессмысленную войну и проиграв ее по всем статьям, братушки обвинили в поражении не себя, не собственные глупость и жадность, а Россию.

Как ни странно, итоги победоносных для Сербии Балканских войн повлекли за собой очередное унижение двуглавого орла. Сербы давно хотели получить выход к побережью Адриатического моря, с хорошим портом. А под шумок присвоить и всю бывшую турецкую провинцию Албанию. Тут уперлись австрияки, которые быстренько слепили государство Албания, находящееся под их патронажем. Во время Первой Балканской войны войска короля Петра заняли несколько гаваней, среди которых был и Дураццо, самый крупный и обустроенный из тамошних портов. Но коса нашла на камень. Вена была категорически против получения Белградом выхода к морю и пригрозила войной. Началась череда взаимных угроз и приготовлений. Все понимали, что за спиной Белграда возвышается Петербург, а за спиной Вены – Берлин…

В октябре 1912 года в австрийской армии были задержаны срочники, подлежащие увольнению в запас. А под видом учебных сборов призвали резервистов. Россия ответила зеркально, задержав демобилизацию 350 000 военнослужащих и призвав запасных на сборы.

Австрийцы закусили удила и проявили неуступчивость. Они провели ускоренную мобилизацию трех галицийских корпусов для вторжения в Сербию. Дополнительно 250 000 штыков и сабель разместились в Боснии и Герцеговине. Австрийские подданные, работающие в голландских копях, получили приказ явиться в свои полки. Военному флоту велено было сосредоточиться в Поле в состоянии полной готовности. Правительство в большом количестве закупило муку для нужд армии. На улицах кричали: «Serben muss sterben!» – «Сербия должна умереть!»

Войска Дунайской империи, насчитывающие в мирное время 383 000 солдат, за счет призыва резервистов достигли 800 000. В Берлин тайно приехали начальник Генерального штаба генерал Шемуа и его адъютант майор Поль – оба в штатском. И поселились в гостинице без огласки. Они провели весь день у Мольтке[35] и вечером укатили обратно в Вену. В эти же часы эрцгерцог Франц Фердинанд проторчал у кайзера. Стороны явно сговорились. Второй рейх предложил не отступать и обещал при необходимости поддержать союзников силой оружия.

К ним присоединилась Италия, видевшая на Адриатическом побережье вместо Сербии себя. Париж и Лондон не захотели вступать в войну с Тройственным союзом из-за, как они сказали, каприза сербов. Россия осталась одна в готовности поддержать Белград. И перепугалась.

В конце концов в Лондоне собралась международная конференция послов великих держав. И там решили предоставить Сербии экономический выход к морю. То есть передать ей права торговать через один из албанских портов, проведя к нему интернациональную железную дорогу. Никаких территориальных приобретений, вся торговля лишь с разрешения великих держав. Россия уговорила «младшего брата» смириться. И получила от Габсбургов вторую подряд (после аннексии Боснии и Герцеговины) оплеуху.

В Петербурге и царь, и дипломаты, и военные поняли, что третьей пощечины Россия уже не перенесет. Придется или воевать, или добровольно лишиться статуса великой державы. Это поняли также и сербы. Противостояние их с Австро-Венгрией достигло сильного накала. Разгром Османской империи и дележ ее владений балканскими государствами радикально изменил ситуацию. Эрцгерцог Франц Фердинанд сказал в частном письме: «Объединение югославянского народа нельзя предотвратить. Вопрос сводится только к тому, должно ли объединение совершиться под контролем Двуединой монархии, то есть за счет независимости Сербии, или оно должно совершиться под покровительством Сербии за счет монархии. Последнее означало бы для нас потерю югославянских земель и тем самым почти всего побережья. Такая утрата положения и престижа низвела бы монархию до уровня мелкого государства».

Дважды проскочив над рифами, в третий раз корабль мирной жизни должен был утонуть. Есть мнение, что в развязывании Первой мировой войны виноват кайзер Германии Вильгельм Второй. А миролюбивые державы Антанты не желали бойни, их втянули туда плохие боши. Это агитка, историческое вранье, поскольку послевоенную историю писали победители. На самом деле войны желали все, и Российская империя в том числе.

Так вышло, что в 1914 году пересеклись сразу несколько силовых линий. Франция желала реванша за поражение в войне 1870 года и хотела вернуть себе отторгнутые немцами Эльзас и Лотарингию. Британия пыталась сохранить свое лидерство в мировой торговле и задвинуть молодую Германскую империю на вторые роли, а та рвалась в океан и строила могучий флот. Австро-Венгрия защищалась от амбиций югославян, понимая, что иначе она будет следующей покойницей после распада Порты. Россия грезила Проливами, а кроме того, примеряла роль хозяйки Балкан. Еще в 1876 году генерал Фадеев сказал: «Путь на Царьград лежит через Вену». Политика требовала крови ради «величия» страны… Россия такая большая, такая могучая! И ее размеры прямо-таки обязывают империю соваться в чужие дела и навязывать соседям свои правила… Мир медленно, но верно шагал в пропасть. Если вспомнить, что Вторая мировая война была следствием Первой, тогда, в четырнадцатом, задавался вектор жизни континента на сто лет вперед. Вернее даже, человечества в целом. Мы и сейчас разгребаем те снежные заносы.

Сербия, как самая сильная из славянских государств, тоже готовилась к бою. Скоро она должна была сделаться еще опаснее для недругов. В соседней Черногории сидел на троне дряхлеющий монарх, господарь Николай. Он болел и вот-вот мог отойти в мир иной. Король Сербии Петр приходился ему зятем. Оба венценосца ненавидели друг друга, но у серба имелись хорошие козыри. Черногорцы презирали сыновей своего господаря и лишь ждали смерти старика, чтобы выкинуть их из страны. И присоединиться к соседу! Нищая Черногория надеялась таким образом поправить свое материальное положение. А Сербия – получить усиление армии за счет храбрых черногорцев.

Белград ловил момент, когда можно будет втянуть великие державы в свалку. Так, чтобы уж наверняка, чтобы никто не смог увернуться. В этом страна была, повторюсь, не хуже других – войну приближали всем миром. Да, Белград использовал Петербург в своих интересах. Так же, как Петербург пытался использовать Белград…

В феврале 1914-го ситуация уже была на грани. По итогам двух войн население Сербии выросло в полтора раза. Но что дало это приращение? Лишь головную боль. Потеряв Боснию, сербы наводнили ее своими агитаторами. Упустив Албанию, они теперь сдерживали дикие племена арнаутов, терзавших сербскую границу. Поглотив часть вечно мятежной Македонии, король Петр получил в наследство от турок неразрешимую проблему. Македонцы – особый народ. Энергичный, навязывающий всем свою волю. Храбрый до безумия, презирающий смерть, легко умирающий и убивающий. Бывшие повстанцы, воюющие за свободу родины, стали ландскнехтами, которых нанимали соседи для кровавых дел. Банды македонцев разъезжали по Европе, грабя банки, совершая заказные убийства и просто разбойничая. Зачем Сербии понадобились такие подданные? В провинции издавна существовали «четы» – партизанские отряды. Теперь они ориентировались на три силы: Сербию, Болгарию и Грецию. И вдохновенно бились друг с другом, не жалея заодно и окружающих. Самые кровавые четники принадлежали болгарам.

В ноябре 1913 года в Вене приняли решение о поездке наследника престола в Боснию и Герцеговину. Франц Фердинанд недавно получил должность генерального инспектора армии. И должен был приехать в Сараево на маневры. Это было рискованное решение: боснийцы, подстрекаемые Белградом, давно уже практиковали покушения на австрийских губернаторов и генералов. А наследник особо раздражал сербов – он обдумывал планы уравнять малые народы Дунайской империи с немцами и мадьярами. Такое решение лишило бы Сербию главного козыря в борьбе за лидерство в славянском мире. Она громко и настойчиво называла себя «славянским Пьемонтом»[36] – и тут вдруг такое…

Сами маневры являлись неприкрытой провокацией. Во-первых, ранее они всегда проводились далеко от границы, в окрестностях Балатона и в Карпатах. Сейчас войска концентрировались чуть ли не в пушечном выстреле от Белграда. Во-вторых, маневры демонстративно назначили на 28 июня. Это был Видов день, день национальной скорби сербов, когда в 1389 году они потерпели страшное поражение от турок и лишились независимости.

У сербского государства к этому времени уже появился секретный руководитель – тайная организация «Объединение или смерть». У нее было и другое, негласное, название – «Черная рука». Во главе общества стояли военные, причем именно те, кто в 1903 году выбрасывал в окно чету Обреновичей. Лидером являлся подполковник Драгутин Димитриевич по прозвищу Апис[37]. Когда убивали короля Александра и королеву Драгу, он получил от ее охранников три пули – и выжил. Постепенно «Объединение или смерть» завербовало в свои ряды самых влиятельных чиновников, военных, политиков, журналистов. В него входили бывший министр Георгий Геенчич, редактор газеты «Пьемонт» Люба Иванович, командир Дунайской дивизии полковник Божанович, начальник белградской жандармерии майор Радивоеввич, лидер революционной боснийской молодежи Владимир Гачинович и множество других видных фигур. Общество фактически стало государством в государстве – тайным, но всесильным. Премьер-министр Пашич пытался бороться с ним, еще он желал предотвратить войну. И самый яркий политик страны, настоящий вождь нации, ничего не мог поделать с «Черной рукой». Та желала бойни и приближала ее своими средствами. В том числе актами прямого действия, то есть террором.

Во главе организации стояла Верховная центральная управа из 11 человек. В пункте 2 устава было сказано: «Организация отдает предпочтение революционной борьбе перед культурной, поэтому она является тайной для всех, кто не является ее членами». Заговорщики были недовольны нерешительной политикой короля Петра и премьера Пашича в деле объединения славян вокруг Сербии. Их параллельная власть уже перевешивала власть официальную.

Для прикрытия была создана еще одна организация – «Народна одбрана» («Народная оборона»). После аннексии Боснии и Герцеговины она стала формировать отряды комитаджей, то есть партизан, обучала и вооружала их. Внешне «Народна одбрана» являлась общественной структурой, занимающейся военно-патриотическим воспитанием молодежи, а также культурно-просветительской деятельностью среди южных славян. Ее эмиссары свободно шастали по Дунайской империи и агитировали за Великую Сербию по обе стороны от реки Дрины.

Полигоном для смуты стала наводненная австрийскими войсками Босния. В Сербии население было относительно обеспеченное, каждый имел в собственности свой земельный надел, позволявший сводить концы с концами. Во всей стране имелось лишь 75 владений площадью от 100 до 200 гектаров и всего 8, насчитывающих от 200 до 300 гектаров. Обычный размер – в 5 гектаров, что называется, как у всех… Мудрый Пашич на законодательном уровне ввел особую меру: участок земли в 2,8 гектара вместе с постройками, парой волов и необходимыми сельскохозяйственными орудиями считались неотчуждаемыми, их нельзя было забрать у человека за долги. Так Сербия защищалась от пауперизации, обнищания населения. Ничего подобного не было в Боснии. Там земледельцы-кметы не имели своей земли и арендовали ее у богатых бегов. Причем кметы, как правило, относились к православным сербам, а беги – к мусульманам. За аренду надо было отдавать хозяину участка треть урожая, а еще десятую часть забирало государство. 90 % босняков не умели читать и писать. В 1910 году кметы подняли восстание, которое швабы жестоко подавили.

Австрийцы тоже не теряли времени зря. Они вооружали арнаутов и натравливали их на приграничные сербские земли. Подкупали македонцев, которым было все равно, с кем воевать, лишь бы за это хорошо платили. Провоцировали болгар, затаивших обиду на соседей.

С двух сторон политики и военные запалили фитили под свои бомбы. Рано или поздно эти бомбы должны были взорваться.

В октябре 1913 года германский кайзер посетил Австрию. Сначала он погостил в замке Конопиште – владении Франца Фердинанда – и лишь потом приехал в Вену. Наследник австро-венгерского престола и император Германии провели вместе два дня. Видимо, тогда Вильгельм сообщил своему приятелю: Второй рейх не против, чтобы Дунайская монархия проучила Сербию. Оба понимали, что это означает мировую войну. Намечавшиеся весной следующего года маневры 15-го и 16-го корпусов, стоявших в Боснии, должны были стать генеральной репетицией кампании. Кайзер ожидал, что та окажется скоротечной и Россия не успеет вмешаться[38].

В январе «Черная рука» узнала, что эрцгерцог собирается посетить Сараево.

Глава 11

Через три границы

Штабс-капитана Павла Лыкова-Нефедьева вызвал к себе генерал-майор Монкевиц. Должность его звучала длинно: помощник первого обер-квартирмейстера, заведующий военно-статистическим и Особым делопроизводствами Главного управления Генерального штаба (ГУГШ). Если коротко, этот человек руководил военной разведкой и контрразведкой Российской империи (Огенкваром).

Монкевиц усадил подчиненного напротив и протянул ему тонкую пачку исписанных листов:

– Ознакомьтесь.

Павел стал читать. Сверху лежала телеграмма премьер-министра Сербии Пашича, адресованная министру иностранных дел России Сазонову. В ней серб сообщал, что Болгария усиленно вооружается при помощи Австро-Венгрии. В связи с этим, не желая отставать от опасного соседа, Сербия просит дружественную Россию предоставить ей:

– 120 000 ружей;

– 24 гаубицы калибра 10,5 сантиметра;

– 36 новейших горных орудий;

– боеприпасы к ружьям и пушкам;

– обмундирование на 250 000 солдат;

– необходимые материалы для телеграфов, телефонов и для 4 станций беспроволочного телеграфа.

Следующая бумага была отношением Сазонова к военному министру Сухомлинову. В ней дипломат писал, что считает необходимым пойти навстречу просьбе «в размерах, которые признает допустимыми военное ведомство».

Третьим шло письмо Сазонова нашему послу в Сербии Гартвигу. Министр заранее извещал подчиненного о возможном отказе в просьбе и делал оговорку: «Если отказ нашего Военного министерства поставит Сербию в затруднительное положение, можно будет отпустить этих предметов примерно в половинном количестве».

Пока Павел читал, дверь без стука распахнулась. Вошел и сел сбоку полковник Самойло, непосредственный начальник штабс-капитана по разведке Австро-Венгрии.

Как только Павлука вернул генералу бумаги, тот заговорил, резко и властно:

– Слушайте приказ на вашу секретную командировку. Вам надлежит пробраться в Сербию через Германию и Австро-Венгрию с подложными документами. Александр Александрович, они готовы?

– Давно, – коротко ответил Самойло.

– Хорошо. Ваша задача, Павел Алексеевич, многоплановая. Во-первых, дайте оценку сербской армии в настоящий период. Действительно ли им необходима такая прорва оружия, или старик Пашич алармист[39]. Лишних винтовок и гаубиц, как вы понимаете, у нас сейчас нету. Самим не хватает, если говорить честно! Но… Сербия наш союзник. И ее поджимают с двух сторон недруги. Мы должны помочь, однако не в ущерб себе. Вам понятно? В анализе пускай поможет военный агент в Белграде полковник Артамонов. Ну и конечно, сам посол, гофмейстер Гартвиг.

Павлука про себя усмехнулся. И Монкевиц, и Самойло, сидящие сейчас перед ним, и посол Гартвиг – все трое были сыновьями врачей. Странное совпадение…

Между тем генерал продолжил:

– Война неизбежна, все ее будущие участники хорошо это понимают. Тянуть дальше нельзя, пора сразиться. А мы, как всегда, не готовы. Программа усиления армии на полпути к завершению. Даже состав противников до конца не ясен. На чьей стороне выступят Болгария, Румыния и Италия? А черт его знает! Оттого важны надежные союзники, такие как король Петр.

Монкевиц поерзал в кресле и задумчиво уставился в окно.

– Николай Августович, – воспользовался паузой штабс-капитан. – Для полноценного анализа сил сербской армии нужно несколько недель. И несколько умных голов; меня одного, даже при поддержке Артамонова, не хватит. Кроме того, Александр Александрович добавил мне несколько конкретных поручений…

Самойло тут же подхватил:

– Кому сейчас легко? На Дунае готовится заварушка. Лишние глаза и уши нужны позарез. Не каждый день мы посылаем во вражеские страны таких хорошо подготовленных офицеров.

Он раскрыл принесенную с собой папку:

– Итак, касательно поручений. Вам надлежит выяснить характеристики нового австрийского станкового пулемета «Шварцлозе». Калибр восемь миллиметров, под патрон «манлихера». Поступил в войска четыре года назад, а мы до сих пор ничего о нем не знаем. А в пулемете применен очень интересный механизм автоматической смазки патронника после каждого выстрела. Представляете? Гильза извлекается туго, ее может даже разорвать при этом. И австрийцы сумели решить эту проблему. Наши оружейники очень просят выведать их секрет.

Далее. Еще более новый пулемет системы Сальватора-Дормуса, следующая загадка. Нельзя ли их спереть, проще говоря? И доставить в Россию. Но… – Полковник нахмурился. – Все довольно скверно, господа. У Двуединой монархии много военных новинок. Десятисантиметровые горные пушки «Шкода», лучшие в Европе. Бронеавтомобиль «Аустро-Даймлер» с двумя пулеметами. Двухместный биплан «В-1» фирмы Якоба Ленора. Мортира калибром тридцать с половиной сантиметров, на автомобильной тяге, тоже очень хорошая. Больше всего нам интересна сейчас их Дунайская флотилия. Когда они нападут на Сербию, ее мониторы станут главной военной силой на Саве и Дунае. А там тоже появились новые корабли, которых мы знаем только названия. «Эннс» и «Инн». Более современные, чем те, что имеются. А говорят, что заложены еще два, «Сава» и «Босна»! И опять не имеем о них сведений. Требуется взглянуть на них хоть одним глазом, Павел Алексеевич.

Лыков-Нефедьев опустил голову. Что толку, если он разглядит надстройки мониторов в бинокль? Надо достать чертежи или найти продажного унтер-офицера из флотилии.

Монкевиц прочитал его мысли и сказал:

– Ищите предателя, деньги мы найдем.

Деньги! Слово прозвучало, и теперь нахмурились уже все трое. Русская разведка только что лишилась сразу двух своих важных агентов в Австро-Венгрии. Полковник Редль, начальник штаба корпуса, стоящего в Праге, засыпался на пакете с наличными кронами, застрявшем на почте. За ним долго не приходили, почтовики вскрыли пакет, обнаружили пачку денег и сообщили в контрразведку. За отделением установили наблюдение, и Редль попался. Он попросил пистолет с одним патроном и тем избежал позора.

Почти сразу же провалился еще один полковник, Яндржек. Он служил в мобилизационном отделе Генерального штаба, продался русским и погорел на том, что стал неумеренно сорить деньгами. Во время обыска у него дома нашли записную книжку, куда изменник вписывал все полученные от Огенквара суммы. Яндржек был приговорен к пожизненной каторге. Уцелевшая агентура притихла.

– Когда начнется война и закроют границы – как мы будем сообщаться с сетью? – спросил Павел, обращаясь к обоим начальникам. – Это сейчас я просочусь как-нибудь с липовым паспортом. И то очень опасно. А тогда?

Самойло опять полез в папку:

– Насчет паспорта – вот он.

Монкевиц оживился и забрал документ себе:

– Впервые вижу такой. Это десятимесячный?

– Да, Николай Августович. Пробуем его впервые, надеемся, что все получится. А предложил штабс-капитан Лыков-Нефедьев.

Временные десятимесячные заграничные паспорта никогда еще не использовались военной разведкой, это было изобретение Павлуки. До сих пор русская агентура проникала на запад с помощью настоящих паспортов, которыми Огенквар снабжал градоначальник Петербурга. Такой документ стоил пятьсот рублей и выписывался на пять лет. Между тем большое количество рабочего люда каждую весну уезжало на сельскохозяйственные работы в Германию. Рабочие покупали себе десятимесячные временные паспорта, за которые платили всего тридцать рублей. И по ним пересекали границу. На обладателей подобных документов немецкие таможенники и пограничники смотрели с презрением и пропускали без досмотра. Что взять с голодранцев? Проезжая в очередной раз через Вержболово[40], штабс-капитан заметил это и запомнил. И вот сейчас он намеревался попробовать новую уловку.

Самойло извлек из своей бездонной папки еще несколько бумаг:

– А вот по этим документам Павел Алексеевич будет путешествовать дальше. Во-первых, прусский паспорт на имя Антона Вормсбехера. Затем его же доверенность от германского банка «Дисконто Гезельшафт» на проведение комиссионерских операций с ценными бумагами. Настоящая! «Дисконто Гезельшафт» сейчас ведет агрессивную политику, лезет в Боснию, Сербию, Болгарию и даже в Турцию. Его посредники снуют по всем Балканам…

– Но это опасно для Павла Алексеевича, – перебил полковника генерал. – Агенты где-нибудь да встретятся с ним – в гостинице, в ресторане, в вагоне поезда. И легко раскроют поддельного комиссионера.

– Мы предусмотрели возможность такой встречи, – парировал главный «австрияк» русской разведки. – Антон Вормсбехер существует на самом деле, и он имеет контракт с банком. Все время командировки штабс-капитана Лыкова-Нефедьева пруссак будет сидеть в Восточной Пруссии, где трудится управляющим юнкерского поместья. И получит от нас за это тысячу марок. А Павел Алексеевич действительно провернет несколько операций с бумагами. Станет посылать телеграммы в учетный комитет банка, требовать куртажные, вести переговоры… Никто не отличит его от обычного маклера.

Не дождавшись возражений от генерала, полковник с ловкостью фокусника извлек на свет новый документ:

– А это еще один паспорт, на всякий случай. Он тоже подлинный, выдан Венским магистратом на имя Карла Зомельта. К нему прилагается еще одна доверенность, на продажу выигрышных билетов от банкирского дома «Ландау».

– А… – начал было Монкевиц, но Самойло его опередил:

– Тут обычное дело, Николай Августович. Банкирский дом «Ландау» славится подобными фокусами. Люди размещают там свои средства на бессрочный депозит. Два раза в год идет розыгрыш, в Вене крутят барабан, выигрышные депозиты получают премию, об этом пишут в газетах, банк получает рекламу и новых вкладчиков… Когда-нибудь им не заплатят, а их вклады будут похищены владельцами банка. Но, пока этого не случилось, подобная деятельность станет хорошим прикрытием для Лыкова-Нефедьева. Он захватит с собой пятьдесят билетов и начнет ими приторговывать. Короче говоря… – Полковник сгреб все бумаги обратно в папку. – Павлу Алексеевичу придется несколько раз переменить личность. По десятимесячному русскому паспорту в Германию въедет поволжский немец, чтобы сажать капусту в Баварии. Оттуда в Вену заявится пруссак-маклер. А в Сербию проникнет уже австриец с выигрышными билетами. Это должно сбить ищеек полковника Урбанского со следа. Кстати, мы располагаем сведениями, что Урбанского скоро турнут с должности начальника Разведывательного бюро австрийского генштаба. В наказание за предательство Редля, которое он прошляпил.

– А кого на его место? – оживился Монкевиц.

– Полковника фон Граниловича.

– Это военный агент Австрии в Румынии, – пояснил Павел.

Генерал-майор обратился к штабс-капитану:

– Вам еще нужно посетить Будапешт. Вы сейчас единственный человек в Огенкваре, кому по силам объясниться с венгерцами.

Монкевиц имел в виду сложившуюся ситуацию. Еще недавно во всей русской армии не было ни одного офицера, знающего трудный в изучении мадьярский язык. В 1909 году полковник Батюшин, начальник Разведывательного отделения штаба Варшавского военного округа, сумел открыть при штабе курсы по его изучению. Их вел словак Ваянский. Павел Лыков-Нефедьев ухитрился факультативно изучить язык до такой степени, что мог свободно на нем изъясняться. За что даже получил от Военного министерства премию в триста рублей…

Монкевиц продолжил:

– Дунайская флотилия! Она базируется в крепости Петроварден, но на зиму уходит в Будапешт. Надо ее поковырять. В тысяча восемьсот семьдесят восьмом году, когда австрийцы оккупировали Боснию и Герцеговину, монитор «Марош» огнем своих пушек спас от уничтожения десант, форсировавший Саву. По Дунаю мониторы могут подниматься до немецкого города Пассау, а по Саве до Сисака и Бемеш-Брода. Ходят по Дрине и Тиссе, проскакивают Железные ворота! Правда, осенью, когда Дунай мелеет, корабли ставят на прикол. Если начнется война с Сербией, пушки флотилии будут очень большой силой. А мы даже не знаем их калибр на новых мониторах. Поручаю вам разведку, пока суда стоят в Будапеште. Сербы вам помогут, я уже договорился об этом с майором Танкосичем.

Воислав Танкосич был военным руководителем объединения «Народная оборона», ответственным за обучение и вооружение ее диверсантов-комитаджей. В Майской революции 1903 года он командовал солдатами, расстрелявшими братьев королевы Драги. Майор входил в Верховную центральную управу «Черной руки» в качестве ближайшего помощника Драгутина Димитриевича. Влияние его на политику Сербии было велико, несмотря на скромный чин офицера.

Отделения «Одбраны» были разбросаны по всем крупным городам славянских провинций Австро-Венгрии. Они открыто вели там агитацию, занимались шпионажем, вербовали сторонников, готовили акты саботажа и диверсий. Австрийская контрразведка наблюдала за ними, но пока не трогала. А в Будапешт ей вообще не было ходу, мадьяры не пускали туда немцев. В итоге тамошнее отделение «Одбраны» стало центром мощной резидентуры сербов в Дунайской империи.

– Вообще, как бы получше сформулировать… – замялся генерал-майор. – Толкните там нашу разведку на Балканах! Помогите развить агентуру. А то снова Киевский военный округ лезет к государю со своей липой… А нам нечем ответить.

Командующий войсками округа генерал Иванов повадился присылать царю через голову военного министра «совершенно секретные» протоколы Военного совета Австро-Венгрии с подписями эрцгерцога и начальника Генерального штаба. Будто бы его снабжал такими бумагами секретарь совета, славянин и патриот. В Огенкваре были уверены, что «секреты» сочиняются в Вене, в Разведывательном бюро. Но Сухомлинов не мог убедить в этом его величество…

Генерал и полковник встали и пожали штабс-капитану руку:

– Ну… чтобы все прошло благополучно и вы вернулись!

Через три дня, 8 февраля 1914 года, молодой, крепкого сложения немец по фамилии Лаас проходил таможенно-паспортный контроль на пограничной германской станции Эйдкунен. Час назад он вышел с русской территории в местечке Вержболово и двинул на запад. Между русской и немецкой таможнями была примерно верста. В Пруссии люди пересаживались в поезд с немецкой колеей. Богатые путешественники нанимали или целые экипажи, или хотя бы носильщиков с тележками. Лаас отказался от услуг такого носильщика и волочил свой багаж сам, всем видом показывая, что никому не заплатит ни пфеннига.

Для Павлуки это был рискованный момент. Он уже дважды пересекал здесь границу, и тогда паспорта у него были на другие имена. Прусская полиция очень внимательна, там годами дежурят одни и те же филеры с феноменальной фотографической памятью. Однако оба раза разведчик прошмыгнул к противнику без помех. А нынче он изменил внешность, прикинувшись голодранцем из Саратовской губернии, приехавшим на сезонные работы. К таким топтуны относились снисходительно и документы смотрели мельком.

Вот и сейчас пограничный унтер-офицер взял десятимесячный паспорт с таким видом, словно ему протянули тухлую селедку. Сбоку подошел мужчина в штатском и мельком глянул унтеру через плечо. Павел узнал его – наблюдательный агент контрразведывательного отделения штаба Гвардейского корпуса.

Разведчики знают, что внешность человека меняют не парик и синие очки – это как раз бросается в глаза. Походка, жестикуляция, манера вести разговор – вот способы изменить личность. Кроме того, штабс-капитану сейчас помогал паспорт. Новое поветрие пересекать границу с десятимесячной бумажкой стало проклятием германской таможни. Впервые бедняки из России с такими документами наводнили рейх в прошлом году, хотя подобные разрешения выдавались уже давно. Почти все они побросали свои картонки, сели на пароходы в Гамбурге и уплыли в Америку – за лучшей жизнью. Говорили, что весь порт был усыпан бумагами. Ехали за океан в основном евреи, но было много и немцев, и малороссов, и эстляндцев. Российский МИД готовил на законодательном уровне решение о запрете десятимесячных паспортов. Нищеброды узнали об этом из газет и хлынули в Пруссию с новой силой, чтобы успеть покинуть страну.

Филер прочитал бумагу и обратился к парню:

– Иоганн Лаас, ты ведь принадлежишь к германской крови?

– Точно так, мой господин, а что?

– И навострил лыжи в Америку?

– Ну… у нас в Сарепте трудно найти хорошую работу.

– А кто будет защищать Фатерланд, если вы все сбежите за океан?

– Какой Фатерланд? Я русскоподданный, прошу заметить.

Контрразведчик рассердился:

– В первую очередь ты немец! Скоро начнется война с Иванами, родине понадобится каждый солдат.

– Я освобожден от воинской повинности как единственный кормилец в семье, – начал упорствовать Лаас. – И вообще… еду за новой жизнью. Нет счастья в проклятой России. Так его и здесь нет! Я же не в первый раз приезжаю в Германию. И, хотя принадлежу к одной с вами крови, меня держат на положении раба. В Америке, как говорят, все равны. Кроме черномазых. Попробую там.

И он, решительно вырвав из рук чиновника свои документы, направился к вагону, смешавшись с толпой таких же, как он, бедняков, волочивших нехитрый скарб на спине.

Филер укоризненно покачал головой и сказал унтер-офицеру:

– Вот и побеждай с такими…

Павел приехал в Берлин и поселился в номерах для невзыскательных клиентов около Лертского вокзала. У него имелась явка организации № 30 полковника Лаврова. Однако штабс-капитан был уже опытен, он испытывал недоверие к той агентуре Генерального штаба, которую не сам завербовал. И решил переменить личность своими силами. Из бедного жителя Сарепты, мечтающего уплыть за океан, перекраситься в деловика средней руки.

Переночевав, утром Иоганн Лаас с вещами отправился покупать билет до Гамбурга. Портье спросил, а почему с чемоданом? Пусть тот полежит здесь. Иоганн ответил: денег в обрез, чем раньше он уплывет в Америку, тем дешевле ему обойдутся услуги Фатерланда. И удалился, помахивая легким саквояжем.

Найдя на малолюдной боковой улице магазин готового платья, приезжий быстро приоделся. Из вещей он выбрал приличную тройку, переходное пальто с клоком[41], полдюжины рубашек с пристяжными манжетами, шляпу «байрон», галстук «винзор» и ботинки матовой кожи. Подмигнул продавцу и сказал:

– Иду свататься!

Тот ответил:

– Успеха, приятель! Не забудь позвать меня на свадьбу.

Из магазина гость отправился в парикмахерскую. Там он побрился, подстригся, сменив прическу на модный прямой пробор, и нафиксатурил волосы. Еще ему пилкой обработали ногти. Бедный немец из далекой Сарепты преображался на глазах. Пахнувший хорошим о-де-колонем, он явился в ювелирный салон, где заказал сразу запонки, булавку в галстук и часы с цепочкой по борту, все из серебра девятисотой пробы. Ювелиру на его молчаливый вопрос ответил:

– Получил тантьему, думаю, что в последний раз. Хозяин скоро разориться из-за своей сучки. Надо уходить. Вот приоденусь и пойду искать. А так все хорошо начиналось три года назад…

– Вы по какой части будете? Могу я вам чем помочь?

– Эх… Я, видите ли, специалист по каучуку. Готов плыть на Суматру, здесь мои навыки никому не нужны. Контора «Ланге унд Лерепланд» – слышали про такую?

– Нет. Каучуком торгуют? – сообразил ювелир.

– Точно так. Ну… Пожелайте мне удачи.

Вечером в поезд до Вены сел лощеный господин – не то чтобы сильно богатый, но явно при деньгах. Соседям по купе он с ходу предложил приобрести хороших акций. Со скидкой и рассрочкой платежа! Соседи, тоже не лыком шитые, лишь посмеялись.

В Вене комиссионер (его уже звали Антон Вормсбехер) задержался на два дня. Он поселился в старомодных, но респектабельных номерах Hotel Zacher. По утрам фрау Захер лично обходила апартаменты, проверяя, все ли в порядке. Два французских бульдога, подобно свите, сопровождали ее.

Немец много ходил по городу, читал газеты, пил кофе в Пратере, даже заглянул на сессию рейхсрата, откуда, впрочем, ушел через час. Неутомимый, пронырливый, делано приветливый господин был типичен до скуки, и балованные столичные дамы не обращали на него внимания. Так же, как и полицейские.

В Будапешт Вормсбехер приехал рано утром, но заселяться в гостиницу не спешил. Он оставил багаж в камере хранения, нанял коляску и долго катался по правому берегу Дуная. Угостился неизбежным гуляшом с паприкашем, выпил немного токайского. Купил домой красивые венгерские опалы. Прогулялся по набережной, любуясь видами. Когда стало смеркаться, поймал такси и велел отвезти себя в Пешт, в Еврейский квартал. Отпустил мотор и принялся фланировать по боковым переулкам, незаметно осматриваясь.

