Александрия

Роман об Александре Македонском по русской рукописи XV века

ИЗДАНИЕ ПОДГОТОВИЛИ

М.Н. БОТВИННИК, Я.С.ЛУРЬЕ и О.В. ТВОРОГОВ

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Как ты думаешь: Александр Македонский представлял в земле такое же зрелище?» — спрашивал Гамлет Горацио, глядя на человеческие кости, валявшиеся на кладбище. Датский принц недаром вспомнил здесь Александра Македонского. Великий завоеватель всегда считался в средневековой литературе классическим примером величия и бренности человеческой личности.

Александр Македонский был любимым литературным героем почти всех народов средневековья. Популярный позднеэллинистический роман Псевдокаллисфена (II–III вв.) породил ряд латинских подражаний (перевод Юлия Валерия IV в.; «История о битвах Александра Великого» архиепископа Леона Неаполитанского X в.; «Александреида» Вальтера де Кастельоне XII в.). Уже в XI в. провансальский поэт Альберих (Обери) из Безансона создал поэму об Александре. Латинские сочинения об Александре и провансальская поэма послужили источником многочисленных романов об Александре во Франции, Англии, Германии, Испании, Италии, а также и у западных славян (чешская поэтическая «Александреида» и западнославянские переводы «Истории о битвах» архиепископа Леона). Поэмы об Александре Македонском (связанные с тем же Псевдокаллисфеном) возникают и на Востоке. Александру были посвящены величайшие произведения средневековой восточной литературы — «Шах-намэ» Фирдоуси, «Искиндер-намэ» Низами и «Вал Искендера» Навои. Во всех средневековых романах и поэмах Александр выступал в роли храброго и великодушного витязя, сильнее которого оказался только один противник — ранняя и неумолимая смерть.

Мир лишь прах. Царь смущен был столь явным примером.

Станет прахом и то, что звалось Искиндером.

Эти строки Низами передают основную тему средневековых сказаний об Александре.[1] Наибольшего развития трагическая тема Александрий получила в XIV–XV вв. — в период ликвидации феодальной раздробленности в европейских странах и опустошительных войн, когда идеи всеобщей смерти и конца мира причудливо соединялись в умах людей с утопическими мечтами о переустройстве мира и новых блаженных землях за морями.

Роман об Александре, сложившийся в тот же период (вероятнее всего, в XIV в.) в Южной Европе и получивший широкую популярность у южных славян, греков и румын, отличается от других романов об Александре рядом своеобразных черт. Только в этом романе, в частности, Александр и Роксана (не играющая в других Александриях сколько-нибудь значительной роли) стали любовной парой, чем-то вроде Тристана и Изольды. Не желая оставаться в живых после смерти возлюбленного супруга, Роксана рыдает над гробом Александра и кончает самоубийством; Александра и Роксану хоронят вместе. Значительно расширилась в этом романе (по сравнению с его источником — Псевдокаллисфеном) тема приключений Александра в диковинных землях. Появилась здесь и сцена посещения Александром тех мрачных мест, где страдают души умерших, — своеобразная параллель к «Аду» Данте.

Роман об Александре Македонском, обычно называемый сербской Александрией, появился в русской письменности в XV в. Подобно многим другим «мировым сюжетам», роман об Александре органически вошел в русскую литературу, стал ее составной частью. Уже в XV в. сложилась русская редакция сербской Александрии, во многом отличающаяся от своего южнославянского оригинала. Роман об Александре увлекал русских книжников не меньше, чем их западных и восточных собратьев. Следы влияния этого романа обнаруживаются в оригинальных произведениях русской беллетристики — в повести о жестоком «мутьянском воеводе» Дракуле и в сказании о купце Басарге и его мудром сыне Борзосмысле.

Русская редакция сербской Александрии впервые публикуется в настоящем издании. В основу издания положен список, сделанный выдающимся книгописцем конца XV в. Ефросином, — древнейшая русская рукопись и, вероятно, наиболее ранняя из сохранившихся рукописей сербской Александрии.

Перевод на современный русский язык, статьи и комментарий имеют целью сделать этот классический памятник средневековой литературы доступным самому широкому кругу читателей.

АЛЕКСАНДРИЯ

ПЕРЕВОД

СКАЗАНИЕ ИЗВЕСТНОЕ О ЖИЗНИ АЛЕКСАНДРА, ЦАРЯ МАКЕДОНСКОГО И САМОДЕРЖЦА ВЕЛИКОГО, ХРАБРЫМ ВИТЯЗЯМ ПОУЧЕНИЕ

Если кто хочет, пусть послушает со вниманием повесть дивную и полезную о добродетельном муже Александре, как и откуда произошел он, каких земель достиг, как благодаря своей великой храбрости и мужеству и добродетелям стал царем и самодержцем всей вселенной. Подобает же нам знать о нем, как того заслуживают мудрость его, и храбрость, и премудрый разум. По божественному промыслу явился он, праведный, во времена, когда в великом Риме царствовал Таркиней царь, а народом израильским и Еврейским государством управлял Иеремия пророк, один из архиереев. Восточными же странами обладал сын Крисфа, Дарий, а Индией повелевал великий царь Пор, Египтом же владел волшебник Нектонав. В Македонской стране и на Еламитских островах царствовал царь Филипп, грек-язычник.[2] И родился у него тогда сын, и дал ему имя Александр, что по-гречески значит, «избранный муж». И выделялся он смолоду красотой, скромностью и благонравием в глазах всех, кто его видел. Но это все было не от рождения и не по воле людской, но всему причиной был благой и великий промысел божий, потому и был он от природы добродетелен, на славу же и богатство смотрел как на что-то тленное и преходящее,[3] был снисходителен к ошибкам людей, целомудрием великим и мужеством отличался. Вот за эти четыре добродетели и назвали его царем и самодержцем всех четырех концов вселенной. И невозможно словами передать и описать достоинства, храбрость и мудрость Александра. А кто может рассказать о великом и непостижимом его мужестве?

Начнем рассказ о рождении его. Говорят, что был он сыном царя Филиппа, но не верно это, лгут: он был сыном египетского царя Нектонава, великого волшебника, и Олимпиады, жены Филипповой. Случилось же это так. Нектонав, царь египетский, владел даром волшебства и был искусным звездочетом; а потому с врагами не оружием воевал, а с помощью волшебной премудрости, ею он и оборонялся от всех стран и противников-царей побеждал. Из-за этого все соседние цари боялись его и в смятении были и в печали; и стали совещаться, говоря: «Что сделаем с коварным этим волшебником, египетским царем? Ведь все блага земель наших и богатства волшебной хитростью отнял он и в свою землю собрал. А потому не потерпим лукавого этого чародея, но, собравшись все вместе, пойдем на землю Египетскую и Нектонава из царства изгоним, и богатства все свои опять себе возвратим: не имеет он наследника, к тому же коварен и труслив, так что сама земля Египетская поднимется против него». Собрались цари на египетского царя и народы: персы, иверы, арениане, эфиопы, ляди и иные восточные цари и многие народы.[4] Вестник же царя Нектонава, услышав, что вторглись они в пределы земли Египетской и увидев бесчисленное множество воинства их, воскликнул: «О горе тебе, великий среди стран Египет! Вознесся ты до небес, и до ада низвергнешься. Под рукой твоей все были, ныне же руки всех на тебе. Насытился сладости медоточивой, а довелось горечи адской вкусить». И, прибыв поспешно, возвестил господину своему, царю Нектонаву, о бесчисленном множестве восточного воинства. Сказал, придя к царю: «Да будет ведома тебе, царь, что смерть грозит ныне твоей жизни, ибо Дарий, персидский царь,[5] который мнит себя богом, в пределы земли твоей пришел со всеми восточными царями. Из-за тебя хочет ранами ранить Египет. Так собери ты воинство свое на битву и выступи навстречу ему, ибо бессильны волшебные чары против могучего войска и храбрых витязей, так пойдите — царь на царя, а войско на войско. Царство ведь из множества людей состоит, как море из многих волн, и потому таким страшным кажется пловцу». Когда сказал это вестник царю, усмехнулся Нектонав и ответил ему: «Ты возвестил нам, как велено, о нашествии восточных царей и других народов, но сказал так, будто не мудр ты и труслив. Не множеством людей выигрывается бой, а честными и храбрыми сердцами, всегда ведь один лев стада оленей гоняет, и единственный волк, выскочив внезапно, преследует большие стада овец. Отправляйся же на порученную тебе службу, наблюдай за врагом и вести мне шли». И, сказав так, отпустил вестника. Сам же царь приказал грамоты написать во все города и области египетские, повелевая готовиться всем на войну за обиду отечества и царства. Но если бог захочет, человек как бы слепнет. Царь вошел в палату волшебную и начал тереть декомантию, золотую русилию (по-нашему, лохань), налил в нее воды[6] и пустил на воду две рати из воска, вражескую и свою, и волшебством заставил их биться на воде. И увидел, что его войско побеждаемо войском персидским.

Боги же египетские, видя множество чужеземных кораблей и войска, высаживающиеся в Египте, впали в уныние и заплакали, говоря: «О горе тебе, Египет! Многие годы славился вместе с царем своим и в один миг погиб. Ибо нет на земле радости, которая не сменялась бы печалью. Так же и слава земная: не надолго приходит и вскоре погибает. Те, кто надеются на волшебные чары, подобны опирающимся на воду — как только обопрутся, так и погибнут».

Нектонав царь, испугавшись, не решился остаться в Египте и в битвах сражаться; объятый печалью и страхом, обрил голову и бороду сбрил, и в полночь, выйдя из царского дворца, отправился в дальние страны. И пришел в Филиппуст, город македонский,[7] под видом странника; и никто его не узнал. Поселился он там где-то и объявил себя врачом и кудесником, лучшим из египетских звездочетов.

Египтяне, жестоко пострадав от вражеского нашествия, стеклись к дворцу своего царя и, не найдя его в царских палатах, пришли в ужас и заплакали горько. И увидели на его постели письмо, в котором говорилось так: «Любимые мои египтяне! Не могу видеть жестоких ваших мук, и поэтому ухожу в другую страну, а через тридцать лет снова вернусь к вам молодым».[8] Найдя это письмо, египтяне изваяли из золота царя своего Нектонава и поставили на высоком столпе посреди Египта,[9] и вложили письмо ему в руку, а на голову возложили золотой венец. Сами же пришли к Посейдону,[10] богу своему, и, молясь, спросили о царе Нектонаве. Бог, явившись им во сне, сказал: «Через 30 лет вернется к вам молодым, и непереломленный меч в руке его будет и, придя, защитит вас, и врагов ваших персов повергнет к ногам вашим».

Живя в Македонии, Нектонав прослыл среди македонян великим врачом и мудрым волшебником. Царь македонский Филипп имел красавицу жену, по имени Олимпиада.[11] Но большая печаль терзала его, так что он и царскую славу и богатство ни во что ставил, ибо была его жена бесплодна, не имела детей, а красива была необыкновенно. И видя ее бесплодие, царь Филипп, муж ее, разорвал узы любви, которую питал к ней. И вот, отправляясь воевать в другие страны, обнял царицу свою, Олимпиаду, и стал нежно целовать, говоря: «Свет очей моих, душа моя, жизнь моя милая, Олимпиада царица! Если до возвращения моего не будет у тебя ребенка, то не увидишь лица моего и к груди моей не прильнешь с нежностью». И, сказав так, ушел воевать. Олимпиада осталась в большой печали и скорби и не знала, что делать. Одна из служанок ее, видя, что она скорбит о своем бесплодии, сказала Олимпиаде: «Госпожа царица! Есть в городе нашем человек-египтянин, искусен делом и словом, он может исполнить все желания сердца твоего, если позволишь ему тебя видеть». Она, услышав это, велела немедля позвать его к себе. Пришел к ней Нектонав, и сказала ему Олимпиада: «О человек-египтянин, правду ли слышала я о тебе, что можешь искусством своим разорвать связавшие утробу мою узы без детства и бесплодия и любовь ко мне укрепить в сердце славного царя Филиппа, и безмерную скорбь мою на радость переменить? Если можешь, скорее помоги мне, и награду от меня большую лолучишь, и в Македонии прослывешь как великий врач и мудрец». Нектонав, видя ее несказанную красоту и подивившись прелести лица ее, глаз с нее не спускал и покачивал в восхищении головой. Она же сказала ему: «Что терзаешь меня, человек? Если можешь ты что-нибудь сделать, то не медли!». А он, пораженный красотой ее лица, — точно стрелой пронзила сердце его любовь — обратился к царице: «Если Аммона, и Пинеса, и Екрулия великого к себе допустишь[12] и отдашься им, то станешь матерью великого царевича». Услышав его лукавые колдовские речи, Олимпиада очень обрадовалась, что станет матерью великого царевича. И повелел Нектонав возле палат царских построить небольшую хижину, чтобы в нее призвать бога Аммона. Это все был обман: увидев прекрасную женщину, Нектонав, склонный к прелюбодеянию, сам пришел к ней в образе Аммона. Видом же Аммон был таков: голова орла, а на ней рога василиска, хвост аспида, ноги аспидовы и львиные, с крыльями и тремя косами золотыми и багряными.[13] И, привидевшись в образе Аммона, пришел к ней и, совокупившись, снова удалился. Поверив обману, забеременела царица Олимпиада в царском дворце. Нектонав, придя к царице, сказал: «Счастливейшая ты из женщин, Олимпиада: всей вселенной царя носишь в себе. Но когда настанет время родить, тогда призови меня к себе, что тебе скажу, то и сделаешь». Настал час родов, и, придя, Нектонав сказал царице: «Держи в себе, царица, не рожай, пока не наступит благоприятный час, когда небесные планеты станут на установленных местах и стихиях.[14] Тогда царь царям родится — многоумный человек, храбрый Александр».

О рождении Александра, царя великого. Когда родился мальчик и появился на свет, то сказал он, плача: «В сороковое лето снова вернусь к тебе, мать».[15] Олимпиада велела отнести отрока к Дафнии и Аполлону,[16] чтобы получил отрок благословение, и молилась жрецам и прорицателям Аполлоновым, желая узнать у них, каким будет этот отрок. Чудесно явился к ним Аполлон, пророчествуя об Александре и говоря, что этот отрок будет царем всей поднебесной и подсолнечной, прославится благочестием, разумом и мудростью. А отца своего убьет и через 40 лет к матери своей, земле, возвратится.

Филипп же был в далеком походе, и многие битвы были там, а когда уже возвращался в Македонию, явился ему во сне бог Аполлон в образе льва с золотым рогом, а на нем известие об Александре принес,[17] говоря: «Радуйся и веселись, царь Филипп, ибо врагов своих победил, а сына Александра обрел, преславного храброго царя». Филипп же, проснувшись и раздумывая о виденном, рассказал все Менандру и Аристотелю, македонским философам.[18] И в тот час большой орел, пролетая мимо шатра царя Филиппа, неожиданно уронил яйцо на крыло его шатра. Проснувшись, Филипп вскочил со своей постели.[19] Быстро отправился он со всем своим войском к Македонии и, придя в Македонию и возблагодарив царицу свою Олимпиаду, взял на руки Александра, целовал его радостно и сказал ему с нежностью: «Александр! Всякое благо от бога исходит, если и умру, то смерть мне не страшна будет, раз есть ты у меня, дитя мое!». И, сказав так, призвал Филипп великого Аристотеля, мужа ученого и украшенного всякой философской мудростью, знаменитого словом и делом, и сказал ему: «Возьми этого отрока, дарованного мне богом, и пусть изучит он творения Омира[20] и другие творения мудрецов».

Когда Александр стал упражняться в книжном учении, то за год полностью изучил Илиаду и Диосию,[21] а на следующий год изучил Агрен великий.[22] И возненавидели его за это отроки, сверстники его: всякая ведь зависть и ненависть от дьявола! Позавидовали ему отроки и сказали ему: «Александр! Пойди ты к Нектонаву-кудеснику, и он научит тебя понимать движение небесных тел и тайны изменения времени». Услышав это от отроков, сказал Александр матери своей: «Если хочешь меня научить, госпожа моя мать, мудрости египетской, отдай меня мудрецу египетскому Нектонаву, ибо слышал, что премудр он и постиг движение небес и звезд». Царица же Олимпиада тотчас послала за Нектонавом и, передав ему Александра, сказала: «Научи его мне премудрости и искусству всякому, которое сам постиг». И сказал ей Нектонав: «Всякое славное богатство не достается недостойному, так же и великая мудрость дается лишь тому, кому она требуется». И научил Нектонав Александра всей египетской премудрости.

Однажды премудрый Аристотель собрал четыреста юношей, сверстников Александра, чтобы испытать их храбрость. Александра поставил во главе двухсот из них, а над другими двумястами поставил юношу Птоломея,[23] сына знаменитого полководца, и повелел им царь Филипп начать игру. И когда начали они сражаться, видно было, что очень храбр царевич. Александр и тут преуспел: всех противников обратил в бегство, и все юноши прославили его как царя. Глядя на это, мудрый учитель Аристотель удивился и сказал: «Добродетельному мужу бог помогает, и враги не могут ему ни зла причинить, ни сопротивляться, а злонравному мужу даже любимые его друзья не помогут». И сказал Аристотель Александру: «Господин Александр! Если станешь царем всей земли, что доброго сделаешь мне, учителю своему?». Александр ответил: «Мудрому мужу не подобает обещать милости прежде, чем он ее окажет. Но если я великим стану, то и ты со мной великим будешь. Лоза ведь не к дальним деревьям льнет, но, если высока, то с ближними сплетается. Так же и царь, великий и могучий, по достоинствам любит своих приближенных и верит им всегда».

И было обыкновение у Александра до обеда ходить на учение к Аристотелю, после обеда же, до вечера, к Нектонаву ходил изучать искусство волшебства и движение 12 небесных планет, движение Солнца и звезд, и акинотос, и кринос, фронитор, и расию, и аксидос. И были всего этого, изображения.[24] Глядя на них, Александр сказал учителю своему Нектонаву: «Скажи мне, учитель, кто сделал тебя знатоком всего, что сотворена по божьему промыслу? Как можешь ты объяснить это людям на земле?». Он же ему отвечал: «Бог великий, неведомый и непостижимый, знающий все, но непознаваемый никем, неисповедимыми судьбами явился человеческому роду, чтобы познали его сотворенные им как создателя своего». Александр сказал ему с гневом: «Все знаешь ты, о Нектонав, а о смерти своей ведаешь ли, какова она будет?». Нектонав сказал ему: «Я знаю, наученный движением (звезд), что убит буду чадом своим». Александр же, приняв это за ложь, столкнул его с Геотского камня, высокой горы, находившейся близ царского судилища,[25] и сказал: «Погряз в грехах ты со своим волшебством и пророчествами». Упал Нектонав в бездну и с трудом произнес: «Ты же ведь сын мой, Александр! Таил я все, и до сего дня об этом не знал никто.[26] Пойди к матери своей, Олимпиаде царице, и узнаешь все обо мне и о себе. Я же, сын мой, нисхожу во мрачный ад, в тьму преисподней, где находятся все языческие боги по воле великого бога всех — Саваофа». И, сказав так, умер египетский царь Нектонав. Услышав эти слова, раскаялся Александр и, положив Нектонава на плечи, принес его к матери своей, Олимпиаде царице, и сказал ей: «Поведай мне обо всем, что было: правда ли, что он был моим отцом?». Она рассказала ему всю правду, что сделал с ней Нектонав. Заплакал тогда Александр и велел похоронить его с почестями.

В то же время пришел вестник к царю Филиппу и сказал: «Да будет известно тебе, царь, что в стадах твоих родился могучий конь, всех коней превосходящий статью и красотой, а голова у него воловья, и рога в локоть выросли между ушей его».[27] Царь повелел привести коня к себе и, увидав, подивился красоте его. И приказал изготовить для него клетку железную, и велел бросать к нему преступников. И с тех пор никто не смел подойти к нему. Только Александр приходил к нему часто. И конь мгновенно смирялся, кротко смотрел на Александра, и трепетал перед ним, и повиновался своему царю и всаднику. Однажды Александр быстро ухватил его за ухо рукой, и конь, повинуясь, пошел за ним тихо, точно бычок в ярме. Александр, видя покорность коня, сломал запоры, вошел к нему и, оседлав, сел на него, и поехал на конные состязания. Тем временем съезжались на конные состязания македонские витязи, а царь Филипп с высоты дворцовой палаты смотрел на каждого: храбро ли он скачет, красиво ли сидит на коне. И тут внезапно выскочил Александр из-за ограды на вологлавом коне. Македонские всадники, спешившись, поклонились ему как царю и удивились, как храбро ездит он на вологлавом коне.

И, поехав на ристалище, Александр поскакал так быстро, что обогнал всех витязей, а конем управлял умело и властно, и силой остановил его возле четырех родников. Здесь он построил крепость и назвал ее Дранм, то есть Ристалище.[28] И удивился царь Филипп, видя, как хорошо скачет юноша на необъезженном коне. После этого собрал царь Филипп для Александра тысячу юношей, его сверстников, передал ему их и сказал: «Ездите с ним и учитесь военному делу».

Возле Дафенеона[29] приготовлены были для Олимпийских игр две колесницы, на которых, по языческим обычаям, состязались витязи, испытывая свою храбрость, а сражались сразу четыре человека. Услышал об этом Александр и захотел туда отправиться. Когда же сказал он о своем желании Филиппу, тот не отпустил его, говоря: «Не подобает тебе, сын мой Александр, на олимпийских колесницах венчаться (венком победителя), ты еще молод — всего 15 лет тебе. Но так и быть, исполни желание свое, сын мой, и отправляйся туда с радостью». Обрадовавшись, Александр взял все необходимое, и из царства отца своего, царя Филиппа, искусных витязей взял с собой и коней быстроногих, и приехал в Олимпию. И тут видел он четыре состязания с сеглиторскими витязями — игры Остимия, Олимбиса, Емия и Посидомея. И вызвался Александр бороться с ними, с Ламедаушем и с Калистенаушем,[30] Александр же вышел с воеводой своим, Птоломеем. И когда развернулись обе колесницы, сшиблись четыре витязя. Александр тогда Калистенауша убил, а Птоломей победил Ламедауша. Люди города того, видя это, поражены были красотой и храбростью Александра. Стоял тут философ, по имени Фруний,[31] и сказал он: «Мудрость и храбрость не от возраста приходит, а от твердого и доброго сердца». И спросил философ: «Откуда Александр этот?». Ответили ему, что это сын македонского царя Филиппа. И сказал философ: «Слышал, как говорили учителя мои, что явится царь в Македонии и обнажит меч в Филоновом граде[32] и покорит он все земли западные, повергнет в прах всех царей восточных». И сказал Александру: — «О царевич, сын Филиппов! Если ты захочешь прийти на нас, то пощади город наш». Александр на это, посмеявшись, ответил: «Не моими силами, но по божественному промыслу все совершается».

И, сказав так, отправился Александр в Македонию. И застал отца своего, царя Филиппа, веселящимся на брачном пиру: мать его, Олимпиаду, прогнав, другую жену взял он вместо нее.[33] В это-то время Александр и явился и победителем вошел в царскую палату. Отец его, Филипп, встретил его с радостью и усадил пировать рядом с собой, но охватило его раскаяние и понурил он голову. Тогда окружили его советчики, и сказал один из них: «Радуйся, царь Филипп, что Олимпиаду прогнал, а иную взял себе, целомудренную. Та, первая, блудница была,[34] а эта — непорочна». Услышал эти слова Александр и в ярости сказал царю: «Отец мой Филипп! Не будет так, должен умереть я за мать свою, царицу Олимпиаду!». И, взревев как лев, вскочил, и, схватив небольшой стол, троих из них уложил на месте. Остальные же бросились бежать. Когда увидел царь Филипп храбрость Александра, то пришел в ужас и вернул во дворец царицу Олимпиаду, а новоприведенную жену отпустил в ее землю.