Для штабс-капитана Лыкова-Нефедьева наступил очередной рискованный момент. Здесь, возле церкви Святой Терезы, на улице Кирай располагалось отделение «Народны одбраны». Помощник председателя, некий Цветко Алимович, должен был передать русскому разведчику сведения о новых мониторах Дунайской флотилии. Явка очень раздражала Брюшкина. Ведь вероятность того, что за Алимовичем присматривают, была высока. И как быть?

Маршрутник прошелся вдоль улицы и не заметил ничего подозрительного. Топтунов было бы видно, однако угол радовал пустотой. Ну и что с того? Наблюдательные агенты могли снять комнату напротив и следить через окно. Пора было что-то предпринять – идти в отделение или удалиться; оставаться на месте уже нельзя.

Штабс-капитан поступил по-своему. Он зашел в пивную наискосок и сел у окна. Напустил на себя деловой вид, разложил венские газеты и стал вечным пером отчеркивать в них курсы акций. А сам косился на улицу.

Уловка принесла ему удачу. Через сорок семь минут из конторы «Народны одбраны» вышел тот, кого Лыков-Нефедьев ждал. Среднего роста, с длинными седыми усами и залысиной, приволакивает левую ногу… Алимович покрутил головой, пересек Кирай и сунулся в соседнюю с Лыковым-Нефедьевым пивную «Сомбат». А через три минуты из парадного появился субъект в пальто с бранденбурами[42] и тихо прошел туда же. Понятно…

Павел задумался. Несколько лет назад он побил в Вене двух топтунов, а у одного даже отобрал казенный пистолет. Ребята обиделись. Они откуда-то узнали имя силача и мечтали отомстить. Повторять тот опыт и множить врагов было бы ошибкой. С другой стороны, здесь Будапешт, местные рыцари плаща и кинжала в грош не ставят австрияков. И сведения о мониторах Монкевицу нужны позарез…

Штабс-капитан решился. Он расплатился за пиво и перебрался в «Сомбат». Сел там в углу и вновь принялся разрисовывать газету. Алимович в одиночестве пил абсент, его «хвост» довольствовался белым вином. Так прошло какое-то время. Наконец серб поднялся и поплелся в уборную. Напиток и закуска остались на столе. Павел не спеша двинулся следом, показав официанту: еще бокал!

В уборной, на радость маршрутнику, никого не было. Он дыхнул связнику в затылок и сказал по-немецки:

– Семь-ноль-один.

Тот мгновенно обернулся:

– Вы? Я ждал весь вечер.

– За вами следят, филер с бранденбурами. Бумаги быстро! Задержитесь минут на восемь, дайте мне уйти.

Алимович хотел возразить, но передумал. Лыков-Нефедьев сунул ему в руку конверт с деньгами, получил взамен лист бумаги и через минуту вышел в зал. Спокойно допил второй бокал пива, расплатился и удалился. Свернув за угол, прислушался – за ним никто не шел. Правда, это еще ни о чем не говорило. Быстрым шагом разведчик направился к Западному вокзалу. Там зашел в туалет, прочитал полученное донесение и тут же сжег его, бросив пепел в унитаз.

Павлуку била нервная дрожь, он с трудом сохранял невозмутимый вид. Повезло или нет? Сели ему на хвост цепкие ребята из контрразведки или не заметили контакта с сербом?

Штабс-капитан ухнул в буфете полбутылки токайского и отправился в Буду за багажом. Он мысленно повторял строки донесения: «Монитор типа «Эннс»: три семисантиметровые универсальные пушки, две двенадцатисантиметровые пушки на палубных установках за щитами, шесть пулеметов калибра восемь миллиметров. В одноорудийных башнях три гаубицы двенадцать сантиметров. Могут вести обстрел гористых берегов и закрытых целей. Длина ствола у пушек сорок пять калибров, у гаубиц – десять калибров. Котлы системы «Ярроу» с нефтяным отоплением. Водоизмещение пятьсот сорок тонн при осадке один и три десятых метра, скорость хода на тихой воде тринадцать узлов, бортовая броня сорок миллиметров, башни и боевой рубки пятьдесят миллиметров. Про «Саву» и «Босну» ничего узнать не удалось – большой секрет. За сведения о канонерских лодках типа «Чука» просят пять тысяч крон».

Через два часа в поезд до Белграда сел совсем другой человек – Карл Зоммельт. Слежки за ним не было.

Глава 12

Там, где Сава впадает в Дунай

Штабс-капитана Лыкова-Нефедьева угощали чаем сразу два полковника. Один был Артамонов, военный агент России в Сербии. Второй – давний приятель сыщика Лыкова, Продан. Он на Рождество получил новый чин «за особое отличие, в обход правил». Что это было за отличие, Игорь Алексеевич как раз и объяснял собеседникам. Оказалось, что он обе Балканские войны провел в передовых частях сербских войск. Принимал участие в боях как наблюдатель и советник королевича Александра, командующего Первой армией. В бою при Куманове Продан получил касательное ранение спины. Он сказал о ранении без лишних подробностей:

– Турок в меня выстрелил, а я инстинктивно крутанулся на каблуках вокруг своей оси. Сам не знаю, для чего, – думать тогда было некогда. Но этот прием меня спас: пуля шла в грудь… Сербы дали крест Такова и золотую медаль за храбрость. Жаль, нельзя их тут носить из-за секретности моей миссии…

Напившись чаю, трое русских перешли к делам. Маршрутник вручил военному агенту донесение о новых австрийских мониторах, попросив зашифровать и отослать Монкевицу.

– Будет сделано, – отложил бумагу полковник. – Что еще вам поручено? Дать оценку сербской армии? Касательно того вооружения, что запросил Пашич?

– Точно так, Виктор Алексеевич. Уж больно много он винтовок хочет и гаубиц. Ведь после двух победоносных войн у сербов должны были накопиться трофейные запасы.

– Только в битве при Куманове мы захватили сто пятьдесят шесть турецких орудий зараз, – напомнил Продан.

Артамонов только махнул рукой:

– Там было одно старье. А винтовок у турок у самих не хватало – каждый пятый пехотинец воевал без стрелкового оружия! Или бегал с пукалкой времен моей молодости в то время, как новейшие ружья «маузер», купленные у немцев, пылились в арсенале в Стамбуле.

– Приказ есть приказ, – подал голос младший в чине. – Монкевиц сказал, что именно вы, Виктор Алексеевич, поможете мне сделать анализ возможностей сербской армии и их реальных потребностей в оружии и снаряжении. У вас хорошие связи в войсках, в генеральном штабе.

Артамонов, известный лентяй, закручинился:

– Связи-то есть, но сербы скрытный народ. Берут охотно, а отдают с трудом. Вам больше поможет Николай Генрихович, тот любую дверь в Белграде ногой открывает.

Посол России в Сербии гофмейстер Гартвиг действительно являлся самой влиятельной фигурой среди русских. И полковник решил перевести стрелки на него…

Павел вспомнил слова Самойло, сказанные ему в Петербурге перед отъездом:

– Артамонов сидит в Белграде пятый год и так и не создал на Балканах агентурную сеть. Попрошайничает у сербской разведки и пересылает полученные от нее сведения нам под видом собственных достижений. Ищите содействия у сербов. Тут вам не обойтись без «Черной руки».

И штабс-капитан завел речь об этом:

– В Петербурге мне велели также сблизиться со здешними военными. Но сказали, что «Объединение или смерть» пронизало весь государственный аппарат. И следует обязательно с ним подружиться, иначе и шагу не сделаешь. Насколько это верно?

Артамонов заговорил с важным видом:

– Да, слова справедливы. В этом объединении, хотя все называют его иначе, а именно «Черной рукой»… в этой организации состоят уже тысячи. Вообще роль офицерства в стране очень высока. Даже Пашич вынужден считаться с ними. А офицерство желает войны.

Продан возразил:

– Старик крепко держит власть! Я скажу так: в Сербии он решает все. Захочет Никола Пашич войны – и война будет. А не захочет – ее не будет.

– Даже так? – удивился Лыков-Нефедьев. – А король с наследником?

– Пашич выше короля, – настаивал Игорь Алексеевич. – Я имею в виду уровень подлинной власти. Сейчас вся местная политика в его руках. Год назад в скупщине объединились на почве любви к России все партии. Даже прогрессивная, которая прежде косилась на Вену. Теперь страна монолитна. Это сделал Старик! А ведь в молодости, когда его приговорили к смертной казни и он вынужден был бежать в Швейцарию, Никола записался в анархисты. Друг Бакунина был!

– Вернемся к армии, – попросил штабс-капитан у полковников. Те охотно согласились.

Продан сказал:

– В ней очень велика роль воеводы Радомира Путника. Он не только военный министр, он еще и реформатор…

– Воевода по-нашему это ведь фельдмаршал? – уточнил Лыков-Нефедьев.

– Да. Путник установил такие порядки, что нам остается только завидовать. Для продвижения по службе каждый офицер постоянно проходит поверочные испытания. Экзамен на командира роты – перед полковой комиссией. На командира батальона – перед дивизионной. А претендующий на командование полком сдает экзамен самому Путнику. Каждый полковой командир несколько раз в год участвует в полевых поездках под руководством воеводы. Нет никаких преимуществ ни для кого: гвардейцы, выпускники академии, стажеры в иностранных армиях – для министра все равны. В зачет идут только знания и работа, умение маневрировать, принимать быстрые и верные решения. Способность вести людей в бой, в конце концов. Ничего этого, увы, нет в русской армии. Наши служат спустя рукава, военными новинками не интересуются, лижут задницу начальству. А там главное – шагистика, внешний вид солдата и полная покорность вышестоящим.

Артамонов подхватил:

– Будете осматривать Белград, увидите много необычного для русского глаза. Армия здесь очень демократична. Солдат, если у него есть деньги, может сидеть в театре в одном ряду с офицерами. И за соседним столиком в ресторане. Многие рядовые говорят офицеру «ты», и это никого не шокирует. Войники[43] храбрые, выносливые, дисциплинированные – отличный человеческий материал. Особенно пешадия, то есть пехота. Поголовная грамотность! Сербы вообще любят военное дело и хорошо с ним справляются. Страна в целом удивительная. Промышленности своей, можно сказать, что нет. Основная часть населения занимается сельским трудом, и такой труд пользуется всеобщим почетом. Сербы презирают ремесло, потому презирают и немцев, которые снабжают их всеми необходимыми товарами. Хлебороб или свинопас главное лицо везде, он смело заходит к министрам, парламентариям и даже к королю. Его величество «лейтенант Кара»[44] утром гуляет по столице без всякой охраны и беседует с прохожими. Наследник служит как рядовой офицер, ведет скромный образ жизни, не задается перед подчиненными. В недавней войне сам вел их в бой. В Сербии нет нищих, голодных, угнетенных, как в той же Австро-Венгрии. Алчных богатеев тоже нет, все примерно равны друг другу. Нет выпивох! Как писал наш сатирик Лейкин, сербы народ неполированный. Зато упрямы и крепко стоят на ногах. Очень дружелюбно настроены к нам, многие говорят по-русски. Имеется Русский клуб, популярный среди всех слоев общества. Вам туда, правда, нельзя, учитывая секретный характер вашей командировки…

– Они не просто так нас любят, – остановил Артамонова Продан. – А потому, что видят в нас союзников в неизбежной войне. Раньше, при короле Александре Обреновиче, в ходу был лозунг «един децениум мира», то есть одно десятилетие мирной жизни. Дайте нам этот срок, мы наладим жизнь, а там как пойдет. Сейчас девиз сменился: «Война неизбежна, русские нам помогут!» Портреты наших государя с государыней висят по деревням в домах крестьян. У всех на умах фузия – по-сербски слияние, объединение. В народе сильная ненависть к австрийцам и активное желание войны.

Мужчины в городах, вы увидите это на улицах, с утра до вечера сидят в кафанах, по-нашему в кофейнях, и говорят только о политике. Общее мнение такое: без русских мы продержимся четыре, даже пять месяцев. Наша армия храбрая и хорошо обученная. За эти месяцы неравной борьбы (они понимают, что Двуединая монархия многократно их сильнее) европейские народы оценят наш подвиг и придут на помощь. Майка Русия[45] окажет боевую помощь, а Франция – финансовую. Так и победим.

Лыков-Нефедьев не удержался и спросил:

– Господа, а нам-то для чего нужна эта война? Ведь столько людей погибнет.

Полковники накинулись на штабс-капитана, как коршуны.

– Мы великая держава и обязаны нести свой крест, даже если это будет стоить нам больших жертв! – воскликнул Артамонов.

– Две пощечины от Габсбургов, и безответных! – вторил ему Продан. – Раскатаем австрияков в тонкий лист, хватит их терпеть. Турция рассыпалась, как карточный домик, стоило только тряхнуть. Так же рухнет и Дунайская империя.

– А Проливы?! Как Россия станет развиваться без контроля над ними? – продолжил военный агент.

Павел остановил его:

– Что нам даст контроль над Босфором и Дарданеллами? Одну зависимость мы поменяем на другую, только и всего. Ну, выйдем из бутылки Черного моря. И попадем в бутылку моря Средиземного. Из которого два выхода, а не один, но оба находятся в руках англичан: Гибралтар и Суэцкий канал. Вы думаете, они для нас будут лучше турок?

– А как же, – кивнул Виктор Алексеевич. – Мы с ними в одном военно-политическом блоке. А с османами в разных.

– Мой брат-близнец Николай Лыков-Нефедьев служит по секретной части в Персии. И говорит, что англичане это такие друзья, что после них и врагов не надо.

– Все в прошлом! – отрезал военный агент. – Теперь мы по одну сторону. Закончим войну победоносно – как союзники смогут отказать нам в праве на Проливы? Да никак!

Павел понял, что пора менять тему разговора:

– Хорошо, вам виднее, не буду спорить. Но мне надо сделать анализ возможностей сербской армии. Каким образом? Идти к Гартингу? А он не пошлет меня куда подальше, например в Министерство Войно[46]?

– Туда пошлю вас я, и прямо сейчас, – добродушно заявил Артамонов. – Дам письмо на своем бланке, что вы русский офицер и выполняете официальное поручение начальства. Этого хватит. А начать вам, Павел Алексеевич, следует с майора Танкосича.

– Воислав Танкосич – правая рука Димитриевича-Аписа, – поддержал второй полковник первого. – Необузданный – страх. Вспыльчив как порох. Однажды даже надавал тумаков королевичу Георгию! Майор сейчас одно из главных лиц сербской политики. Познакомьтесь с ним и притритесь, он сообщит вам все необходимые сведения.

– А сам Апис?

– Драгутин Димитриевич скоро пойдет на повышение, – блеснул осведомленностью военный агент. – Он стажировался в германском Большом Генеральном штабе и произведен в подполковники. С нынешней должности начальника штаба кавалерийской дивизии Апис перемещается в начальники Осведомительного отдела сербского генштаба. Отдел, понятное дело, занимается разведкой… Апис – лицо, закрытое для общения. Только если сам захочет с вами познакомиться, а так и не пытайтесь. Человек он, конечно, штучный. В Майской революции три пули в мясо получил – и выжил. Здоровый, как цирковой атлет.

Артамонов окинул взглядом широкие плечи штабс-капитана и пробормотал:

– Если он вас примет, то, возможно, захочет помериться силой. Вы уж того… не очень упирайтесь. Сломает пальцы.

Брюшкин усмехнулся:

– Ему надо встретиться с моим отцом, статским советником Лыковым. Папа объяснит подполковнику, кто из них атлет.

Продан рассмеялся:

– Это точно! Алексей Николаевич Лыков, несмотря на возраст, и сейчас любому богатырю руки оторвет по самые коленки!

Артамонов позвал секретаря и приказал изготовить бумаги для штабс-капитана Лыкова-Нефедьева, чтобы он мог вести дела в Сербии официально. Потом телефонировал секретарю «Народны одбраны» майору Милану Васичу и попросил его организовать встречу Танкосича с русским офицером. После чего пожал Павлу руку и удалился, сказав, что у него срочная встреча с осведомителем.

Маршрутник остался с Проданом. Два разведчика долго разговаривали на профессиональные темы. Игорь Алексеевич обещал гостю передать свои связи. Насчет винтовок и пушек для сербской армии он сказал:

– Смело режьте заявку вдвое. Это они так просят, на авось. Вдруг дадут? Хватит им и половины.

Штабс-капитан лишь покачал головой:

– Они скоро будут воевать, как же мы их бросим?

Вопрос с оружием для сербской армии стоял в полный рост. В январе в королевской семье произошло радостное событие. Дочь короля Петра Елена, вышедшая замуж за русского князя императорской крови Иоанна Константиновича, родила сына Всеволода. В ребенке смешались три августейшие династии: Романовых, Карагеоргиевичей и черногорских Негошей. Брат Елены наследник Александр вдвоем с Пашичем воспользовались этим и приехали в Петербург на крестины новорожденного. На самом деле они прибыли договариваться о ружьях и пушках. Посланник Гартвиг очень хотел присоединиться к ним и помочь убедить военных, но министр иностранных дел Сазонов не разрешил.

Гартвиг, властный, самолюбивый и независимый, частенько игнорировал приказы из Петербурга. И вел в Сербии собственную политику, без согласования с начальством. Николай Генрихович презирал своих коллег и весь состав Певческого моста, ненавидел англичан и симпатизировал немцам. В свое время его турнули из Тегерана именно за англофобию. Теперь начальство решило окоротить строптивого подчиненного. В итоге запрос на вооружение повис в воздухе – дипломаты вместе с водой выплеснули и ребенка… И подсказать правильное решение Сухомлинову должен был заезжий штабс-капитан.

Еще Продан сообщил Павлуке, что порохом с Балкан тянет все сильнее не просто так. В этом велика «заслуга» того же посланника. Гартвиг старается буквально натравить Белград на Вену. Он заявил здешним военным: Сербия покончила с Турцией, теперь очередь за Австро-Венгрией. Генералы считают, что посланник высказывает позицию России, и воинственно выпячивают грудь. А Сазонов, Сухомлинов и сам государь прекрасно знают, что страна к войне не готова. И надеются, что начнется она не завтра и есть еще время для усиления армии.

Игорь Алексеевич махал руками и возбужденно говорил:

– Население Сербии в двенадцать раз меньше, чем Двуединой монархии. В двенадцать! Без нас славяне долго не продержатся. Да, мы хотим сокрушить немцев и стать хозяевами на Балканах. Но нам нужно еще три года. Программа перевооружения рассчитана до семнадцатого, сейчас лишь четырнадцатый. И Гартвиг берет на себя слишком много, задуривая головы местным воеводам. Непременно доложи об этом в Генеральном штабе, когда вернешься.

Затем он понизил голос и рассказал следующее:

– «Черная рука» ведет себя по отношению к законной власти все более беспардонно. Король ничего не может с этим поделать, ведь именно Майская революция возвела его на трон. У наследника, королевича Александра, такой зависимости нет. Есть еще королевич Георгий, старший сын Петра. Он и должен был наследовать трон. Но у Георгия вспыльчивый, нервный характер. Однажды в пылу гнева он ударил слугу – за какой-то пустяк. А тот из-за побоев умер. Скандал! И Георгий был вынужден отказаться от престолонаследия в пользу младшего брата Александра. Так вот, про него. Александр тоже состоит в «Черной руке», но подумывает о защите от заговорщиков. Дело очень секретное и деликатное. Есть такой генерал Петар Живкович – слышал? Именно он в свое время служил в дворцовой гвардии Обреновича и лично открыл изнутри ворота. Впустил тех офицеров во главе с Аписом, которые прикончили королевскую чету. Затем Живкович разошелся с Аписом. Теперь он ближайший конфидент наследника и – противовес команде Драгутина Димитриевича. Живкович создал еще одну тайную организацию, назвав ее «Белая рука». Там тоже военные, но они на стороне князя Александра. Король стареет, здоровье его подорвано. Рано или поздно его место займет наследник. И тогда карбонарии в погонах начнут драться друг с другом. Сообщи это Монкевицу.

– «Черная рука» сильнее?

– Пока да. Однако, когда появится король Александр Первый, все переменится. Сейчас ты должен общаться с Аписом и его людьми. Но держи в голове, что им зреет замена.

Наконец они расстались, и Павлука отправился гулять по Белграду. Он, как и отец, любил знакомиться с новыми городами самостоятельно: просто идти и смотреть по сторонам, не зная, что вон за тем углом…

Белград показался Лыкову-Нефедьеву похожим на какой-нибудь русский губернский город средней руки. Но южный! Действительно, на каждом шагу попадались кафаны. Было уже тепло, и столики выставили на улицу; их густо облепили завсегдатаи. Белградцы вели себя шумно: жестикулировали, непринужденно беседовали, часто переходя на крик. Бо́льшая часть посетителей принадлежала к мужскому полу. Женщины попадались редко и вели себя подчеркнуто скромно.

Дома в столице удивили русского гостя. Какие-то они были обшарпанные, не всегда опрятные. На них лежал некий налет балканизма, как про себя назвал это Павлука. Вроде бы похоже на Европу, а видны прорехи… Главная улица столицы, Князьмихайловская, красовалась торцовой мостовой хорошей работы. Экипажи летели по ней, не производя шума. Крепкие тротуары, зеркальные витрины магазинов, веселая толпа гуляк. Но в этой толпе почти не попадались богато одетые люди и еще реже встречались частные выезды[47]. Автомобили отсутствовали вовсе. «Вот она, оборотная сторона демократии, – думал штабс-капитан. – Ни попрошаек, ни нуворишей… Пожалуй, это хорошо!» Много встречалось мужчин в военной форме, и им с уважением уступали дорогу. Как все это не походило на Россию… Правда, русского немного смешили опанки на ногах солдат. Лапти и есть лапти, пусть даже кожаные. То ли дело наши вояки – все в сапогах!

Свернув в боковые улочки, турист увидел, что дорогие торцы заменились булыжным покрытием. Причем «по-турецки», то есть мостовые были убраны крупным булыжником, с неизбежными ямами и ухабами. Прохожие тоже исчезли как по команде, и пустынные улицы поражали.

Разведчик решил погулять до темноты, благо тут он никого не интересовал. Нога за ногу, то и дело останавливаясь и созерцая какую-нибудь необычную сценку, он добрался до парка и крепости Калимагдан. Парк был разбит на месте старого гласиса[48]. Тут оказалось особенно хорошо. Картина слияния Савы и Дуная напомнила ему нижегородскую Стрелку, где Ока впадает в Волгу. Отец возил их с братом к себе на родину, когда они были гимназистами. Тысячелетняя крепость надолго привлекла внимание штабс-капитана. Вот живая история… Вокруг неспешно расхаживали сербы, целыми семьями, и тоже, как и русский, надолго застывали на смотровых площадках.

Поражали только реки – они были пустыми. Два-три парохода, и все! Судоходство на Дунае было преимущественно в австрийских руках. После Балканских войн швабы резко его сократили – признак подготовки к нападению…

Штабс-капитан смотрел, вдыхал ветер с воды, а сам вспоминал, как вчера пересекал Саву на пароходе. Хоть через реку и был переброшен мост, с началом войн пассажиры поезда Будапешт – Белград высаживались на том берегу, в городе Землин. А дальше добирались пароходом. Лишь грузовые составы и шикарный «Ориент-экспресс»[49] ехали через мост. И опытный разведчик разглядел артиллерийские батареи, густо расставленные по берегу. До сербской столицы всего полторы версты. Огонь будет вестись прямой наводкой. И это когда-нибудь неизбежно случится. Сколько же людей убьют спрятанные до поры до времени пушки?

Белград был основан в начале седьмого века и во времена римлян назывался Сингидумум. К началу двадцатого века помимо старой крепости он состоял из шести больших кварталов, по-сербски – срезов. Варошский срез охватывал часть города, расположенного на гребне холма, спускающегося к Саве и Дунаю; еще он захватывал улицу князя Михаила. Теразийский составлял продолжение гребня от королевского дворца до Врачара. Савамалский срез шел вдоль Савы до железнодорожной станции. Дорчёлский тянулся вдоль Дуная – прежде тут была турецкая часть города. Палилулский начинался у старого кладбища и тянулся по направлению к новому. И наконец, Врачарский срез с востока на запад опоясывал Теразийский квартал и шел до конца Белграда. Из всех шести срезов разведчик успел увидеть лишь главные, а турецкую часть отложил на ужо.

Столица королевства только-только начала прихорашиваться. В источниках у подошвы горы Авалы нашли отличную питьевую воду и провели в город водопровод. Власти занимались канализацией и уличным благоустройством. На эти цели сделали городской заем в размере 15 миллионов динаров и готовили следующий, на 60 миллионов. Бельгийцы пустили по улицам трамвай, но состояние полотна было таким, что вагоны еле ползли по нему. Промышленных предприятий раз-два и обчелся… Самыми крупными считались фабрика льняных изделий, два пивоваренных завода и государственная табачная фабрика. За исключением трех гостиниц («Москва», «Балкан» и «Париж») и нового королевского дворца, остальные здания главного города страны выглядели весьма скромно. Зато было уютно!

Когда стемнело, боши вновь напомнили русскому о себе. В Землине зажглись мощные прожекторы и стали шарить по Белграду, слепя жителей. Это выглядело вызывающе нагло. Лучи выхватывали из темноты отдельного человека и вели его долго-долго. Или упирались в окно жилого дома. Хотелось спрятаться от них, скорее убежать на задворки. Белградцы возмущались, но ничего не могли поделать.

Ужинать Павел отправился в гостиницу «Москва». Помпезное семиэтажное здание, самое высокое в Белграде, недавно выстроило на площади Теразие страховое общество «Россия». Наверху расположились номера, а внизу – хороший ресторан. Маршрутник не решился поселиться в таком бойком месте, но отужинал. Зал был забит под завязку, официант с трудом отыскал гостю свободный стул, и ему пришлось соседствовать с молодой сербской парой. Лыкову-Нефедьеву захотелось проверить, как на самом деле здешние относятся к русским. Так ли все безоблачно, как говорят полковники? И он представился коммивояжером из Одессы. Хозяева – их звали Доброслав и Убавка – искренне обрадовались соседу и засыпали его комплиментами. Говорил в основном мужчина. Он сразу перешел к политическим темам и высказывался безапелляционно. Великая Сербия и Великая Россия поделят между собой юг Европы. Две страны молятся одному Богу – они всегда договорятся. Австрия отжила свой век, пора ее прикончить. И Венгрию заодно – мадьяры показали себя хуже немцев! Сербская армия сильна как никогда. Конечно, без помощи России Двуединую монархию не победить, но…

Лыкову-Нефедьеву не хотелось оспаривать такую упрощенную картину. И он чаще кивал, чем возражал. Сначала мужчины пили белое неготинское вино, лучшее в стране. Доброслав и тут солировал: сказал, что его в больших количествах скупает Франция и продает потом по всему миру под маркой бордосского. Убавка скромно ела традиционную дамскую сладость – варенье с холодной водой и запивала ореховым ликером. Русский решил шикануть и заказал икру дунайских белуг (оказавшуюся очень вкусной). Мужчины тут же перешли на ракию. Ее в итоге выпили много и расстались друзьями. Убавка, молодая и красивая, протянула русскому руку для поцелуя и позвала в гости. У них особняк возле парка Топчидер, в получасе езды от Белграда. Можно добраться трамваем. Красивое место, любимый променад жителей столицы. Гость пообещал, зная, что не придет.

Павел поселился в скромной механе[50] на Макензиевой улице под именем Карла Зоммельта. Он ждал, что ему назначат встречу с майором Танкосичем. Но оказалось, что сначала маршрутник должен представиться Гартвигу.

Русская миссия находилась на улице Короля Милана, в престижном месте: справа старый конак[51], а напротив – новый. Здание поражало своей скромностью: одноэтажное, с полуподвалом, зажатое с двух сторон магазинами. Посланник оказался живым, умным, но слишком резким. Корпусный, абсолютно лысый, борода длинным клином и суровый взгляд… Такие люди, как правило, никого не слушают, кроме себя. В Сербии Гартвиг делал работу сразу за два министерства: дипломатическое и военное. Шесть лет он руководил Азиатским департаментом МИДа и стал известен как защитник славянских студентов. Штабс-капитану показалось, что посол не совсем здоров: цвет кожи серый, глаза запали, и вообще на лице его читалась какая-то застывшая тревога. Балканы – пороховая бочка Европы, служить здесь отнюдь не синекура. Хотя полковник Артамонов, например, излучал ленивое благодушие…

Гартвиг расспросил разведчика о его заданиях, особо отметив необходимость обоснованного ответа сербскому премьер-министру. И Павел, не удержавшись, спросил:

– Ваше превосходительство, насколько справедливы слова, что как захочет Старик, так и будет? Мир или война зависят от его желания. Ведь так не бывает. Он же не Господь Бог.

Гофмейстер долго молчал, сверля штабс-капитана взглядом. Потом ответил:

– Никола Пашич не Господь Бог, это верно. Но в Сербии он влиятельнее короля. Петр лишь марионетка в его руках. Короля мало упоминают даже патриотичные горожане, сидя в кафанах.

– И как к этому относиться?

– С уважением, господин штабс-капитан, как же еще? Сербия наш главный союзник на Балканах, особенно после потери Болгарии. Мы тут имеем большой моральный капитал. Однако он предполагает и ответственность. Старик не хочет войны и старается ее не допустить по мере своих слабеющих сил. Но офицерство перетягивает общественное мнение на свою сторону.

– Николай Генрихович, – осмелел окончательно разведчик. – А зачем нам эта война?

Взгляд у гофмейстера сделался обжигающим.

– Но как ее теперь избежать? И сколько можно подставлять швабам то левую, то правую щеку? Нет, пора выяснить мечом, кто будет править на Балканах.

– Тогда мы должны удовлетворить просьбу сербской армии. Ведь они оттянут на себя несколько австрийских корпусов. И тем помогут нашим войскам на поле боя. А мы считаем, много это, тридцать шесть горных пушек, или урезать заявку? Давайте передадим им хотя бы заручные мосинки.

– Мосинки понятно, это наши трехлинейки. А что такое заручные?

Штабс-капитан пояснил гофмейстеру:

– Это винтовки, которые остаются в полках от некомплекта чинов. Они пылятся в арсеналах.

Гартвиг развел руками:

– Вы офицер, а я дипломат. Скажите мне, как надо помочь союзнику, а я доведу до сведения начальства. Сколько всего корпусов у Двуединой монархии?

– Шестнадцать. Три или четыре им придется бросить на Сербию. Может, даже пять, если Италия не вступит в войну на стороне Антанты.

– Большое подспорье нашим войскам в Галиции!

В конце беседы посол поднял еще одну важную тему:

– Напишите Монкевицу, что надо прислать сюда русский морской отряд. У немцев господство на воде – целая флотилия. Они прорвутся мимо столицы, высадят десант в тылу… Хорошо бы заранее перекрыть реки. И там, и там имеются острова: Большой и Малый Цыганские на Саве, Большой Военный и Кожара на Дунае. Между ними удобно ставить минные банки, как говорили мне приезжавшие сюда моряки. Когда начнется стрельба – поздно будет…

Собеседники также договорились, что в донесении разведчика Монкевицу насчет заявки премьер-министра будут стоять бо́льшие цифры. И штабс-капитан удалился.

Через час ему в номер принесли сообщение: майор Танкосич ожидает штабс-капитана в… бане подофицерской школы. Надо сказать на входе: к Воиславу, и русского проведут. Адрес стоял такой: Верхняя крепость, возле тюрьмы.

Приглашение отдавало чудачеством, но в гостях, как в неволе. И Лыков-Нефедьев отправился в Калемегдан. Отыскал часового на входе в корпус школы, сообщил ему пароль. Тот вызвал подчаска, и разведчика повели внутрь. Вскоре он уже входил в чистое просторное помещение раздевальни. За столом сидел укутанный в простыню человек с острыми, загнутыми кверху усами и насмешливыми глазами.

– Здравствуй, Павел, – сказал он приветливо по-немецки. – Раздевайся и садись, сейчас принесут пиво.

Штабс-капитан замешкался, но серб добавил:

– Нам надо серьезно поговорить, а здесь никто не подслушает.

И Брюшкин начал стягивать с себя костюм. Когда он разделся до пояса, Танкосич ахнул и обежал вокруг гостя:

– Вот это да! Я позову Аписа, он сам атлет и любит атлетов. Только учти, подполковник захочет испытать твою силу.

– Мне уже говорили об этом. Пускай попробует.

– Ха! Я тебя предупредил…

Они сели напротив друг друга и обменялись внимательными взглядами. Потом серб заговорил:

– Мы желаем войны, а Старик тянет нас назад. Россия ведь тоже хочет наказать Австрию, верно?

– Многие хотят, но другие боятся, – уклончиво ответил русский.

– А ты сам за что? Спрошу иначе: ты мне брат или не брат?

– Вот даже как, – решил не спускать Павел. – Если я скажу, что против бойни, ты выгонишь меня на улицу?

– Нет, конечно, но в сердце моем поселится разочарование. Скажи, тебе уже приходилось воевать? Ты убивал людей?

– На секретной службе случалось попадать в разные переделки, в том числе опасные. Но в открытом бою я не был и никого не убил.

Майор вздохнул:

– А я уже много повоевал. Считаюсь метким стрелком и отправил на тот свет изрядно врагов. Что ж, попробуем понять друг друга. Только сначала я пошлю за Аписом. Не каждый день к нам приезжают русские с такой мускулатурой.

Серб вызвал дневального и отдал распоряжение. Как раз принесли дюжину вайфертовского[52] пива и закуски.