Когда все это совершилось, царь Филипп тяжело заболел. А северные народы и кумане,[35] услышав о раздоре, восстали и, собравшись числом до пятисот тысяч, пришли на Македонию. Сообщили об этом царю Филиппу, и очень опечалился он; велел позвать к себе Александра и сказал ему: «Любимый мой сын Александр! Вот пришло время биться за отечество и за землю нашу. Взяв войско, пойди на битву». Взял Александр с собой четыре тысячи македонян и пошел навстречу врагам. Оглядел он войско куман и увидел, что стоят в беспорядке их полки. И ночью велел своим воинам разложить многочисленные костры, а возле них велел затрубить разом во все трубы и бить повелел в органы и праскавицы[36] возле этих костров. Увидев это, испугались неожиданностей кумане и обратились в бегство ночью же, пока не взошло солнце. И смешались вместе македоняне и кумане. Когда же наступило утро, то оказалось, что убито было куман до двухсот тысяч, а пятьдесят тысяч спаслось бегством. Александр преследовал их три дня и три ночи и убил сто пятьдесят тысяч куман, и множество коней захватил и оружия. Вернулся он победителем к отцу своему, приведя с собой десять тысяч пленных куман. Повелел Александр поставить их перед царем Филиппом и перед всеми людьми македонскими и обратился к пленным: «Видите ли, друзья, что по божественному промыслу предаю вас в руки македонян. Подняли меч на македонское господство, а ныне поражены от рук македонских и царя вашего Отламыша[37] убил. Но если хотите жизнь свою сохранить и вашу землю к моей земле присоединить, то составьте с македонянами один народ». Они отвечали: «Храбрый господин, прекрасный Александр! Раз уже бог тебе помогает, то по воле его и кумане тебе помогают, и по его же воле мы тебе принадлежим. А над нами поставь царя и верни нас в нашу землю». И успокоил их Александр, и поставил царем над ними Лванцату[38] — был он еще молод, но храбростью отличался большой — и отпустил их.

Когда происходило все это, Анакорнос, пелопонесский царь,[39] услышав о нашествии куман на Македонию, вот какое коварство совершил.

Когда-то проходил он мимо Македонии, и почтил его царь Филипп многочисленными дарами и расстался с ним как с другом. И был царь тот Анакорнос сражен красотой жены Филиппа, и потаил любовь к ней в своем сердце, а она не знала об этом. Сказал же премудрый Соломон: «Человек! Не покоряйся красоте женской!».

Услышав о нашествии куман на Македонию, собрал царь Анакорнос войско в двенадцать тысяч воинов и пришел к царю Филиппу с коварным умыслом: хотел он похитить царицу Олимпиаду. Узнав о его приходе, обрадовался царь Филипп и вышел ему навстречу с царицей Олимпиадой. Увидев Олимпиаду, Анакорнос похитил ее и бежал. А царь Филипп с небольшим отрядом погнался за ним. В это время подоспел Александр и, преследуя царя Анакорноса, настиг его, а Филиппа, отца своего, нашел раненого: у него была рассечена голова и правая нога. Вскоре отнял и Олимпиаду, мать свою, и с восемью тысячами воинов настиг Анакорноса на месте, называемом Змикси,[40] войско его разбил, а самого к отцу своему привел. Отца же своего застал в унынии. И сказал Александр отцу: «Царь Филипп, стань ногой на горло врагу своему и отмщенье сотвори рукой своей!». Царь Филипп едва смог поднять меч руками своими и, убив Анакорноса, сказал: «Скорбь о доме моем съедает меня, так иди же, душа моя, с нечестивыми». И, сказав так, Александра благословил, говоря: «Сын мой Александр! Руки всех на тебе, а твои на всех». И с этими словами умер македонский царь Филипп. Олимпиада, стоя подле, плакала. А царя Филиппа положили на золотой одр и, горько плача, отнесли его к могиле и погребли с царскими почестями.

Тогда Александр, сын его, объявил себя царем и грамоты по всем городам и областям Македонии разослал, повелевая всем явиться в град Филиппуст. Когда же собрались все македоняне и пелагониане,[41] и кумане все, знатные и простые, обратился к ним Александр: «О друзья мои и братья мои, и вы, кто всех мне дороже — македоняне! Филипп, царь ваш, а мой отец, умер. При жизни своей достойно он управлял царством. Как же мне ныне царствовать повелите?». Тогда выступил муж мудрый, именем Филон,[42] и сказал: «О царь Александр! Всякий возраст человеческий свое назначение имеет». Александр же сказал: «Старость почитаема и кратковременна». И сказал Селевк:[43] «О царь Александр! Соломон, царь премудрый, в книгах пишет: царство составляется множеством людей. Царь, который не советуется с людьми и не верит им, — сам себе враг, тот же, который советуется, — много пользы приносит земле». И сказал Антиох:[44] «О царь Александр! Старые цари покоя требуют, молодым же царям подобает царствовать деятельно: потрудившись в молодости своей, к старости покой завоюют. Подобает же и нам померяться силой с соседними царями и пойти ратью на них, и, покорив их, вернуться восвояси». Заговорили и приближенные его, и любимые воеводы. Птоломей сказал: «О царь Александр! Нужно нам воинов облечь в светлые доспехи и герб твой на щитах изобразить, чтобы знали все, какого они царя воины».

Понравились Александру эти четыре совета. И по всему царству своему послал искать кузнецов и щитарей, приказывая им собраться в град Филиппуст, и здесь велел ковать доспехи, и панцыри, и шлемы, на щитах велел изобразить герб свой: воловью голову, а шлемы увенчать рогами василисковыми, крыльями аспидовыми и листьями мерсиновыми.[45] Каждый день мастера вооружали по четыреста витязей, а доспехи их крепились на львиной коже. Сделав это, Александр стал готовиться к боевым походам.

А Дарий, царь персидский, узнав, что умер царь македонский Филипп, послал в Македонию грамоту, в которой говорилось так: «Дарий, царь над царями, только он — земной бог, сияющий во всей вселенной и всеми земными царствами повелевающий, к живущим в Македонии пишу. Известие пришло в царство мое, что царь ваш Филипп умер, оставил же на престоле отрока, не крепкого ни годами, ни умом. О смерти же Филиппове я скорблю, а отрока его, юного и неученого, жалею и согласен взять его к своему царскому двору, чтобы воспитать его и снова вернуть на родину, в царство отца его. Грамоту мою прочитав, не медля приведите ко мне отрока. Кандаркуса к вам послал, верноподанного моего, землей вашей достойно управлять,[46] а воинов ваших, когда мне надобно, в царство мое посылайте, и дани и оброки присылайте ко мне по первому требованию. А Филиппова сына ко мне приведите как подобает царевичу: при дворе моем более 40 царских сыновей живут. А если увижу, что не достоин он царствовать, я другого пришлю вместо него повелевать вами». Эту-то грамоту и принес в Македонию Кандаркус. Македоняне проводили его к воеводе Птоломею, а тот его в город Филиппуст привел, к Александру. Антиох, их встретив, вынес навстречу на копье шлем Александров и велел ему поклониться. Кандаркус возразил: «Если поклонюсь я копью Александрову, то не будете вы подданными царя персидского Дария, а я не посмею потом видеть очи Дария». Антиох ответил: «Если не сделаешь так, жизни лишишься». Он же, пав ниц, поклонился копью Александрову. И привел его Антиох к Александру. Александр сидел на высоком троне, искусно украшенном золотом, сверкающими драгоценными камнями и слоновой костью, на голове Александра был венец из сапфира, украшен крупным жемгучом и миртовыми листьями увит. Справа и слева от него стояло множество витязей в венках. Подошел Дариев посол Кандаркус, пав ниц, поклонился ему и подал грамоту, а сам стал в страхе, пораженный дивным видом Александра. Селевк, взяв грамоту Дариеву, прочел ее. Когда Александр услышал, что написано в ней, то, охваченный яростью и гневом, схватил грамоту и разорвал ее и обратился к пришедшим с яростью: «Не подобает царю Дарию, головы не замечая, к ногам обращаться, не лишены ведь македонцы главы, как это Дарию мнится!».

И, сказав так, тотчас же их отпустил, а в грамоте к Дарию написал: «Александр витязь, царь македонский, сын Филиппа царя и Олимпиады царицы, персидскому царю Дарию, радоваться![47] Грамоту твою к людям моим прочел и благодарю тебя очень, что печешься о земле нашей. Я же молод еще, в полатах твоих воспитаться не хочу, не могу еще мяса есть — подожди меня немного, пока от материнской груди отстану, а тогда в персидскую страну приду и поселюсь там со всеми македонянами. Кандаркуса же послал к нам, македонянам, царем быть — не на это дело пошли его; не суждено тебе увидеть его царем. И вовсе не без пастыря македоняне, как тебе кажется». Подарил Александр Кандаркусу оружие македонское и сказал: «Покинь скорее царство мое. Когда же персы с македонянами начнут воевать, носи это оружие и, узнав тебя, — не убьют».

Послы, вернувшись в Персию, отдали Дарию грамоту Александра. Прочел ее Дарий и засмеялся. Но Кандаркус сказал ему: «Не подобает тебе, царь, получив такую грамоту, смеяться над ней: в его малолетней юности я многолетнюю старость видел, если не вырвешь кипарис молодым, то над старым и не трудись».

Но Дарий пренебрег этими словами и снова послал одного из приближенных своих, Клитовнуша,[48] в Македонию к Александру, повелев разузнать все о жизни Александровой. И послал ему в подарок царь Дарий юлу, да обруч деревянный, да два сундука пустых, да два мешка маку, и грамоту вручил Клитовнушу, а в ней написал: «Дарий, царь над царями, отроку моему Александру, радоваться! Не так-то мне кажешься ты умным, раз пренебрег моим первым посланием: но знай, что мудрствования молодых вызывают гнев старших. Вот посылаю тебе юлу, чтобы ты вертел ее и играл с ней, как другие младенцы играют. А два сундука пустых наполни данью за три года. А два мешка маку, чтобы ты, маковинки пересчитав, узнал число моих воинов. А если не пошлешь мне дань, то велю привести тебя связанным, и добра от меня не жди!». И, взяв эту грамоту, Клитовнуш к Александру в Македонию пришел, и, войдя к Александру, поклонился, грамоту в руке держа, а сундук и юлу деревянную поставил перед Александром.

Александр взял грамоту, прочел ее и покачал головой, говоря: «Неизмерима гордость твоя, Дарий, и в надменности своей богу небесному уподобился и до небес вознесся, но в ад низвергнешься». Мак взяв, начал его жевать, а сундуки разбить повелел. И приказал письмо писать Дарию: «Александр царь — Дарию, царю персидскому. Все, что заслужишь, — тебе и достанется. Ты сам детскому неразумию уподобился, послав эти игрушки, назвал меня тем самым самодержцем всей земли: круглый обруч этот предвещает мне обладание всей землею, а когда на тебя пойду, словно юла, завертишься передо мной. Мак твой я сжевал, а сундуки твои в подарок принял. И да будет известно тебе, царь Дарий, на дорогах земель твоих расставляй стражей, хочу прийти на твою державу». — «А ты, Клитовнуш, готов будь на уготованную тебе службу: пошлют тебя к нам».

В то же время от силурийского царя Архидона пришли послы[49] и принесли Александру дары и письмо. Принял дары Александр, прочел письмо, обрадовался и ласково принял одного из послов царя, Полинартуша. И повелел ответ написать такой: «Моему любимому брату Архидону, силурийскому царю, Александр, царь македонский, радоваться! Послание твое с радостью принял и прочел. И не столько дарам твоим был рад, сколько почтительным и дружеским словам твоим, ибо говорится, что склоненной главы меч не сечет. Сын твой пусть со мной будет, а ты царствуй спокойно и с миром. Мне же на помощь посылай 12 тысяч воинов, да в год давай в дань триста талантов злата, и так владей Силурийским царством».

О том, как пошел Александр на Афины мудрые.[50] Афины были городом огромным и украшенным всеми дарами земли. 12 вельмож управляли им, всей землей эллинской владели и суд праведный вершили. Услышав, что Александр хочет идти войной на Афины, собрались они совещаться, покориться ли ему или не подпустить его к городу. А Совоклей, философ их,[51] сказал: «Не следует нам с Александром сражаться: вот кумане сопротивлялись ему — разбил их и подчинил себе, и Анакорноса, пелапонского царя, убил и землю его захватил, Архидона же, силурийского царя, пришедшего к нему с миром, на престоле оставил как законного царя». Другой философ[52] сказал: «С тех пор как Афинский град основан, ни единый царь не покорил его; некий великий и сильный царь[53] некогда на Афины пришел и воевал с нами долго, и ничего не добился, да к тому же, один лишь уцелев, побежал от нас, словно разбойник, и утонул где-то в земле Македонской. Не подобает нам, таким могучим, повиноваться Филиппову сыну». А Диоген, мудрейший из всех философов, сказал: «Я Александра видел в Олимпии,[54] куда прибыл юноша этот на конные состязания испытать умение свое, и все люди удивились храбрости его и красоте. Хотя и молод он, но уже велика слава его на земле, и в воинском деле очень искусен. Мужи афинские! Надо нам его с честью и с дарами радостно встретить далеко перед рубежами афинскими, ибо благочестив царь Александр и принесет нам благо: на нас не нападет и на Рим захочет идти».

Но не понравились слова эти афинянам, и стали укорять они философа Диогена. Он, обиженный, покинул город и, придя к Александру, рассказал ему все, что говорили афиняне. Тогда царь, полный ярости и гнева, собрал своих воинов и, придя в Афинскую землю, стал у города, а в город послал Аревакса, мужа мудрого, куманина родом. И, поискав в городе, нашли человека искусного в куманском языке и спросили посла Александрова через переводчика: что велел передать им Александр? Он сказал: «Великий царь македонский Александр — мужам афинянам. Давайте мне дань и воинов в государство мое посылайте. Если этого не сделаете, меч македонский уничтожит все живое в земле вашей». Услышав это, афиняне посмеялись над посланием Александра и Александрова посла отпустили, говоря так: «Не подобает тебе, Александр, стать царем афинян, знаем, что многие тебе цари покорны, но в Афинах живет много витязей познатнее тебя, а ты будь доволен Македонским царством. Пришел к нам по своей воле, но неволей от нас уйдешь». А переводчику своему, куманину, голову отрубили, говоря, что не нужен им переводчик посланий Александра.

Услышав это, Александр пришел в ярость и сказал: «О горе земле той, где нет единовластия». И, сказав так, велел воинам своим готовиться к бою и с четырех сторон пойти на приступ. Кумане же из войска Александра с одной стороны стали теснить противника. Тогда стрелы летели в город, словно облако. Горожане же, неся потери от них, неожиданно распахнули городские ворота и, выскочив из города, убили десять тысяч куман, а с другой стороны города четыреста македонских всадников банестрами убили и ухитрились, сбросив огонь с крепостной стены, опалить нескольких воинов Александра.

Когда настал вечер, Александр отошел со своими воинами к стану и расставил стражей вокруг своего войска. Старших воевод своих созвал и сказал им: «Что сделаем с коварными этими горожанами, земли их не разоряя? Пришли на них и себя осрамили. Так как же поступим с ними после этого?». Диоген же, философ, который бежал из Афин к Александру, сказал: «О царь Александр! Афины не сможешь взять как бы ни старался, если не пойдешь на хитрость: ведь у них много воинов могучих — более двухсот тысяч». Александр, послушав Диогена, так и сделал. Посовещавшись с Александром, его воины покинули стан, а в нем оставили сорок волов и овец и письмо такое: «Мужи афинские! Не знал я силы бога вашего, пришел на вас, желая вас разгромить. И этой ночью боги ваши во сне мне явились и страшно напугали меня; и в страхе перед ними я в землю свою возвратился. Оставил же вам много овец и волов, возьмите их и принесите в жертву своим богам». Отошел он от града на двенадцать поприщ и укрыл войско свое в некоей долине. И афинские горожане в то время устремились к стану, и нашли там письмо, и сказали: «В страхе убежал сын Филиппов». И так все вышли из города по следам войска Александра, более двухсот тысяч пеших да сто тысяч всадников. Но философ афинский, именем Промах,[55] сказал: «Мужи и братья мои, афиняне! Этой ночью видел я сон, будто великий храм бога нашего Аполлона рухнул, все башни крепости афинской разрушились и ворота Арееваледа[56] рухнули. И видел, что Александр разъезжает на льве по нашим широким афинским улицам, видел, что колосья пшеницы из-под земли вырастают, а македоняне будто бы жнут серпами зрелое и зеленое». Поведал это, отговаривая афинян от преследования Александра. Но не послушали афиняне и двинулись по пятам Александра. А он подстерегал их, изготовившись с воинами своими на краю поля. Когда афиняне прошли мимо него, то он двинулся следом и настиг их на Витальском поле.[57] Афиняне, услышав трубы и органы и увидев войско, выходящее из долины, испугались и кричали друг другу: «О, как хитро обманул нас Филиппов сын!». И не смогли они убежать, и вынуждены были принять бой. Увидели воины афинские храбрость и силу Александра и, изнемогая, побежали с Витальского поля.

Александр преследовал их вплоть до афинских стен, и, смешавшись оба войска, македоняне и афиняне, прибежали к городским воротам. И было жалостное зрелище, когда жены выбежали навстречу мужьям своим, а дети — навстречу своим отцам, и охватило их всех отчаяние. Громкие вопли и рыдания доносились до небес, и в городе смешались македоняне с афинянами. Александр, носясь среди них на вологлавом коне, хотел прекратить сечу, но как ни просил их, не мог смирить, так переполнены были все яростью. Женщины афинские, царапая лица свои, умоляли Александра: «О царь Александр! Будь милосерден к нам». Не смог Александр прекратить сражение и приказал закрыть городские ворота, и те мужчины, женщины и дети, которые убежали из города, остались живы. Тогда и дивные боги их все сгорели, а себе ничем не смогли помочь. Услышав об этом, Александр сказал: «Если бы они были богами, то спасли бы себя от огня». И, переменив скорбь на радость, произнес: «Ныне македонское оружие афинской кровью обагрилось по вине афинян и по неразумью их». А Диоген сказал: «О, горе тем, кто не слушает мудрых советов. Дай, говорят, премудрому совет[58] — еще мудрее станет. Не укоряй жестокого, и не возненавидит он тебя». И зарыдали горько афиняне, и все цари земные, и все люди, скорбя о падении Афин. Александр же сказал: «Не разбив головы, не выпустишь мозг!». И взял Александр с собой из Афин тысячу четыреста воинов. И тогда встретили его цари всей земли: тракинские, люрийские, далмацкие, польские, василиские,[59] и принесли ему бесчисленные дары и драгоценные золотые царские короны, и всем воинам его дары принесли.

Оттуда к Рим у.[60] Затем Александр к Риму пошел. Римляне, услышав, что идет к ним царь, пришли в смятение, охваченные великой печалью, как и афиняне, собрались на совет и спрашивали друг друга: «Что будем делать? Хорошо ли это, если встретим Александра с почестями и с многочисленными ценными дарами и пустим его в Рим? Ведь издавна повелось и завещано предками нашими, что быть нашему городу в могуществе по милости наших богов». И, собравшись в храм бога своего Аполлона,[61] вопрошали его, как встретить им Александра. Он же, во сне им явясь, сказал: «Мужи великого Рима! Не бойтесь Александра, ибо Александр — сын мой: давно уже в Македонии совокупился я с матерью его Олимпиадой, и родила она мне Александра. Вы же встречайте его с почестями и поклонитесь ему как царю-самодержцу своему, и прославьте его».

И когда приблизился Александр к Риму, римляне встретили его со славой и с большим почетом. Было же тогда дивное зрелище. Встречали его впереди всех четыре тысячи витязей в золотых венцах с драгоценными камнями-самоцветами, а потом встречали его двести тысяч граждан, на которых были багряные одежды с золотым шитьем, и прочего люда сорок тысяч. Все они имели в руках дафиновы ветви,[62] словно из золота. Великие жрецы римские — а всего их было две тысячи тысяч — вышли навстречу Александру с огромными свечами, а когда он был уже совсем близко, встретили его за поприще от города, вынесли ему многоценное одеяние еврейского царя Соломона, которое некогда оставил у них Навуходоносор, царь персидский, захвативший Иерусалим; вынесли ему двенадцать сотен золотых блюд с драгоценными камнями, которые даровал Соломон в святую святых, и венец Соломона царя,[63] а в нем по числу сынов Израилевых двенадцать камней драгоценных, вкрапленных в золото и имеющих двенадцать целебных свойств, и различных камней драгоценных двенадцать тысяч. Вынесли ему драгоценную корону Сивиллы царицы, имеющую разные волшебные свойства;[64] и вывели к нему коней и жеребцов, покрытых крокодиловыми кожами, а иных под седлами, украшенными камнем измарагдом, вынесли ему оружие царя Самьяуша и еще копье Акша Талмоника царевича,[65] украшенное жемчугом и драгоценными камнями, и других копий много; вынесли ему щит кеимарского царя,[66] обтянутый змеиною кожей. Александр был очень рад этой торжественной встрече и богато одарил своих воинов. Македоняне сели на подаренных коней, а сам Александр, сев на прекрасного коня и возложив на голову свою венец Клеопатры, египетской царицы[67] (а было в нем двенадцать камней драгоценных), и приготовив для встречи с римлянами громогласные трубы и органы, пошел к великому и славному городу Риму. Когда римские витязи, цари и царевичи, выйдя из города, встретили Александра, то поклонились ему, говоря: «Многая лета царю Александру великому, господину всего света, сыну Филиппову!». И, сказав это, не сходя с коней, отъехали в сторону, а другие приходили на их место и также славили его. И жрецы римские со свечами и кадилами встретили его, царя, и воскурили различные благовония, и славили его. И так веселились все вместе, македоняне и римляне. Когда же вошел Александр в город Рим, то римские жрецы ввели его в храм поклониться богу Аполлону. Жрецы Аполлоновы встретили Александра и воскурили вокруг него благовония, и поклонились ему, и поднесли ему золото, и ливан, и смирну:[68] все эти дары радуют царей. И показали ему пророчество: «В пятитысячный год должен явиться козел единорогий и потопчет он всех леопардов, и всех западных царей кичащихся низложит, и снова на восток пойдет, где обитает овен двурогий, рога же его до небес. И ударит его единственным рогом в сердце, и затрепещут все восточные цари, великие и могучие, народы Мидии и Финикии,[69] и острый меч персидский притупится, и в Рим придет он и как царь всемогущий прославлен будет! Время это настало: уже взят Рим без кровопролития».

Услышав пророчество это, царь Александр и все воины его заплакали, желая узнать толкование пророчества. Но один из философов римских сказал ему: «Великий царь Александр! Когда-то я слышал в стране евреев пророка Даниила, толковавшего это пророчество. И он называл леопардами западных царей, а овном двурогим — Персидское царство и Мидийское восточное царство, а козлом единорогим — Македонское царство. И думается нам, так оно и случится, так как ты храбр и вот уже видим чудесное твое пришествие в Рим». Обрадовался Александр, услышав эти дивные слова, и сказал: «Как захочет бог, так и будет: сильные пали, а слабые исполнились силой». И стал веселиться вместе с македонянами и римлянами.

И тогда пришли к Александру цари всех стран западных, принесли ему бесценные дары, моля его не воевать с ними. Александра же это умилило и, повелевшим дань платить и воинов посылать к себе дважды в год, с тем и отпустил их. А Ламедауша, своего любимого друга, поставил в Риме царем и велел всем западным царям подчиняться ему. И золота много у них взяв, разделил между своими воинами.

И направился Александр в волшебные страны,[70] и многие царства разгромил, и, всю землю пройдя, достиг Океана-моря, и повидал немало чудес. И до той страны дошел, где есть звери человекообразные и много змей двуглавых, и жестоко бился с ними, и победил их. И до некой железной горы дошел, и увидел там женщин дивных: с несколькими крыльями и хвостатых, а когти у них огромные, как серпы. И напали они на Александра, и за один час убили сотню его воинов. А были женщины те волосаты и пернаты и, прилетая по ночам, выцарапывали воинам глаза. Жили женщины те возле одного озера в тростнике. Александр повелел зажечь тот тростник, а так как женщины те не знали огня, то влетали в пламя и падали на землю. И убили их македоняне до двадцати тысяч.

И возвратился Александр с берегов Океана-моря в обитаемые земли, и приказал воинам своим отдыхать, а соседним странам велел много кораблей построить, всякий корабль тридцать сажен в длину и двенадцать в ширину, так что тысячу воинов можно было вместить в каждый корабль. И стал их посылать на восток, в Азию, с воеводами Птоломеем и Филоном, приказав им покорять вражеские страны и города и собирать с них дань, и набирать воинов. А сам Александр тоже сел на корабль, и подул ветер бурный с юга, и поплыл он на восток во главе трех тысяч кораблей, а три тысячи кораблей поручил Антиоху, а другие три тысячи кораблей — Селевку, а три тысячи кораблей отдал воеводе Византу.[71] От города Неслитора[72] Александр и витязи его поплыли в разные страны. А в землях своих оставил тысячу тысяч воинов. И множество кораблей его, разделившись на четыре части, плавали по морю тридцать дней и тридцать ночей.