– Давай сначала искупаемся, – предложил штабс-капитан. – Я с дороги, хочу расслабиться.

– Давай, – согласился майор. – У нас по турецкому обычаю хаммам. Любишь хаммам?

– Никогда не пробовал, только слышал.

– Ну, я тебя научу. В турецкой бане главное – получать удовольствие. Мытье второе дело. Получай. Тем более если ты с дороги.

Ход с помывкой оказался удачным. Собеседники согрелись, понежились и вернулись за стол в добром расположении духа. Начавшаяся было размолвка испарилась.

– Россия тоже будет воевать, – начал Брюшкин, разливая пиво по стаканам. – Куда мы денемся? Но рассчитываем на вас, когда начнется заварушка.

– Мы не подведем. Балканские войны закалили армию. Наши командиры опытны, солдаты храбрые. Но одним, понятное дело, с немцами нам не справиться. А вы ведь хотите Проливы?

– Да.

– Вот! Мы хотим Великую Сербию как государство, объединяющее всех югославян. Включая, кстати, и болгар.

– А они согласятся на это? – усмехнулся русский.

– Сначала нет. Тем более после Второй Балканской братушки обижены на всех. И переметнулись к швабам. Тем лучше.

– Чем же лучше, Танкосич? Славяне будут убивать славян.

– Зови меня Воислав… А лучше вот чем: после поражения Тройственного союза Болгария окажется среди побежденных. И не сможет ставить условия. Тут-то мы ее и присоединим к себе. После того как нанесем ей куп грасс[53].

– Твоими бы устами да мед пить…

– В каком смысле? – не понял майор.

– Есть такая русская поговорка. Означает: если бы все было так, как ты говоришь…

– А… Это Апис у нас полиглот, он учился и в России, и в Германии, знает оба языка. Но вернемся к разговору о войне. Я понимаю тебя: вот сидят два офицера и беседуют об огромном кровопролитии, которое неизбежно, как о чем-то обыденном. Пивко при этом попивают. Однако так устроен мир. Без крови нет прогресса, нет политики. Надо просто быть сильным, чтобы победить, а не проиграть. В связи с этим вопрос к тебе: что ответит нам Сухомлинов в ответ на просьбу о ружьях и гаубицах? И насколько его ответ зависит от твоего рапорта?

Лыков-Нефедьев поднял руку:

– Воислав! Не забывай, что я всего лишь штабс-капитан. Мой рапорт будет последним, что примет во внимание военный министр.

– В тысяча девятьсот двенадцатом году я был капитаном и командовал отрядом четников, – сказал Танкосич. – Мы напали на турецкий пост возле города Мердара за два дня до официального объявления войны. Бились до подхода главных сил. Многие товарищи мои погибли. А сам бой наверху сочли нарушением дисциплины и самоуправством. Однако война доказала мою правоту. Орден дали… А смысл самоуправства был такой, что после моего нападения на турок другие страны Балканского союза уже не могли уклониться. А желающие имелись. Кампания началась, мы одержали победу. Вот что может сделать капитан.

– У нас бы за такое судили, – признался русский.

Они выпили еще пива и вновь сходили погреться в хаммам. Когда вернулись, Брюшкин спросил:

– Скажи, сколько, по-твоему, вы оттянете на себя корпусов?

– Сначала ты скажи, на чьей стороне выступят Румыния и Болгария, – рассердился Воислав. – От этого же все зависит.

Он подумал и добавил:

– Тройственный союз захочет соединиться в единый организм. Если ваш флот закроет Черное море, германцам останется единственный путь снабжать Турцию всем необходимым – по суше. А тут на пути стоим мы. Конечно, по нам ударят с двух сторон. Мало не покажется. Так что пушки и ружья нам понадобятся. Так и скажи своему министру.

– Увижу – скажу, – кивнул штабс-капитан. – А Пашич не сорвет ваши планы?

– Если бы мог, то сорвал бы. Но он не может. Сербское общество жаждет мести.

– Мести за что?

– За австрийские и мадьярские зверства. За попытки сделать нас своими данниками. За угнетение югославян. И еще много за что.

– Правда, что гонвед[54] сильнее немецких полков?

– Правда. Они злее, и там меньше славян. Чехи, случись война, побегут сдаваться в плен. Эти не побегут. В армиях монархии есть национальные полки: тридцать пять славянских, два румынских. Они не в счет в грядущей кампании. А вот двенадцать австрийских и столько же мадьярских – главная ударная сила. Всего полков…

– …сто два, – перебил серба русский. – Не забывай: мы тоже изучаем противника.

– Всего сто два? – подначил серб русского. – Ты уверен?

Павел уточнил:

– Сто два пехотных плюс четыре полка тирольских стрелков, четыре – боснийско-герцеговинских и еще двадцать девять отдельных стрелковых батальонов.

– А кавалерия?

– Сорок два полка драгун плюс десять гусарских.

Майор ухмыльнулся:

– Действительно, изучаете. Но вернемся к делу. Австро-Венгрия – это нелепое государственное образование, другого такого нет в целом мире! Половина населения – славяне. Половина, представляешь?! Немцев всего двадцать пять процентов и двадцать – мадьяр. А им все мало подданных, им, дуракам, еще подавай славян. Старые-то спят и видят, как удрать из империи. Забрали Боснию с Герцеговиной, теперь нас хотят поработить. Ну не идиоты?

Серб отпил пива и продолжил, подперев голову кулаком:

– Венгры, венгры… Они хуже немцев. В Австрии всеобщее избирательное право – по крайней мере, на бумаге. А у мадьяр имущественный ценз. И право голоса поэтому имеют лишь семь процентов населения! Это…

Тут распахнулась дверь, и без стука ввалился офицер огромного роста, с крашеными усами и ранней залысиной:

– Здорово, брат штабс-капитан! – сказал он по-русски с порога. – Я Апис. Будем знакомы.

И протянул Лыкову-Нефедьеву огромную ладонь. Тот спокойно пожал ее и хотел отпустить, но серб не давал. Потом он начал сдавливать руку гостю:

– Станет больно – скажи!

– Ты сам скажи, когда будет невмоготу.

И Брюшкин тоже включился в борьбу, вспоминая уроки отца. В свое время тот обучил сыновей малоизвестной гимнастике, развивающей силу кисти и запястья. Выпитое пиво мешало, но не очень. Через минуту Апис со стоном согнулся в три погибели. Русский тут же разжал хват. Подполковник, кряхтя, принялся разжимать побелевшие пальцы. Подбежал майор:

– Глазам своим не верю! Вот это командированный… Ай да молодец. Драгутин, тебе принести льду?

– Лучше ракии, – прохрипел тот.

Немного отойдя, Димитриевич осторожно похлопал Лыкова-Нефедьева по плечу:

– Благодарю за урок. Впервые я получил отпор! Выпьем за наше боевое содружество?

Подполковник разделся и побежал в хаммам. Когда он вошел в мыльню, Павел увидел на его могучей груди три пулевые отметины.

– Да, – сказал серб, перехватив его взгляд, – это память о Майской революции. Пули и по сей день там, я не велел их вынимать. Тогда двадцать восемь офицеров вошли в конак. И выкинули гадин в окошко. Так говорится по-русски?.. Король Петр помнит, кто возвел его на трон. И сделает все, что мы скажем. Сейчас в «Черной руке» почти две тысячи членов. Передай Монкевицу с Сухомлиновым, что мы управляем страной. И держим слово. Но нам нужно оружие.

– А Пашич? Он же за мир со швабами и бошами.

– Ну и что? Старик знает, что против армии не попрешь. После балканских войн премьер-министр принял умное решение. Казна опустела, но он приказал выдать из нее каждому офицеру, нуждающемуся в лечении, по триста франков. Соображает, что с военными надо дружить. Опять же, Никола Гартвич[55] обещает нам полную поддержку.

После этого начался спокойный разговор. Сербы прощупывали русского: как он относится к предполагаемой войне, что напишет в рапорте начальству? Но никто не задирал Павлуку. Офицеры понимали, что их ждет жестокое время. Однако к нему нужно готовиться.

– Мы, русские, бываем не готовы к каждой войне, – с сожалением констатировал гость. – Беда, да и только. И опять окажемся не готовы. Но исход борьбы, на мой взгляд, очевиден. Ни одна армия мира не может долго воевать на два фронта. Боши тоже не из железа сделаны, такие же люди, как все. Мы их сломаем. Вопрос: какой ценой?

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовался Димитриевич.

– Русско-японская драка чуть не кончилась революцией. Мой отец, а он служит в Департаменте полиции, говорит: войну мы можем выдержать, а вот демобилизацию? Когда миллионы рассерженных мужиков с винтовками устанут кормить вшей в окопах.

– Перестань! – утешил Брюшкина Танкосич. – Война продлится от силы год. Не успеют устать твои мужики. А что касается нас, сербов, мы точно будем стоять до победы.

Заговорил Апис, сидевший на другом конца стола:

– Эрцгерцог Франц Фердинанд скоро приедет в Сараево на маневры.

– Ты это к чему? – не понял Павлука.

– Да так, к слову. В тысяча девятьсот десятом году туда прикатил сам император Франц Иосиф. Мы начали готовить на него покушение. Но…

Русский разведчик напрягся: сейчас он услышит что-то очень важное. Но Воислав подал Драгутину предостерегающий знак, и тот скомкал разговор:

– …в тот раз не вышло… Господа офицеры, пиво-то кончилось! Пусть доставят еще, и ракию вдобавок.

В результате вся троица перемешала пиво с ракией и крепко напилась. Апис приказал принести из училищного арсенала винтовки и попытался завязать их шомполы узлом. У подполковника ничего не вышло. Тут штабс-капитан поддержал славу русского оружия. Сначала он связал три шомпола. Потом начал гнуть разменные монеты, не разбирая их государственной принадлежности: пфенниги, геллеры, пары[56]… Сербы восхищались его силой и брали порченную мелочь на память. Утомившись, Брюшкин домылся в бане и попросил отвезти его в номера.

Уже засыпая, он подумал: что хотел сказать Драгутин насчет приезда в Сараево наследника престола? А Воислав не дал ему договорить…

Второй день пребывания в Сербии закончился без приключений.

Следующая неделя прошла у штабс-капитана в трудах. Димитриевич и Танкосич открыли перед ним все нужные двери. Русский гость побывал в арсенале в Крагуевице, в отделах Генерального штаба (включая осведомительный), присутствовал на стрельбах полка полевой артиллерии в Нише. К концу занятий он понял, что сербам действительно надо помогать, пусть даже в долг без отдачи… Начнется грызня, и страна окажется между молотом и наковальней. Тогда снабжение ее оружием и припасами из России станет невозможным ни по суше, ни по морю. Что успели передать, тем и придется биться.

Дважды за это время Павел встречался с полковником Артамоновым и один раз – с Проданом. Он сообщал им о своих выводах. Военный агент записывал и потом, видимо, вставлял полученные сведения в донесения, выдавая за свои мысли. Игорь Алексеевич ничего не записывал, но одобрял новые взгляды штабс-капитана. А тот действительно решил: ничего не попишешь, будем драться. Тогда хоть по-умному, не как в другие кампании. Нужны союзники, а сербы храбры и знают, чего хотят. Раздражают их ирредентизм[57] и замах на Великую Сербию? Но они не просто зовут на помощь сильного покровителя, чтобы отсидеться за его спиной. А готовы стоять рядом с ним сколько нужно. Указывать им меру дозволенного с точки зрения старшего брата – нельзя. Так уже сделали с Болгарией и в результате потеряли ее для русского влияния.

Пора было собираться домой. Павлука стал прощаться с гостеприимными сербами, как вдруг случилось опасное происшествие.

Разведчика вызвал Артамонов и попросил сопроводить его гайдука[58] Неделько вечером на окраину Белграда. Тот должен был отнести информатору военного агента некоторую сумму денег. Размер дачи полковник не назвал, но дал понять, что он невелик.

– Оружия ведь при вас нет?

– Какое оружие, если я ехал сюда через три границы?

– Понятно. Возьмите вот это.

Полковник вручил штабс-капитану стальную трость.

– Внутри она залита свинцом, может пригодиться.

– Хорошая вещь, меня в свое время научил пользоваться ею дядя Витя Таубе, – обрадовался маршрутник.

– Барон Таубе, Виктор Рейнгольдович? – уточнил полковник.

– Да, он старый друг моего отца и бывалый человек.

Артамонов пренебрежительно сказал:

– Это же закостенелый мамонт из прежних веков. Хорошо, что он сейчас не у дел.

Разведчик промолчал насчет барона и спросил о другом, взвешивая трость в руке:

– Вы чего-то опасаетесь, Виктор Алексеевич?

Военный агент долго молча протирал очки. Слишком долго. Потом ответил:

– Нет, просто ночь, окраина, а человек деньги несет… Уж будьте добры, составьте ему боевое охранение.

И они с сербом отправились в командировку.

Агояти[59] довез их лишь до сберегательной кассы на Герцеговинской улице, дальше пришлось шлепать пешком. Тут русский увидел изнанку Белграда. Центр его весь был залит электричеством. А на окраине не оказалось даже керосиновых фонарей. И швабы с того берега Савы сюда не светили… Чем дальше парочка удалялась от главных улиц, тем гуще становилась темнота. Неужели нельзя было вызвать информатора днем в какую-нибудь кафану и там вручить мешочек с деньгами? Глупое приключение начало сильно раздражать штабс-капитана.

Улочка вела вниз к реке. Вскоре пропали звуки большого города, а вместо ровно посаженных платанов появились заросли кустарника. Вдруг с австрийского берега донеслись звуки выстрелов.

– Неделько, кто там стреляет?

Серб ответил со злостью в голосе:

– Их пограничники палят в наших рыбаков. Развлекаются, свуши[60]…

Они прошли еще метров сто, и разведчик понял, что за ними кто-то крадется.

– Стой! – приказал он Неделько. – Слышишь?

Гайдук начал дрожать всем телом:

– Господин, пойдем обратно…

Русский с сербом прислушались. Было тихо, но тишина казалась зловещей. Надо было в самом деле убираться отсюда, но как? Ведь наверху их, похоже, уже ждали. Хорошо хоть, из-за облака высунулась луна и сделалось чуть-чуть светлее.

Лыков-Нефедьев взял гайдука за плечо, а второй рукой ухватил покрепче набалдашник трости. И повел парня назад. Едва он успел сделать несколько шагов, как на него напали. Человек в черном, невидимый на фоне кустов, бросился на офицера и нанес ему удар кинжалом в живот. Однако Павел был наготове. Он успел отшатнуться, но не назад, а вбок. И крутанул свою убийственную трость, как учил его в свое время барон Таубе. Конец палки описал дугу и ударил нападавшего в темя. Тот сразу рухнул.

В ту же секунду на Павла налетели сзади. В тусклом свете луны блеснул клинок. Павел шагнул вперед и мгновенно переместился вправо, изобразив шахматный ход конем. Противник оказался рядом, сбитый с толку, и удобно зашел под левую руку. Раз!

Русский замер, держа наготове трость, как сарацин меч. Прислушался – тихо. Ощущения изменились: острое чувство опасности исчезло. Неужели их было всего двое?

Быстро осмотрев лежащие тела, Павел добавил каждому по увесистому удару в голову кулаком. Потом обыскал их, забрав у одного кастет, а у другого – удавку. Подобрал кинжалы, вручил их Неделько и приказал:

– Айда наверх.

Сам пристроил обоих противников под мышки и попер их на себе в гору.

Через полчаса штабс-капитан разговаривал с начальником сыскной полиции Белграда Стоиловым, знавшим русский язык. Тот спросил:

– Как вы оказались в той дыре?

– Хотел прогуляться вдоль Савы.

– Но почему вы не спустились хотя бы по Карагеоргиевской улице? Она удобная и хорошо освещена.

– Не люблю толкотню.

Сыщик не унимался:

– А гайдук вам для чего понадобился?

– Провожал вниз, показывал дорогу.

– Камердинер русского военного агента показывал вам дорогу?

– А что тут такого? Я русский офицер.

Стоилов вдруг переменил тему:

– Скажите, Алексей Николаевич Лыков вам кем приходится?

– Это мой отец.

Серб вскочил и долго жал русскому руку:

– Передайте ему от меня поклон! Такой человек, такой человек… У меня дома лежит серебряный рубль, который ваш батюшка свернул в трубочку. Талисман!

Разговор сразу перешел на дружеский тон. Стоилов сообщил, что напавшие на Павла люди очень опасны. Один из них – цыган Малич, который разыскивался полицией за убийство. А второй – потурченец[61], известный македонский террорист по кличке Мустафа-робиаш. Робиаш по-сербски означает «каторжник»; этот человек повинен в нескольких смертях, он был осужден на каторжные работы и сбежал год назад с Пожаревацких рудников. Сейчас оба злодея лежали пластом, врачи диагностировали у них сотрясение мозга.

– Познакомились с семейством Лыковых, – весело завершил сыщик. – Ваш батюшка много всякой дряни поколотил на своем веку, вот и вы отличились.

Потом он выложил на стол мешочек и показал русскому его содержимое:

– Ровно сто миландоров. Миландор – золотая монета в двадцать динаров, такие в Сербии давно не чеканят. Они очень ценятся… у контрабандистов, например. Большая сумма. Ваш полковник Артамонов крепко вас подвел. Едва не зарезали обоих цыган с македонцем.

– А что цыгане тут делают? – заинтересовался штабс-капитан.

– Их в стране пятьдесят с лишним тысяч, есть среди них и мусульмане. Эти часто продаются немцам. Про македонцев вам рассказывать не надо.

– А евреи?

– Что евреи? – не понял Стоилов.

– У нас в России их постоянно обвиняют то в контрабанде, то в шпионаже, то в революционной деятельности.

– У нас евреи такие же патриоты своей страны, как и сербы. Никаких случаев измены никогда не было. Так ведь и притеснений к ним нет, в отличие от вас. Ни черты оседлости, ни запрещения занимать государственные должности…

Лыков-Нефедьев спросил о том, что его сильно интересовало:

– Вы ведь сыщик, и опытный, – начал Лыков-Нефедьев. – Как полагаете, нападение на нас было случайным? Или…

– Конечно, вас выслеживали с самого начала, – убежденно ответил Стоилов. – Ваш военный агент… как бы помягче сказать… Короче говоря, держитесь от него подальше. Отправить ночью человека с золотом, да еще и разболтать об этом кому-то… Австрийский посланник Угроп, предыдущий, а не нынешний, всегда ходил в Белграде по середине улицы, а не по тротуару. И правильно делал.

– Боялся покушения?

– Да, учитывая ненависть сербов к швабам.

Он встал и протянул разведчику руку:

– Забирайте миландоры и верните их Артамонову вместе с моим советом быть осторожнее. А вам скажу: вы сегодня ночью родились второй раз. Победить в одиночку Малича и Мустафу-робиаша – это только Лыковым под силу. Поклон отцу не забудьте передать!

Нападение на русского офицера не было отмечено ни в сводках уголовной полиции, ни в газетах. Но кому надо, те о нем узнали. Гартвиг устроил выволочку полковнику Артамонову, а Павлу сказал:

– Вам пора домой. Не хватало только, чтобы вас тут зарезали.

– Я готов хоть завтра.

Они стали обсуждать, как лучше вернуться на родину. Из Белграда до Петербурга ехать по железной дороге столько же, сколько от Ялты. Если сесть в поезд в четверг вечером, в субботу вечером уже окажешься дома. Правда, придется провести шесть часов, ожидая поезд на вокзале в Будапеште и четыре – в Варшаве. Но разведчику нельзя было светиться в мадьярской столице. Тем более мозолить глаза филерам целых шесть часов.

Гофмейстер предложил добираться на экспрессе через Софию в Константинополь. Семнадцать часов в пути, и с полным комфортом. А там сесть на пароход и сойти с него в Одессе. План был хороший. Разведчик проник в Сербию через Австрию и мог там наследить. А в Болгарии его никто не знал и не искал.

Вечером перед отъездом сербские коллеги устроили Павлуке прощальный ужин в отдельном кабинете ресторана «Коларац». Апис опять выпил много ракии и вспомнил, как тринадцать лет назад молодым подпоручиком пришел сюда убивать короля Алекандра. Военные еще в 1901-м приговорили венценосца к смерти за проавстрийскую ориентацию. Решено было казнить Александра именно в «Колараце», куда он должен был явиться, чтобы отметить день рождения жены. Убийцы засели в соседнем зале, но король почему-то не пришел. В результате он прожил еще два года, пока наконец его не выкинули в окно те же военные.

Димитриевич захмелел и укорил русского:

– Мы своего короля кончили. А вы мужика-конокрада никак не поднимете на штыки.

– Ты имеешь в виду Распутина?

– Да. Сколько будете терпеть эту змею?

Штабс-капитан благоразумно сменил тему разговора:

– Скажи лучше, где мне купить самую лучшую ракию?

Подполковник с майором тут же закидали его советами:

– На Ломиной улице, там, где она выходит на площадь Зеленый венец, есть магазин старика Любисестрича. Сообщи, что ты от нас, и получишь скидку. А то еще на улице князя Милетина, при больнице, живет караульщик Драгослав Кршич по кличке Потак, то есть лапчатый гусь. Это оттого, что он вышагивает, как гусь. Вот у кого, пожалуй, самая вкусная в Белграде ракия!

Русский записал адреса и налег на балканскую кухню – когда еще сюда попадешь? Он уплел салат с огурцами, фаршированные кабачки, жаренного на вертеле ягненка и чорбу из курицы. На десерт взял гибаницу – пирог из слоеного теста, переложенного яйцом, сыром и каймаком. Сдобрил это шливовицей и ракией – в большом количестве. Гость вторично перепил хозяев и потом развозил их пьяненьких по домам…

На другой день Павлука осмотрел наконец Дорчёл – бывшую турецкую часть столицы. Купил ракии у Лапчатого гуся. Еще раз полюбовался с высоты Калемегдана чудесным видом на две реки. Потом он отобедал у Гартвига, который познакомил разведчика со своей семьей. Жена, Александра Павловна, в свое время считалась первой столичной красавицей. Урожденная Карцова, по первому браку Фонвизина, она многим вскружила головы, в том числе даже великому князю Николаю Николаевичу. Теперь постаревшая и потускневшая, бывшая светская львица не произвела на штабс-капитана особого впечатления. Дочь посланника Людмила, тридцатилетняя старая дева, понравилась ему намного больше: очень умная, очень некрасивая и очень несчастная между вечно занятым властным отцом и недоброй мачехой…

Закончив процедуры, штабс-капитан, у которого не было ни в одном глазу, явился на вокзал и сел в экспресс до Константинополя. В саквояже у него лежала бутылка айвовой ракии – подарок отцу.

Глава 13

Старые дела на новом месте

Лыков с Азвестопуло приехали в Саратов через Рязань. Скорый поезд № 12 прибыл в десять часов утра. Питерцев встретил корпусный мужчина с бородой, как у Пуанкаре. А может, как у государя императора…

– Помощник начальника сыскного отделения коллежский регистратор Побединский. Господин полицмейстер вас ждет.

Статский советник протянул руку:

– Я вас помню, вы приезжали на курсы начальников отделений. Алексей Васильевич, кажется?

– Точно так.

– Почему же до сих пор в помощниках?

Побединский улыбнулся:

– Решается вопрос о назначении меня начальником сыска в Уральск. Ну поехали?

Оказалось, что полицмейстер прислал за гостями свой экипаж.

Городское полицейское управление квартировало на Соборной площади с видом на парк «Липки». Вскоре питерцы уже заходили в главный кабинет, где их ожидали двое. Полицмейстера Лыков знал – статский советник Николай Павлович Дьяконов был причислен к МВД и откомандирован в распоряжение саратовского губернатора. Они общались ранее в столице. Второй человек был гостю незнаком. Высокий, узколицый, с длинными русыми волосами, он походил на представителя парижской богемы. Саратовец представился:

– Начальник сыскного отделения коллежский асессор Дубровин Иван Дмитриевич.

– О! Вас зовут, как Путилина!

– Вы ведь его знали, Алексей Николаевич? – заинтересовался полицмейстер. – Человек-легенда!

– Знал, Николай Павлович. Так долго служу, что еще застал его.

Дьяконов обратился к подчиненным:

– Алексей Николаич сам скоро станет легендой в нашем полицейском ареопаге. Четвертый десяток ловит всякую нечисть.

Но Лыков оборвал панегирик в свою честь:

– Не быть мне легендой, и поделом.

– Это отчего же? – обиделся за шефа его помощник.

– Потому, Сергей Манолович, что я никогда не руководил самостоятельно целым ведомством. Путилин, Лебедев, Кошко или Филиппов – начальники сыскных полиций столиц, у них в подчинении были и есть сотни людей. Даже господин Дубровин стоит в этом отношении выше меня – он отвечает за спокойствие целого города с населением в двести с лишним тысяч. А я командую одним тобой, оболтусом!

Гости и хозяева расселись за столом, причем Побединский тоже взял себе стул.

– У губернатора уже были? – спросил полицмейстер.

– Нет и не собираемся, – ответил Лыков. – Я старше его чином, пускай он ко мне приезжает с визитом, ха-ха… А вице-губернатор тот вообще в одном классе с Азвестопуло. Не уважает министр внутренних дел Саратовскую губернию.

Исправляющий должность саратовского губернатора князь Ширинский-Шихматов, как и его рязанский коллега Оболенский, принадлежал к древнему аристократическому роду. К тому же он являлся прославленным охотником на медведей, изобретателем особых пули и рогатины. Однако состоял всего-навсего в чине коллежского советника, да и его получил без году неделя. Вице-губернатор Подолинский имел чин коллежского асессора. Это было уникальное для чиновной России явление, что и дало повод гостю позубоскалить.

– Дело ваше. А к нам с чем пожаловали? Рассказывайте! – потребовал один статский советник у другого.

– Формально я ищу облигацию Первого выигрышного займа, которую украли у вдовы предводителя рязанского уездного дворянства Болмосовой. Вы, извините, отыскать ее не сумели. Вдова оказалась настойчивой…

На этих словах Побединский хмыкнул, а его начальники скривились.

– …и теперь послали меня. Степан Петрович Белецкий, уходя в Сенат, поручил мне доделать это неприятное дело. Видимо, отказать ограбленной вдове их превосходительство не сумел или не захотел. В результате я здесь. Сергей Манолович прибыл с самостоятельным поручением – изучить опыт вашего собачьего питомника.

– Собак мы Сергею Маноловичу покажем, тут все просто. А вот с Болмосовой загвоздка. Вы никогда ее не видели?

– Нет, только слышал много неприятного.

– Мягко формулируете, Алексей Николаевич. Мы тут все от нее волками воем, так она нас достала. Есть же люди беспардонные! Службу нести некогда, только вокруг нее плясать. Врывается в кабинет без очереди, кричит, что она вдова предводителя, а тут никакого уважения… Болмосова считает, что все вокруг ей должны. Сама она никому и ничего, а вот ей – все!

– Знавал я барынек похуже. Ну, Христос терпел и нам велел. Лучше расскажите про ее ходатая, Азар-Храпова. Куда он делся, по-вашему? Голову ему проломили или он нашел облигацию, присвоил и лег на дно?

– Может быть, и так, и эдак, – вступил в разговор начальник сыскного отделения. – Человек он, надобно отдать должное, ловкий. С людьми ладить умеет.

– И с ворами знаком, – вставил Азвестопуло.

– Чай, и вы по должности знакомы с ворами? – иронично уточнил Дубровин. – Я вон тоже знаком, и Алексей Васильевич. Что с того?

– Я не в обиду, а к тому, что человек знающий и понимает, куда ему пойти за справками. Вы наверняка пытались выяснить его тропинки, когда принялись искать пропавшего человека. По-вашему, он жив?

Саратовцы предсказуемо замахали руками: конечно, жив, только прячется. Зачем им в статистике лишнее убийство? Питерцы поняли, что с этой карты лучше не заходить, и повели разговор иначе. Опрашивали воров или нет? Что они сказали?

На это ответил Побединский:

– Господин полицмейстер поручил поиск Азара мне. Первым делом я вызвал к себе учетных[62], которые громят квартиры. Их человек двадцать, все нам известны, ловить никого не пришлось. Ограбление коллежской советницы не бог весь какое событие. Добычи взяли не густо, примерно на тысячу. Если, конечно, считать билет по номиналу в сто рублей. Интереса ребята не проявили, отмахнулись. У всех свои дела, старуху знать не знают.

– Похоже это на правду? – уточнил Лыков.

– А кто же ее знает, правду? Но вроде не врут.

– Бывший околоточный, надо полагать, тоже с них начал?

– Да, ребята так и сказали: ты не первый нас пытаешь, Николай Никитич раньше тебя любопытствовал.

– Он для них Николай Никитич? – отметил статский советник. – Уважали его?

– И уважали, и боялись, и договаривались, – подтвердил Дубровин. – Дважды он поднимался в помощники пристава, мог бы и приставом служить. Из ходовых ходовой[63]! Голова варила!

– Даже так?

– Азар пятнадцать лет в саратовской полиции оттрубил, все блатные тайны знал. В начальстве, правда, не удержался, там интриги и доносительство. К тому же образования у него для роста в чинах не хватало. Но уважением Николай Никитич пользовался большим, и заслуженно. А его в шею вытолкал прежний полицмейстер.

– Но ведь за дело? – продолжал настаивать Лыков. – Какая была причина отставки? И как выгнали – с прошением или по третьему пункту?

– С прошением. На коленях, говорят, вымаливал. А причина проста – не угодил падишаху. Внешне выглядело законно. Азар-Храпов ссорился с домовладельцами по поводу плохой уборки мостовых, содержания выгребных ям, санитарии в кухмистерских. Ну, брал на лапу, когда виноватый хозяин устранял недостатки без протокола. Ведь так все делают! И ему подвели специального человека, который держал портерную. Фамилия нехристя Хусматудинов. Противный инородец… Задумано было качественно. Хусматудинов нарочно допустил небрежность, также в помещении нашли пустые бутылки из-под водки… Протокол Николай Никитич составлять не спешил, а предложил договориться. Владелец заведения охотно согласился, все было как многократно до того. Барашка в бумажке[64] поднес, протокол порвали, а утром он жалобу полицмейстеру на стол. И номер десятирублевой купюры записал, подлец.

– Выходит, околоточного выгнали за дело, – осторожно проговорил приезжий статский советник. Ему тут же ответил местный чин пятого класса, Дьяконов:

– Что, где-то в империи обстоит иначе? Алексей Николаич, вот от вас не ожидал. Столько лет в полиции… Кто не берет? Разве только трое: Бог-Отец, Бог-Сын и Бог Святой Дух. Остальные – люди, им пить-есть надо.

Такие слова вполне тянули на богохульство, но питерцы не стали заострять внимание. А полицмейстер развил мысль:

– Николай Никитич Азар-Храпов был весьма полезным на своей незаметной должности. Ведь околоточные надзиратели они как фельдфебели в армии – тянут самую лямку. Офицеры в грязь не полезут, а кто-то должен же разгребать дерьмо. И нижние чины там по самую макушку. Азар примирял склочников, держал трактировладельцев в узде, быстро находил украденное. Да, прилипало что-то к его рукам. Однако он знал меру. Не брал лишнее! Люди это ценили. И когда околоточного выгнали со службы, его не бросили. Частный ходатай по судебным делам – материя тонкая. Тоже можно сказать: он там в судах договаривается о взятках. Да так и есть, конечно. Однако так, да не так. Точнее, у медали разные стороны. Человек, знающий меру, – полезный человек. И с ним продолжили иметь дело.

Начальника перебил главный городской сыщик:

– Когда Николай Никитич приходил в отделение, мы подавали ему руку. И поили чаем. Потому как узнавали взамен много полезного. И похищенное быстрее возвращали.

– Сколько для этого должна была отдать жертва? Не меньше трети? – как бы невзначай поинтересовался Алексей Николаевич. Он был поражен: начальник сыскного отделения при полицмейстере сознается в том, как он находит покражи. Но ведь эдак действительно повсюду…

– Иногда хватало четверти от стоимости. Там, где мы не сумели найти вора сами.

– А какой у вас процент раскрываемости, кстати спросить? – оживился Азвестопуло.

– По кражам мы лучше многих: из десяти раскрываем семь-восемь.

– Отличный показатель. Азар-Храпов исчез, и статистика ухудшилась?

– Точно так. Есть у меня воры на связи, и даже кое-что они сообщают. Но до полезности Николай Никитича им далеко. Так что я жалею, что он исчез. И тоже хочу найти концы, живой он или мертвый.

Коллежский асессор сам вернулся к скользкой теме, и второй асессор тут же в него вцепился:

– Искали? И что нашли?

Заговорил полицмейстер, веско, но без апломба:

– Мы вполне допускаем, что Азар-Храпова уже нет на этом свете. Был бы он до сих пор на службе в полиции, никто не посмел бы и пальцем тронуть. Но как частное лицо… Если ходатай вычислил вора ценной бумаги, а тот уже знал ее истинную цену, мог возникнуть острый момент. Госпожа Болмосова утверждает, что сейчас ее билет тянет на пятьдесят тысяч! А у нас за сапоги зарежут. Да, все вероятно, и самое худшее тоже.

Сыщик дал начальнику выговориться и продолжил:

– Я напряг агентурный аппарат. Обыскали все подозрительные места, опросили соседей, знакомых, тряхнули опасных и легких на расправу. Ни-че-го.

– Давно он пропал?