А сам Александр поплыл к Египту, где восточная река Нил впадает в море, и тут основал город и назвал его именем своим — Александрия.[73] Селевк же основал город и по имени своему назвал его Селевкия; Антиох пристал в Ликапросе и основал город, назвав его по имени своему — Великая Антиохия. Визант же пристал со своими кораблями в проливе Тратинского моря и основал город тут, дав ему имя свое, Византия.[74] Обо всех них Александр очень печалился, так как не знал, кто где пристал. Лишь через тридцать дней узнал о Селевке, узнал и об Антиохе, и о Византе, что все трое они основали города. Визант же, Птоломей и Филон построили город один Еносис,[75] что означает Стан, и пребывали там шесть месяцев.

И, собрав конницу, Птоломей и Филон пришли к Александру и рассказали обо всем, что случилось с ними во время походов, о бесчисленных битвах, и привели к Александру много плененных ими варварских царей. Александр, взяв с них клятву в верности, отпустил их в свои земли и велел им дважды в год присылать дань и воинов. Оттуда двинулся Александр в Азию и, придя туда, город построил и назвал его Приполь.[76] Воины его хотели здесь же построить и другой город. Узнав об этом, разъярился Александр и сказал им: «О могучие мои македоняне! Не подобает нам, оставив брани, создавать города: не крепости ведь помогут нам, а храбрая сила воинская».

Потом пришел Александр в некое царство, которое много лет назад разрушили греки из-за жены Келендуша, царя акедоньского,[77] ибо бросила она мужа своего и, став женой царя преидиского, бежала в Трою.[78] Тогда Келендуш царь призвал на помощь себе витязей и, собрав огромное войско, устремился на Трою, и из-за жены своей всю Преидискую страну пленил и острыми мечами истребил всех жителей ее.

От начала мира всякое зло из-за женщины происходит: первый человек Адам соблазнен был женой и впал в грех, и великий храбрый Самсон из-за женщины погиб, а Соломон, мудрейший из людей, согрешал с женщинами и адские муки заслужил,[79] а в Трое из-за одной женщины погибло множество царей и храбрых витязей.

И пришел Александр в Трою, и встретили его с честью великой, и дары, достойные царя, вынесли ему во множестве: вынесли ему доспехи Ацелиша, сына Вереша, укрепленные на львиной коже, и, положив их на щит Шелтамов,[80] принесли Александру. И рубиновый перстень египетской царицы, обладающий волшебной силой: если кто заболеет тяжело, то, взглянув на него, выздоровеет. Вынесли и одежды Поликсены царицы, жены Ацелиша, которого убил Аполон, треагадский царь; одежды же те обладали чудесными свойствами, и сияли на них различными цветами драгоценные камни. Александр, увидев одежду, удивлялся той женщине и больше всех женщин похвалил ее не только за дивные ее одежды, но и за верность и любовь, ибо любила Ацелиша, мужа своего,[81] и после смерти его не пожелала стать женой другого, говоря: «Весь мир не стоит храбрости и славы Ацелиша, так как же могу забыть его и полюбить другого?». Такая женщина — умнее мужчины: сохранила мужу своему любовь и верность. Вынесли ему венец той царицы: когда кто-либо надевал его на голову, то невидим становился ни днем, ни ночью, венец же словно огонь сиял. Вынесли ему и военное знамя, украшенное жемчугом и драгоценными камнями, и зубами крокодила, и костями змей, и покрывало из рыбьей кожи.[82] Принесли ему книгу некоего философа, в которой было описано разорение Иерусалима с начала и до конца. Прочел эту книгу Александр и нашел в ней описание подвигов великих витязей, и исполнился сочувствия и гордости, и сказал: «О, какие могучие погибли!». И добавил, прослезившись: «О, дивные среди людей и храбрые витязи, если бы застал я вас в живых, то по заслугам вашим воздал бы почести вам. Но счастливые вы: и после смерти остались великими и дивными, раз написаны о вас книги и довелось мне услышать о вас из этих книг».[83]

Затем Александр снова отправился в Македонию со всеми своими силами — македонянами и прочими воинами. Победителем вернулся он в Македонию, где не был уже шесть лет, и не видел матери своей Олимпиады и своего учителя, мудрого Аристотеля. Мать его, царица Олимпиада, и мудрый его наставник Аристотель, услышав о его возвращении, вышли встретить его на реку Скаминдрушу,[84] со всеми людьми македонскими и с детьми. Встретили его с почестями и богатыми дарами и отправились в город Филиппуст. Здесь повелел Александр всем македонянам три года жить в своих домах и коней своих холить, и оружие готовить, ибо готовился к походу на восток. И снова оставил в Македонии мать свою и мудрого Аристотеля, а с собой взял войско, сто тысяч вооруженных всадников македонских; и все они в шлемах, на щитах у них львиные головы, на всех конях одинаковые седла из крокодиловой кожи. И приказал, чтобы все македоняне на ночевках раскидывали шатры вокруг шатра Александрова, а прочим воинам не разрешил располагаться среди македонян.[85] И велел царь Александр взять с собою две тысячи красивых женщин и приготовить для них колесницы. И поставил над ними одного из слуг своих, чтобы управлял всеми ими разумно: когда кто-либо из воинов пожелает женщину, то пусть идет к старшему над ними и дает ему золотую монету и берет женщину; и сколько ночей ее продержит, столько монет золотых и даст. Все те воины македонские с Александром, как положено, снарядились — сто тысяч македонян, и когда садится Александр на коня, то и все на коней садятся и все с ним едут, и никто из них не хуже других, но все равны и конями, и оружием, и одеждой. А воеводой над ними был Птоломей, любимец Александров. Если же кого-либо из македонян убивали в бою, то на его место выбирали другого достойного воина, так что стотысячное войско македонское не уменьшалось.

Двинулся Александр на восточные страны, и некоторые сами ему покорились, и тех помиловал он, а кто сопротивлялся ему, тех он предавал острию меча. Страх и трепет охватили тогда страны, и царей палестинских и государство еврейское — те все были подвластны царю Дарию. И, к царю Дарию прибежав, сообщили ему о внезапном приходе Александра, македонского царя.

Тогда Дарий, царь персидский, послал вестников к Александру с грамотой, а в ней было написано: «Дарий, царь над царями, царь великий силой и славой, только богам небесным равный, как солнце сияющий от востока до запада. Слух в мои уши проник такой: сын Филиппов всю землю, возгордившись, захватил, и до великого Рима дошел, и все западные страны пленил и стер с земли, и Океана-моря достиг, все западные страны потряс, бывшие под рукой моей, и много богатств в них захватил. И этого тебе еще недостаточно: и на землю мою, на Фригию, напал с подобными тебе гусарами[86] — македонскими мальчишками. И забыл совсем, что должен подчиняться мне и что Персидскому царству все земли приносят щедрые дары. А с тебя хватит своим отечеством, Македонией, обладать и царствовать в ней да дань посылать моему царству. И помилование тебе дарую, повинуйся и покайся передо мной, если же не будешь повиноваться, то с силой персидской двинусь на тебя, и вся вселенная не сможет укрыть тебя от меня, и перед лицом моим мечом моим казнен будешь».

И, взяв грамоту, Александр прочел ее и тотчас разорвал, а посла приказал повесить и голоду ему отсечь. Македоняне обратились к нему, говоря: «О царь Александр, разве можно посла убивать?». Он же ответил им: «Не к царю был послан он, но к разбойнику и гусару». И с этими словами отпустил послов к Дарию, сказав: «Не осуждайте меня за это, но кляните царя своего: я его за царя считал, а он меня разбойником называет, так он сам вам и головы посек — ведь царь никогда посла не убивает. Я же не как разбойник, но как царь жизнь вам дарую».

И отпустил их к Дарию с грамотой, а в ней такие слова: «Александр царь, персидскому царю Дарию, радоваться! Грамоту твою прочел и благодарю тебя, хотя в ней ни мудрости нет, ни царского этикета. Ты упрекаешь меня, зачем я западные страны захватил и разорил, так знай, что каждый человек жаждет возвышения. И знай: запад я захватил, и на восток идем. Ты хочешь удержать меня, говоря, что вся вселенная меня от тебя не укроет. Да будет ведомо тебе и царству твоему, Дарий, что по всей вселенной гремит имя мое и всех моих македонян (а ты-то их гусарами назвал!), ты повелеваешь преследовать их и воевать с ними — мы же на царство твое сами идем. А если думаешь, что мы молоды и безрассудны, так увидишь, как крепче алмаза явимся перед тобой и будем свободнее пернатых орлов[87] и властителями царства твоего назовемся, ибо надеемся на великий божественный промысел, которому ты противишься, объявляя себя равным богу. Прочитав это, не медли в Персиде: выходи нам навстречу, ведь македоняне, как львы, неумолимы и жизнью своей не дорожат».

Дарий, прочитав грамоту, пришел в ярость и в гневе обратился к послам, которые ходили к Александру: «Скажите мне, каких лет Александр и когда он родился? И сколько воинов у него?». Они же отвечали: «Тридцать лет ему, но мудр не по годам; красив он очень и храбр, и судья праведный, а мудрость его от обширных знаний, а воинов у него пятьсот тысяч». И сказал Дарий: «Воистину, все это черты великого царя, но не верю, что все это правда». И велел во все концы своего царства посылать грамоты, чтобы собирались воины на поле, где было смешение языков,[88] и в Иерусалим и в Египет велел писать грамоты, сообщая в них: «Не предавайтесь разбойнику и гусару Александру, а я с войском персидским приду и спасу вас».

Александр двинулся со своими войсками в Иерусалим, пришел в Еврейское царство[89] и грамоты разослал, а в них написано: «Да будет известно вам, что бог вышний сотворил меня самым могучим царем из всех царей рода моего, и всю землю западную отдал мне, и до вас дошел. Если хотите, то поклонитесь мне, а сами живите по обычаю отцов своих, дань и воинов мне посылайте, и владейте спокойно землями предков. А послов ко мне посылайте немедленно».

Услышав это, взмолились евреи к богу Саваофу, ибо терзали их сомнения. Прочитав грамоту Александрову, отослали к нему поспешно послов со своей грамотой, а в ней написано было так: «Все мы, евреи, люди Саваофа, бога всевышнего, в Иерусалиме живущие, Александру царю, радоваться! Как мы обрадовались посланию твоему, прочитав его! Да будет известно царскому величеству твоему, что перешли мы Чермное море,[90] ни одному царю не повинуясь, но ведомы высокой рукой и непобедимой десницей бога Саваофа. Но потом разгневался на нас великий бог Саваоф, и отдал нас в руки Навуходоносора, царя персидского,[91] и многие годы порабощены были им. И вновь вернул нас бог в свою землю, и ныне мы под десницей персидской, ей же и вся вселенная подчинена. Если же теперь тебе покоримся, то назавтра придет царь Дарий и всю красоту земли нашей разрушит». И еще сказали: «Если Дария победишь и острый меч персидский притупишь, то в Иерусалим с миром придешь и назовут тебя евреи царем всей вселенной. Если же Дария не победишь, то в Иерусалим нельзя тебе входить».

Александр, грамоту еврейскую получив и прочитав, другую написал им, сообщая: «Александр, царь над царями, ко всем в Иерусалиме живущим. Узнал я ваш ответ. Не подобает людям, живому богу принадлежащим, служить человеку. Не медля принесите мне дань. Я же, пока не поклонюсь в Иерусалиме богу Саваофу, не пойду на бой с Дарием. И да будет известно вам, что хочу избавить вас от гнета руки Дариевой». И, послов еврейских отпустив, сам пошел в Иерусалим.

Пророк Еремей услышал о его приближении, и собрали совет жители Иерусалима: «Хорошо ли, если мы Александра в город пустим?». Но пророк Еремей сказал: «Видел этой ночью во сне пророка Даниила,[92] который сказал мне: „Вот идет к вам тот, о ком пророк в древности вещал: за все, что от персов претерпели, Александр отомстит“». И согласились с этим люди. Александру же в ту же ночь явился во сне пророк Еремей в одежде архиерея Аарона[93] и сказал: «Пойди, Александр, и поклонись здесь богу Саваофу, и иди на Дария, и победишь его, и станешь властителем персов».