– В начала декабря Николая Никитича видели последний раз в буфете меблированного дома «Биржа» на углу Московской и Александровской. Он загадочно улыбался и распивал коньяк «дэпре номер двести семнадцать». Пять рублей тридцать копеек бутылка! Знакомый поинтересовался, по какому случаю праздник, и Азар ответил: скоро стану обеспеченный человек, хабар в руки идет.

– Он нашел билет, – поторопился высказать соображения Сергей.

– Мы так же решили, но никаких доказательств тому нет. Со вдовой он не говорил, пропал, как в воду канул. Может, и в самом деле в воду? Зарезали и кинули в полынью…

Алексей Николаевич понял, что пора переходить к теме, которая его интересовала по-настоящему:

– Прошу дать мне для изучения все, что вы успели собрать. Я буду встречаться с Болмосовой, она спросит, как двигается дело.

– Слушаюсь, – ответил начальник отделения. – Бумаги у нас в сыскном, Приютская улица, дом Котова. Пойдем прямо сейчас? Или вы сперва заселитесь в гостиницу и позавтракаете?

– В животе урчит, – признался Азвестопуло.

– Мы будем у вас в три часа пополудни, – решил его шеф. – Но у меня есть еще один вопрос. В прошлом месяце я был в Рязани с ревизией. Там случилось очень неприятное для меня событие…

И он рассказал саратовцам историю с убийством отставного ефрейтора Полудкина. Описал поиски злодеев, дал их характеристики. Закончил сообщение тем, что двое избежали ареста и подались предположительно сюда. И статский советник хочет их найти.

Саратовцы отнеслись к сообщению очень серьезно. Полицмейстер первым делом уточнил:

– Когда негодяи побежали к нам?

– Тридцатого января.

– А сегодня десятое февраля. Они в моем городе уже десять дней?

– Весьма вероятно, – ответил Алексей Николаевич.

– И один из них доказанно совершил три убийства… – Дьяконов со значением посмотрел на подчиненных.

Те, в свою очередь, переглянулись между собой, и Побединский отрицательно мотнул головой:

– Нам ничего об этом не известно. Егор Савватеев Князев по кличке Князь и с ним еще какой-то Самодуров? В первый раз слышу.

– У него была еще одна кличка – Сапрыга, – уточнил статский советник. – Он может значиться в фартовом мире вашего города под ней.

– И про Сапрыгу не слышал. Надо смотреть картотеку, нацелить осведомителей, старых приставов расспросить. Понадобится несколько дней.

– Поможем, – резко встал полицмейстер. – Мы вам поможем в поиске этих… как бы без матерщины обойтись? Нам в городе они не нужны.

Все остальные тоже поднялись. Лыков завершил разговор так:

– Вы ищите покуда концы насчет рязанских гостей. Сергея Маноловича отдаю вам в ассистенты. Мы с ним сейчас заселимся, перекусим и придем в отделение. Пусть роется в картотеке под вашим надзором. А я займусь Болмосовой и похищенным билетом.

Оказалось, что по распоряжению полицмейстера командированным были задержаны[65] номера в гостинице «Россия» на углу Немецкой и Александровской улиц. Питерцы бросили вещи, приняли ванну и побрились. Затем спустились в ресторан и плотно позавтракали. Азвестопуло откинулся на спинку стула, блаженно икнул и констатировал:

– Годится. А наши сейчас там к параду готовятся, шею моют, Брюна принимают…

– Идем в сыскное. Я бегло просмотрю акт дознания и нагряну к Болмосовой, хлебать дерьмо полной ложкой. А ты перешерсти все, что у них есть.

Лыков явился на квартиру вдовы, заранее настроенный на неприятный разговор. Так оно и вышло.

Скандалистка жила в доходном доме на Московской улице, близ шикарного здания управления Рязанско-Уральской железной дороги. Дворник на вопрос, где найти Евгению Аркадьевну, некоторое время молча разглядывал незнакомца. Потом пояснил:

– Второе парадное, второй этаж, квартера нумер три. Только стучите погромче, а то она глухая, не слышит.

– Что, вдова предводителя дворянства живет без прислуги? Сама дверь открывает?

Мужик крякнул:

– Дык никто с ней не уживается! Через месяц уже расчет берут. Самая стойкая два продержалась, великомученица…

– Понятно.

Статский советник вручил дядьке двугривенный, отыскал нужную дверь и постучал, сначала не очень громко. Никто ему не открыл. Пришлось наяривать кулаком от души. Наконец замок изнутри щелкнул, дверь открылась на вершок, и раздался голос:

– Кто таков?

– Здравствуйте, госпожа Болмосова. Я статский советник Лыков из Петербурга, из Департамента полиции. Прислан по распоряжению действительного статского советника Белецкого.

– Просуньте сюда чем удостоверить личность.

Старуха принялась рассматривать полицейский билет, делая это в темноте. Что она могла так увидеть? Алексей Николаевич переминался с ноги на ногу. Наконец дверь распахнулась.

– Заходите, чего встали?

Питерец протиснулся в шинельную, снял пальто с током, пристроил на вешалку и прошел в комнаты. Хозяйка села за круглый стол и ядовито заговорила:

– Что, Степан Петрович вспомнил о бедной вдове? Когда тычка получил от министра.

– Господин Белецкий передает вам поклон. Да, он вспомнил о вашем вопросе, пусть и накануне ухода в Сенат. И вот я здесь. Буду пытаться разыскать вашу облигацию, разумеется, с помощью местной полиции.

– Как уж вас там?

– Лыков Алексей Николаевич.

– Статский советник?

– Да.

Болмосова чуть-чуть смягчилась:

– А мой муж Полуэкт Петрович был коллежский советник. Лучший предводитель уездных дворян, два срока прослужил, шел на губернского предводителя! Да вот… И теперь я одна. И все норовят обидеть несчастную вдову… Что же ваша полиция, господин статский советник? Где она, почему не ищет мою покражу? Пятьдесят тысяч рублей не фунт изюму!

– Номинальная стоимость облигации сто рублей, – напомнил сыщик.

Болмосова сразу взорвалась:

– Вы все этим прикрываетесь! Что сто рублей! Не сто, а полста тыщ! Спросите биржевых дельцов, если сами ни уха ни рыла!

Лыков поднялся:

– Если вы еще раз позволите себе в разговоре со мной такой аррогантный[66] тон, искать пропавшую бумагу будете сами. А я уйду. Белецкий мне больше не начальник. Да ему, говоря по правде, наплевать на вас. Так же, как и мне. Я ваша последняя надежда, остальных вы уже разогнали своим невыносимым характером.

– Но… а…

– Повторяю: немедленно уйду. И никто никогда к вам больше не придет, можете быть уверены. Прислуга-то разбежалась? Полиция не помогает? А чего вам помогать, если вы всех оскорбляете? Ишь, царица Савская…

– Да как вы…

– Смею, Евгения Аркадьевна. А вот как вы смеете хамить чину пятого класса из Департамента полиции? Давно не были в камере мирового судьи? Мигом окажетесь.

Сыщик всем видом показывал, что готов удалиться. И вдова отступила:

– Прошу меня извинить… Возраст, нервы…

– Вот так-то лучше.

Алексей Николаевич сел:

– Я изучил акт дознания кражи в вашей квартире. Как же это вы не записали номер облигации?

– Денежные дела вел мой муж, – смиренным голосом ответила старая ведьма. – Я, когда осталась одна, так страдала, что и не подумала о том, чтобы записать…

И ненатурально всхлипнула.

– Понятно. Тем самым вы, Евгения Аркадьевна, сильно затруднили поиск похищенной бумаги. Лотерея выигрышей производится дважды в год. Последний раз барабан крутили второго января. Ваш билет воры могли уже погасить.

– Ну… я верю, что Господь Бог не оставит бедную вдову своим попечением…

– За Бога не скажу, мы с ним незнакомы, а вот похитители стараются быстро избавиться от такого рода бумаг. И продают их с большим дисконтом всяким дельцам, мы называем их барыги, то есть скупщики краденого.

– И что из этого следует? – опять стала повышать тон коллежская советница.

– А то, что билет пошел по рукам, сменил несколько владельцев, и потому отыскать его сейчас очень трудно. Вы заявили полиции, что среди прочих вещей у вас также похитили терракотовую статуэтку Венеры Милосской, серебряный порт-папир мужа и его же серебряную визитницу. Так?

– Еще шаль со стеклярусом и шесть пар чулок! – оживилась Болмосова.

– Чулки давно кто-то износил. А вот порт-папир с визитницей… В описи похищенных вещей указано, что на них не было надписей или монограмм. И опознать, например, их в ломбарде невозможно. Верно? Вспомните, пожалуйста: может быть, имелись какие-то отличия? Нацарапанная фраза на внутренней крышке портсигара или приметная вмятина…

– Странно, – пробормотала вдова, – он тоже об этом спрашивал…

– Кто, Азар-Храпов?

– Да. Простолюдин, а туда же: двойная фамилия, как у благородных. Вот когда я была молода, за мной ухаживал корнет Филоненко-Бородич. Это же совсем другое дело!..

– Евгения Аркадьевна, не отвлекайтесь. Мы наконец-то подошли к важному. Значит, была какая-то примета, какая-то особенность у похищенных вещей?

– Была. Азар… как уж там дальше? – умеет быть обходительным, да. И заставил меня вспомнить то, что я забыла в полиции, где тоже хотели знать особые приметы вещей. Волновалась, вот и забыла! Они еще разговаривать не умеют с такой важной особой, как я. Вдова предводителя дворянства! А мерзкие сыщики толкуют как с равной. Фуражку не снимают! Ходатай другой, он выказал почтение. И я вспомнила. Да, сидя вот в этом кресле, вспомнила, что мой покойный супруг называл свой портсигар «косеньким».

– То есть? – Лыков недоуменно поднял брови. – Косенький это косой, косоглазый? Как портсигар может быть косоглазым?

Болмосова охотно пояснила:

– А на нем картинка отчеканена: охотник целится из ружья в утку. Один глаз у него смотрит куда надо, в мушку. А второй уставлен вбок! Точно, как если бы охотник в жизни был косоглазым.

Алексей Николаевич записал особенность вещицы и спросил:

– Это все?

– Да, пожалуй, все.

– Азар-Храпов взял заказ и ушел. Потом он приходил к вам с отчетом?

– Дважды.

– Что сообщил Николай Никитич?

– Какой Никитич? – сбилась коллежская советница.

– Ваш ходатай.

– Не знала, что он Никитич. Имя тоже крестьянское, как и вся его неавантажная наружность…

– Повторить вопрос? – начал сердиться Лыков. – Что он сказал в первый свой приход и что – во второй?

– Ах, вы об этом… Сначала ваш Никитич сообщил, что напал на след. И он ведет к жидам!

– К евреям или жидам? Как точно он выразился?

– К евреям. Но ведь правильно жиды!

Сыщик не стал цепляться к словам:

– Пусть так. А что еще сказал ходатай, какие подробности?

– Да никаких, только это.

– Евгения Аркадьевна, пожалейте мое время. Во второй свой приход что сообщил вам Азар-Храпов?

– М-м… Сказал, что идет по следу, но ему нужны деньги, чтобы заплатить осведомителю. И потребовал тридцать рублей.

– Вы дали ему эту сумму?

Болмосова возмущенно фыркнула:

– Вот еще! Им только дай один раз, потом отбою не будет. Я знаю, уж я-то знаю черный народ!

– И он ушел от вас без денег?

– Разумеется. Не на дуру напал!

– А почему вы не сообщили об этом в полицию? Начальник сыскного отделения сказал мне, что, по их сведениям, Азар-Храпов у вас не появлялся.

– Это кто фуражку не снял, разговаривая со мной? С такой важной особой. Буду я еще со всяким сбродом разговаривать…

Питерец помолчал, закрыл блокнот и, убрав его в карман, встал.

– Мне пора. Обещаю держать вас в курсе дела. То, что вы сейчас вспомнили – насчет «косенького» портсигара, – может оказаться очень важным. А может – пустяком. Но других зацепок я пока не вижу. Постараемся пройти по тому следу, который обнаружил Азар. Кстати, сколько он запросил за отыскание билета? И дали ли вы ему аванс?

Вдова вздернула нос:

– Долго мы с ним спорили, с вашим Азаром… Ведь он затребовал пятьсот рублей!

– Если билет, как вы говорите, стоит пятьдесят тысяч, эта сумма не кажется завышенной.

– Вот есть же люди, считающие деньги в чужих карманах! Я бедная вдова, да еще меня обокрали, все чулки унесли. Нет, на полтысячи я, конечно, не согласилась. Мы сошлись на ста пятидесяти рублях…

Сыщик только скрипнул зубами, а вдова продолжила:

– …из которых двадцать пять рублей я выдала ему в качестве аванса.

– Честь имею!

Глава 14

Косоглазый охотник

Алексей Николаевич вернулся в сыскное отделение уже в темноте. Там шла своя повседневная жизнь. В столе приводов надзиратель Кавуненко допрашивал бродягу с подбитым глазом. Как явствовало из разговора, тот воровал из уличных клозетов электрические лампочки, но был пойман. Рядом надзиратель Доронин сочинял дневной рапорт. Гость направился в справочное регистрационное бюро и обнаружил там Азвестопуло с Побединским, которые рылись в картотеке.

– А где Иван Дмитриевич, «саратовский Путилин»?

– Обокрали контору фабрики русско-германского производства механической обуви, – ответил саратовец. – Начальник отделения осматривает место происшествия.

Статский советник подсел к Побединскому и вполголоса рассказал ему о своей беседе с вдовой. Коллежский регистратор взбеленился:

– Вот старая вешалка! А мне про косоглазый портсигар ничего не сказала.

– Она потом вспомнила, когда Николай Никитич подвел ее к этому.

– А следом, значит, он обнаружил этот предмет у какого-то еврея?

– Да.

Алексей Васильевич стал барабанить пальцами по столу:

– Так-так-так… Подозрительных у нас четверо.

– Всего четверо? – хихикнул Сергей. – Милый городок, мне нравится.

– Кто они? – Лыков под столом пнул помощника. – Барыги, часовщики или содержатели ломбардов?

– Все сразу. У них магазины золотых и серебряных изделий, они евреи и скупают краденое. Кстати упомянуть, у нас в Саратове барыг на местном жаргоне называют «ямщиками». Вот только кривого портсигара там уже может не быть! Часовщики эти во многом работают как ломбарды и устраивают аукционы для продажи невыкупленных вещей. К ним подмешивают краденое.

– Посмотрим ордерные книги и книги ресконтро.

Саратовец смутился:

– Что такое ресконтро?

– Книга записи личных счетов покупателей в магазине.

– Думаете, там указан ворованный портсигар? Безопаснее продать его из рук в руки без всяких записей.

– Алексей Васильевич, вы, скорее всего, правы. Однако проверить нужно… Итак, что у вас за четверо нечистых?

Побединский стал загибать пальцы:

– Виноград и Генкин на Московской, Красновский на Немецкой и последний Леммур, у него торговля на Плац-параде, угол с Рабочим переулком.

Азвестопуло опять развеселился:

– Лемур? Животное есть такое.

Получил второй пинок от шефа и продолжил:

– Предлагаю начать с Леммура.

Алексей Николаевич подошел к плану Саратова, висевшему на стене, отыскал все три места и приказал:

– Начнем с Московской. Кто больше на подозрении?

– Виноград, – доложил коллежский регистратор. – Мы его давеча поймали на продаже предметов христианской священной утвари – золотых и серебряных нательных крестов[67].

– А краденое?

– Случалось. Он хитрил, указывал ложные приметы. Между нашими «ямщиками» есть такой прием: гоняют друг дружке ломбардные квитанции на похищенные вещи. Запутывают следы. Часы одни, а квитанций на них – четыре; попробуй разберись, из какого магазина и куда они ушли. Виноград и придумал всю махинацию. Он среди скупщиков наподобие штаб-офицера.

– Поехали к нему.

– Магазин уже закрылся, девятый час вечера.

– Ну и что? – Статский советник вернулся с порога.

– Ордера на обыск у нас нет!

– Алексей Васильич, вы как будто вчера начали службу в полиции. Вот аппарат, телефонируйте полицмейстеру.

Побединский встал:

– Ваше высокородие, мне это не по чину.

Лыкову пришлось телефонировать самому. Дьяконов кота за хвост тянуть не стал, выписал отношение к судебному следователю, и в половине двенадцатого ночи в отделении получили ордер на обыск у всех четырех подозреваемых. Формулировка была стандартной: по вновь открывшимся обстоятельствам. К этому времени на Приютскую явился начальник отделения, и они разбили свои силы на четыре отряда. Обыскивать – так всех разом.

Лыков взял себе самого подозрительного, то есть Винограда. Побединскому достался Генкин, чей часовой магазин находился неподалеку. Красновского забрал Дубровин, а Леммура отдали греку.

Удача в эту ночь преследовала Алексея Николаевича. Другие тоже явились в отделение с добычей, но с мелкой. У кого-то опять нашлись нательные кресты, а Иван Дмитриевич отыскал калоши с прорезями для шпор, окованными медью. Приметная вещь была украдена у подпоручика 185-го пехотного Башкадыкларского полка князя Русиева-Корчибашева. То-то его сиятельство обрадуется…

Но в дамки прошел все-таки Лыков. Они с сыскным надзирателем Свитневым разбудили бедного Винограда, привели его в магазин и заставили открыть витрины. Надзиратель начал рассматривать выложенные на них вещи, а питерец сразу полез в книгу ресконтро. И быстро обнаружил запись о том, кому был продан за семьдесят рублей серебряный портсигар со сценой охоты. Покупателем оказался правительственный раввин Моисеева закона по Саратовской губернии врач Арий Константинович Шульман.

Раввина статский советник решил ночью не беспокоить и дождался утра. В девять почтенного человека привезли на Приютскую и попросили показать портсигар. Тот извлек вещь из кармана и протянул сыщикам. Те вцепились в нее и хором воскликнули:

– Он! Косенький!

Так Виноград оказался замешанным в нехорошее дело. Сначала Алексей Николаевич объяснил ему смысл находки. А потом показал командировочное предписание, где прямо была указана цель приезда: отыскание похищенного у коллежской советницы Болмосовой.

Иудей скис. Он давно уже ходил по краю, а тут страшные слова: Департамент полиции… И ювелир дал признательные показания.

По его словам, вещицу с косым охотником ему принес осенью прошлого года вор-домушник Иван Сухоплюев по кличке Ванька Сухой. Барыга купил его за десять рублей. Визитницу тоже приобрел, всего за трешницу. Чьи вещи, он узнал сразу и положил добычу на передержку в тайник на чердаке квартиры. Там скуржа[68] пролежала до ноября. Убедившись, что полиция подустала искать покражу у вдовы, Виноград продал портсигар раввину. Визитница осталась лежать в тайнике.

Дослушав рассказ, Алексей Николаевич спросил небрежно:

– А лотерейного билета не купили?

– Нет, хоть Ванька Сухой и предлагал. Вдруг дура-баба номер записала?

– Когда пришел Азар-Храпов и уличил вас?

– Вы и это знаете?

– Отвечайте на вопрос.

– Николай Никитич личность серьезная, – начал издалека блатер-каин[69]. – И, хоть из полиции он вылетел, ссориться с таким мне не было резона. Он явился под вечер, мы с ним пили чай в задней комнате, и бывший помощник пристава тонко намекал мне, что связи у него все остались.

– Когда случилось чаепитие?

– Двадцатого декабря или около того.

– Порт-папир к этому времени уже был у Шульмана? – уточнил Сергей.

– Да. Я уж и думать о нем забыл! И вдруг Азар спрашивает, у кого я купил эту штуку. Представляете? Как он узнал, до сих пор гадаю.

– Дальше что было?

– Николай Никитич теперь частный ходатай по судебным делам, а там сами знаете – волка ноги кормят. Вот он и взял подряд у стервы Болмосовой отыскать ее чертов билет. Сам мне это сообщил, внес ясность, что он не от полиции, а имеет личный интерес. Скажи, говорит, кто сбросил тебе косого охотника, и я уйду. Ведь билет у него? Я ответил, что не знаю про билет, времени прошло много, надо спрашивать у Ваньки. И Николай Никитич удалился. Больше я его не видел.

В разговор вступил Дубровин:

– Что же вы не предупредили раввина, что полиция вышла на след портсигара и от него лучше избавиться?

Барыга удивился и ответил:

– Полиция вовсе не вышла на след, это сделал Азар-Храпов. А он дал мне слово, что вы ничего не узнаете.

– Вот как?

– Да, господин Дубровин. А слову Азара мы все верим. Кто же вам, извините, мешал расспросить вдову как следует?

Дубровин с Побединским обменялись сердитыми взглядами, но не нашли что ответить.

На этом допрос можно было заканчивать. Алексей Васильевич поехал с ювелиром к нему домой конфисковывать ценности из тайника. А питерцы уединились с Иваном Дмитриевичем. Тот первым делом высказал Лыкову свое уважение:

– Эк вы с ходу сколько сделали открытий… Мы с осени топчемся на месте, а тут… Слышал я про вас всякие легенды, думал – небылицы. Но нет.

– Расскажите лучше про Ваньку Сухого, – отмахнулся статский советник.

– Вор как вор, лучше многих. Хоть и не «иван», но маз[70]. Иван Поликарпов сын Сухоплюев, тысяча восемьсот семьдесят третьего года рождения, из крестьян Синодской волости Вольского уезда. Трижды отбывал наказание в исправительных арестантских отделениях, лишен прав, ему запрещено проживание в Саратове. Но он здесь проживает.

– И вы его не можете поймать?

– Не можем, Алексей Николаич. Не получается, потому как стервец обосновался в Глебучевом овраге. Слыхали, чай, про такую язву? Ходит оттуда по ночам на делопроизводство[71], а под утро возвращается.

Азвестопуло состроил гримасу:

– Облаву проводить не пробовали?

– Где, в том овраге? – парировал начальник сыскного отделения. – Сергей Манолович, давайте я вас лично туда свожу на экскурсию. Прямо завтра с утра. Надеюсь, после этого вы не станете задавать таких вопросов.

Грек продолжал упрямиться:

– Видел я овраги, и даже большие. Их можно запереть. Есть входы-выходы, натоптанные тропинки; на снегу все следы видать. Овраг – он же ловушка: сверху весь на виду. Кинутся бежать, как тараканы, вы их и отловите. Мы в Нижнем Новгороде в Жандармском овраге сцапали Жору Казистого. А тоже местные говорили, что это невозможно, что там две тысячи босяков проживает и восемьсот незаконно возведенных хибар, где черт ногу сломит… Взяли как миленького.

Коллежский асессор слушал столичного коллегу и с трудом сдерживался. А потом все-таки взорвался:

– Господин турист, перестаньте уже нас учить. Вон Лыков помалкивает! Потому что опытный. И портсигар он нашел, а не вы. Что Жандармский овраг! Сточная канава в сравнении с нашими расщелинами. Две тысячи обитателей? А у нас сорок тысяч! Спустимся завтра в самый низ, и я вам покажу. Только обуйтесь как следует, а то в ваших штиблетах утонете в помоях.

Он обернулся к статскому советнику:

– Алексей Николаич, вас я тоже приглашаю.

– Охотно присоединюсь. Слыхал я про Глебучев овраг. Знаете, во многих городах есть клоаки. Хитровка и Хапиловка в Москве, Вяземская лавра в Петербурге, Богатяновка в Ростове-на-Дону, Жандармский овраг и Самокаты в Нижнем Новгороде, Нахаловка в Тифлисе, Миллионка во Владивостоке… Везде могут голову срезать. И ваша, как вы сказали, расщелина из них никому не уступит. Однако сейчас я хочу спросить другое. Вот мы узнали, что Азар-Храпов вычислил квартирного вора. Вам он ничего не сказал, поскольку имел уже договор с Болмосовой на поиск ее облигации. И пошел по следу лишенного прав Сухоплюева. Будучи опытным сыщиком, мог Николай Никитич разыскать его?

– Мог, – ответил «саратовский Путилин».

– Ага. Отставной полицейский чиновник сразу начал стращать маза полицией. Мол, отдай мне билет или я натравлю на тебя легавых. А вернешь – промолчу.

– Вероятно, что так и было.

– А теперь второй вопрос: мог ли маз, не желая делиться добычей, убить Азар-Храпова?

Тут Дубровин задумался надолго. Наконец он произнес:

– Убить полицейского – нет, не мог. Фартовые понимают, что тогда они не доживут до тюрьмы, их забьют до смерти при аресте. Но Храпов уже не был на службе, а сделался частным лицом. И, если Ванька Сухой знал цену этой бумаге, которую стянул у старой стервы, то, пожалуй, да. Если спор зашел о сумме в пятьдесят тысяч рублей, он мог пойти на складку[72] соперника.

– Иван Дмитриевич, помните, вы сказали, что уважали Николая Никитича Азар-Храпова. И хотите точно знать, мертвый он или прячется с выигрышным билетом.

– Помню.

– И если бывшего помощника пристава убили фартовые, то вы захотите их наказать.

Коллежский асессор дернул головой:

– Строго говоря, этих слов я не произносил. Но суть вы изложили верно. Да, захочу.

Глава 15

О саратовских сыщиках и Глебучевом овраге

Лыков уселся поудобнее и попросил Дубровина:

– Чтобы мы лучше взаимодействовали, расскажите, пожалуйста, о вашем отделении, о полиции в целом и о криминальной обстановке в городе. Давно вы начальником? Если можно, то от Адама и Евы.

Коллежский асессор потребовал чаю, вздохнул и принялся излагать «от Адама и Евы».

Сыскное отделение Саратовской городской полиции было учреждено, как и большинство других в Российской империи, в 1908 году. Тогда по закону 6 июля «Об организации сыскной части» было открыто их великое множество – во всех губернских и некоторых крупных городах.

Саратовское отделение сразу возглавил Иван Дмитриевич. Штаты второго разряда позволяли более-менее наладить дело. Кроме самого Дубровина служили его помощник, чиновник справочно-регистрационного бюро, фотограф, письмоводитель и секретарь. Так сказать, ударную силу составляли семь надзирателей: трое первого разряда и четверо – второго. Еще пять вольнонаемных агентов занимались наружным наблюдением.

Отделение сразу включилось в борьбу с преступностью, разнеживаться не пришлось. Город по населению как четыре Рязани: случались и убийства, и разбои. Фартовые даже объединились в «Галчиный клуб», который неформально возглавлял известный вор Ширмаков по кличке Ванька Полкан. Участники клуба делились на действительных членов и соревнователей, то есть кандидатов. Они вместе планировали и совершали преступления, а заодно обменивались опытом, изучали новые приемы краж и мошенничеств. Сыщики клуб разогнали, причем для этого внедрили туда своего агента.

Затем пришла очередь банды Лаврентьева-Харламова, совершившей несколько убийств. Изловили и шайку душителей, которой руководил ученик Боголюбовского рисовального училища Баукин. Живописец с подельниками лишили жизни не менее трех человек.

Помимо шайки, так сказать, обычных душителей Саратов отметился еще и сектой душителей. Ее члены назначали людям некий отведенный срок. Тех, кто, по их мнению, его исчерпал, отсылали на небо… Эту банду дубровинцы тоже ликвидировали.

Кроме кровавых дел сыщикам приходилось дознавать множество краж, афер, мошенничеств, иногда в весьма крупных размерах. Так, была разоблачена банда «мартышек» – биржевых маклеров и комиссионеров. Ребята навязывали купцам заведомо невыгодные сделки, а потом вымогали у них деньги за уменьшение убытков.

Саратовские сыщики поймали у себя в городе знаменитого вора-домушника всероссийского калибра Ларионова – он же Тогалов, он же Воронцов, он же Митрофанов, он же Диннер. Раскрыли кражу бриллиантов у купца Славина. Посадили в клетку афериста Дубровина, однофамильца Ивана Дмитриевича, известного под кличкой Нотариус.

Доверенный[73] сахарозаводчика Бродского некий Хохлов обокрал своих хозяев на 300 000 рублей и сбежал с ними в Лондон. Подчиненные Ивана Дмитриевича выяснили его адрес, туда поехал чиновник петербургской сыскной полиции знаменитый Кунцевич и привез вора в наручниках…

Доверенный артели фон Мекка Корочкин нагрел своих клиентов на 80 000 пудов подсолнечного семени, но сбежать не успел. Вместе с ним угодили в тюрьму двое местных вороватых купцов.

В целом крупные преступления, «мокрые» дела и аферы после 1911 года в Саратове пошли на убыль. В этом была большая заслуга чинов сыскного отделения. Но жулики и воры никуда не делись, просто стали работать осторожнее.

Успеху помогало то, что Дубровин бессменно руководил отделением уже шестой год и пользовался уважением и среди чинов общей полиции, и среди обывателей. Состав сыщиков не был таким постоянным. В частности, ушел помощник Ивана Дмитриевича Агеев, а на его место заступил более молодой, но тоже способный Побединский. Менялись и надзиратели, и полицмейстеры, а Дубровин так и тянул свою лямку.

Закончив про своих людей, коллежский асессор начал обрисовывать обстановку в городе. И командированным стала понятна вся сложность и тяжесть его службы.

Иван Дмитриевич начал со знаменитых саратовских оврагов. Крупных было два: Белоглинский и Глебучев, иногда называемый Глебовым оврагом. Они разделяли город на три части. Вверх по Волге, там, где в нее впадала река Тарханка, находилась местность, именуемая Горы. Между оврагами помещалась наиболее престижная часть, с кафедральным собором и лучшими улицами. Вниз по Волге за Белоглинским оврагом, город снова терял свой лоск и заканчивался невзрачной Солдатской слободкой. Под железной дорогой находились еще два оврага, Кладбищенский и Дегтярный. Но по размерам они не шли ни в какое сравнение с гигантами.

На левом берегу реки раскинулась Покровская слобода, или Покровка. Первоначально на ее месте и находился Саратов, и только позднее он был перенесен на правый берег Волги. Официально слобода входила в Новоузенский уезд и не подчинялась саратовским властям ни в полицейском, ни в административном отношении. Однако экономически она была тесно связана с губернским городом, и полиции приходилось за ней присматривать. Покровская слобода, как это часто встречалось на Руси, представляла собой настоящий вавилон. Тридцать тысяч жителей! Пять церквей, два собственных местных общественных банка, зерновая биржа, более пятидесяти мельниц всех калибров; а сейчас там еще возводили огромный элеватор и театр-цирк. Слобода имела собственные железнодорожную станцию и пристань и вела крупную отпускную торговлю хлебом. Восемьдесят семь огромных амбаров вмещали до десяти миллионов пудов зерна. Плюс десять кирпичных заводов, пять кожевенных, шесть лесопильных… А заправляли в ней крестьяне – точь-в-точь как в Балаково или Рязани с ее Троицкой слободой. Купцы же отодвигались от управления в ущерб благоустройству. В результате чего в весеннее половодье улицы заливало жидкой грязью так, что тонули лошади. Деревянные мостки лишь кое-где позволяли людям передвигаться без риска вымокнуть по пояс. Этим пользовались босяки-золоторотцы, которые на своей спине перевозили пешеходов через самые опасные места. Такса зависела от жадности перевозчика и глубины луж: некоторые таскали за пятачок, другие аж за пятиалтынный.

Преступность в слободе была тоже специфическая. В основном грабили станцию и пристани, особенно в разгар хлебной горячки. Формально с ворами боролась местная полиция, подчинявшаяся новоузенскому исправнику. Но на практике саратовцы сильно им помогали – иначе выходило себе дороже. Банды воров делали с левого берега налеты на правый, хватали добычу и скрывались в Покровке. Поэтому Иван Дмитриевич вел там свое наблюдение.

Совет министров рассматривал вопрос о преобразовании Покровской слободы в полноценный город Самарской губернии, и вот-вот он должен был решиться положительно.

Это насчет левого берега, а сам Саратов был еще хлеще. В целом он представлял собой крупный центр, рекой и железной дорогой связанный с другими центрами. Тринадцать паровых мельниц выдвигали его в первый ряд хлебной торговли. Также через него проходило много нефти и керосина. Дополняли промышленное лицо города 6 чугуннолитейных заводов, 27 маслобойных, 9 мыловаренных, 3 табачные фабрики и целых 10 типографий. А водопровод, к примеру, здесь протянули еще в 1876 году. Да уж, не Рязань, где водопроводу еще и года нет…

Саратов относился к городам относительно богатым, но проблем у него хватало. По закону половину расходов на содержание полиции брала на себя казна, а вторую половину – городская дума. И здесь начинались сбои и затяжки. Доходы управы не позволяли особенно шиковать. Однако важные проекты волей-неволей приходилось тянуть на себе.

На Митрофаньевской площади рыли огромный котлован для крытого рынка, а землю свозили вниз, к набережной, чтобы ее меньше затапливало.

Город вел переговоры с Рязанско-Уральской железной дорогой о строительстве моста через Волгу. Причем мост предлагалось бросить из недр Глебучева оврага, что требовало сноса его построек и выселения жителей.

Высокие берега Волги создавали еще одну проблему – оползни и обвалы. Грунт рушился к реке, угрожая людям. Приходилось укреплять склоны, пески и овраги, тратить большие средства на облесительные работы. Особенно опасной являлась Соколова гора – любимое место гулянья публики. С нее время от времени скатывались вниз огромные глыбы земли. В 1869 году такой оползень едва не погубил целый квартал. Строения перенесли на другое место, основав Монастырскую и Солдатскую слободы.

Много хлопот городскому самоуправлению доставлял вопрос мощения улиц. Часть их была убрана так называемым дикарем – особым видом песчаника, что добывался в Саратовском уезде. Но таких мест имелось немного, и весной и осенью город тонул в лужах не хуже Покровской слободы. Дума пробивала через Совет министров разрешение на специальный заем в миллион двести тысяч рублей для мощения.

Подводила город и Волга. С каждым годом она удалялась от набережной, намывая все новые и новые пески. По открытии навигации дебаркадеры и пристани приходилось ставить на той стороне Баратовского рукава, создавая неудобства для пассажиров и грузоперевозчиков. Именно поэтому основные хлебные отгрузки делались на другом берегу, на пристани Покровской слободы.

Тем не менее Саратов развивался. Управа даже купила у частных лиц три кирпичных завода для своих нужд.

В целом город мог похвастаться большим количеством богатых торговых людей. А где большие деньги, там и воры, и разбойники…

На этом месте начальник сыскного отделения утомился и потребовал себе третий стакан чаю. Перевел дух, тронул себя за тонкий ус и объявил:

– А теперь, господа командированные, перейдем к нашим оврагам.

И стал подробно описывать эту чуть ли не главную проблему губернского города.

Белоглинский овраг, по его словам, был еще туда-сюда. Много меньше Глебучева и не такой глубокий; народ там селился тоже не шибко страхолюдный. Овраг вторгался в городскую застройку на четыре версты. Ширины имел пятьдесят саженей в устье и до пяти – в дальних отрогах. Использовался он главным образом для стока нечистот. В 1892 году овраг был частично засыпан, а в районе Ильинской улицы перегорожен дамбой. У города имелись планы ликвидировать его полностью и тем самым прибавить в центре годной под застройку земли.

Совсем другую картину представлял Глебучев овраг. Он тянулся прочь от реки на шесть с лишним верст. Ширина в устье – двести саженей! А площадь, страшно вымолвить, аж пятьдесят семь десятин. По дну текла зловонная речка Глебовка, куда вся округа сбрасывала мусор и сливала помои. Сверху добавляли ассенизаторы, которым лень было ехать за городскую черту. А по склонам селились нищеброды. Таких жителей у Глеба насчитывалось бессчетное множество, и они ютились в тысячах ветхих хибар. Возведенные незаконно, без всякого строительного надзора, часто из гнилых досок и глины, эти жилища постоянно заливались водой. Любой сильный дождь грозил бедолагам обрушением.

Злокачественное место начало заселяться еще сто лет назад. Первоначально там находились кирпичные заводы. В 1812 году их перенесли на окраины, а брошенные постройки сразу оккупировали голодранцы. С тех пор их оттуда было уже не выкурить. Овражные жители сплотились в единое сообщество, которое принимало воров и беглых, укрывало краденое, могло и само подняться наверх для темных дел. Условия жизни там были адские. Статистика сообщала, что смертность аборигенов достигает громадной цифры – 92 случая на 1000 жителей.

Городские власти пытались бороться с клоакой, но для успешного решения вопроса требовались большие вложения. Еще в середине XIX века от всех овражных отобрали подписки, что в течение пяти лет они переедут. В итоге к 1871 году на гору переселились лишь 3 семейства! Хотя суд повелел сделать это 140 домовладельцам.

В 1879 году знаменитый Лорис-Меликов, будущий «диктатор сердца», а тогда астраханский, саратовский и самарский генерал-губернатор, навалился на босяков со свойственной ему энергией. Государь предоставил ему почти неограниченные полномочия. Всемогущий администратор сумел переселить еще… целых 20 семей. Овражники вовсе не думали противиться властям, они просто не имели денег на переселение.

В 1889 году власти сами впали в отчаяние. И разрешили жителям подправлять уже выстроенные дома с тем, чтобы не возводить новых. Не тут-то было! Очередные халупы продолжали появляться на склонах, время от времени скатываясь вниз вместе со своими обитателями.

В 1897 году сенатор Лихачев провел санитарное обследование волжских городов. После осмотра саратовских оврагов он пришел к выводу о необходимости выселить всех обитателей глубин на новые места, а их строения снести. Легко сказать, да трудно сделать; инициативы сенатора остались без последствий…

Холерные эпидемии конца века сделались бичом города. Жуткая антисанитария оврагов способствовала развитию болезней. На склонах ставили отхожие места, которые никогда не чистились, их содержимое просто лилось вниз. Бани добавляли свои мыльные стоки, в которых низовые жители стирали белье. Многие дома вдоль расщелин не были подключены к центральной канализации. Их владельцы выводили свои трубы туда же. Склоны Соколовой горы к Глебучеву оврагу стали местом обитания самых бедных и неустроенных. Всего в оврагах проживало, по данным полиции, до 40 000 человек!

В 1907 году городская дума запросила у казны 300 000 рублей на окончательное расселение Глебучева оврага. Денег не дали, и все осталось по-прежнему. Зато управа ввела для голодранцев налог за пользование земельным участком – целых 25 рублей в год за площадь в 70 квадратных саженей. Это было похоже на издевку.

Последние новости были связаны с планами построить мост через Волгу. Власти хотели связать рельсы правого и левого берегов. Предлагалось проложить ветку по дну оврага, так, чтобы в полосу отчуждения попали все незаконные строения. Примерно 10 десятин там были заняты городскими службами, остальное хотели снести к чертям. Специалисты-оценщики городской управы прошлись по всем склонам, заглянули в каждый отрог и выставили счет. Снос домов требовал от города заплатить их владельцам 1 миллион 80 тысяч рублей. Одновременно такую же работу провели оценщики Рязанско-Уральской железной дороги. И оценили расходы на сервитут в 2 миллиона 800 тысяч. Городской голова удивился разномыслию и поинтересовался у железнодорожников: как они столько насчитали? Те ответили: очень просто. Разослали бланки домовладельцам с предложением оценить свои хоромы. И те оценили…

Лыков внимательно выслушал начальника сыскного отделения. Ведь, возможно, в этом потаенном для полиции месте кроме Ваньки Сухого прячутся Егор Князев и Гервасий Самодуров. И он спросил, когда Дубровин отодвинул от себя пустой стакан:

– Осведомление у вас в овраге есть?

– Есть, но недостаточное.

– Можно поподробнее?

Коллежский асессор подошел к плану города и стал тыкать пальцем:

– Видите? Здесь, здесь и здесь овраг разветвляется, как оленьи рога. В каждом отводе – своя жизнь. Начало расщелины, от реки вглубь, самое населенное, и там у меня имеются три осведомителя. Причем хорошие. А вот в дальних отрогах такого нет. И я пользуюсь случайными сведениями.

– Пускай три ваших осведа ищут Ваньку Сухого, а заодно и моих недругов-рязанцев. Вдруг эти варнаки окажутся в их поле зрения?

– Завтра же они получат от меня и Алексея Васильевича установочные данные. Но, повторюсь, значительная часть клоаки вне секретного надзора.

– Это мы уже поняли, – вздохнул питерец. – Но прошу вас продолжить. Не в одном лишь Глебучевом овраге могут прятаться Егорка с Герваськой. Еще где есть темные места? И как там с наблюдением? Общая обстановка, вы сказали, стала спокойней. Кражи никуда не делись. Но что с преступлениями против личности?

Иван Дмитриевич опять обратился к плану:

– Как и во всех, наверное, городах, темными местами являются окраинные слободы: Солдатская и Покровская. Есть еще Монастырская слобода, но она, слава богу, спокойная. Далее идут Агафоновский поселок, Тархановский затон и местность вокруг Военного городка. В самом городе – Очкинский поселок и кирпичные заводы между Зеленой улицей и магометанским кладбищем. Весь склон Соколовой горы к Глебучеву оврагу неблагополучен… Еще имеются притоны вокруг базаров, особенно касается Дегтярной площади. Впрочем, Верхний базар еще хлеще. Железнодорожная роща… Гвоздильный завод… Цыганская улица, где расположен ассенизационный обоз – там вечером лучше не показываться… Еще я упоминал Дегтярный и Кладбищенский овраги, но в них зимой спрятаться трудно, все на виду.

– Короче говоря, половина города, – подытожил Азвестопуло.

– Можно и так сказать, – согласился Дубровин. – Есть притоны и за его чертой, например под Лысой горой или под Алтынной. А также близкие неблагополучные деревни вроде Разбойщины, название которой говорит само за себя.

– Что с преступностью? Убийств ведь стало меньше? – уточнил Алексей Николаевич.

– Умышленных с целью ограбления – да. Бытовые никуда не делись, они были, есть и будут, – ответил начальник отделения. – Народец на Руси такой, что только держись.

– Разбои, грабежи?

– Повывели, – не без гордости ответил Дубровин. – Сейчас, если хотите знать, главная головная боль наружной полиции и наша – это шинкарство. Еженедельно мы ловим неглижеров[74] на незаконной продаже водки и вина. Любая чайная разливает! Штрафуешь их, сажаешь в работный дом, а они, как освободятся, опять за свое. Говорят: иначе невыгодно, расходы на патент не окупишь.

На этом лекция о преступном мире Саратова закончилась. Ясно было, что нужно выследить Сухоплюева. Но как? Осведов настропалят. А какие еще есть способы? Лыков предложил отыскать в тюрьмах подельников маза и допросить их – вдруг что-то сообщат?

Побединский притащил из архива приговоры суда. Ванька трижды отбыл арестантские роты, у него имелись подельники, барыги, марухи, наводчики – все они проходили как соучастники и свидетели. Алексей Николаевич попросил:

– А составьте табель этой шушеры. Имя, отношение к мазу, криминальная родословная, адрес и где он сейчас. И пойдем по этому списку, тряся каждого.

– Правильная мысль, – одобрил Дубровин. – Те, кто в тюрьме, – они ваши, Алексей Николаич. Те, кто на свободе, – наши. Сергей Манолович в чьей будет команде?

– Такого добра не жалко, забирайте себе, – поддел помощника статский советник. И обратился к Побединскому: – Алексей Васильевич, вы смотрели справочную картотеку, нет ли там Князя или Сапрыги. Нашли что-нибудь?

Коллежский регистратор вынул из кармана сложенный листок бумаги:

– Ни та, ни другая клички не попались. Я смотрел начиная с девятого года – правильно?

– Точно так. По сообщению рязанской сыскной полиции, шайка, в которой состоял Егор Князев, была ею разгромлена именно тогда. И Сапрыга бежал к вам, проведя в Саратове с тысяча девятьсот девятого по тысяча девятьсот двенадцатый год. Это долго! Он же бандит. И вряд ли зарабатывал на жизнь мукомолом или смазичем на железной дороге. Значит, состоял в какой-то шайке. В какой? Почему не отметился в вашей картотеке?

– Похоже, отметился, – парировал помощник начальника отделения. – Я сказал, что обе названные вами клички по нашим делам не проходят. Но есть некий Егорка Рязанский, который как раз в указанные вами годы болтался при банде Лаврентьева. В агентурных сводках мелькал как близкий приятель Александра Харламова по кличке Сашка Беспалый. А тот был есаулом при атамане Лаврентьеве! И атамана, и есаула мы взяли в ноябре одиннадцатого года. Но Рязанский нам в руки не дался, сумел ускользнуть. Как раз подпадает под временные рамки.

– Вероятно, это и есть наш любитель рубить людей топором, – предположил Лыков. – Назовем его, следом за рязанцами, Недокнязем, на титул эта сволочь не тянет. Приметы в сводках указаны?

– Самые общие. Высокого роста, физически очень сильный, жестокий. Одевается фабричным, хотя повадки имеет крестьянские.

– Горячо, – обрадовался Сергей. – Очень даже горячо. А подельники, любовница, особые приметы, привычки?

Побединский посмотрел в листок и ответил:

– Имел он бабу, постоянную. О ней известна лишь кличка: Вафля. Из гулящих.

– Вафля? – сразу отреагировал статский советник. – Так иногда зовут женщин, которые стали рябыми после оспы. Их среди ваших гулящих не так уж и много. Это в Петербурге проституток насчитывают пятьдесят тысяч. А в Париже втрое больше. Как со шлюхами в Саратове?

– Как везде, – констатировал тот же Побединский. – На Петиной улице расположены лучшие публичные дома. В них числится, по данным врачебно-полицейского комитета, около тысячи билетных[75] горизонталок. Столько же примерно насчитывается бланковых[76]. Но больше всего, конечно, нелегалок, то есть одиночек, охотящихся по улицам на свой страх и риск. Тут статистика отсутствует. Мы в сыскном полагаем, что это еще полторы-две тысячи. Они самые опасные в смысле венерики, потому что регулярным осмотрам не подвергаются. И могут заражать народ сифилисом, пока нос окончательно не провалится. Я говорю о зимнем времени, летом число гулящих удваивается за счет приезжих из деревень.

– Три с половиной тысячи, из которых бо́льшая часть вне учета, – задумчиво произнес Лыков. – И надо найти среди них Вафлю. Как вы намерены это сделать?

– Если вы правы и у бабы оспины на лице, то мы ее быстро отыщем, – заявил Дубровин. – Такая примета видна за версту.

– Мне нравится ваш оптимизм. Тогда за дело! Ищем сразу и рязанских эмигрантов, и Сухоплюева.

– И Азар-Храпова, – подал голос Сергей. – Не факт, что его убили. Вполне может быть живой и прятаться.

– Это значит, что он нашел билет и решил присвоить его себе, – отметил Побединский, а его шеф продолжил мысль:

– Николай Никитич знает все наши полицейские приемы. Мы навряд ли его поймаем. Скорее всего, если он действительно отыскал билет, то купил паспорт на другое имя и уехал из Саратова.

Все помолчали, обдумывая мысль «Путилина». Потом Лыков спросил:

– Иван Дмитриевич, сил сыскного отделения хватит, чтобы вести одновременно два трудных дознания?

– Трудненько будет, Алексей Николаевич. Ведь никто не освободит нас от текущей работы. Вокзал, театры, происшествия…

– Сергей Манолович сильно вас подкрепит, – съязвил Лыков. – Дайте ему самое трудное поручение. Например, прочесать всю Петину улицу. С горизонталками у него свой стиль общения: коллежский асессор включает свое неотразимое обаяние и узнает все, что нужно.

Побединский, видимо, уже спелся с младшим из командированных и тут же поднял руку:

– Чур я с ним! Научусь столичным приемам… Сергей Манолович, пошли завтра вместе обходом по курвам, а?

– Да с удовольствием, Алексей Василич. С тобой хоть в пекло, не то что к курвам.

…Через сутки молодежь, к удовольствию их начальников, отыскала Вафлю. По паспорту ее звали Прасковья Закускина. Оспа сильно обезобразила ее лоб и щеки. При этом баба была толста, вульгарна и слишком увлекалась краской для губ… Кто только на такую зарится?

Лыков усадил ее на стул и начал сперва разыгрывать доброго полицейского:

– Скажи-ка мне, Прасковья, как дела у Егора Савватеевича? Он мне нужен. Где отыскать молодца?

– Какого Егора Савватеича? – сделала глупое лицо проститутка.

Статский советник мгновенно перелицевался в злобного:

– А вот я сейчас вызову сюда весь бордель, допрошу по отдельности твоих товарок и точно узнаю, что ты путалась с Князевым. Свидетели покажут правду. А ты после этого отправишься в тюрьму за укрывательство убийцы. Поняла, дура? Еще раз мне соврешь, так и будет.

– Ваше…

Баба замялась. Сыщик сделал лицо строже некуда:

– Я статский советник, почти генерал. Обращаться надо «ваше высокородие».

– Ваше высокородие! Не губите несчастную женщину. Я знала Егора Князева, то правда. Но ведь сколь годов прошло! Два? Два. Как в двенадцатом году он пропал, так с тех пор и не появлялся.

Если Закусина и соврала, то сделала это вполне убедительно. Князев в самом деле мог с ней не общаться, когда бежал из Саратова обратно в Рязань. И Лыков отпустил вожжи:

– Ладно, поверю тебе на первый раз. Но учти, Прасковья: если обманула – сидеть тебе в тюрьме за недоносительство. Твой кредитный убил в Рязани трех человек. Мы его рано или поздно поймаем, будет суд. На суде вскроется все: где он прятался, с кем на дело ходил, кому слам продавал. И тебя вызовут. За убийства негодяй получит каторгу, срок отпишут немалый. Может, даже вечную. А сообщникам по убывающей. Тебе, полагаю, годика два дадут…

Вафля всхлипнула.

– Если же ты сейчас поможешь нам его поймать, то от наказания тебя освободят. Выбирай.

Баба молчала, вытирая слезы уголком платка. Выждав минуту, питерец встал:

– Ну, ступай. Помни мои слова.

Когда Вафля удалилась, из соседней комнаты вышли Азвестопуло и хозяйка публичного дома № 10 Меринова. Алексей Николаевич обратился к ней подчеркнуто вежливо:

– Настасья Сергеевна, вы все помните?

– Да, ваше высокородие.

– От вас теперь зависит будущее вашего заведения. Вы поможете коллежскому асессору выследить гонца. Вафля пошлет к своему любовнику одну из близких подруг, чтобы предупредить его. Сергей Манолович укроется в месте, откуда он будет видеть всех выходящих. А вы назовете ему товарку, когда та попросится на улицу. Вам понятно?

– Понятно.

– Идите.

Сергей и бендерша ушли, а статский советник принялся расхаживать по комнате. Итак, капкан насторожен. Шансы есть. В помощь Сергею придан наблюдательный агент сыскного отделения Слабцов. Он сядет в пивной напротив и, когда Азвестопуло пойдет следом за посыльной, двинется по другой стороне улицы. Вдвоем сыщики выследят укрытие Сапрыги-Рязанского, один останется караулить, а второй телефонирует в отделение. Шансы есть… Поскольку вечером у проституток горячая пора, подружка Вафли может отпроситься в город только днем. Значит, ждать недолго…

Лыков оказался прав. В одиннадцать часов к хозяйке заведения подошла Афимья Ватрушкина и сказала, что ее вызывают во врачебно-полицейский комитет. Меринова нахмурилась:

– Зачем это? Они же были тут позавчера.

Билетная ответила:

– Может, нашли чего? Уж лучше я схожу.

– Ладно, иди. Только к пяти часам чтобы была тут.

Ватрушкина накинула шубку с кошачьей муфтой, и ушла. А за ней следом покинул бордель и молодой симпатичный грек. Он двигался в тридцати саженях позади проститутки. По другой стороне тем же темпом фланировал заурядно одетый мужчина с заурядным лицом.

Так они все трое дочесали до Ильинской и повернули налево. Улица была малолюдной, и Азвестопуло на всякий случай увеличил дистанцию.

Ильинская самая длинная улица Саратова, кроме, конечно, Большой Садовой. Гулящая шла быстро и часто оглядывалась. Еще она наивно останавливалась у витрин и смотрела, нет ли позади «хвоста». Опытные полицейские легко разгадали эти уловки и остались незамеченными.

Проблемы у них начались, когда билетная добралась до Глебучева оврага и стала спускаться под мост. Азвестопуло дал ей сойти до половины и заглянул вниз. Ого! Не такой широкий и глубокий, как вначале, овраг был изрядно засыпан снегом. Наверху его уже почти не осталось, но в низине еще о-го-го… По склонам ютились дома, бани, сараи – все невзрачной архитектуры. Они стояли хаотично, не образуя правильных улиц. Слабо натоптанные тропинки разбегались во все стороны. Людей внизу было раз-два и обчелся: кто-то чистил снег, кто-то распивал четушку. Новый человек сразу бросался в глаза.

Сыщики сблизились, Сергей приказал филеру спускаться следом за проституткой, а сам двинулся поверху. Отсюда он видел перемещения Ватрушкиной, а сам оставался незамеченным. Слабцов местный, он лучше командированного разберется, как вести себя в расщелине…

Коллежский асессор шел по Нижней улице. Он успел изучить город и понимал, что шагает в направлении полотна железной дороги. Своим правобережным отрогом овраг доходил до Астраханской. Похоже, в тех местах и находилось укрытие Егорки. Сыщик уже догадался, что установить наблюдение за домом не получится, все чужие сразу будут замечены аборигенами. Значит, нужно найти сам дом и быстро удалиться. Где тут телефон, чтобы позвонить в сыскное? Сергей косился по сторонам, одновременно филируя женскую фигуру внизу, и раздражался. Наконец ему попалась аптека. Он забежал в нее и спросил у провизора:

– Телефон есть?

– Ну есть, – буркнул тот.

– Тогда жди.

И сыщик опять вернулся на тротуар. Что такое? Афимья пропала. Зашла в какой-то из домов? Питерец разглядел в переулке своего помощника и успокоился. Слабцов засек укрытие и теперь может уходить. Тот так и сделал: не стал маячить на виду у всех, а развернулся и поплелся обратно.

Азвестопуло остался на своем пункте наблюдения. Через пять минут он увидел, как из домика с повалившимся забором вышла билетная. Повертела головой и тоже двинулась к мосту.

Спустя полчаса коллежский асессор телефонировал из аптеки, подозвал Дубровина и передал трубку наблюдательному агенту. Тот доложил начальнику:

– Ваше благородие! Высылайте наряд к Ильинскому мостику. Дом Протасовой номер пятьсот четыре.

– Ждите, сейчас будем.

Еще через двадцать минут подлетели линейка и пролетка. Вылезли Побединский, Лыков и трое надзирателей.

– Где?

– Надо вниз спускаться. Это в сторону Астраханской.

Пошли все пятеро. Замысел состоял в том, чтобы ворваться в укрытие средь бела дня. Егорка Рязанский (язык не поворачивался называть его Князем) какой-никакой, а разбойник. Таких надо брать засветло, когда они отдыхают от ночного делопроизводства. Кроме того, в Глебучевом овраге и днем черт ногу сломит, а уж ночью…

Колонной по одному узкой тропинкой сыскные маршировали вперед; филер указывал путь. Вот и дом с упавшим забором. Не сбавляя ходу, арестная команда ринулась на штурм. Лыков, как всегда, шел первым. Он выбил дверь в сени, затем вторую – в горницу и ворвался внутрь. В красном углу замер парень с испуганными глазами. Он сунул было руку в карман и тут же выдернул.

– А…

– Здорово. Ты случаем не Гервасий?

– Гервасий.

– А где Егорка?

– Нету его.

– Точно нету? Если найду сейчас за печкой – башку оторву.

– Ваше благородие, как есть нету, к ночи токмо должон прийтить.

– Покажи карманы.

Надзиратели обыскали задержанного и нашли у него нож.

– А где топор, которым Егорка людей убивает? – жестко спросил статский советник.

– Не могу знать, ваше благородие.

Побединский вполсилы врезал Самодурову в ухо:

– К господину Лыкову следует обращаться «ваше высокородие».

– Виноват… – заскулил разбойник.

Алексей Николаевич понял, что допрашивать его нужно прямо сейчас, пока он не пришел в чувство.

– Говори, потом поздно будет, – завил он с угрозой, садясь напротив задержанного. – Где искать твоего дружка, ежели он к ночи вдруг не придет?

Гервасий молчал, озираясь по сторонам. Сыскные молча и умело проводили обыск. Сергей подошел к шефу и протянул ему клочок бумаги:

– Лежало за божницей.

Статский советник глянул: какие-то каракули, похожие на план большой квартиры.

– Что это? – спросил он у Гервасия.

– Не могу знать, ваше высокородие. Это ихнее, Егора Савватеевича. Он меня в неведении держит, святой истинный крест! Револьверт себе купил на днях. Боюсь, как бы не убил.

– За что же тебя убивать?

– А он эта, нервенный сделался. С тех пор как из Рязани мы, значитца, убёгли. Из себя зверь! Доходу тута никакого, деньги кончаются, в чужом городе и поговорить-то не с кем. Надо бы убираться в другое какое место, а средствов с гулькин этот самый…

– Ты мне зубы не заговаривай, тварь. Где у Сапрыги запасные норы? Кто его прячет? Скажешь, будет тебе смягчение приговора. Нет – каторга на долгий срок. За вами в Рязани и уезде три убийства.

Самодуров вдруг взбрыкнул:

– А где вы свидетелев возьмете?

Алексей Николаевич презрительно бросил:

– Как есть дурак… Во-первых, сыновья, отца которого вы зарубили. Они тебя запомнили и приметы описали. Помнишь, я, как вошел, сразу тебя узнал? А другие два случая, там вы наследили будь здоров. Про пальцевые отпечатки слышал?

– Не-ет…

– Сядешь в следственный коридор, тебе умные люди объяснят. Называется: дактилоскопия. Тут свидетели не нужны, судьи будут судить на основании научных методов. Ну? Еще раз предлагаю помочь дознанию. Зачтется. Потом поздно станет.

– Не знаю я ничего, ваше высокородие, – принял наконец решение сообщник убийцы. – Ведите меня в камеру на муку адскую!

И больше не сказал ни слова. Лыков остался недоволен собой: не сумел сломать арестованного, получить признание. Так часто бывает: злодеи тянут волынку до последнего, надеясь на мягкотелость суда присяжных. Кроме того, Гервасий очевидно боялся мести со стороны Князева. И счел за лучшее молчать.

Полицейские отвезли Самодурова в губернскую тюрьму на Московскую улицу. В доме оставили засаду. Но никто туда не пришел. Овражные жители заметили полицейскую операцию и предупредили Егорку Рязанского. Здесь, у Глеба, это было в обычае…

Глава 16

За двумя зайцами

Лыков лежал на кровати, а Сергей ходил по номеру туда-сюда и раздражал его.

– Что ты бегаешь, как тенятник[77]? Сядь, наконец.

Азвестопуло послушался и плюхнулся на стул.

– Ну сел. Делать-то что будем?

– Как обычно – вести дознание.

Помощник вздохнул:

– Каррамба! А помните, мы так же гонялись за бандой по Дальнему Востоку? Их тоже было четверо, и мы изымали их из популяции по одному[78].

– И ведь всех изъяли, – обрадовался Алексей Николаевич. – И этого поймаем, гаденыша. Он один остался.

– Таких искать труднее, чем целую банду. Одному легче, он не так на виду.

Сергей помолчал, потом объявил громко:

– Не того ефрейтора убил Егорка Князев, ох, не того!

– В каком смысле?

– Ну, он-то думал – какая разница? Все ефрейторы одинаковы, мелочь людская. Сколько этой сволочи на фунт идет? А Полудкин оказался из особого теста. Потому как отомстить за него приехал сам Лыков. И меня еще прихватил. Теперь держись, животное…

Азвестопуло опять вскочил:

– У атамана есть прием, который тогда его выручил. В Рязани запахло жареным, и Сапрыга перебежал в Саратов. Разбойничал, прибился к шайке местных головорезов, завел бабу. Когда дубровинцы взяли шайку Лаврентьева за пищик, он сделал обратный ход – вернулся в Рязань. И все ему сошло с рук. За два года рязанские сыскные забыли о нем.

– И что?

– А то, что он может опять кинуться на прежнее место. Егорка человек недалекий. Что один раз сработало, сработает снова, думает он.

Лыков прикинул и возразил:

– Нет, слишком мало времени прошло. Он понимает, что в Рязани его забыть еще не успели. Полагаю, он здесь. Нашел притон и сидит тише воды ниже травы. И вопрос всего один: как нам отыскать это убежище.

– Облава, – лаконично подсказал грек.

– Облава… Саратов крупный город, в нем много потаенных мест. Трясти их по очереди? Егор Савватеич станет переходить из своей норы в уже обысканное место – они всегда так делают. А все дыры зараз не обшаришь. Но облаву все равно надо проводить, хуже от нее не будет. Вдруг и Ваньку Сухого поймаем? Надо толковать с полицмейстером – пусть почистит улицы.

– Еще следует навестить подельников Егорки, которые сидят в тюрьме, – напомнил Сергей. – Я навел справку. Двое из банды Лаврентьева сейчас в Саратове. Тут есть временно-каторжное отделение. Далеко ходить не надо, только до Московской площади.

Через полчаса статский советник уже излагал эти соображения другому статскому. Дьяконов возражать не стал:

– Облаву проводить нужно, я согласен. Завтра соберу приставов, наметим план, разобьем притоны между участками. Хватаем всех подряд! Ищем Князева и Сухоплюева. Вдруг попадутся ребята, оба-два…

– Нам бы еще в тюрьму, Николай Павлович.

– Сейчас сделаем.

Полицмейстер телефонировал начальнику временно-каторжной тюрьмы, которая расположилась в корпусах исправительно-арестантского отделения № 1. И попросил допустить командированных из Петербурга к допросу нужных им сидельцев.

Питерщики некоторое время размышляли: может, им разделиться? Один будет трясти громил – товарищей Князева, а второй – воров, приятелей Ваньки Сухого. Но решили сосредоточиться на одном деле. За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь. В итоге в допросную вызвали по очереди обоих каторжных.

Первого звали Александр Харламов, или, иначе, Сашка Беспалый. У него действительно не хватало безымянного пальца на левой руке. Сашка служил при атамане есаулом, лично убил двоих человек и получил двенадцать лет каторги.

Крупный, сильный, угрюмый детина встал у порога и смотрел на сыскных волком. Бандит не знал, для чего его вызвали, но всем своим видом показывал, что он кремень! Лыков повидал за свою службу великое множество головорезов, которыми, увы, так богата русская земля… «Кремень не кремень, а поговорить следует, – думал он. – Сашка будет молчать про свои дела. А насчет какого-то там Егорки Рязанского вполне может и вспомнить что-то важное».

Статский советник и арестант какое-то время мерились взглядами, потом первый заговорил:

– Ты, Сашка, нам сейчас не нужен, мы пришли не по твою черную душу. Нас интересует другой человек. Помнишь, у вас в шайке был один пришлый? Егор Князев его звали, а кличка – Рязанский.

Лицо у есаула чуть дернулось. Ему явно полегчало, когда речь зашла о постороннем.

– Егорка? Был такой. И что?

– Сядь, в ногах правды нет.

Харламов подобрал кандалы и сел на табурет.

– Нам надо знать о нем побольше. Что за человек? Есть ли особые приметы на теле или, может быть, заметные привычки-повадки. Например, носом шмыгает через каждую минуту.

Каторжный слушал молча. Видимо, он пытался понять, чего от него хотят легавые и как это вяжется с честью настоящего фартового.

Алексей Николаевич продолжил:

– Маруху его мы отыскали, кличка Вафля. Подельников всех поймали, он теперь один-одинешенек. Сам пока ускользает. И ума-то не бог весть какого, но пока Егорке везет. Надоело мне за ним бегать, домой хочется. Помоги советом.

– Почему я должен вам помогать и своего товарища блатного выдавать?

– Какой он тебе товарищ? – презрительно скривился сыщик. – Егор Князев пустое место. Зла в нем, правда, много, но так он ничтожество. А если поможешь, то и я тебе чем-то подсоблю. Я статский советник Лыков из Департамента полиции. Могу с начальником тюрьмы толковать о поблажках.

Есаул оживился:

– Лыков? Который пятаки ломает?

– И пятаки ломает, и цепи рвет, не хуже, чем в цирке, – встрял в разговор Азвестопуло.

– Слыхал я об вас… В цинтовке скучно, целыми днями языки чешем, прям как бабы. И рассказывали всякое.

– Что именно?

– Ну, будто бы вы столько нашего брата переловили, что можно всю губернскую тюрьму набить доверху, и еще останется, не влезет. Придется их на крышу помещать!

– Загибают, вероятно. Но правда какая-то в этом есть, Сашка. Я ведь вас уже тридцать пять лет ловлю. Еще что говорили?

Харламов продолжил:

– Ну, что вы справедливый и лишнего зла фартовым не делаете. Потом, будто бы тех, особо опасных, кто много крови пролил, вы иной раз своим судом кончаете. Он-де сопротивлялся при аресте, и пришлось его до смерти пришибить.

И спросил дерзко:

– Правда это, ваше высокородие, или брехня?

– Правда, Сашка. Иного так и хочется башкой об печку приложить – заслужил. Но делать такое становится все труднее, прокурорский надзор ужесточился. Да и с годами поумнел, что ли… Не так сделался сердит на вашего брата.

– Нашего брата и следует об печку, – неожиданно согласился каторжный. – Такие попадаются, что только диву даешься – как его земля носит?

Разговор принял более доверительный характер. Беспалый спросил:

– А правду рассказывают, что вы ранены бессчетное количество раз и сами уже сбились, не помните сколько?

– Правда, – подтвердил сыщик. – То ли двенадцать, то ли тринадцать. Ежели считать без контузий. Но это вместе с войной, не все отметины ваши.

– Еще: будто бы вас спросил об этом сам царь. А вы не сумели сосчитать.

– И это правда, Сашка.

Харламов задумался:

– А что я получу, ежели расскажу про Егорку все, что знаю?

– Смотря о чем попросишь. Кандалы снять – навряд ли.

– Это я понимаю. Каторга есть каторга, а я пока в разряде испытуемых. А к примеру, допустить меня к работам в столярке? Там деньги легче всего заработать, а я в молодости хорошим столяром был.

Алексей Николаевич сдвинул брови:

– Хм… Ты получишь доступ к инструментам. Иные из них можно использовать как оружие. Очень многие побеги делались из мастерских.

– Там надзор крепкий, не забалуешь, – возразил арестант. – Попросите начальника, а? Взамен сообщу, что сумею вспомнить.

Сделка намечалась, и Лыков не стал упускать момент.