Александр, проснувшись, рассказал сон своим вельможам и двинулся к Иерусалиму. Услышав об этом, пророк Еремей всем людям велел выйти навстречу царю Александру. Сам же пророк облачился в ризы архиерейские и встретил его со свечами и с кадильницами. Александр, увидев пророка Еремея, обратился к вельможам своим: «Этого пророка видел этой ночью во сне». И, сойдя с коня, поклонился ему до земли и поцеловал его ризы. Пророк Еремей, благословив, взял его за руку, и вошли они в город, и ввел его во святая святых,[94] которую создал премудрый царь Соломон. И спросил Александр пророка Еремея: «Скажи мне, святитель божий, в какого бога вы веруете?». Он отвечал: «В того, кто сотворил небо и землю, и все видимое и невидимое, и то, что глаз не видит и ухо не слышит и что на сердце человеку не приходит». Удивился этому царь Александр и сказал: «Истинно вы рабы божьи, да и я верую в того же бога и молюсь ему, дела же его явны, и бог ваш да будет и мне богом, и вашими молитвами пусть сопутствует мне его благодать». Собрал пророк Еремей у жителей Иерусалима множество золота, и преподнесли его Александру, говоря: «Возьми, господин наш, царь Александр!». Но он не захотел ничего взять, сказав: «Отдайте это богу Саваофу в дар от меня и от себя».

И покинул Александр Иерусалим, намереваясь идти в Египет. Пророк же Еремей провожал его до полдня, и поведал ему пророчество Даниила пророка, и напутствовал его: «Александр! Призывай на помощь бога Саваофа, и одержишь ты победу над силами персидскими, и Египет покоришь, и Пора великого, царя индийского, убьешь, и станешь царем над всем миром, от востока и до запада. Когда все это свершишь, тогда придешь в окрестности рая, и тут встретишь людей, которые не причастны греху жены Адамовой, не живут телесными желаниями, не обременены, как мы, грехами, но смиренно живут вблизи от ангелов,[95] и блаженство ниспослано им богом. И когда увидишь их, Александр, то повещают тебе все, что должно случиться с тобою». И, сказав все это, пророк Еремей еще раз обратился к нему: «Не оставь нас в обиде, царь Александр, возьми кое-что от нас, ради любви нашей». Александр ответил: «Раз велишь, отец святой, — возьму». Велел пророк принести камень лигнатарий, на нем же было написано имя бога Саваофа; камень тот носил на шлеме Иисус Навин,[96] когда ходил на битву с иноплеменниками. Велел принести меч чужеземца Голиафа, которого убил Давид,[97] еврейский царь, и повелел принести ему шлем всемогущего Самсона, со змеиными костями, и копье его из адаманта,[98] которому не было равного оружия. И принес ему щит из железа акинтава, не сокрушимый никаким оружием, принадлежавший Анагону, сыну Саулову.[99] Горожане подарили ему десять тысяч копий и восемьсот коней.[100] И благословил его тогда пророк, и сказал ему: «Александр! Отечества и земли своей не увидишь!». И отпустил его с миром.

Александр на египтян пошел, а египтяне готовились к бою с ним. «Вышли против тебя, не хотим тебе повиноваться», — так сказали Александру египтяне. И велел Александр воинам своим крепко биться возле города. Египта.[101]

В те дни стояла сильная жара, и воины страдали от солнечного зноя. Возле города Египта было озеро, быстротечное и очень холодное. Александр, захотев освежиться от безмерного зноя, искупался самым первым. Застудила тело его ледяная вода, и заболел Александр, да так тяжело, что страх и отчаяние охватили его воинов.

Египтяне, услышав о болезни Александра, пошли на коварство и тотчас же послали письмо к Филиппу, врачу Александрову, а в нем написали так: «Великий врач Филипп! Если уморишь Александра ядовитыми лечебными травами, то станешь царем и повелителем над всем Египтом». Филипп, получив письмо, посмеялся вдоволь над их недомыслием и, разорвав его, написал ответное письмо, а в нем поведал им так: «О неразумные и несмышленые египтяне! Если бы захотел я царем стать, то Александр, господин мой, дал бы царство мне из тех, что мечом себе подчинил, богаче и сильнее вашего Египта. Но я все это ни во что ставлю и презираю, и дороже мне всех царств Александр, ибо весь мир не стоит одного волоса, упавшего с его головы. И знайте, что Александр здоров, но хитрит с вами, чтобы заронить в вас сомнения. Наутро же увидите, как разъезжает он на могучем коне, здоровый и веселый». Получив это письмо, египтяне очень испугались и снова послали письмо, клевеща в нем Александру на Филиппа, и писали так: «Да будет тебе известно, великий царь Александр, что твой врач Филипп хочет умертвить тебя ядовитыми зельями, так как он тебе изменил». И послали письмо это Александру. Прочитав его, Александр позвал своих вельмож, Антиоха и Птоломея и других, и прочел письмо перед вельможами. И еще держал его в руках, когда явился к нему врач Филипп, принесший полный кубок с растворенным зельем, и сказал: «Встань, царь Александр, выпей зелье это, и оставит тебя болезнь». Встав, взял Александр кубок в руки и, прослезившись, обратился к Филиппу: «Любимый мой Филипп, очень опасно зелие это, которое ты мне велишь выпить?». Филипп же ему сказал: «Пей, царь, не бойся, полезно оно тебе и сейчас и впредь и от болезни тебя избавит». И спросил его Александр: «На пользу ли будет питье мне это, Филипп?». Филипп, догадавшись, что сомневается царь, взял кубок и половину выпил сам. Царь Александр, видев это, сказал Филиппу: «От руки твоей и смерть мне сладка будет». И тогда взял кубок Александр и выпил. И показал тогда Филиппу письмо египтян. Филипп, прочитав письмо, покачал головой и со слезами сказал Александру: «Великий царь Александр, твоей головой держатся головы всех царей земных. Да если бы захотел я, чтобы пала голова твоя, то вся вселенная заколебалась бы. И весь мир не стоит единого волоса, упавшего с головы твоей. А убив тебя, какому царю смогу я рабом быть? Пусть лучше меня живым погребут, нежели твоей смертью весь мир пошатнуть». Александр же сказал: «Врач никогда царя не убьет. И велика вера врачу».[102] И, сказав так, лег спать до вечера. А проснувшись, сел ужинать, и много веселился с македонянами, и спал спокойно всю ночь. Утром же всем воинам своим велел вооружиться и внезапно со всех сторон напасть на город. И сто таранов около стен поставил, повелел стены крушить, и было убито много горожан, и видно было, как стрелы тучей летят в город. Египтяне, не зная, куда спастись из города, стали громко вопить: «Помилуй нас, Александр, сын царя нашего Нектонава. Старым он ушел от нас, а ты вновь пришел к нам молодым». Александр велел прекратить разрушение стен и спросил египтян: «Как это я старым ушел, а молодым к вам вернулся, скажите мне». Они же ему отвечали: «Некогда был у нас царь Нектонав, а ты — его сын. Когда он уходил от нас, то оставил пророчество такое: „Ухожу от вас старым, а приду к вам молодым. И будет таково свидетельство моего прихода: когда к изваянию своему приду, которое стоит на столпе посередине города Египта, и поклонюсь ему, тогда венец из рук моих на голову пришедшего слетит“». Александр, услышав об этом, пришел к столпу Нектонавову, и сорвался венец из рук Нектонава, и упал на голову Александра. И поражены были видевшие это египтяне. На этом месте велел Александр установить четыре столпа: один столп в свою честь, другой — в честь Птоломея, третий — в честь Антиоха, четвертый — в честь Филона, а изображения всех повелел отлить из золота и поставить все четыре лицом к востоку. Александр взошел на свой столп (а был он очень высок), и оттуда город осмотрел, и велел укрепить его; а врача Филиппа оставил вместо себя царем. Самому же царю Александру достались в Египте многочисленные сокровища прежних царей.

В это время пришли к Александру вестники, сообщив: «Да будет тебе известно, царь Александр, что Дарий, царь персидский, со всеми восточными силами пришел на реку Евфрат». Александр, узнав об этом, собрал свое войско и пошел к реке Евфрату. Дойдя до Евфрата, велел пересчитать своих воинов и насчитал шестьсот тысяч конников, а пеших — четыреста тысяч. Приказал и Дарий свое войско пересчитать и насчитал тысячу тысяч конников и тысячу тысяч пеших воинов. В тот же день схватили разведчиков Дария и привели их к Александру. Он велел их подвесить и бить, чтобы они сообщили число персидских воинов. Они и сказали всю правду. Александр велел сохранить им жизнь, а каждому своему воину развести по костру. В ту же ночь велел Александр Дариевых разведчиков привести на высокое место и показал им оттуда несметное число воинов и костры. Затем Александр отпустил их и сказал: «Идите к царю вашему, Дарию, и передайте ему: царю подобает с царем биться, и когда начнется сражение, то пусть ищет меня на златой колеснице, украшенной изображениями львов, среди витязей в золотых шлемах, с тимпанами и органами[103] — это и есть македоняне». Сказав так, отпустил их.

Разведчики пришли к царю Дарию и сказали ему всю правду, что видели, и очень хвалили Александра, а про войско его сказали, что оно необыкновенно сильно. Дарий царь велел отрезать им языки, чтобы не сказали они ничего персидским воинам, и приказал войску своему готовиться к битве. И собрал на совет воинов своих, и сказали ему: «Не подобает самому царю Дарию участвовать в бою: ведь Александр гусар и всего лишь царек, а Дарий великий не имеет себе равных на земле».

И пришлось это Дарию по душе, и, позвав великого своего воеводу Миманда,[104] сказал ему: «Возьми, Миманд, воинов моих шестьсот тысяч избранных персов, и двести тысяч мидийцев, и четыреста тысяч пеших, лучников. И, всех этих взяв, перейдя реку Тигр, Александра, сына Филиппова, перед мои глаза немедленно приведите. Если же побежит он от тебя, то ты его настигни. Да помогут тебе боги персидские!».

Миманд, взяв войско, перешел реку Тигр и, войско Александрово увидев, велел идти к нему навстречу. Александр, увидев полки свои и персидские, велел своему войску изготовиться и двинуться на врага. Вооружившись, сели все на коней. Тогда Александр собрал воинов своих и сказал им: «О всесильные, любимые мои и могучие македоняне и эламитские витязи![105] Все вы видели, как с помощью великого бога Саваофа и по воле его покорили мы западные страны и над всеми властителями стали, острова морские все захватили, Иерусалим приобрели и богу небесному поклонились. С его помощью и Египтом мы овладели и до великого царя Дария дошли. Если его победим, господами над всеми будем, если же он нас победит, то вся вселенная не сможет нас от него защитить. Лучше всем нам пасть в бою, чем побежать перед персами: всякий ведь муж предпочтет смерть позорной жизни. И знайте вы, что смогу я разбить их, так как нет царя их с ними, всякое же войско без царя — как без головы. Взгляните на них, как нестройно идут, хотя скоро идут, но так же скоро и побегут, так как без головы они. Знайте, что персов овцами называют, а македонян волками. Перед одним волком большие стада овец бегают. Персы ведь силою посланы на бой, а вы по своей воле и со своим царем идете в бой. И прошу вас: идите храбро, смелее других».

Сказав это, Александр сел на знаменитого своего коня и шлем надел на голову; а войско свое на три части разделил и построил: сам пошел с македонским полком, Антиоха и Птоломея над двумя другими полками поставил. И на полном скаку ударились копьями, и преломились копья, тогда пилатиками и рогатинами ударились и выхватили мечи.[106] Персы же не могли устоять перед острыми мечами македонскими и обратились в бегство, а македоняне бросились их преследовать. Тогда Александр, замешавшись в ряды врагов, достиг стана Дария. Увидел Дарий, что войско его разбито, вскочил на быстрого коня и поскакал прочь. Александр разгромил его войско, мертвых велел предать земле, а живых велел отпускать с почетом, говоря им: «Так скажите Дарию, царю своему: „Доволен будь оброком своим“». А Миманда, воеводу Дария, убили. И так двинулся Александр со стана своего за Дарием и, перейдя реку Евфрат, приказал разрушить мосты.[107]

После этих событий Дарий, персидский царь, еще раз послал по всем землям, повелевая двум тысячам тысяч воинов собраться в Вавилон, на Северское поле.[108] Увидел Александр многочисленное войско Дария и испугался, но не подал виду перед македонянами. Взойдя на высокое место, обратился он к окружившим его воинам: «О могучие мои македоняне, возлюбленные воины! Да будет известно вам, что всякий бегущий страшится преследующего, когда один лев рыкнет, то многие звери боятся. Нам предназначено всегда персов гнать и убивать, персам же суждено всегда бегать перед нами и умирать под ногами нашими. Дарий на нас огромное войско ведет и, сам того не желая, нам честь оказывает: убивающий многих большой чести достоин. Миманда воеводу убили, а если и Дария убьем, то без печали будем». Сказав так, Александр пошел в бой, имея с собой тысячу тысяч вооруженных воинов, а остальных воинов лечить повелел.