– Попрошу и буду настаивать, – сказал он. – Слову моему можешь верить.

– Я уж понял.

– Тогда начинай мемуар про Егорку Князева.

– Так точно.

Сашка вперил взгляд в стену:

– Взаправду вы сказали, ваше высокородие, что человек он ничтожный. Но с амбицией! Пытался приучить нас, чтобы мы его Князем звали. А какой из него князь? Сапрыга и есть. Еще он наверх пробирался, подленько так… На мое место метил. Но атаман у нас умный был, все видел и поставил дурака на место. Все ж после меня Егорка стал третий в хевре. Другие его опасались.

– Это характер, а приметы, привычки?

– Приметы… Да как сказать?

Харламов показал обрубок пальца:

– Вот у меня такая. Не спрячешь – по ней и выследили. А этот пентюх… В бане мы с ним были, заметил я след от чирья на левой лопатке. Старый, видать, с детства остался. Ну, руки тонкие, барские, но сильный, собака. Топором любил орудовать, ежели что не так. Крови не боялся. По правде говоря, на пожизненную Сапрыга давно заработал…

Арестант вдруг хихикнул:

– Вафлю его помню. Страшная – не приведи Господь. Что он только в ней нашел? Однако была у него еще одна баба, звать Верка Титястая. Гулящая из нелегалок. Живет где-то возле Дегтярной.

Больше ничего существенного есаул вспомнить не смог и был отпущен обратно в камеру.

Следом вызвали второго члена банды Лаврентьева, которого звали Оська Трынкин. Этот оказался тугодумом, каких мало. Он морщил лоб, честно пытался вспомнить что-нибудь о бывшем подельнике, но не преуспел. Выдавил только, что Сапрыга любил мешать водку с пивом и не пьянел, крепкий был на выпивку.

Отпустив и этого, Алексей Николаевич отправился к начальнику тюрьмы. Обещания надо выполнять. И он похлопотал за отставного есаула. Выяснилось, что тот у тюремной стражи на дурном счету. Грубит, отказывается выносить парашу, на вечерней молитве рассказывает в строю срамные анекдоты. Какие ему тогда столярные мастерские? Это же поощрение, потому как заработки всех больше. А поощрение надо заслужить.

Возразить питерцу было нечего, и Сашка Беспалый остался без награды.

Из тюрьмы сыщики поехали на Приютскую и ввалились в казенную квартиру «саратовского Путилина». Тот дремал на диване после ночного дежурства.

– Иван Дмитрич, кто в отделении занимается проститутками?

– Надзиратель второго разряда Гусев.

– Он на месте?

– Пошли смотреть.

Дубровин накинул сюртук и повел командированных в служебные комнаты. Гусев оказался в одной из них. Алексей Николаевич сообщил ему:

– Мы ищем гулящую по кличке Верка Титястая. Живет возле Дегтярной площади.

– Не слыхал про такую, – ответил надзиратель, вытянувшись по стойке «смирно».

– Надо узнать.

– Слушаюсь!

Гусев ушел узнавать, но статским советником уже овладел зуд. Он вызвал к телефону Меринову, хозяйку публичного дома номер девять на Петиной улице, и спросил ее про подругу Егорки Рязанского. Та сразу ответила:

– Есть такая. Достоинства и в самом деле выдающиеся; мужчинам нравится. Я звала ее к себе, но она отказалась.

– А как ее фамилия по паспорту?

– Понятия не имею, ваше высокородие, все ее знают лишь по этому прозвищу.

Лыков попросил Ивана Дмитриевича связаться с приставом участка, к которому отнесена площадь. Дело оказалось сложнее: местность принадлежала сразу двум участкам, Четвертому и Пятому. Лишь через час телефонировали с Четвертого и сообщили, что гулящую зовут Вера Белотелова и проживает она во Втором Дегтярном переулке в доме Усова.

Лыков и Азвестопуло отправились туда, прихватив от местных Побединского. В квартиру гулящей они проникли через черный ход. Получилось неловко – у бабы в это время пыхтел клиент, унтер-офицер Асландузского пехотного полка. Пришлось прервать его занятия и выставить вон.

Нелегалка оделась и вышла к сыщикам. Она сразу забормотала:

– Я не за деньги, у нас чувства! Потому билет не беру, а замуж собираюсь…

– Верка, заткнись, – остановил ее причитания статский советник. – Мы за другим пришли.

– Ась?

– Где Егор Князев?

Баба растерялась:

– Егорушка? Второй год как нет его. Уехал в свою Рязань, даже не попрощался. Дроля, называется…

– Он уже месяц как здесь. Скрывался у Вафли.

Гулящая села, поджала губы:

– Месяц? Вот оно что. К Вафле рябой прибился. Какие мужики все-таки сволочи!

Было видно, что она не врет. На всякий случай сыщики прошлись по комнатам, но не обнаружили никаких следов посторонних. Кроме забытых унтером второпях подтяжек…

Еще один след никуда не привел, оставалось ждать результатов облавы.

Лыков с Азвестопуло сидели в кабинете полицмейстера и наблюдали, как приставы дружно отговаривали его проводить облаву. Саратов в полицейском отношении разделен на шесть участков. Вот все шестеро и состязались в красноречии. Особенно выделялся пристав Пятого участка надворный советник Михайлов. По его словам, затея делать облаву бессмысленная: никаких сил не хватит для крепкого оцепления, и в неизбежные дыры жулики просочатся и разбегутся по кабакам. Где станут пить водку и смеяться над глупой полицией, вязнущей в темноте по сугробам… Полноценный досмотр просто невозможен. В оврагах живут десятки тысяч человек, чтобы обойти их хибары, потребуется неделя!

Ему вторил «шестой» пристав – коллежский асессор Филонов. Этот напирал на ограниченность сил наружной полиции даже для проверки паспортов. Если не рыться одновременно с оврагами в Покровской слободе, вся затея рушится. Те, кто прячется от властей, перебегут туда по еще крепкому льду.

Дьяконов дал горлопанам высказаться, а затем поднял заведующего конно-полицейской казачьей командой отставного полковника Изюмского:

– Алексей Николаич, а вы что скажете насчет оцепления?

Тот заговорил со знанием дела:

– Весь город зараз не оцепить, но это и не нужно. Главные язвы общеизвестны: два населенных оврага. Если облаву проводить днем, а еще вернее, утром, как рассветет, то шансы хорошие. Полицейские команды начинают с отрогов и идут сверху вниз. Конно-полицейская стража фланкирует кромки оврагов, наблюдает сверху и не допускает бегства наружу. А сильный наряд перегораживает выход к Волге. Ловушка! За несколько часов напряженной работы мы заграбастаем всех подозрительных.

– Надо будет, и армию привлечем, – подхватил Дьяконов. – В городе три пехотных полка и один казачий. Сила! Губернатор попросит начальника дивизии – пусть солдатики вместо строевых занятий делом займутся, помогут полиции. Насчет полноценной облавы, что она невозможна… Все дома и впрямь обойти не хватит времени и сил. Но большинство тамошних обывателей законопослушные люди. Зачем к ним ломиться? Будем действовать избирательно. Господам приставам приказываю подготовить к завтрашнему дню списки подозрительных. Под надзором полиции, или бывшие арестанты, или замечены в неблаговидных поступках – как обычно. Сыскному отделению составить свой кондуит. Сводим эти списки воедино и смотрим только их.

Приставы поняли, что решение статский советник уже принял, и смирились. А тот обратился к командированным:

– Что себе выбираете, какую из авгиевых конюшен?

– А которая из них почище? – ответил вопросом на вопрос Лыков.

В ответ ему раздался дружный смех. Громче других опять голосил Михайлов:

– Ой, не могу! Ой, мама родная!

Отсмеявшись, надворный советник пояснил:

– В Белоглинский овраг весь город сливает нечистоты. Да еще дрожжевой завод Зейферта прибавляет свои миазмы. Сами понимаете, во что он превратился. А река Глебовка, что течет по дну Глебучева оврага, берет свое начало из почв православного кладбища. Почвы эти пропитаны трупными разложениями, что представляет прямую опасность для овражных жителей. Выбирайте, что вам больше нравится.

Алексей Николаевич замялся, но заговорил Азвестопуло:

– В какой из расщелин больше шансов изловить добычу?

– В Глебучевом, конечно, – ответил за всех пристав Третьего участка коллежский регистратор Зубков.

– Значит, нам туда.

Облаву назначили на девять часов утра завтрашнего дня. Полицмейстер поехал к командиру Первого Астраханского казачьего полка графу Келлеру – просить помощи. Полк был слабым – всего четыре сотни вместо положенных шести, но хоть что-то… Граф расщедрился и отрядил на подмогу третью сотню, что позволило полиции распространить облаву на притоны вокруг Верхнего и Дегтярного базаров. Привлекли и кандидатов в городовые, которые обучались в школе полицейской стражи.

Дьяконов попросил у Алексея Николаевича совета – может быть, обратиться еще и к жандармам? Их унтер-офицеры хорошо обучены, фальшивые документы видят сразу. Но питерец отговорил саратовца. Начальником местного ГЖУ[79] состоял печально знаменитый Михаил Степанович Коммисаров[80], личность весьма несимпатичная. Ну его к черту…

Дьяконов согласился с гостем и рассказал, что Коммисаров на днях обрадовал его очередным отношением. В котором сообщал, что, по агентурным данным, в городе среди учащейся молодежи обоих полов создано Общество свободной любви «Огарки». Где практикуется свальный грех. Местом сборища служит одна из красилен… Полицейские обыскали все красильни, опросили осведомителей, но никаких «огарков» не нашли. Жандармы опять дали холостой залп.

Еще затемно силы наружной полиции и казаки стали стягиваться к своим «расщелинам». Лыков в последний момент передумал лазить по помойкам, послал за себя одного Азвестопуло, а сам расположился в штабе. Таковым полицмейстер назначил трактир Замарина на углу Большой Горной и Ильинской. В нем удобно устроились сам Дьяконов, полковник Изюмский и командированный сыщик.

Хозяин заведения усадил гостей в чистой половине и тут же принес бутылку коньяка «Дюбуше номер ноль» с закуской. При этом сказал елейным голосом:

– За счет заведения.

Начальство переглянулось и дружно выпило. Облава началась.

Вскоре в штаб начали поступать донесения. Белоглинский овраг, как более короткий и менее глубокий, пал первым. В нем обнаружили двадцать пять бесписьменных, по виду обычных отходников, просрочивших паспорта. Но сыскные знали уловки фартовых, часто прикидывавшихся такими бедолагами, и погнали всех на опознание. Попались два еврея, скрывающиеся от исполнения воинской повинности 1913 года. Кроме них в ловушку угодила шайка поездушников. Шестеро фартовых мирно спали, когда явилась полиция. На столах громоздились пустые бутылки из-под водки, а под кроватями открыто лежал дуван[81]: вскрытые чемоданы с вещами. Дьяконов, узнав об этом, тут же настрочил первый рапорт губернатору.

К трем часам был прочесан и Глебучев овраг. Здесь улов оказался много интереснее. Общее число подозрительных исчислялось двумя сотнями! В их числе был задержан и Ванька Сухой, которого питерцы так искали. Кроме маза попалась вся его компания, проживавшая в двух соседних флигелях. Их, как и поездушников, взяли практически с поличным. Парадчики[82] пытались спрятать свои воровские инструменты: фомки, дрели, коловороты, но не успели. В отдушнике русской печи нашлись десятки залоговых билетов из ломбардов. В подполе валялась мясорубка «александерверк», дорогая штука германской работы, похищенная из городского эвакуационного помещения для инфекционных больных. А на подоконнике сыскные обнаружили терракотовую статуэтку Венеры Милосской. Ту самую, которую стащили из квартиры Болмосовой. Двух последних улик было достаточно, чтобы законопатить ребят в арестантские роты…

Из других знатных пленников выделялся беглый каторжник Сымонайтис по кличке Пашка Жмуд. У него был при себе наган с полной начинкой, но негодяй не решился пустить его в ход.

Штаб получил последнее донесение и стал расходиться. Полицмейстер отвез питерского гостя в сыскное, где царил самый разгар, и уехал к себе на Соборную. Приказав Дубровину явиться в десять часов с докладом. А Лыков с трудом протиснулся в комнаты отделения. Они были забиты задержанными. Люди не помещались внутри, толпы их стояли на улице, охраняемые уставшими и потому злыми городовыми.

Вдруг Алексей Николаевич увидел в толпе знакомое лицо. Он подошел и крикнул громко:

– Здорово, Абас!

И без замаха, но сильно двинул в челюсть плотному парню с родинкой на скуле. Парень рухнул под ноги толпе. Сквозь нее протиснулся помощник начальника отделения Побединский:

– Алексей Николаич, за что вы его так? Прокурорский надзор дело заведет!

– Поднять, отделить от остальных, руки сковать наручниками, обязательно за спиной.

– А-а…

– Выполняйте, Алексей Васильевич, если вам жизнь дорога. Это Иванов-Какуев по кличке Абас. Я арестовывал его три года назад в Кременчуге. Патологический тип, лично зарезал двадцать человек. Должен помирать на каторге, а отдыхает в вашей расщелине. Не хотите стать двадцать первым?

Побединский изменился в лице и потащил оглушенного, не пришедшего еще в себя гайменника[83] в кабинет.

Командированный первым делом отправился разыскивать своего помощника. Сергей нашелся в столе приводов – помогал надзирателям оформлять бумаги на задержание.

– Ты мне нужен.

– Р-рад стараться, вашескородие! – гаркнул тот, вставая. – Чего изволите изволить?

– Надо сейчас же допросить Сухоплюева.

Коллежский асессор кивнул в угол:

– Вон он сидит, дожидается своей очереди.

– Выводи его.

Однако найти спокойное место для допроса не было возможности: все помещения оказались забиты темными личностями. Пришлось вести разговор в квартире начальника отделения.

Маз оказался жилистым и спокойным, с очень «бывалым» лицом. К такому на фу-фу не подъедешь. Но сыщик решил попробовать:

– Сухоплюев, давай по-быстрому, ладно? Я статский советник Лыков из Департамента полиции, прислан сюда для дознания кражи у вдовы коллежского советника Болмосовой. Осенью прошлого года вы ограбили ее квартиру на Московской улице, напротив здания управления Рязанско-Уральской железной дороги. Припоминаешь?

– Нет.

– Понятно. Статуэтка голой бабы тебя уличает – зачем финтить?

– Знать не знаю, мы снимали комнаты, она там стояла. Спрашивайте у хозяев.

– Иван! Меня интересует билет, и только билет. Начальство велело его найти, мне некуда деваться, кроме как вынимать из тебя душу. Пожалей сам себя и сознайся.

– Какой еще билет? Трамвайный?

– Нет, билет Первого пятипроцентного с выигрышами внутреннего займа тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года.

Маз фыркнул:

– Я тогда еще не родился!

– Да? А мне уже восьмой год пошел. Хороший билет, стоит, по некоторым оценкам, пятьдесят тысяч. К тебе еще приходил за ним Азар-Храпов.

Веко у Сухоплюева самопроизвольно дернулось.

Питерец ободрился и продолжил:

– Я знаю, ты зол на Николая Никитича. Он обещал, что не сообщит в полицию, если вы договоритесь. Бывший околоточный тебя не обманул. Он действительно никому не сказал о том, что старуху Болмосову обокрал именно ты. Я узнал это, проведя самостоятельное дознание по его следам. Болмосова вспомнила про примету на портсигаре, мы взяли Винограда, нажали, и он раскололся. Ну? Я знаю почти все. Тебе теперь уже не отвертеться, так и так арестантские роты. Скажи мне главное: Азар-Храпов жив? Или ты убил его, чтобы не делиться облигацией?

– Вы уже и мокрое дело мне шьете, господин из Департамента полиции?! Повторяю: ничего не знаю, мне не в чем сознаваться. Храпова вашего никогда не видел, в квартиру старухи не лазил. Все, разговор окончен, ведите меня в камеру.

Алексей Николаевич подумал-подумал и сделал попытку зайти с другой стороны:

– Если сыскные будут подозревать тебя в убийстве их бывшего товарища, они с тебя с живого не слезут. Так и так заставят признаться, что меж вами произошло. Пойми, у тебя нет выхода, кроме как рассказать правду. За Никитича в муку изотрут. А поможешь мне – подозрение с тебя снимут. Если он жив – а мне кажется, так и есть, – твои дела поправятся. Останется кража, за которую много не дадут. Билета у тебя уже нет, полагаю, ты уступил его Азар-Храпову. Терять тебе поэтому нечего. Сознайся.

Однако Сухоплюев упрямо все отрицал. Пришел Иван Дмитриевич, попытался помочь питерцам, но вор отмалчивался.

– Черт с ним, – вздохнул статский советник. – Отсылайте в тюрьму. Завтра попробуем снова. Вдруг за ночь поумнеет?

Маза увели, а трое сыщиков остались в тишине квартиры пить чай. Дубровин был доволен результатом облавы. Взяли сразу двух беглых каторжников! Он был признателен Лыкову за опознание Абаса. Сличение примет подтвердило, что это действительно Иванов-Кукуев, знаменитый убийца, сбежавший из Новозыбковского централа.

– Вот и Ванька Сухой попался, – радовался коллежский асессор. – Не грустите, Алексей Николаич. Расколем мы его, не завтра, так послезавтра. Николая Никитича кто ж мазу простит? А вы действительно думаете, что Азар живой и билет при нем?

Лыков обстоятельно ответил:

– Действительно. Полагаю, они договорились. Ванька скрепя сердце отдал бывшему околоточному билет. И сердит за него и за упущенную добычу, и за то, что полиция приплела-таки его к краже на Московской. Хотя Азар обещал держать сей факт в секрете. Убивать полицейского, даже отставного – не в обычае воров. Сухоплюев – он же не гайменник.

– Э-хе-хе… За пятьдесят тысяч любой оскоромится.

– Вот увидите, Иван Дмитрич, – он скоро признается. Взвесит все и поймет, что я прав, – лучше не тащить на спине еще и обвинение в убийстве.

– Как мы это докажем, даже если и убил? – разгорячился «саратовский Путилин». – Трупа ведь нет.

– И не будет. Потому, что Азар живой.

Спор сделался бессмысленным, и питерцы ушли к себе в гостиницу. Местным было не до них: двести с лишним задержанных! Предстояло всех их допросить, установить личность, развести по тюрьмам, оформить кучу бумаг…

По пути статский советник попросил коллежского асессора:

– Расскажи, как там, в авгиевой конюшне?

– Правильно сделали, что не пошли со мной, – признал тот. – Конюшни в буквальном смысле. В Глебучев овраг десятки лет сваливали навоз. Миазмы невозможные. Как они там живут? Ближе к Волге место расширяется, и между строениями появляются даже сады и огороды. Не так тесно, как в верховьях. Антисанитария дикая. Правый склон крутой, а левый более пологий, основная часть хибар расположена на нем. Как грибы, друг на дружке стоят… Дома многие на сваях, потому как весной овраг затапливает. Народ дикобразный, через одного завсегдатаи в городском приюте алкоголиков. Мне попались и психованные: живут как ни в чем не бывало рядом со здоровыми, и никто их не помещает в лечебницы.

– А опасные люди попались?

– Нет, все обошлось мирно. Городовые ребята крепкие, на них лучше не бросаться. Но… Короче говоря, в баню мне надо после такой облавы. Шинель до сих пор говном отдает.

До вечера Лыков отдыхал, а к десяти часам явился к полицмейстеру и заслушал доклад начальника сыскного отделения. Бо́льшая часть задержанных, как и следовало ожидать, оказалась простыми отходниками, просрочившими паспорта. Их по этапу отправят к месту прописки. Было десятка два праздношатающихся, этих ждал работный дом. Попались двое беглых с каторги – о такой серьезной удаче Дьяконов уже телеграфировал в Департамент полиции, выпрашивая награду для подчиненных. Кроме того, за решеткой оказались аж три банды в полном составе: кроме поездушников и парадчиков сыскные задержали шайку дергачей, промышлявших вечерами на мостах через овраги. Это, как выразился Дубровин, оптом. В розницу захватили еще семерых воров, из которых трем было запрещено проживание в губернском городе. У одного самовольно отлучившегося из мест надзора нашли альпаковые[84] столовые приборы, похищенные из городского ломбарда. Причем вор прятался в богадельне имени Бугрова для старообрядцев, не приемлющих священство. Его выдала агентура.

Короче говоря, облава прошла с большим успехом. Саратовские правоохранители остались весьма довольны.

Уже когда статский советник собирался уходить, полицмейстер его спросил:

– Что Сухоплюев? Сознался?

– Нет, играет в молчанку. Улики его выдают с головой, от кражи у хамоватой вдовы ему никак не отвертеться. Но признаваться пока не стал. И про Азар-Храпова не сказал ни слова.

Иван Дмитриевич пояснил начальству:

– Алексей Николаич почему-то убежден, что Азар жив-здоров и прячется от всех. Потому как завладел облигацией и решил оставить ее себе. Доказательств этому нет, и мне непонятна такая убежденность нашего гостя.

– Хотите, поспорим, что так и есть? – предложил питерец. – Рублей эдак на сто.

– Слишком большая для меня сумма, – возразил коллежский асессор.

– Ну тогда на десять рублей.

– А давайте!

Сыщики взялись за руки, и полицмейстер их разбил. После этого начальник отделения высказал свою версию:

– Я считаю, что Николай Никитича уже нет в живых…

– А труп? – перебил его Дьяконов.

– Труп мы можем никогда не найти. Его утопили в Волге, или закопали где в оврагах, или вообще в печи сожгли. Нету тела, нету и дела. Убийца – Иван Сухоплюев. Не захотел маз дарить кому попало такой куш. И когда Азар стал его шантажировать, то прикончил он ходатая. И рассудил правильно, собака! Ведь, если бы не догадливость Алексея Николаевича, мы никогда бы не узнали, в чьих руках билет.

– И что сейчас? – с азартом продолжил расспросы Николай Павлович.

– Сейчас у нас игра без козырей. Ванька будет молчать как скала. Ведь, покуда не нашли труп, никакой следователь не решится обвинить его в убийстве. А тело, он это знает, найти невозможно. У Ваньки сильные карты, нам его не обыграть.

Дубровин победно посмотрел на питерца:

– Плакали ваши денежки, Алексей Николаич. Эх, надо мне было соглашаться на сотню!

Дьяконов рассудил:

– Убедительно, весьма даже. Как, господин командированный?

– Остаюсь при своем мнении. Вот завтра начну месить вашего Сухоплюева, он и расколется. Зачем ему подозрения в убийстве? Билета уже нет…

Саратовцы посмеялись над гостем, и он ушел.

Утром в номер к Лыкову постучался Дубровин и закричал с порога:

– А вот не допросите вы Ваньку!

– Это отчего же?

– А он только что сбежал.

Статский советник сел на диван и приказал:

– Докладывайте.

Главный сыщик начал рассказывать:

– Сегодня утром городовой повел Сухоплюева на допрос к судебному следователю…

– Откуда повел?

– Из отделения губернской тюрьмы на углу Большой Сергиевской и Садовой. Вот. Проходя мимо табачной лавки на Ильинской площади, арестованный дал городовому рубль и попросил купить ему табаку. Сдачу, мол, возьми себе…

Питерец с досадой стукнул себя кулаком по колену:

– Вот дуроплясина! Гнать таких надо со службы!

– Как есть дуроплясина, – согласился саратовец. – Парень прельстился этой сдачей и вынес Ваньке пачку ростовского табаку. Тот, ясное дело, сразу же ее распатронил и кинул горсть конвойному в глаза. После чего убежал.

Сыщики минуту молча сидели, потом Иван Дмитриевич добавил:

– Своим побегом Сухоплюев доказал мою правоту. Он убил бывшего околоточного, труп спрятал или уничтожил, а дорогостоящий билет скрывает.

– Надо поставить на уши весь Саратов, – заговорил командированный. – Притон за притоном, денно и нощно.

– Если Ванька убил, то он сбежит прочь. Не станет дожидаться лиха, а задаст лататы куда-нибудь в большой город наподобие Царицына.

– Вы ищите по своим возможностям, а я по своим, – насупился Алексей Николаевич. В глазах собеседника он прочитал вопрос: какие у тебя тут возможности, заезжий турист?

В результате весь день Лыков с Азвестопуло провели в тюрьмах. В Саратове было аж два исправительно-арестантских отделения. Первое соседствовало с временно-каторжной тюрьмой, а второе – с губернской. Сыщики обошли оба, допрашивая членов шайки Ивана Сухоплюева, которые попались вчера вместе с ним.

В первом отделении, что на Московской площади, сыщикам не повезло. Двое помещенных туда воров оказались людьми тертыми и несговорчивыми. Питерцы ушли оттуда несолоно хлебавши. Но во вторых ротах, которые находились на Московской улице, им подфартило. Туда сунули самого молодого учетного, двадцатилетнего парня из крестьян по фамилии Сундуков. Увидев его, сыщики воспряли духом.

Лыков начал первым:

– Что умеешь делать?

– Пахать, косить… – Парень старался казаться спокойным, но было видно, что он волнуется.

– В арестантских ротах пахать нечего. Вот умеешь ты, к примеру, вязать веревочные кружки?

– Какие кружки?

– Ну, такие, знаешь, об которые при входе грязные сапоги обтирают. Не видел разве никогда?

Сундуков окончательно смешался:

– Видел, ваше благородие. А что?

– Получишь ты по суду года четыре и сядешь в каземат. Четыре года – это очень долго… И денег нет, а без денег там плохо. Шамовка дрянь, хочется калачика с колбаской, а купить не на что. Пойдешь проситься в мастерские, чтобы хоть что-то заработать. Вот я и спрашиваю: каким ремеслом владеешь? Крестьянские навыки тебе теперь не скоро пригодятся.

Сбоку поддал Азвестопуло:

– Начальник твой, Сухоплюев, сбежал, а тебя здесь бросил. Будешь отдуваться и за себя, и за него. А он сейчас где-нибудь в кабаке фортуплясы запускает, водкой угощается. Разве это справедливо?

– Иван Капитонович убежал? – поразился молодой. – Когда? Как?

– Сегодня утром. Кинул в глаза конвойному горсть табаку, только его и видели. Помоги нам его найти, и получишь облегчение. Не четыре года сидеть, а всего год-полтора.

Учетный сжался. А сыщики начали трындеть ему в оба уха, что маз его подвел, бросил, теперь решается его судьба, и, кроме питерцев, никто парня не спасет. Затем Алексей Николаевич усадил допрашиваемого перед собой и принялся спокойным голосом, намеренно негромко, расспрашивать:

– Вспомни все, что видел или слышал. Нам важно найти укрытие твоего бывшего атамана. Поможешь нам – поможешь себе.

– Но что, что вспомнить? – впал в отчаяние Сундуков. – Я ж у них на побегушках был, на стреме стоял. Дуван когда делили, мне меньше всех давали.

– Видишь, а ты их покрываешь. Я ведь опытный человек, сразу вижу: ты не как они. И умнее их, и лучше. Давай, вспоминай.

Недотепа задумался и стал рассказывать все подряд, что лезло в голову. А командированные внимательно слушали. Наконец парень вспомнил, что к мазу часто приходил какой-то мужик в подбитой мехом фуражке-московке. Сухоплюев встречал его одной и той же фразой: «Здорово, монах, в синих штанах!»

– Дружок его? – уточнил статский советник.

– Ага.

– А почему монах и в синих штанах?

– Так на нем были такие.

– Что еще вспомнишь?

– Дядька этот не иначе лошадник. Из кармана овес вынимал и на зуб пробовал, плохой или хороший.

Больше ничего стоящего Сундуков вспомнить не мог и был отправлен обратно в камеру.

Питерцы поехали на Приютскую и сообщили свои открытия саратовским коллегам. Дубровин недоумевающе спросил:

– Кто сейчас ходит в синих штанах? Стареющие саврасы[85]!

Алексей Николаевич уже обдумал новость и спросил о другом:

– В городе есть кавалерийские части?

– Только казачий полк.

– Думаю, синие штаны – это кавалерийские шаровары. Тот, кто их носит, отставной драгун или что-то подобное.

– А овес?

Лыков и этому дал объяснение:

– Овсяные лавки открыты круглосуточно, потому как надо постоянно продавать овес извозчикам. Мы в Петербурге часто ловим их владельцев как сообщников фартовых. Они укрывают ночью шайки, предоставляют разбойникам блатноги[86]. Увезти гайменников с места преступления, помочь спрятать труп – все их работа.

Побединский даже вскочил:

– Я понял! На Михайло-Архангельской площади есть овсяная лавка, хозяина звать Полиевкт Закрепа. А кличка – Драгун!

– Надо с ним срочно познакомиться, – обрадовался Алексей Николаевич. – Предлагаю поехать прямо сейчас.

– Пока доедем – стемнеет, – возразил Побединский.

Но его начальник уже вынимал из стола револьвер:

– Быстро за мной!

Сыскные подобрались к нужному месту улицей, которая по иронии судьбы называлась Полицейская. Лавка стояла на углу с Часовенной. Возле ворот столпилось несколько пролеток и ландо – извозчики покупали корма.

Шесть человек заскочили во двор мимо ошарашенных ванек с криками «ни с места!». Лыков на этот раз не возглавлял команду, а шел последним. Дубровин с подчиненными ломились через парадную дверь. А статский советник обежал дом и ворвался с черного хода, рассудив, что именно туда бросится спасаться маз. И не ошибся. Навстречу ему в одной рубахе вылетел Сухоплюев. Увидев сыщика, он обессиленно откинулся спиной на перила:

– Сдаюсь.

Глава 17

Приключения вокруг выигрышного билета

Арест Ваньки не дал сыщикам ничего. Тот по-прежнему молчал и не сознавался. Побединский допрашивал его три дня, разок даже измордовал в кровь, но все без толку.

Азвестопуло воспользовался паузой и навестил наконец питомник собаководства. Ему показали вполне обученных псов, каждый из которых уже успел отличиться. Особенно они пришлись ко двору в сельской местности, где преступления были бесхитростными, а крестьяне боялись собак больше, чем станового…

Питомник создали в 1911 году при Саратовской школе полицейских стражников – одним из первых в России. Ведущие дрессировщики, урядники Юртов и Ермишин, ездили обучаться в Германию. Сейчас в питомнике содержались шесть немецких овчарок, четыре доберман-пинчера и три эрдельтерьера. Клички они имели на немецкий манер: Дорна, Джильда, Хильда, Лона, Веста… Кобелей звали проще: Фрак и Люкс. Губернский город не забывал уезды. Питомники поменьше имелись в Балашове, Камышине, Актарске, Кузнецке, Хвалынске и Царицине.

Генерал-майор Джунковский и сюда сунул свой нос. Он издал путаный циркуляр от 11 декабря 1913 года № 115 609. Бумага запрещала перекладывать расходы по обучению и содержанию псов на потерпевших в виде частного пожертвования, как это часто происходило. Теперь «собачьи деньги» полагалось компенсировать из сыскного кредита. Однако «за невозможностью подробного перечисления всех издержек, которые сопряжены с постоянно меняющимися и разнообразнейшими условиями живой разыскной деятельности полиции, представляется разрешить не предусмотренные правилами о расходовании сыскных средств издержки, которые вполне соответствуют действительным потребностям предупреждения или раскрытия уголовных преступлений, обозначая такие расходы в числе издержек на вспомогательные средства розысков». Как хочешь, так и понимай…

Алексей Николаевич отдыхал. Он бродил по улицам, съездил даже зачем-то в Покровскую слободу. От Волги вверх на гору по многочисленным взвозам – Бабушкину, Приютскому, Живодеровскому – бесконечной гусеницей ползли телеги с кусками напиленного льда. Вот интересно, а в Нижнем Новгороде такие улицы называются спусками… Из-за короткой зимы и ранней оттепели магазинщики не успели запастись льдом и теперь норовили наверстать упущенное, пока река не вскрылась. В газетах писали, что в день закупается до пяти тысяч телег! Ледовозы учуяли добычу, подняли цены и озолотились.

Внизу вдоль пристаней высились многоэтажные мукомольные мельницы. Многие их хозяева носили немецкие фамилии: Рейнеке, Шмидт, Зейферт. Саратов считался столицей немецких колонистов и главным складом произведений немцев Поволжья, расходящихся отсюда по всей России. На улицах часто попадались германские семьи. Чопорно и аккуратно одетые герры и фрау приезжали делать покупки. Многие из магазинов поэтому имели вывески на немецком языке.

Город работал, торговал и развлекался. Кондитерская «Жан» открыла сезон пончек[87] и хвороста, а ресторан «Прага» заманивал блинами.

По утрам статский советник изучал рапорты приставов о случившихся в части происшествиях. Вдруг там мелькнет подсказка, где искать Недокнязя? Чтиво было так себе…

За один день в разных частях Саратова было найдено сразу пять подкидышей.

Воры залезли в квартиру хлороформатора земской больницы и утащили пуд готового зелья. Зачем им столько хлороформа?

Проститутка Мария Буренина из дома терпимости номер двенадцать на Петиной улице, будучи в нетрезвом состоянии, покушалась на самоотравление, для чего купила уксусной эссенции. Это было вовремя замечено ее подругами; девицы отняли флакон и отправили Буренину с городовым в Пятый участок как пьяную. Причину на попытку отравления проститутка объясняет сильным нервным расстройством и – вообще – разбитой жизнью. Дознание производится и имеет быть направлено в Саратовскую Духовную Консисторию.

Другая попытка оказалась еще нелепее. Гулящая Алекандра Брызгалова с целью отравления выпила половину стакана воды, смешанной с санитарным составом, служащим для промывания половых частей тела… В бессознательном состоянии доставлена в больницу, где ее привели в чувство; угрозы для жизни нет.

Рапорты удивляли несуразностями и странными речевыми оборотами. Спившийся лекарь лишил себя жизни через повешение на перекладине косяков перегородочной двери… Цеховая и портной вошли для совокупления в дом свиданий «Новое дело» на углу Соборной и Часовенной. Дома свиданий уже имеют названия? В пивной лавке Товарищества Горенина и Гершанкова от теплоты взорвалась бутылка сельтерской воды, и осколком выбило правый глаз продавщице Разгуляевой, 30 лет… Мещанин Федоров во дворе Обухова по Валовой улице, быв в нетрезвом виде, во время ссоры и драки со своей сожительницей крестьянкой Дятловой выкусил ей зубами левую бровь глаза около ½ вершка глубины и ширины… А у хвалынского мещанина Субботина из незапертой кухни похищен черный металлический мужской член стоимостью в пять рублей. Зачем он ему? Подозрений в краже ни на кого не заявлено… Другая кража тоже была необычной. Из библиотеки шантанного хора саратовского мещанина Залмана Менделевича Безпрозванного путем взлома пробоя из маленькой будочки под сценой похищены девять книги с песнями и нотами стоимостью 15 рублей каждая, а всего на сумму 135 рублей. Как же теперь девки будут петь? Разве что по памяти…

Сыскное отделение занималось текущими делами и не нуждалось в помощи командированного. Он заходил, смотрел через плечо Дубровина на бумаги, иногда задавал вопросы. «Саратовский Путилин» вежливо отвечал. Так, его подчиненные искали адвоката Пичахчи, который занимался страховыми аферами. Он подбивал служащих железной дороги или рабочих с заводов требовать больших денег за ложные увечья. Пичахчи имел двух помощников, отставных фельдшеров, которые помогали заявителям симулировать нервные расстройства. Набрав на аферах десятки тысяч рублей, а еще больше заняв в долг, мошенник исчез. Брошенные им симулянты остались без страховых премий и теперь осаждали полицию.

Имелись и другие дела. Так, на Мясницкой улице, в семье домовладельцев Христофоровых-Узиных, брат зарезал собственную сестру. Она пыталась помешать ему вынести из дома вещи, чтобы продать их и напиться. Четырнадцатилетняя девушка в окно звала на помощь, но получила удар ножом в спину и повисла на подоконнике головой вниз… Убийца смог скрыться и был пойман лишь через день.

А на Зеленой улице сосед задушил вдову Харитонову в ее собственном доме и ограбил. Но сыщики сумели найти свидетелей, как тот утром выходил от вдовы, и негодяй сознался.

Были и мелкие преступления. Неизвестные ограбили часовой магазин Генкина на Московской улице. Ликвидатор отделения Крестьянского банка по Сокуровскому имению Жуков проворовался на крупную сумму. А вор Резанцев похитил из здания губернского присутствия оконную раму!

В Саратов приехал с докладом «О ценности жизни» знаменитый лектор Петров. Алексей Николаевич сразу же предупредил полицмейстера, что с ним по стране разъезжает шайка из шести карманников. Они устраиваются с ученым в один вагон, беседуют, распивают чаи; Петров знает их в лицо. А во время лекции ребята обшаривают карманы слушателей. И действительно, на первом же чтении многие не досчитались своих бумажников…

Изучив рапорты, командированный утыкался в газеты. А в них было еще хуже. Местные новости удручали.

Сторож телефонной станции похитил дорогущую бронзовую проволоку и отнес торговцу железом на Верхнем базаре. Тот мигом перепродал ее на колокольный завод наследников Медведева. Полиция наведалась туда и обнаружила кроме проволоки двенадцать пудов украденных трамвайных проводов…

Новый саратовский уездный исправник распорядился, чтобы подчиненные ему стражники и урядники сбрили бороды. Странно: государь ходит с бородой, а им нельзя…

Торговец галантерейным товаром китайский купец Вы-Зын-Цзын торговал вразнос чесучой и шелковыми тканями. Он зашел в квартиру на Царицынской улице, разложил перед ее обитателями на полу свой товар. Бабы позвали мужей, те избили китайца и выгнали вон, а материи забрали себе.

Зимний театр-варьете «Казино» показывал потихоньку новую программу. Хоть шел Великий пост, но многие гуляли немецкую масленицу[88]. И для особых гостей некие Гри-Гри и Боярова исполняли последний крик моды заграницы и столицы – непристойный танец танго.

В окружном суде слушали дело сестер Сарайкиных, одна из которых застрелилась, а другая, старшая, ранила их приятеля. Тот сначала обещал покончить с собой за компанию с девками, но передумал и бежал. За что получил пулю в ногу. Присяжные оправдали стрелявшую!

Оправдали и мещанина Загудилина, который в пьяной драке зарезал своего приятеля Живодова. Ай да присяжные! Убийство при свидетелях – и пожалуйте на свободу…

В винной лавке на Горах трое недоумков купили в складчину полбутылку[89] водки. Двое были калачники, а третий – сапожник. Калачники вручили водку сначала сапожнику. А тот махом выпростал из горлышка больше половины. Ребята озверели от такой наглости и избили нахала до полусмерти. Правильно сделали…

Над трамвайными путями оборвалась телефонная проволока и обвисла. Оказалось, что она не изолирована и по ней проходит электрический ток трамвая. Сначала на проволоку наступила лошадь и сразу была убита разрядом электричества. Возница стал ее осматривать и тоже получил удар, потеряв сознание. Затем убило вторую лошадь, шедшую мимо… Пришлось останавливать движение и убирать оборванный провод.

В пределах Саратовской губернии сбежал из поезда опасный арестант Поляков. Он на ходу выпрыгнул из окна вагона – тот был обычным, без решеток. Когда Поляков полез в окно, к нему кинулись двое конвойных. Они удержали бы беглеца, но в этот момент начальник конвоя зачем-то начал стрелять из револьвера. В Полякова он не попал, зато ранил собственных солдат – одного в руку, а второго в губу. Те отскочили, и беглец сиганул вниз. Поезд остановили, палили ему вслед, послали команду на поиски, но Поляков ушел. Как он смог это проделать в ножных кандалах – загадка.

Что Саратов! В других городах империи дела обстояли не лучше.

В газеты попала тетрадь для обучения солдат в одной из дивизий, стоящей в Москве. Уж не Гренадерской ли? В тетради содержались любопытные перлы: «Первая Дума была разогнана, ибо члены ее были дураками, подлецами и бунтовщиками; среди них было много жидов. Вторая – разогнана, так как в составе ее оказались изменники. Третья Дума работала хорошо… Смуту 1905 года вызвали иностранные государства с помощью жидов, захотевших равноправия, чтобы захватить землю…»

В Петербурге, в квартире председателя Государственной думы Родзянко, его лакей случайно застрелил горничную – финку Марию Оллан. А в самого Михаила Владимировича не попал?

Из России через Лондон ежегодно вывозили пять тысяч женщин в качестве «живого товара» – в основном в публичные дома Америки.

В Керчи некий Москаленко, служащий в кассе взаимопомощи, пожелал придать своим усам нужную форму. С этой целью он на ночь обвязал себе голову полотенцем. Утром модника нашли мертвым. По мнению врача, он слишком туго затянул полотенце и передавил себе сонную артерию…

В Гродно составилась шайка карточных шулеров в больших чинах. В нее входили статский советник из акцизного управления и два надворных из почтово-телеграфного ведомства. Ребята обдурили командира воздухоплавательной роты полковника Никитюкова на две с лишним тысячи…

Более печальная участь ожидала другого полковника – Богомолова. Он мирно ехал в поезде Тифлис – Владикавказ. На перегоне между станциями Ахтала и Ахтап в вагон ворвались разбойники и ограбили пассажиров. Прямо как в книжках про американский Дикий Запад… Полковник вышел на шум в коридор и был застрелен. Разбойники отобрали деньги, ценные вещи, спрыгнули с поезда и ушли в лес.

В деревне Сецевино Новогрудского уезда Минской области в дом евреев Гаркавых ворвалась банда. Убили хозяина с хозяйкой, а заодно и ночевавших у них случайно в эту ночь православную женщину и еврея. Полиция приехала с сыскной собакой. Обученная псина быстро привела стражников в соседнюю деревню Игольники и указала на три дома. Их обыскали и арестовали убийц, которых выдали спрятанные окровавленные рубахи.

В Екатеринодаре судили миллионера Завершинского, гласного майкопской Думы. Богатей нанял убийц, чтобы те выкрали его векселя на сумму 30 000 рублей у ростовщицы Диденко, а заодно и прирезали тетку.

Газеты много писали о загадочной смерти другого миллионера, хозяина огромной мебельной фабрики в Москве Юрасова. Его тело нашли на полотне железной дороги. В кармане лежал записка: «В моей смерти прошу никого не винить», но датированная началом января. Вдовый пятидесятилетний магнат собирался жениться вторично. Его взрослые сыновья, а также братья – совладельцы фабрики – были категорически против этой свадьбы. Пассия переехала в дом к жениху и извела всю родню бестактным поведением. Теперь вот труп на рельсах… Сыскная полиция и тут подозревала заказное убийство.

В Воронеже в сельской сборной неизвестными убито 6 человек, сборная сожжена.

В Екатеринодаре пойман главарь шайки разбойников Малюга. А в Польше наконец-то застрелили при аресте неуловимого Рябого Дьявола – бандита Данеля, повинного в десятках убийств. Так ему и надо…

Особо внимательно питерец читал новости воздухоплавания. Полетав в свое время на дирижабле, он полюбил храбрых авиаторов[90]. В этой области человеческой деятельности дела шли получше.

В Германии новый цеппелин № 8 побил мировой рекорд высоты, поднявшись на 3065 метров. А во Франции пилот Липиксгель на аппарате Румплера взлетел на высоту 6 300 метров! Как он там дышал?

Русские авиаторы ответили достойно. Сикорский на своем «Илье Муромце» больше часа катал над Петербургом пятнадцать пассажиров. Среди них были два депутата Государственной думы и один член Государственного совета. Сикорский установил таким образом новый мировой рекорд – для тяжелых аэропланов. Он поднял 15 человек на высоту 1650 метров. А до него чемпионом был француз Гаре, который поднял лишь 8 пассажиров на высоту 1500 метров.

Заграничные новости, увы, тоже не прибавляли веселья. Газеты много писали о событиях в ирландском Ульстере. Там готовилась большая резня. Сепаратисты завозили оружие и прятали его в разных углах Зеленого острова. Добыли даже 24 пулемета, разобранные на части! Пароход доставил 70 000 винтовок и 5 000 000 патронов, их погрузили в 200 автомобилей и распихали по тайным складам. Чтобы им не помешали, волонтеры захватили железнодорожную станцию, откуда шел развоз. Перерезали провода, блокировали по всей Ирландии таможенные посты и полицейские участки. Для такой операции нужны десятки тысяч инсургентов… Когда полыхнет, британцам придется туго.

Однажды утром Дубровин опять постучался с утра в номер к Лыкову. Тот открыл дверь – на коллежском асессоре не было лица.

– Что случилось, Иван Дмитриевич?

– Азар-Храпова нашли.

– Где?

– Сейчас он в усыпальнице городской больницы. Угол Шелковичной и Жандармской.

– Поехали.

Алексей Николаевич стукнул в стену и крикнул Сергею:

– Ждем тебя внизу! Бегом!

Втроем они набились в пролетку и покатили в морг. Снега в городе не осталось совсем, извозчики переобулись на колесный ход. Невыспавшийся Азвестопуло пытался расспрашивать саратовца, но шеф цыкнул на него и заставил всех ехать молча. По лицу его ходили желваки.

В прозекторской заканчивал свою работу патологоанатом. Труп уже зашили, осталось лишь написать заключение. Лыков глянул и спросил:

– Чем его так? Ломом, кувалдой?

Врач через плечо пояснил:

– Обухом топора.

Лицо покойника было обезображено до неузнаваемости.

– А почему решили, что это Азар? – обратился статский советник к коллежскому асессору. Тот протянул ему что-то, завернутое в клеенку:

– Вот.

Внутри оказался бессрочный паспорт на имя Николая Никитича Азар-Храпова.

– Как так? Лицо изувечили, а документы оставили?

– Паспорт был спрятан в потайном кармане, его не нашли.

Лыков желчно смотрел вокруг, выказывая сильное недоверие.

– Иван Дмитриевич, а это точно он? Вы уверены?

Дубровин обошел труп, тщательно вглядываясь:

– Рост, цвет волос… Общее сложение… Он, без сомнения, это Азар-Храпов.

– А форма уха, цвет глаз?

Эскулап с интересом слушал разговор сыщиков. На этом месте он встрял:

– Глаза выковыряли ножом.

– Зачем?

Тот пожал плечами:

– Некоторые уголовные боятся, что на сетчатке остался рисунок убийцы, навроде фотокарточки. Его могут опознать, и глаза лучше устранить.

– Я статский советник Лыков. Представьтесь, пожалуйста.

– Надворный советник Павличек, прозектор при кафедре нормальной анатомии Императорского Николаевского университета.

– Что, по-вашему, господин Павличек, послужило причиной смерти?

– Асфиксия, сдавливание грудной клетки и одновременно диафрагмы. Обширные участки венозной сети сдавлены, в разветвлениях верхней полой вены – застой.

Дубровин счел нужным уточнить:

– Тело нашли вчера в карьере под грудой песка.

– Он умер, придавленный этой грудой? – продолжил расспросы эскулапа питерец.

– Несомненно. Давление песка и стало причиной асфиксии. Я не раз уже видел такие случаи. Рельеф Саратова такой, что обвалы нередки. Каждый год гибнет несколько рабочих песчано-овражной партии, и ничего они не могут с этим поделать. Сейчас только февраль, а уже двоих задавило насмерть. Кстати, тело нашли вчера, но оно пролежало там более недели.

Начальник сыскного отделения констатировал:

– Неделю назад Иван Сухоплюев еще гулял на воле…

– Господин Павличек, важный вопрос: этот человек умер, находясь в сознании? Другими словами, когда его бросили в карьер и завалили, он понимал происходящее или нет?

Надворный советник признался:

– Я не могу точно ответить на этот вопрос. Сначала его ударили по затылку, там гематома. Полагаю, когда несчастного закапывали, он уже был без сознания.

– А точно его сначала ударили, а потом уже бросили в карьер? Это не посмертная имитация?

Но прозектор лишь пожал плечами: шут его знает…

Сыщики вышли наружу. Дубровин сказал статскому советнику с упреком:

– Алексей Николаевич, вы просто не хотите признавать, что проиграли спор. Это Азар-Храпов! И его убили, а тело спрятали. Явно дело рук Ваньки Сухого!

– Почему же лицо обезобразили, а паспорт оставили?

– Ах, я же вам объяснял: не нашли его в потайном кармане. Обезобразили, чтобы затруднить нам опознание, это старая уловка.

Лыков прошелся вдоль входа в усыпальницу, держа руки в карманах. Дубровин подавал греку отчаянные знаки: поддержи, чего это у тебя шеф такой упрямый? Сергей съёрничал:

– Алексей Николаич, дайте ему десятку. Он уже давно нашел ей применение, ждет не дождется.

– Да, я куплю на нее шляпу фасона «Пушкин», – подтвердил коллежский асессор. – Все проигрывают, пришел ваш черед. Чего время тянуть, тень на плетень наводить?

Лыков повернулся к саратовцу:

– Иван Дмитриевич, что такое песчано-овражная партия?

– Рабочая команда такая, она укрепляет склоны, устраняет последствия обвалов… Подчиняется землеустроительной комиссии городской управы.

– Мне надо туда.

«Саратовский Путилин» развел руками: опять волынка.

– Дайте мне мой заслуженный червонец, тогда скажу, как туда проехать.

Лыков на шутку не отреагировал. Он вынул из бумажника красненькую, протянул коллежскому асессору и велел говорить.

– Партия квартирует за Соляной площадью, возле городских очистных фильтров.

Статский советник повернулся и пошел. Но вдруг вернулся и погрозил саратовцу пальцем:

– Шляпу пока не покупайте.

– Почему?

– Деньги скоро придется возвращать.

– Вот еще!

Лыков удалился. Дубровин фамильярно хлопнул Азвестопуло по плечу:

– Не повезло вам с начальником. Я думал, он умный, на сажень в землю зрит… А он такой же, как все. Не любит проигрывать.

Коллежский асессор снисходительно ответил другому коллежскому асессору:

– Шляпу в самом деле не покупайте. Спор еще не окончен.

– Лакействуете перед начальством!

– Зря горячитесь. Лыков, конечно, тоже ошибается. Но редко.

Алексей Николаевич приехал к фильтрам, отпустил извозчика и начал гулять по округе. Он быстро отыскал бараки нужной ему партии. Беспрепятственно пройдя через ворота, сыщик не спеша обошел хозяйство, но в контору заходить не стал. Вокруг сновали мужики, одетые в рванье, – рабочие-землекопы. Лыков читал их лица, как знакомую книгу. Такие узнаваемые рожи… Значительная часть землекопов в свое время явно отсидела в тюрьме. У многих наверняка не было паспортов. В недавней облаве таких забрали бы не раздумывая. Но облава прошла мимо, и нехорошие ребята отсиделись.

Вот и сейчас двое перепачканных землей пролетариев переглянулись и стали заходить незнакомцу за спину. Лыков, в пальто с бобровым воротником и в бобровом же токе, представлял собой богатую добычу. Будто не замечая опасности, он вышел за ворота и двинулся к устью Тарханки. Вокруг не было ни души, лишь у самой реки бабы стирали белье.

Сыщик медленно шагал по тропе, уходя все дальше от становища песчано-овражной партии. Шаги за спиной слышались все громче. Наконец он развернулся и сказал мужикам:

– Ну что, ребята, познакомимся?

Два рослых молодца замешкались, потом белобрысый опомнился:

– Барин, а ты че сюда зашел? А зашел, так сымай пальто.

– Холодно мне будет без пальто. – Сыщик оценивал противников. Их двое, ребята корпусные, но не понимают еще, как они влипли…

– Ниче, ты богатый, другое купишь. Богатый ведь?

– Денег-то много, да не во что класть, – с издевкой произнес «барин». Галманы никак не могли взять в толк: кругом никого, кричи не кричи, помощь не придет, а фраер[91] шутки шутит.

– Вась, покажи ему, куда надо деньги ложить, – подтолкнул белобрысый чернявого. Тот отогнул карман своей куртки:

– Вот сюда ложь, и часы с портсигаром тоже.

– Да я некурящий, – лениво ответил питерец, делая шаг к грабителям.

– Ну, че там у тебя еще имеется, все и ложь. Запонки, булавку из галстуха, рыжье со скуржой[92]…

На этих словах Алексей Николаевич стремительно сблизился с противниками и схватил их за бороды. Дернул вниз, перехватил, взял за шеи и пригнул к земле. Те взвыли, засучили ногами, попытались вырваться – куда там…

– Ах вы, чертова позевота! На статского советника замахнулись? А вот нюхай теперь, чем пахнет навоз!

Грабители кряхтели, вырывались все более слабо и через минуту взмолились:

– Барин, прости дураков! Дышать нечем, задохнемся мы тута до смерти.

Командированный разжал хват. Фартовые землекопы со стонами разогнулись и встали во фрунт, потирая шеи. Чернявый шевельнулся, чтобы дать стрекача. Сыщик показал ему кулак, и тот замер:

– Виноват!

– Паспорта есть?

– Никак нет, – ответил белобрысый. – Бесписьменные оба.

– Вы, случаем, не беглые? Вроде на крупную дичь не похожи.

– Не, свое отсидели. Нам запрещено проживание в губернских и крупных городах.

– В песчано-овражную партию и таких берут?

– Таких особенно охотно, ваше благородие…

– Высокородие!

– Виноват! Таких берут с руками, потому как частенько тута людей задавливает. Песком. Городского рабочего хоронить надо, управу извещать, полицию и фабричную инспекцию вызывать, вдове пособие платить… А нашего брата зарыли где попало, и все в ажуре. Можно нового нанимать.

Алексей Николаевич получил ответ на свою догадку и продолжил:

– Ладно, живите пока. Я статский советник Лыков из Департамента полиции…

Чернявый ткнул в бок белобрысого:

– Слыхал, Прошка? Лыков! Помнишь? Нам в пересылке рассказывали.

Белобрысый опять потер шею:

– Да, Шестопер баял, что он пятаки ломает, будто сушки. Есть сила у их высокородия.

– Какой Шестопер? – оживился Лыков. – Краснорожий, а вот тут шрам?

– Он самый. Чудеса про вас излагал, а мы не верили, думали, заливает.

– Было дело, надавал я ему тумаков. А не хами!

Фартовые, поняв, кто перед ними, успокоились и приняли вольные позы. Алексей Николаевич сказал доверительно:

– У вас тут давеча мертвяка нашли. Будто бы в очередной раз песком задавило.

– Так точно, в покойницкую свезли. Околоточный из участка приходил, бумагу писал.

– Кто ему в карман чужой паспорт подбросил?

Ребята замялись, не зная, что ответить.

– Вы не забывайтесь! – жестко сказал статский советник. – Велено отвечать!

– Да мы сами-то не видели…

– Кто этот покойник взаправду?

– Степкой кликали… пока был живой. Такой же бесписьменный, как и мы.

– А фамилия Степке как?

– Никто не знает. Имени хватало. Да он вор из мелких, вроде халамидника. Фамилия таким не положена.

– Так. Степка. А кто ему рожу изгвоздал?

– Десятник, а ему инженер приказал.

– Чтобы не опознали?

– Так точно. А то пойдут искать да и выяснят, что тут без документов принимают.

– Вот что, ребята, поехали со мной в сыскное. Надо записать ваши показания.

– Ваше высокородие! – взмолились фартовики. – Нас же из города турнут!

– Конечно, турнут. Поступят по закону. А вы через три дня вернетесь. Разве не так?

– Дайте хоть расчет получить, а то возвращаться денег нету.

Лыков почесал в затылке, вынул бумажник и протянул свидетелям десятку:

– Вот подъемные на двоих, а теперь поехали.

Когда статский советник привез на Приютскую двух оборванцев и те дали важные показания, Дубровин молча ушел к себе в комнаты. Его не было полчаса. За это время надзиратели установили личности задержанных и поместили их в камеру временного содержания при отделении.

Побединский, наоборот, радовался:

– Жив, курилка! Николая Никитича так просто не взять.

Когда Дубровин вернулся, то первым делом протянул питерцу красненькую. И сказал:

– Благодарю за поучение!

– На здоровье, Иван Дмитриевич. Шляпу, надеюсь, не купили?

– Из наградных куплю. Так, значит, Азар пытался нас провести?

– Да. Каким-то образом он узнал, что в карьере песчано-овражной партии спрятан подходящий труп. И выкупил его у десятника, чтобы мы перестали его искать.

– Но как вы догадались? Все было настолько убедительно!

– Паспорт.

– Но почему паспорт так вас заинтересовал? – не унимался коллежский асессор.

– Ну сами рассудите. Иван Сухоплюев опытный тертый вор. Пошел на складку[93], обезобразил труп, закопал его. И не догадался обыскать карманы. Так не бывает.

– И на старуху бывает проруха.

– Я допрашивал Ваньку лично и понял его характер. Он не допустил бы такой ошибки.

– Но почему он молчал, не признавался, что отдал билет Азару, что тот его шантажировал?

– Из соображений воровской чести, скорее всего, – ответил Лыков. – Но сейчас, когда Сухоплюев узнает, что Азар пытался пришить ему свое убийство, думаю, он заговорит.

Так и вышло. Надзиратели отвезли маза в покойницкую городской больницы и показали ему труп неизвестного по имени Степка. После чего Лыков с Побединским изложили уловку отставного околоточного. Сухоплюев прочитал акт осмотра места происшествия, потер в руках подброшенный паспорт и сказал:

– Пишите. Вот скотина!

Глава 18

Конец Недокнязя

В обоих дознаниях, что вели командированные, наступил очередной перерыв. Сапрыга не попадался, и было неясно, где его искать. Сыщики безуспешно перерыли Алексеевский поселок, Монастырскую слободу, Агафоновку и поселок бывшего Волжского стального завода. По просьбе Дьяконова пристав Покровской слободы Мелешин устроил облаву и у себя. Изловил на лесных пристанях под Щуровой горой много мелкой дряни, однако кого надо не поймал.

Побединский даже съездил в дальнюю слободу Самойловку, она же Три Острова. Агентура нашептала ему, что там видели Азар-Храпова. Коллежский регистратор вернулся злой и с пустыми руками.

Вечером питерцы ужинали в ресторане «Северный полюс». Один взял варгузовскую семгу, а второй двинскую, и теперь они сравнивали, какая вкуснее… Вдруг в дверях возник надзиратель сыскного отделения Кавуненко:

– Господа, происшествие. Попытались ограбить купца Худобина в собственной квартире! Полицмейстер просит вас приехать. Экипаж ждет.

Опять они сели втроем в пролетку – пришлось откинуть скамейку за спиной извозчика. Такая езда запрещена, но полиции все можно…

Худобин, богатый саратовский магазинщик, имел большую квартиру на первом этаже собственного доходного дома на Московской улице. Разбойники вломились к нему через черный ход после семи часов вечера. В момент налета во дворе толкались приказчики и дворники, было довольно людно.

Купец закрыл свой магазин, взял выручку и пошел с ней домой. У входа он обратил внимание на неизвестного господина в котелке. Тот стоял с папироской, будто кого-то ждал. Хозяин отправился на квартиру, убрал деньги в несгораемый шкап и сел в столовой ужинать. Дома были жена, сын, дочь, экономка и горничная. Дочь принимала ванну, а сын-коммерсант в своей комнате читал газету.

Вдруг Худобин услышал непонятный шум на кухне, отставил тарелку и пошел туда узнать, что случилось. Навстречу ему выскочили трое в черных масках с револьверами в руках. Один держал за горло горничную. Прибежала жена и тоже попала в лапы бандитов. Они принялись избивать женщин и хозяина, требуя указать, где спрятаны деньги. Иначе смерть!

Поднялся крик, который услышали дети хозяина. Дочка открыла окно и, как была голая, высунулась и стала звать на помощь. А сын в свое окно тихо выбрался на улицу и начал собирать дворников с приказчиками в отряд.

В самой квартире тем временем шла отчаянная борьба. Худобин, еще не старый и вполне крепкий, схватился с главарем. Тот был высокого роста, здоровенный, и лупил купца по голове кулаками в перчатках, в которых были спрятаны куски свинца. Худобин истекал кровью, но сумел протащить противника к окну, одной рукой нащупал на столе серебряный подсвечник и швырнул на улицу. Стекло разлетелось, купец высунул голову и тоже стал кричать «караул! убивают!». Господин в котелке, явно сообщник бандитов, ответил ему снизу:

– Чего вы голосите, спящих разбудите!

На помощь долговязому прибежал второй налетчик и начал дубасить Худобина с другого фланга; третий держал женщин. Однако крики в окна сделали свое дело. На улице перед домом столпился народ, сын хозяина призывал их идти на штурм и освободить заложников. Но те лишь орали «даешь!» и дожидались подмоги со стороны ночных караульщиков. Пока люди менжевались, сдрейфили сами бандиты. Они поняли, что не успевают ограбить храброго купца и нужно делать ноги. Дав ему напоследок по голове, все трое убежали так же, как вошли, – через черный ход. И двором выскочили через калитку в соседнее владение. Стремщик в котелке тоже смылся.

Когда в квартиру вошли полицейские, им представилась следующая картина. Хозяин без сил сидел на кушетке, по лицу его обильно текла кровь. Горничная и хозяйка лежали без чувств. Комнаты были наполнены ценными вещами: серебряными подсвечниками и столовыми приборами, каминными часами, бронзовыми статуэтками. Ничего этого налетчики взять не успели и ушли с пустыми руками. Худобин в одиночку отстоял жилище и не позволил себя ограбить. И все остались живы…

К приходу питерцев квартира уже была набита всяким людом. Полицмейстер, судебный следователь, пристав Шестого участка, чины сыскного отделения, городовые, фотограф, врачи кареты «Скорой помощи»… Худобину сделали перевязку. Он отошел от шока и мог уже рассказывать сыщикам о нападении.

Увидев питерцев, Дьяконов подошел к ним и указал на разгром вокруг:

– Алексей Николаевич, Сергей Манолович! Я сглазил. Помните, на ваш вопрос насчет разбоев? Ответил, что мы их повывели. Ах, черт! С тысяча девятьсот шестого года, с лихолетья такого не было. И вот вернулось. Надо их отыскать. Весь город переполошен. От нас ждут открытия злодеев. Я велел арестовать всю прислугу, что была в доме, а также приказчиков и дворников. Бандиты откуда-то знали расположение комнат и что черный ход не запирается. Кто-то был подводчиком, очевидно.

– В момент налета вся прислуга была в доме? – спросил Лыков.

– Одна из двух горничных отпросилась в баню.

– Первая на подозрении!

– Мы тоже так думаем. Но и других потрясем. Однако какова наглость! Дом полон народу, а они лезут! Старшего дворника заперли снаружи в собственной комнате, перерезали телефонные провода и звонки, выставили к парадному наблюдателя. У них были револьверы, но, слава богу, бандиты не пустили их в ход.

– Следов никаких?

Полицмейстер взлохматил себе волосы, и без того стоящие дыбом:

– На лестнице черного хода лежала дамская черная полумаска. С кружавчиками! Больше ничего.

– Приметы?

– Главарь высокого росту и злой. Бил Худобина от души. Всего участвовали четверо. Свидетели помнят лишь, что трое, кто ворвался в дом, были молодые и, как они говорят, проворные. Одеты в осенние черные тужурки. Тот, что на улице, имел на голове котелок.

Алексей Николаевич прошелся по комнатам, Азвестопуло шагал следом наподобие адъютанта. Кругом натоптано грязными сапогами, лежат осколки стекол, пятна крови на паркете. Расположение комнат показалось сыщику знакомым. Где он видел подобное?

Статский советник полез в карман и извлек каракули, которые он захватил в притоне во время ареста Гервасия Самодурова. Присмотрелся и тут же отправился искать полицмейстера. Тот сидел возле Худобина и успокаивал его.

– Николай Павлович! Можно вас на два слова?

Они отошли к окну, и питерец показал саратовцу план.

– Узнаете?

– Что это?

– Примитивный рисунок расположения комнат. Полностью совпадает с квартирой Худобина.

– Где вы его нашли? – удивился Дьяконов. – На полу валялся? Мы же все обыскали.

– Нет. Он лежал за божницей в притоне, где арестовали подельника Сапрыги, Гервасия Самодурова. Полмесяца назад. Припоминаете?

– Ах он, сарданапал! Вот, значит, кто был тот высокий, что лупил купца свинчатками по голове! Сапрыга-Князев!

– Похоже на то.

– Всех на уши поставлю! – заревел полицмейстер так, что окружающие вздрогнули.

– Да мы ловим эту тварь уже месяц. И ума-то невеликого, а никак не ухватимся, – в сердцах сказал Лыков. В Петербурге давно уже сидел новый начальник; еще день-два, и он потребует к себе сыщика для доклада.

В квартире Худобина не прекращалась бессмысленная толкотня, и Алексей Николаевич пошел в свои номера. Азвестопуло он велел остаться: вдруг откроются какие-нибудь новые обстоятельства преступления?

Дубровин развил бурную деятельность и арестовал всех известных полиции грабителей, которые были на свободе. Но дознание опять шло на холостом ходу. Прислуга, приказчики, дворники поголовно доказывали свою невиновность. А у возможных грабителей оказалось инобытие[94]. Из столицы телеграфировал вице-директор Департамента полиции Васильев и поинтересовался, когда статский советник с помощником вернутся на берега Невы – для них есть занятие.

Два дня прошли ни шатко ни валко. Лыков сидел в номере и в который раз перебирал версии. Вдруг в дверь постучали. Он открыл – на пороге стоял незнакомый мужчина в переходном[95] пальто.

– Здравствуйте, Алексей Николаевич.

Сыщик сообразил мгновенно и распахнул дверь:

– Здравствуйте, Николай Никитич. Проходите.

Азар-Храпов сел спиной к окну и стал внимательно рассматривать хозяина. Тот ответил тем же, потом сказал:

– Нам давно пора объясниться.

– Согласен, – вздохнул гость. – Вот послал мне вас черт, не иначе! Здешние сыщики должны были съесть мою уловку, списать в покойники и перестать искать. А вы не съели. Я слышал о вас и понял, что вы не успокоитесь, все равно меня найдете. Вот, пришел с просьбой.

– С какой? Чтобы я вас не искал, а уезжал домой?

– Да! – воскликнул ходатай по частным делам. – Да, именно в этом моя просьба. Вы госпожу Болмосову видели? Видели. Цену ей поняли. И почему не наказать такую стерву?

– Потому, что это ее билет.

– Как будто без него она помрет с голоду! Покойный супруг оставил ей приличное состояние. Детей-внуков нет, тратиться не на кого. Кроме как на себя. А она старуха, наряды поздно менять, проживет и так.