В ту же ночь явился ему во сне пророк Еремей, говоря: «Пойди, чадо мое Александр, без колебаний на царя Дария, и поможет тебе бог Саваоф. Носи на шлеме своем камень тот с именем бога Саваофа, который я дал тебе в Иерусалиме. А когда на бой пойдешь, то молись: „Один святой, один господь, небо и землю сотворивший, на херувимах почивающий, Адонай, Саваоф бог!“. Будешь так говорить — и победишь, хотя бы весь мир против тебя выступил». И, сказав так, исчез пророк.

Александр, увидев этот сон, обрадовался и смело пошел в бой. С обеих сторон велел он вострубить в боевые трубы и ударить в тимпаны. И когда сошлись оба войска, страшно было слышать конское ржание и топот, и человеческие крики, и треск оружия; даже земля тогда потряслась, и в воздухе носились громкие крики. И длилась яростная битва с утра и до вечера, и тогда персы обратились в бегство, а македоняне преследовали их три дня и три ночи; четыреста тысяч персов убили, а двести тысяч захватили в плен и привели к Александру. Александр, сказав пленным: «После этого уже не ходите на бой», — велел отпустить их невредимыми. Дарий же с сотней своих конников едва убежал в Персеполь, город свой.[109]

Но Александр не пошел за Дарием в Персеполь и не послал за ним погоню, а двинулся в Вавилон. Горожане вавилонские хитростью не давали подступить к городу ближе, чем на сто поприщ.[110] Велик был тот город, и реку Евфрат, протекавшую через Вавилон, нельзя было перейти, настолько была она широка и полноводна. Александр, став выше города с войском своим, велел в расположении лагеря копать ров и, выкопав длинный и широкий ров у реки, в одну ночь отвел от Вавилона воду. Вавилоняне принесли богатые жертвы богам и собрались все в храм Аполлонов. Александр с воинами своими той же ночью проник по реке в город, но не смог овладеть им в битве или склонить его к перемирию и велел зажечь Вавилон. Горожане, видя это, взмолились к Александру с воплями: «Помилуй нас, македонский Александр, всего мира царь и господин персов».

И тогда Александр приказал огонь погасить, и вавилоняне пали к ногам его, поклонились ему все, и провозгласили его царем царей, и бесценные дары ему принесли. Принесли ему золото Дариево, две тысячи талантов,[111] привели тысячу коней Дариевых, да сто львов с золотыми цепями, тысячу борзых собак и сто коней арабских, которые красивее и быстрее всех коней на свете; принесли ему двести золотых настольных блюд, принадлежавших Дарию, вынесли двести слоновых бивней, окованных золотом с самоцветными камнями, вынесли ему оружие различное, числом десять тысяч, и все украшено оно золотом и жемчугом, вынесли тысячу кубков, высеченных из различных драгоценных камней, и восемь тысяч седел, изготовленных из рыбьей кожи, которую и железо не берет; вынесли ему одежду Серксена, царя персидского, украшенную змеиными глазами и драгоценными камнями, и венец царя Сонхоса, царствовавшего над всем миром;[112] принесли ему и стол Дариев из сапфира, если обедает за ним кто, то никогда зла не замыслит. Пробыл Александр в Вавилоне тридцать дней.[113]

А Дария царя, когда он узнал, что Александр взял Вавилон, охватило отчаяние, и сказал он: «О я несчастный! Ведь всего царства лишился при жизни своей; надеялся, что буду сильнее небесного бога, а не смог сравняться и с земными людьми: один из безвестных царей мощь мою разбил и разрушил. О окаянный я Дарий! Прежняя слава моя посмеялась тихо надо мной и ныне обернулась мне горем. Говорил ведь премудрый Соломон: кто чужую радость похитит, тот и своей радости лишится. Так лучше мне пасть в бою с македонянами, чем в горе жить, царствуя в Персии. Многие годы персы с македонян дань собирали, ныне же склонили они головы перед македонянами и сами им дань платят». Слыша это, утешали персы своего царя Дария, говоря: «О великий царь Дарий! Большому кораблю и крушение страшнее бывает, сильные ветры ломают могучие деревья. Не велики были беды, выпавшие на долю египтян, а ныне о нашей великой беде они вспомнят. А царство не множеством людей держится, но храбрыми воинами; так же, когда огромные волны швыряют корабли в море, все плывущие на них в страхе, но крепкие кормчие ими управляют. Так вот и ты, царь, скорбишь о могучих витязях Персидской земли».

В то же время пришел к нему любимый его воевода, по имени Авис,[114] и, явившись к нему, сказал: «Великий царь Дарий! Берег ты меня многие годы и много добра для меня сделал, а теперь вижу тебя в горе, но отдам я жизнь свою за несчастья твои и Александра убью ценой своей жизни». Дарий же сказал ему: «О любимый мой Авис! Если совершишь это — Александра убьешь и Персию всю от напасти избавишь, то смерть твоя станет жизнью твоей: мне царство из рук твоих возвратится, а ты будешь прославлен среди персов». Сказал так Дарий, а Авис поехал и в македонском вооружении смешался с воинами Александра. Александр тогда объезжал свое войско. Авис, подъехав к Александру, обнажил меч и хотел Александра ударить по глазам, но промахнулся, и скользнул меч выше головы, ударил по верху шлема и отсек верх его, точно бритвой срезал. Александр же подумал, что кто-то из своих изменил ему, и воскликнул: «Не ударила меня рука персидская, но ударила меня рука македонская!». Авис побежал, но поймали его воины Александровы, и вырвали меч у него, и, шлем с него сняв, к Александру привели. Александр спросил его: «Кто ты такой? Откуда ты, человек? И назови имя свое». Он ответил: «Имя мое Авис, а родом я перс, любимец царя Дария и ближайший его советник; за любовь ко мне господина моего ценой своей жизни хотел тебя убить, хотел твоей смертью обрадовать господина своего и, что смог, то и сделал». Александр ответил ему: «О безумный Авис! Исполнил ты волю господина своего и убил бы меня сегодня, как хотелось тебе, но бог защитил жизнь мою. А ты по своей воле сегодня умер. Но раз пострадал ты за господина своего, как поступил бы и македонянин, то из рук моих дарую тебе твою жизнь. Ведь ты на такое дело решился, которое никто совершить не может. И иди невредим к царю своему, и так ему скажи: „Дарию, царю персидскому! Того, кто храним богом Саваофом, человек не убьет, а кого не хранит бог, того весь мир не сможет защитить. Так смири же гордое сердце свое, царству моему покорись, дань мне плати, да с подвластными мне царями живи в мире“».

Авис же к Дарию пришел, и рассказал, как Александр даровал ему жизнь из рук своих. Дарий же покачал головой, говоря: «Бог, как хочет, так и творит». И сказал Авис Дарию: «Я сегодня ради тебя на смерть пошел и по воле твоей уже мертв, а Александр мне жизнь оставил. Я сделал все, что мог, но бог хранит того, кого любит. И кланяюсь тебе, царь Дарий, но служить хочу тому, кто мне сегодня жизнь даровал». И, поклонившись Дарию, собрался идти к Александру. А Дарий сказал с горечью: «Кого бог не милует, тому и честь бесчестием оборачивается, того и любимые друзья оставляют. Всякий возгордившийся пусть смирится, а смиренный вознесется». И, сказав это, одарил Ависа, и вот что поручил передать Александру: «Царь Александр! Не кичись беспредельно: всякий, кто возгордится — смирится скоро. Сонхос царь возгордился, а дикие люди заставили его смириться. Серксен, царь персидский, много о себе возомнил, а Дафинеем был покорен.[115] Я возгордился, и свои же меня смиряют, и ты, если чрезмерно возгордишься, того же дождешься. Но да будет тебе ведомо: лучше нам вместе с царством нашим погибнуть и богатства утратить, чем тебе поклониться; не может преславный царь персидский Дарий покориться македонскому царю. Царь царю никогда не подчиняется. Лишь когда один умрет, то другой его царством завладеет. Так будь же готов к битве со мною: иду на тебя с оставшимися персами и непобедимыми индианами и биться буду с тобой. Или я смогу победить тебя и твоих воинов, или я и воины мои с честью умрем на отчей земле нашей. А бог в своих руках праведный суд держит». Сказав так, отпустил Дарий Ависа, любимца своего. Придя к Александру, передал Авис ему все, сказанное Дарием. Покачал головой Александр и промолвил: «О прельщающая нас власть земная! Власть эта подобна горе огромной и высокой: человек, взойдя на нее и на красоты ее посмотрев, сойти не захочет».

В ту же ночь Александру явился во сне пророк Еремей с Финеосом, священником иерусалимским,[116] и сказали они ему: «Дерзай, чадо Александр, сам себя послом пошли к царю Дарию, и увидишь войско персидское и индийское, которое ведет на тебя Дарий, и знай, что с помощью великого бога Саваофа устоишь перед ним». Проснувшись, Александр призвал к себе Птоломея и Филона, рассказал сон им и, уходя, сказал: «Если погибну там, все царства земные разделите как подобает, а особенно Македонское царство берегите». Они же со слезами удерживали его, говоря: «Вдруг так случится, что тогда будет? Раньше всех нам головы отсеки». Он же им ответил: «Если промыслу божественному угодно, чтобы я умер, то кто тому воспротивится?».

И, сказав так, отправился в Персию под видом посла в персидской одежде, а поверх ее надел финикийский плащ, а на голове его был шлем македонский со змеиными рогами и золотыми печатями.

Дарий, чтобы поразить Александрова посла, устроил пир. Александр, войдя в палату, поклонился царю Дарию и отдал ему грамоту, сказав: «Господин мой, царь царей, тебе, персидскому царю Дарию, желает много радости. А грамоту мою прочтешь, и немедля ответ напиши». Дарий сидел на высоком престоле в своей палате, а вокруг него (персы), точно ангелы перед богом, стояли со светильниками. Палата его вся искусно украшена золотом, золотые колонны украшены драгоценными камнями, а в четырех углах находилось по камню, которые по ночам излучали свет.

Дарий взял грамоту Александра, а посол снял с себя плащ и шлем. И велел Дарий громко читать грамоту, а в ней написано было так: «Александр, царь над царями, сын Филиппа царя и царицы Олимпиады, всему свету царь по изволению всевышнего бога. Помнишь ли, Дарий, персидский царь, когда-то отец мой, Филипп, и македоняне дань тебе платили, а когда умер он, а я, юный, на престоле его остался, придумал ты своим коварным и неправедным умом прогнать меня из моего царства, а иного вместо меня поставить царем над македонянами. Увидело же это всевидящее око, которое все видимое и невидимое знает, читает мысли всех людей, и вот — справедливой мерой воздается тебе сегодня, а меня воля ведающего судьбами сделала царем над отечеством твоим и над всем миром. Ты меня, юного, хотел к себе привести, а я, возмужав, сам к тебе пришел; ты хотел всем моим завладеть, а ныне я всему твоему стал господином и не так уж немилосерден, как тебе думается: умерь же непреклонную гордыню свою, пади, поклонися мне, дань мне плати — и будешь царствовать в Персидской земле. Если тебе это не угодно, ты персам лишь зло принесешь и сам рад будешь смерти от македонских мечей. Будь готов со всеми воинами своими на бой, через пятнадцать дней на реке Арсинорской[117] должен ты быть с воинами своими».

Когда эту грамоту прочли Дарию, он, оглядев своих вельмож, спросил: «Верите ли вы, что отроку македонскому суждено будет обладать всем светом?». Александр пришел в ярость и сказал, стоя перед Дарием: «И то чудно, что македонский отрок уже светом обладает». И спросил его Дарий: «Почему македоняне так беспредельно самоотверженны и храбры?». Александр сказал: «Как сам Александр мудр и очень храбр, так и воины его непоколебимы». Персиянин, стоявший подле, сказал Александру: «Как ты смеешь говорить это великому царю!». Он же ответил ему: «У праведного и могучего господина и посол волен». И, сказав так, отошел в сторону. И сказал ему Дарий: «Ужинай с нами, пока ответ напишу на грамоту Александра».