Бывший околоточный выдохся и смотрел на питерца с надеждой. Тот молчал, и Азар продолжил:

– Как она себя вела! По-хамски, да она так со всеми обращается. Еле-еле сторговался с ней на ста пятидесяти рублях. Так я уже своих потратил семьдесят, пока искал этот несчастный билет. Что же получается? Ей вернется пятьдесят тысяч, а я останусь с копейками? Человек, который сделал невозможное. То, что оказалось не под силу целому сыскному отделению. Разве это справедливо?

На этих словах Алексей Николаевич принял окончательное решение и сказал примирительно:

– Вы бывший полицейский, все вас хвалят. А Болмосова действительно наглая стерва.

– Вот и я об этом! – возопил Азар. – Ну, мы можем договориться? Оставьте меня в покое, я уеду из Саратова и больше обо мне здесь никто никогда не услышит. Надоело под старость лет заниматься шахермахерством, хочу провести хоть остаток жизни в свое удовольствие.

– Приметесь ждать погашения с большой премией?

Бывший околоточный улыбнулся, словно речь зашла о самом заветном:

– Когда еще людям моего калибра выпадет такой шанс? Я узнавал: уже сейчас билет можно продать мартышкам с Петербургской фондовой биржи за двадцать пять – тридцать тысяч. И вложиться, например, в акции общества «Русские снаряды» – там хорошие дивиденды. Но премия с каждым годом растет. Если подождать, к примеру, до тысяча девятьсот восемнадцатого, то выручишь и пятьдесят. Я решил ждать.

Сыщик строго ответил:

– Я готов отпустить вас с миром, Николай Никитич. Но у меня есть условие.

– Какое? – насторожился гость.

– Найдите мне Егора Князева.

– Это тот, за которым вы приехали из Рязани?

– Да. Рядовой негодяй, но никак не попадется, а мне домой пора.

– Где же я вам его сыщу? – Храпов патетически всплеснул руками.

– Где хотите, это ваши проблемы теперь. Нашли же вы облигацию там, где другие опростоволосились.

Храпов надолго замолчал. Казалось, было слышно, как в голове его ворочаются мысли… Наконец он ответил:

– Ваше требование справедливо.

– И я так думаю, – поддакнул статский советник.

– Я готов подчиниться ему. Желаете получить на блюдечке эту дрянь? Беру в работу.

Командированный не удержался и спросил:

– Николай Никитич, а как вы будете его искать? У меня чисто профессиональный интерес.

– Как? Хм… Вам ничего, видимо, не говорит кличка Хитрый Митрий?

– Впервые слышу.

– Дубровин с Побединским тоже не знают эту личность. А зря. Его имя и фамилия – Дмитрий Шавиков. Хитрым Митрием прозван за ум. Шавиков, по сути, подпольный король преступного саратовского королевства. Ну, не король, так ланд-граф. Первый среди равных. Он разверстал город на уделы, какой хевре где воровать. И между учетными не стало конфликтов. Шавиков пользуется влиянием среди «ямщиков», и заставляет их платить красным[96] более честную цену за слам.

– И что?

– Он сейчас озабочен вопросом, как угомонить полицию. Вы искали меня и еще этого… Егорку Рязанского. Обходы, облавы, филеры оживились. Все это фартовым ни к чему. А тут еще глупый налет на Худобина. Сыскные как с ума посходили. Хотят выслужиться перед богачом, думают, он им наградные выдаст. Если Егорка попадется, вы уедете со своим греком, и суета пойдет на спад. Так ведь и случится?

– Конечно.

– Я берусь объяснить это Хитрому Митрию. Он с мозгами, должен понять свой интерес.

– Николай Никитич, – проговорил Лыков, вставая. – Вы же бывший наш.

– Ну?

– Егорка опасен. У него кончаются деньги, Худобина взять не удалось, я боюсь, как бы он не пошел ва-банк. Еще убьет кого-нибудь. Постарайтесь найти его побыстрее.

– Постараюсь, – кивнул гость. – А мои дела?

– ?

– Ну, вы перед отъездом будете встречаться с предводительшей?

– Вот еще! Она и мне нахамила. Спасло лишь то, что я чином выше ее покойного супруга. За такое отношение к людям старуха действительно не заслужила помощи. Бог с ней. С голоду она, вы правы, не помрет. Статуэтку Венеры ей вернут. Я ведь приехал сюда за Егоркой, а она была только повод.

– Вот как? А что вам сделал Князев, если вы решились бросить все дела и лететь сюда?

Лыков вкратце рассказал. Азар-Храпов был поражен:

– Так это месть?

– Месть.

– Ну вы даете… Честь имею. Ждите от меня записки. Надеюсь на ваше слово.

– Честь имею!

Утром Лыков явился на Приютскую и спросил у Дубровина:

– Иван Дмитриевич, кто такой Хитрый Митрий?

– А вы откуда про него услышали? – удивился тот.

– Ответьте на вопрос, пожалуйста.

Начальник отделения сообщил:

– Есть такой маз, прячется где-то в уезде, а здесь ворует по мелочи. Никак руки до него не дойдут.

– То есть фигура малого калибра?

– Атаман шайки учетных. Таких в городе пять-шесть человек. В некотором роде фигура, конечно. Вот вы уедете, я им займусь!

Алексей Николаевич пошел искать Побединского. Тот объезжал участки и появился лишь к обеду. Питерец повторил свой вопрос ему. Коллежский регистратор ответил:

– Кажется, он командует шайкой, что занимается карманной выгрузкой по церквам. Иногда еще в театрах.

– Мелкая сошка?

– Вполне малозаметная.

Лыков рассказал помощнику о вечернем визитере и велел молчать об этом.

– Пусть Никитич покажет себя. У него может не получиться – чего звенеть раньше времени?

Сергею тоже уже приелось на Волге, он соскучился по Неве. Поэтому встретил новость с энтузиазмом:

– Этот справится! Но как быть с вдовой?

– Что с вдовой?

– Вы и вправду оставите дело об украденном билете без последствий? Пятьдесят тысяч!

– Болмосова – злобное тупое существо. Она считает, что весь мир ей должен. Потому только, что муж был уездным предводителем. Прислугу уже найти не может – люди к ней не идут.

– Но это ее билет, – упорствовал Азвестопуло. – Мы же полицейские чиновники, мы должны блюсти закон. То, что вы предлагаете, против правил!

– Ты знаешь, я не всегда придерживался закона. А в таком вопросе, где речь идет не о жизни или смерти, а всего лишь о деньгах… Вся наша командировка сюда – против правил. Болмосова вполне обеспечена. А бывший твой коллега Азар-Храпов гол как сокол. Выгнанный из полиции, обесчещенный начальством – я сочувствую ему больше, чем этой стерве. Николай Никитич нашел билет, затратив на поиски половину обещанной награды!

– Это он вам так сказал. А правды мы не знаем.

Лыков устал спорить:

– Сергей! Ты домой хочешь?

– Хочу.

– А Егорку поймать, который людей топором рубит?

– Тоже хочу.

– Тогда заткни свой фонтан. Никому ни слова. Ждем.

Питерцы уже не знали, чем себя занять. Они проникли с помощью секретного пароля в варьете и посмотрели запрещенный танец танго. Лыкову он не понравился, а Сергей одобрил:

– Хорошая штука. Приеду – научу Машку. А еще Лукерью и Жаннет.

Про Лукерью, смазливую жену околоточного из Второго участка Адмиралтейской части, статский советник знал. А про Жаннет поинтересовался – кто такая? Грек лаконично ответил:

– С ней только танго и плясать…

Еще Лыков посетил Радищевский музей, один из лучших в провинции. Он с интересом осмотрел картины, подаренные городу академиком живописи Боголюбовым. Его также заинтересовал кабинет Тургенева, обстановку которого отписала музею Полина Виардо. Азвестопуло провел это время в трактире «Маньчжурия», играя с Побединским на бильярде.

Наконец посыльный принес статскому советнику записку. В ней было написано: «Покровская слобода, Петровско-Рыбацкая улица, дом Тесовой».

Питерцы отправились в сыскное отделение. Дубровин строгал своего помощника за то, что мало составлено протоколов за шинкарство:

– Знаешь ведь, что полицмейстер за этим глядит. Почему всего три протокола за неделю? Вот взять, к примеру, чайную Пичугина на Печальной или пивную Долгова на Часовенной. Там всегда беспатентно торгуют пивом и водкой. В трактире Жичкина на Цыганской улице каждую ночь продают на вынос спирт. Согласен? И где они в рапорте?

Алексей Николаевич прервал выволочку:

– Господа, поехали брать Егорку Князева. Налью я ему сала за шкуру…

– А куда ехать?

– В Покровскую слободу, улица Петровско-Рыбацкая.

– Приличная улица, а на ней такая дрянь поселилась… – пробормотал Дубровин, вынимая из стола наган.

Побединский же первым делом спросил:

– Откуда такие сведения?

– Агентура донесла.

Саратовские сыщики спросили в одни голос:

– Алексей Николаевич, какая у вас тут может быть агентура?

Тот счел необходимым объяснить:

– Ваши воры устали от затянувшейся активности полиции. Мешаете им заниматься делопроизводством. Так что ваши усилия дали плоды. Фартовые прислали мне записку с адресом Сапрыги. Сообразили, что после его ареста тут все поутихнет.

– А почему вам прислали, а не мне? – обиженно поинтересовался начальник сыскного отделения.

– Понятия не имею. Может, узнали, что я главный возбудитель облав и обысков. И решили побыстрее сплавить командированного к месту постоянной службы…

На левый берег поехали впятером, прихватив надзирателя Ужикова, отличавшегося крепким сложением. Попасть в Покровскую слободу оказалось не так легко. Пришла оттепель, лед пожелтел и начал покрываться полыньями. Переправа через Тарханку, например, сделалась невозможной. При попытке перейти ее утонули двое местных жителей. В затонах Тарханки и Саратовки разогревали котлы перезимовавшие пароходы – готовились к навигации.

На Волге лед держался из последних сил. Сыщики вытянулись в цепочку, держа друг от друга почтительное расстояние. Шагать было неприятно: под ногами хрустело и прогибалось. Кое-как, обходя проталины, сыщики дошли до лесопильного завода Макарова. Тут уже положили мостки, и по ним арестная команда наконец выбралась на берег. Их ждала невообразимая грязь. Пришлось пробираться по насыпи амбарной ветки железнодорожной станции «Покровская» мимо бесконечных хлебных амбаров.

Дубровин решил не извещать местного пристава, а взять бандита своими силами. Так уже делалось раньше, не обидится… Наняв у здания биржи финляндскую двуколку и две казанские тележки, правобережные гости отправились по адресу.

Статский советник заранее всех предупредил, что пойдет первым и лично повяжет негодяя. Никто ему не перечил. Отыскав нужный дом, он лихо ворвался в сени. Остальные, топая и пыхтя, шли следом. Перед входом в комнаты питерец собрался с духом и что было силы толкнул дверь. Дальше получилось неловко и даже смешно.

Дверь оказалась не заперта, и сыщик перестарался. От могучего удара полотно обрушилось вовнутрь. Лыков по инерции влетел следом, споткнулся о порог и растянулся во весь рост. Подняв голову, он увидел, что спиной к окну стоит рослый детина с физиономией варнака и целит в него из револьвера. Сапрыга! И питерец у него на мушке!

Грохнул выстрел, и статский советник почувствовал резкую боль в левой ягодице. Бандит поджал губы и нацелил револьвер прямо ему в лоб. У Лыкова сердце ушло в пятки, он весь сжался в ожидании нового выстрела. Но тут шедший следом Азвестопуло спохватился и всадил Сапрыге две пули в грудь. Тот отлетел в красный угол и стал сучить каблуками по полу. Готов…

Сыскные ворвались в горницу и помогли командированному подняться:

– Что с вами, Алексей Николаевич? Куда попало?

Лыков провел рукой по заднице и увидел на ладони кровь.

– Попало в жопу. Стоило ли за этим ехать в Саратов?

Дубровин приказал помощнику:

– Срочно вези раненого в медицинский околоток, он на вокзале.

Побединский доставил питерца к фельдшеру, и тот сделал перевязку. Пуля рассекла левую ягодицу, по счастью, не очень глубоко. Фактически она чиркнула по мягким тканям. Ныло сильно, и было неловко получить такую смешную рану. Но ведь еще секунда, и, если бы не Сергей, статский советник получил бы свинец в голову. И это было бы не смешно…

Раненого на санях повезли на правый берег. Возница ловко объехал полыньи и доставил питерца в городскую больницу. Там доктор осмотрел его, наложил новую перевязку и отослал страдальца в гостиницу. Все это время Побединский не отходил от статского советника.

Оказавшись у себя в номере, Лыков решил отдохнуть. У него не получилось заснуть – в глазах стояло черное дуло револьвера. Пришлось снимать напряжение пивом. Потом дело дошло и до водки.

Лишь через три часа пришел Сергей и рассказал, чем закончилось дело.

Сапрыга-Недокнязь жил не один, в соседней комнате обитал известный вор-клюквенник[97] Маргаритов. Полиция захватила много «микстуры»[98], в том числе серебряной. В комнате же рязанца при обыске были обнаружены черная маска и свинчатки. Это доказывало участие бандита в нападении на квартиру купца Худобина. А под кроватью лежал тщательно вымытый топор…

– Надо полагать, тот самый, – предположил коллежский асессор. Он закончил бодрым голосом: – Все, можно возвращаться домой. – Потом спохватился: – А вы-то как?

– Нормально. Царапина неглубокая, заживет как на собаке.

– Сидеть больно?

– Сидеть больно, – признался статский советник. – Но главное мы сделали, теперь действительно можно уезжать. Складывай потихоньку вещички. Завтра пойдем в сыскное, скажем им «до свидания». А сегодня… Сходи-ка еще за пивом. И водкой.

На другой день Лыков дописал акт дознания. Он закончил его фразой, что отыскать пропавший билет, украденный у коллежской советницы Болмосовой, не удалось. Подозрение падает на некоего Азар-Храпова. Этот тоже пропал бесследно. Видимо, уехал из города, мог и документы поменять… Саратовская полиция продолжает поиски подозреваемого.

С этим документом питерцы пришли на Приютскую прощаться. Начальник отделения с помощником были очевидно рады тому, что загостившиеся командированные уезжают.

Дубровин спросил:

– Вы будете объявлять Азара в циркулярный розыск?

– Нет.

– Но ведь имеются показания Сухоплюева.

– Ну и что? Вор мог и оболгать бывшего полицейского, чтобы сбить нас со следа.

– А с вдовой повидаетесь перед отъездом?

– Не вижу смысла.

Саратовцы обменялись понимающими взглядами. Иван Дмитриевич сказал:

– Мы с Алексеем Васильевичем тоже решили не искать ходатая по частным делам. И спустить дело на тормозах. Так и передайте Николаю Никитичу.

– Как же я ему передам?

– Не знаю, это ваше дело.

Побединский дополнил:

– Мы догадались, откуда вы узнали адрес Князева.

Лыков молча улыбнулся в ответ.

Четверо сыщиков почувствовали некоторое облегчение. Так бывает, когда ты принял правильное решение…

«Саратовский Путилин» полез в шкаф за коньяком:

– Ну, выпьем за удачное завершение вашей командировки.

…В день отъезда питерцы наняли извозчика-почасовика и объехали наконец лучшие улицы Саратова. До этого у них не было на туризм ни времени, ни желания. Сил хватило только на Второй участок, самый обустроенный. Лыков одобрил здание Крестьянского поземельного банка, Александровский дворянский приют, корпуса университета, Коммерческое собрание возле парка «Липки», больницу имени купчихи Поздеевой и дом купца Шмидта. Радовала глаз Алексеевская консерватория на Немецкой улице – третье высшее музыкальное учебное заведение в России. Католический собор поблизости тоже был неплох… Сыщики похвалили и резиденцию губернатора на Вольской, обновленную по приказу Столыпина. Не чета скромному домику в один этаж, в котором живет начальник Рязанской губернии… Азвестопуло долго разглядывал особняк Рейнеке напротив «Липок», выстроенный знаменитым Шехтелем. И заявил, что готов в нем пожить…

Скорый поезд № 11 уезжал из Саратова в Петербург в два часа сорок минут пополудни. Питерцы садились в вагон первого класса, когда в соседний, второклассный, зашел Азар-Храпов. Они с Лыковым сделали вид, что незнакомы.

Как хорошо дома! Алексей Николаевич, прихрамывая, ввалился в шинельную и бросил саквояж:

– Уф! Ольга, вели срочно наполнить ванну! И накорми голодного супруга.

Жена обеспокоенно спросила:

– Ты почему хромаешь?

– Не поверишь – сел на гвоздь.

– Ну-ка, снимай штаны и показывай. Наврал про гвоздь? Это была пуля?

– Ну…

– Лжец! Ты драпал, что ли, когда в тебя стреляли?

Сыщик расстроился:

– Теперь все будут думать, что Лыков показал противнику тыл. А я просто споткнулся и упал. В результате поймал пулю тем местом, где, как сказал один остряк, спина теряет свое благородное название. Но давай сперва поедим, ладно?

Алексей Николаевич умылся с дороги и прошел в столовую. На видном месте стояла бутылка сербской дуньи[99].

– От Павлуки? Он уже вернулся с Балкан?

Ольга Дмитриевна с тревогой изучала испачканные кровью подштанники мужа:

– Точно рана неглубокая? Вечно ты мне врешь! Покажи.

– После ванны будешь менять мне повязку и посмотришь. А сейчас неси рюмки, выпьем за мое возвращение.

– Газеты пишут про страшный ураган на юге, – вздохнула жена. – От Феодосии до Таганрога все побережье разбито огромными волнами. Темрюк разрушен. На Ачуевской косе смыло рыбацкие хибары, погибло более тысячи человек, целые семьи унесло в море… На Ясинской косе рыли песчаный карьер, две сотни рабочих спали в бараках – их тоже больше нет. Какой ужас, Господи… Вас там это не коснулось?

– Нет, Саратов далеко от побережья. Только накрыла снежная буря в последний день зимы. Поезда встали, пришлось переносить день отъезда. Ну, бахнем. А вкусная у сербов ракия!

Когда наутро сыщик явился на Фонтанку, 16, в его кабинет началось паломничество. Трепач Азвестопуло разболтал всем, куда на этот раз ранило его шефа. Пришли несколько десятков сослуживцев, будто бы выразить сочувствие, а на самом деле поглумиться…

Отбыв епитимью, великомученик отправился на прием к новому директору департамента.

Брюн-де-Сент-Ипполит принял его подчеркнуто сухо:

– Почему вы так долго сидели в Саратове? Еще и помощника с собой привезли.

– Выполнял последнее поручение Белецкого.

– И не выполнили! – Директор раздраженно передвинул бумаги на столе. – Мне пишет коллежская советница Болмосова, что вы пропали, не приходите к ней, не сообщаете о ходе дознания.

– Еще я должен был ходить к этой козе, – фыркнул статский советник. – Бесцеремонная хамка, которая весь мир числит в своих должниках.

Брюн озадаченно помолчал, потом спросил:

– И что мне делать с ее письмом?

– Выбросить в мусорную корзину, Валентин Анатольевич. У вас будет еще много кляуз от нее – не обращайте внимания. Старой ведьме делать нечего, она и пишет всем, вплоть до государя.

– Хм. А что случилось там, в Саратове? Ваш помощник… как его? Азвестопуло убил при аресте подозреваемого. Почему не задержали живым?

Лыков начал заводиться:

– Потому что Егор Князев успел меня ранить и вторую пулю нацелил в голову. Счет шел на секунды.

– Ранить? Куда?

– Могу показать перевязочное свидетельство[100], там все указано, – сердито ответил статский советник.

Брюн стал укоризненно качать головой, но сыщик его определил:

– Валентин Анатольевич, вы когда в последний раз были на мушке у бандитов?

– Я… моя служба…

– …не предоставляла вам таких возможностей? – продолжил фразу статский советник.

– Да, именно это я хотел сказать, – с достоинством ответил потомок корабелов.

– Вот видите. А мне постоянно предоставляет. Как только жив до сих пор, сам не пойму… Что же вы меня учите? Тому, чего сами не знаете. Не имеете ни малейшего представления, каково это: идти на пули, брать преступника, который убил уже троих и ему нечего терять.

Директор департамента долго искал ответ и кое-как нашел его:

– Учтите, Алексей Николаевич, теперь вы служите под моим началом. Я строгий законник и не допущу никаких вольностей в этом вопросе. В котором, это общеизвестно, вы часто переходили черту.

– Ясно.

– Мы с вами были прежде знакомы, но это ничего не значит. Теперь мы будем находиться по отношению друг к другу в строго служебных отношениях.

– Понятно.

– Ступайте. Завтра жду вашего отчета о том, что случилось в Саратове. Отныне такие отчеты будете предоставлять мне еженедельно.

– Слушаюсь, – вежливо ответил Лыков и вышел.

Он шел по коридору и думал, как сей политический младенец будет руководить карательным ведомством. Дилетант Джунковский подобрал подчиненного под себя. Теперь эти два дурака должны остановить крушение империи. Бедная Россия…

Эпилог

Когда сербская разведка подготовила группу боевиков для покушения на Франца Фердинанда, об этом узнал премьер-министр Пашич. И принял меры. За неделю до приезда эрцгерцога на маневры белградский посланник в Вене Йованович посетил МИД и сообщил, что у его правительства имеются «сведения об интригах в Сараево». И оно рекомендует наследнику воздержаться от поездки. Предостережение немедленно передали Францу Фердинанду. Но тот отмахнулся от умного совета. Видимо, решил, что стыдно бояться «конокрадов с Нижнего Дуная»…

В результате 28 июня 1914 года боснийский серб Гаврила Принцип застрелил в Сараево и наследника австрийского престола, и его жену герцогиню Гогенберг. Два выстрела – и обоих наповал… В ходе следствия Принцип и его сообщники признались, что оружие, ядовитые пилюли, ручные бомбы и военную карту Боснии они получили от майора Танковича. Убийцу даже не смогли повесить – он не достиг совершеннолетия, пришлось присудить ему 20 лет каторги. Так мальчишка столкнул великие державы друг с другом.

Многие сначала не поняли, какие последствия будут у этого покушения. Австро-Венгрия негодовала, Германия поддержала ее желание наказать Сербию – все догадывались, что нити убийства ведут туда. Россия же тянула с предоставлением союзнику обещанного оружия. Военный министр Сухомлинов с грехом пополам, под нажимом дипломатов, согласился передать 120 000 винтовок и патроны к ним. В пушках, амуниции и радиотелеграфе он отказал. Пришлось заказывать все это во Франции, и, конечно, заказ выполнить не успели.

Накал между двумя державами нарастал, и первой его жертвой стал русский посланник в Белграде Н. Г. Гартвиг. Он приехал в австрийскую миссию для объяснения со своим коллегой бароном В. Гизлем и умер прямо у него на глазах от сердечного приступа. По Белграду поползли слухи, что русского дипломата отравили швабы… Разумеется, это не соответствовало действительности, но общественный психоз уже вышел из берегов. Австрийское посольство срочно перебралось в Землин.

Роль Гартвига в провоцировании войны до конца не ясна. Никто уже не скажет точно, что именно он сулил сербским руководителям. Факт в том, что Николай Генрихович пропускал мимо ушей инструкции петербургского начальства и слишком много брал на себя. А сербы принимали его слова за позицию России. В начале февраля через Белград проезжал вновь назначенный посланником в Болгарию А. А. Савинский. Он обсудил ситуацию с Гартвигом и ужаснулся его планам. Прибыв в Софию, Савинский тут же отправил своему министру С. Д. Сазонову частное письмо. В нем дипломат сообщал, что Гартвиг прямо и активно толкает Белград на войну с Веной, обещая от имени союзников любую помощь…

Спор двух соседей вылился в знаменитый ультиматум; Вена потребовала дать ей удовлетворительный ответ через 48 часов. Ответ не устроил монархию. Стороны уже давно начали мобилизацию своих армий. В ночь на 28 июля австрийские батареи из Землина начали прямой наводкой расстреливать беззащитный спящий Белград. Сербские саперы тут же взорвали мост через Саву. Включились механизмы, заложенные в секретных союзных соглашениях. Первая мировая война началась…

Майор В. Танкосич умер 2 ноября 1915 года от полученного в бою ранения.

Полковник Д. Димитриевич был расстрелян 24 июня 1917 года по обвинению в государственной измене на окраине Салоник. Принц-регент Александр (будущий король Александр Первый) прикончил вышедшую из повиновения «Черную руку». Обвинение было сфабриковано. Личность Аписа до сих пор вызывает споры. Одни считают его патриотом, положившим жизнь за идею объединения сербского народа. Другие – главарем террористической организации, повинным во многих кровавых делах.

Когда началась война, русский генштаб потребовал от полковника Артамонова новых сведений об австрийской армии. Тот ответил, что вражеская контрразведка в первые же дни ликвидировала всю сеть, которую агент создавал пять лет. Раз – и нету никого… Поэтому сведений он дать не может. Невольно возникает вопрос: а была ли сеть? И, если была, почему так быстро ее выкорчевали? В. А. Артамонов в 1920 году перешел на службу к королю Александру. Умер 23 августа 1942 года.

Сербия героически сражалась с австрийцами, и сперва довольно успешно. Однако на помощь тем пришли германцы и болгары. Зажатая с трех сторон, армия оказалась прижатой к морю, где ее ожидала окончательная гибель. По ультимативному требованию Николая Второго уцелевшие части были эвакуированы союзниками на остров Корфу. Отступление через холодные горы, с обозом из беженцев и раненых, стоило мук, лишений и множества жизней. В истории страны оно получило название «Сербской Голгофы». Переформировавшись, солдаты снова вступили в бой в составе англо-французского экспедиционного корпуса (в нем воевали и две русские дивизии). В конце концов сербы освободили свою родину от захватчиков. По итогам войны государство вошло в состав победителей. И спустя время из Сербии превратилось сначала в Королевство сербов, хорватов и словенцев, а потом и в Югославию.

Примечания

1

Олёкминск – окружной город Якутской области.

2

Товарищ министра – заместитель.

3

Стрекулист – устар. проныра, ловкач.

4

Александра Федоровна (жена Николая II).

5

Джунковский, как генерал Свиты Его Императорского Величества, ходил в белой барашковой свитской шапке.

6

Лидия Павловна Таубе, жена генерала.

7

Т. е. купюру в 25 руб лей.

8

Ток – шапка-пирожок.

9

Баулин оказался прав. Суд вынес поручику Хмелевскому окончательный при-говор: 3 года 4 месяца исправительных

арестантских отделений за убийство Переславцевой в запальчивости и раздражении.

10

См. книгу «Взаперти»

11

Раскладочное присутствие – отдел городской управы, который раскладывал налог на предпринимателей, домо- и землевладельцев.

12

Передержательство – проживание в номерах без регистрации в полиции

13

К анчутке— к черту

14

Барейка – мужская круглая меховая шапка.

15

Утирка – полотенце.

16

Галман – здесь неотесанный мужик, невежа.

17

Херый – пьяный.

18

Диковинка— бутылка водки

19

Косушка, она же получарка, – 0,06 литра. Четушка, она же сороковка, – 0,31 литра. Полуштоф, или мерная бутылка, – 0,6 литра. Штоф – 1,23 литра. Осьмуха – 1,55 литра. Четверть – 3,1 литра.

20

Серенькая – 25 рублей.

21

См. рассказ «Злые люди» в книге «Хроники сыска».

22

Делал трубки для дистанционных взрывателей шрапнельных снарядов.

23

Ремингтонистка – устарелое, канцелярское: переписчица на пишущей машинке.

24

Журналист – письмоводитель в ведомстве.

25

Сейчас бы сказали – полуваттные.

26

Анцыбал (анцыбул, анчибал, анчибил) – болотный черт в славянской мифологии.

27

То есть буквой «Ф».

28

Плашкоутный – понтонный.

29

Шаги – 1/20 керана (керан – 1/10 тумана).

30

Я. Г. Жилинский – генерал от инфантерии, в 1911–1914 гг. начальник Генерального штаба. Ю. Н. Данилов-черный (были еще генералы Даниловы рыжий и белый) в 1909–1914 гг. был генерал-квартирмейстером ГУГШ.

31

Великими державами Европы в то время считались Великобритания, Германия, Франция, Австро-Венгрия, Россия и Италия. Причем последняя получила этот статус совсем недавно.

32

Мустафа́ Кема́ль Ататю́рк – османский и турецкий государственный, политический и военный деятель. Основатель и первый лидер Республиканской народной партии Турции; первый президент Турецкой Республики, основатель современного турецкого государства.

33

Певческий мост – российское Министерство иностранных дел.

34

Название МИД Австро-Венгрии.

35

Граф Хельмут Иоганн Людвиг фон Мольтке-младший – тогда начальник Большого Генерального штаба германской армии.

36

Пьемонт – часть Сардинского королевства, вокруг которого с первой половины XIX века происходило объединение Италии в единое государство.

37

Апис – священный бык в древнеегипетской мифологии.

38

12 июня 1914-го кайзер снова приехал в Конопиште. Там было принято окончательное решение о нападении на Сербию. Францу Фердинанду оставалось жить две недели…

39

Алармист – паникер.

40

Пограничная станция на границе с Германией.

41

Клок – капюшон.

42

Бранденбургеры (они же бранденбуры или бранденбурги) – это элементы одежды, которые проще всего увидеть на гусарской куртке-венгерке. Они представляют собой горизонтально пришитые шнуры, которые справа и слева оканчиваются петлями и продетыми в них пуговицами.

43

Войник – солдат (сербск.).

44

Лейтенант Кара – прозвище будущего короля Сербии Петра Первого Карагеоргиевича во французской армии, в которой он много лет служил в качестве офицера.

45

Майка Русия – мать Россия (сербск.).

46

Военное министерство.

47

Выезд – собственный экипаж.

48

Гласис – пологая земляная насыпь перед наружным валом крепости, которую запрещалось застраивать.

49

«Ориент-экспресс» – поезд Париж – Константинополь.

50

Механа – номера, постоялый двор с закусочной.

51

Конак – королевский дворец.

52

Джордж Вайферт – крупный сербский предприниматель, в 1872 году основал в Белграде пивоваренную компанию.

53

Coup de Grace (фр.) – «Удар милосердия» – последний смертельный удар, которым добивают поверженного противника.

54

Гонвед – вооруженные силы Венгрии в составе Двуединой монархии. Под немецкими полками имеются в виду полки из австрийских немцев.

55

Так сербы называли Н. Г. Гартвига.

56

Геллер – одна сотая австрийской кроны, пара – одна сотая сербского динара.

57

Ирредентизм – движение по объединению одной нации в границах общего государства.

58

Гайдук – камердинер.

59

Извозчик (сербск.).

60

Свиньи (сербск.).

61

Потурченец – славянин, принявший мусульманство.

62

Учетные – воры-домушники (жарг.).

63

Из ходовых ходовой – лучший.

64

Барашек в бумажке – взятка (иноск.).

65

То есть забронированы.

66

Аррогантный – высокомерный, заносчивый.

67

Такая торговля евреям запрещалась.

68

Скуржа – серебро (жарг.).

69

Блатер-каин – барыга, скупщик краденого.

70

Маз – главарь банды (жарг.).

71

То есть на кражи.

72

Складка – убийство (жарг.).

73

Доверенный – представитель с правом подписи.

74

Неглижеры – беспринципные коммерсанты.

75

Билетные проститутки – приписанные к публичным домам.

76

Бланковые проститутки принимали мужчин у себя на квартире или в домах свиданий.

77

Тенятник – здесь паук.

78

См. книгу «На краю».

79

ГЖУ – губернское жандармское управление.

80

Именно так правильно писалась его фамилия: с двумя буквами «м» и одной «с».

81

Дуван – воровская добыча (жарг.).

82

Парадчики – разновидность квартирных воров.

83

Гайменник – убийца (жарг.).

84

Альпака – сплав из меди, никеля, цинка и олова, заменитель серебра.

85

Саврас – бабник, плотоугодник.

86

Блатноги, они же черные извозчики, – сообщники бандитов.

87

То есть пончиков.

88

Гулять немецкую масленицу – веселиться в Великий пост (народн.).

89

Бутылка объемом 0,3 литра (в России до введения метрической системы).

90

См. книгу «Восьмое делопроизводство».

91

Фраер – жертва грабежа (жарг.).

92

Золото с серебром.

93

Складка – убийство (жарг.).

94

Алиби.

95

Переходное пальто – демисезонное.

96

Красные – воры (жарг.).

97

Клюквенник – церковный вор.

98

Микстура – краденая церковная утварь (жарг.).

99

Дунья – дынная ракия.

100

Перевязочное свидетельство – справка о ранении.

Content

Николай Свечин
Месть – блюдо горячее

Глава 1 Перемены в столице

Глава 2 Первые впечатления

Глава 3 Рязань

Глава 4 Лыков остается

Глава 5 Дознание

Глава 6 Минус один

Глава 7 Князья

Глава 8 Прощание с Рязанью

Глава 9 Охота продолжается

Глава 10 Балканский подрывной заряд

Глава 11 Через три границы

Глава 12 Там, где Сава впадает в Дунай

Глава 13 Старые дела на новом месте

Глава 14 Косоглазый охотник

Глава 15 О саратовских сыщиках и Глебучевом овраге

Глава 16 За двумя зайцами

Глава 17 Приключения вокруг выигрышного билета

Глава 18 Конец Недокнязя

Эпилог

Примечания