Сел Дарий ужинать со своими вельможами, а Александра на месте посольском посадил напротив себя, и яства перед ним поставили, и начали пить. Поставили и перед Александром золотую чашу, он же, выпив, спрятал ее под одежду. Один из слуг сказал об этом Дарию. Тогда Дарий велел принести другую чашу. Александр, и из той чаши выпив, спрятал ее под одежду. Один из вельмож Дариевых обратился к Александру: «Не подобает так поступать, когда сидишь за царским столом». Александр же ответил ему: «У господина моего, Александра, всякий посол берет себе первую и вторую чашу». Удивились персы, услышав это.

Но Кандаркус, которого Дарий посылал царствовать в Македонии вместо Александра, подойдя к Дарию, сказал ему: «Ведомо будет тебе, царь, что ныне боги исполнили все твои желания». — «Как так?» — спросил Дарий. Кандаркус отвечал: «Этот македонский посол — сам Александр, сын Филиппов». Дарий, обрадовавшись, сказал ему: «Если это правда, то стану я владыкой над всем миром». — «Если это неправда, — ответил Кандаркус, — то отсечешь мне мечом голову». Пока Кандаркус говорил с Дарием, Александр, вспомнив, стал искать в своей сумке волшебный перстень египетской царицы, который добыл он в Трое. Когда он надевал тот перстень на свою руку, то становился невидимым.[118] Дарий, едва сдерживая радость, обратился к Александру: «О человек! говорят, что похож ты на Александра». Александр же ответил ему: «Истинно так, великий царь. Царь Александр очень любит меня ради сходства: я так похож на него, что многие кланяются мне, принимая за Александра».

И задумался царь, и не велел его схватить. Оттолкнув стол ногой, Дарий прошел в спальню свою, желая посоветоваться, как поймать Александра. Светильники вслед за Дарием понесли в спальню. А Александр, вместе со знатными вельможами оставшийся в палате, надел свой волшебный перстень и быстро направился к городским воротам. Достав из-под одежды своей золотую чашу, отдал ее стражнику, сказав: «Возьми чашу эту, держи.[119] Царь Дарий послал меня проверить стражу». И отворил ему ворота страж. Он же и к другим воротам подошел, и другую чашу стражнику отдал, и сказал ему: «Возьми чашу эту, держи. Царь Дарий послал меня проверить стражу». И тут так же быстро отворили ему ворота, а выйдя из города, он сел на могучего коня и до рассвета успел доскакать до Арсинорской реки. Была она покрыта льдом, и он переехал на другую сторону реки, и тут встретили его македоняне с Антиохом, и с Филоном, любимцем его, и Птоломеем. Рассказал им Александр все, что случилось с ним в Персиде.

Дарий, придя в свою спальню, призвал двадцать своих вельмож и сказал им: «Знайте, что этот македонский посол — сам Александр». Они же к нему обратились, говоря: «Если это правда, то боги персидские смиловались над нами». Дарий повелел Кандаркусу, ксилидонскому царю,[120] схватить Александра. Он, взяв яркие светильники, пошел в палату и стал искать Александра и расспрашивать о нем, но не нашел его. Придя к городским воротам, расспросил стражу, они же ответили, что недавно этот человек принес им две золотые чаши и сказал: «Царь Дарий послал меня стражу установить и воеводу вашего к нему послать». Кандаркус, поняв хитрость Александра, взял с собой триста лучших конников и поскакал к реке Арсинорской. В это время взошло солнце, и растаял лед на реке. Увидели они Александра, разъезжающего по другому берегу, и поняли, что осрамились. Александр же им крикнул: «Зачем за ветром гонитесь, если догнать не можете? Так возвращайтесь к царю своему и скажите: „За почести твои хвалю тебя, так будь готов со всем войском немедля на берегу реки Арсинорской“». И, сказав так, поехал к своему войску.

И возвратились назад вельможи Дария, рассказали ему все о побеге Александра: река Арсинорская каждую ночь замерзает, а наутро лед тает, и течет она, неся с водой камень и песок. Царь Дарий, узнав о хитрости Александра, горько заплакал, говоря: «Видите ли, как коварно обманул нас сын Филиппов, и землю нашу захватил, и царством нашим овладел. О честь! Переменчива ты и зыбка. А какой желанной кажешься ты сначала людям!».

И, сказав так, Пору, индийскому царю, письмо послал, а в нем написал так: «Тому, кто бог среди богов, всем царям царь, великому индийскому Пору — Дарий, царь персидский, окаянный, бессильный и скорбящий, радоваться! Тебе пишу, да станет известно величеству твоему, как пострадал я, окаянный. Некий отрок, из македонян, по имени Александр, нас победил, пришел как завоеватель, и все области царства моего захватил, и вплоть до города Вавилона присоединил все к своей стране. И, видя это, персы трепещут перед ним и не могут ему сопротивляться, дважды меня разбил и силу мою разрушил. А поэтому молю, всемогущее твое величество: не оставь нас, помоги, протяни руку помощи, и тогда в третий раз пойду на битву; или одолею их, или же почетную смерть от них приму. Знают все, как непобедима и непоколебима сила твоя индийская, ты же первый после бога. Так сжалься над моими мольбами, пришли мне войско и защити меня от моих рабов македонян, и исцели меня от болезней моих». Пор же, послание Дария получив и прочитав его, головою покачал и сказал: «Нет на земле радости, которая не сменялась бы печалью. Дарий ведь некогда мнил себя богом, ныне же гоним македонянами». И, призвав вельмож своих, сказал: «Возьмите четыре тысячи лучших моих воинов и идите к Дарию на помощь, его защитите, а Александра схватите живым и ко мне доставьте. Должен увидеть я отрока того, ибо мне говорили, что он мудр и смышлен». И двинулись войска Пора к Дарию.

Услышал Дарий о приходе их и немного воспрянул духом, велел собраться персам, и набралось их тысяча тысяч, и двинулся на Александра со всеми силами. А индийские воеводы разведчиков послали в Александрово войско. Но дозорные Александра схватили их у заставы и привели к нему. Александр велел возвести их на высокое место, а воинам своим — вооружиться, полки все построил и двинул их навстречу Дарию. Когда приблизились они к войску Дария, тогда Александр разведчиков Дариевых и индийских, одарив, отпустил. Они же, придя к индийским воеводам, сказали: «Войско сильно и очень храбро, и с яростью на бой идут, и вооружены все прекрасно, и на всех конях и мулах убранство, и того всего взглядом не окинуть и умом не постичь».

И охватил великий страх сорок тысяч тысяч[121] индийских воинов, и пошли они в бой, точно силой гонимы. И когда сшиблись два войска, даже солнце от пыли померкло, и охватил индиан страх перед македонянами. Смешались все вместе, и ветер бурный поднялся, и сеча продолжалась весь день. Александр не смог утерпеть, и с тысячью тысяч лучших витязей устремился в гущу врагов, и, сойдя с коня, носился среди них на золотой колеснице. Индийцы и персы увидели его, и охватил их безмерный страх, и бросились они бежать в отчаянии.[122]

Увидел его и персидский царь Дарий, и в ужасе бросил все, и побежал, говоря себе: «Окаянный я! Как это я, небесным уподобляясь, с земными не справился! Как это всему свету царь был, а в царстве своем и умереть не удостоился!». И, говоря так, побежал в Персеполь, столицу свою. И настигли Дария двое из старейших вельмож его, один именем Кандаркус, а другой Оризварн,[123] давнишние его любимые друзья и воеводы, и один с одной стороны, а другой — с другой пронзили его мечами. И упал с коня, а они, изранив его, едва живого оставили и бежали дальше.

Александр подозвал одного из своих вельмож и сказал: «Иди к индийскому войску и к персидскому и так им скажи: „Царь ваш Дарий убит, так не бегите, а здесь останьтесь“. А индийцам так скажи: „Остановитесь и не бойтесь, ибо хочу отпустить вас с честью к вашему царю. Если не остановитесь и обратитесь в бегство, то сегодня же от меча моего погибнете“». И послал Селевка и повелел отнимать у индийцев боевых коней, а самих отпускать невредимыми к их царю. И объявил им Филон волю Александра. Они же пали перед ним на землю, поклонились и сложили все знамена Пора, и огромные трубы, и органы, и привели коней боевых к Филону и Селевку, и были пощажены ими, и разрешили им разойтись по домам. И так напутствовал их Филон: «Царю своему Пору скажите: „Индийский царь Пор! Будь доволен своим царством индийским и будь храбр в земле своей, а чужим руки помощи не давай. Александр великий, царь над царями и всему миру царь, задумал и в Индии побывать и тебя себе подчинить, а по милости Александра Филон объявлен персидским царем и соседом тебе будет“». Персы, услышав об этом, пришли к Филону и поклонились ему вместо Александра.

Тем временем Александр, преследуя Дария со всеми македонскими силами, достиг города Персеполя. И когда он был уже возле города, Дарий, умиравший на дороге, увидел Александра и позвал его жалобно: «Царь Александр! Сойди ко мне с колесницы! Услышь, господин мой!». Александр, оглядевшись, спросил: «Кто это зовет меня?». И ответил Дарий: «Я, Дарий царь, кого бренная слава до небес вознесла, а честь неверная до ада низвергла. Я, Дарий знаменитый, царь всего мира, я, Дарий, которого почитали тысячи людей, а ныне сам лежу поверженный на земле. А ты, Александр, сам тому свидетель, какой славы я лишился и какой смертью умираю, такой же смерти бойся и ты, Александр. Не оставь меня лежать в пыли и умереть под конскими копытами. Не будешь ты таким же безжалостным, как персы, знаю, что ты благороден и милосерден ко всем иноверным, каким и подобает быть всякому мудрому; верно говорят: не воздавай зла за зло, тогда и тебя бог избавит от зла». Услышав эти слова Дария, растрогался Александр и, быстро сойдя с колесницы, повелел македонянам на ту золотую колесницу положить Дария. И понесли царя Дария на головах своих, даже сам Александр, на свое плечо поставив носилки, понес его и сказал Дарию: «Это тебе по достоинству царскому честь воздаю, если же останешься жив, еще большую честь увидишь, а если умрешь, то я воздам почести тебе, как подобает царю». И принесли его в город, и в царском дворце положили на золотой стол.

Облачился Александр в драгоценные одежды и венец царя Соломона на голову свою возложил, взял в руку золотой жезл и сел на огромный золотой престол Дария царя; и тогда персы и македоняне все вместе пришли к Александру, и поклонились ему, и воскликнули: «Многие лета Александру великому, всего света царю и господину персов!». И привели к нему персидскую царицу, жену Дария, и дочь его, Роксану. И, увидев их, Дарий изнемог душой, и, скорбя сердцем и горько плача, Роксану за руку взял, и с жалостью прижал ее к груди своей, и сказал: «Душа и сердце, милая жизнь моя, свет очей моих, дорогая моя дочь Роксана! Вот тебе мужа даю нежданного, из македонян. Не по моему желанию, но по божьей воле — его бог сделал господином над всем нашим царством. А ты, господин Александр, возьми ее себе в жены, сделай любимой царицей. Не думал я так неожиданно этот брак совершить, как случилось ныне, а хотел созвать на свадебное празднество твое царей и князей со всей вселенной. Но вместо прекрасной свадьбы много пролито крови македонской и персидской. Все сделали, что могли, но бог, ведающий судьбами, воспротивился нашей гордости и волю свою сотворил. И тебе повелеваю, дочь моя, Александра, господина своего, по достоинствам почитай как царя и люби его всем сердцем». И к Александру обратился: «Возьми, Александр, премудрую и прекрасную и нежную единственную дочь мою, Роксану, девичество ее в радости прошло, ныне же ее с жалостью и в слезах оставляю и в ад нисхожу, в тьму преисподней, и не смогу более к вам возвратиться». И, сказав это, Дарий взял Роксану за руку, трижды поцеловал ее и обратился к Александру: «Возьми ее себе как рабыню, если же полюбишь ее, то сделай женой своей, ибо прекрасна она и мудра и дочь благородных родителей».

Александр встал с престола и Роксану за руку взял. И любовью к ней воспылал, поцеловал ее нежно и, сняв венец с головы своей, возложил его на голову Роксане, и перстень, сняв с руки своей, на руку Роксане надел, и обратился к Дарию: «Смотри, господин и царь Дарий, и убедись, что дочь твоя до конца жизни моей и царства моего царствовать будет». Обрадовался царь Дарий и к Роксане, дочери своей, обратился: «Царствуй вовеки с Александром, которого и весь мир не достоин!». И, взяв за руку царицу свою, сказал Александру: «Вот мать твоя, вместо Олимпиады царицы». И, обратясь к персам, сказал: «Любите Александра, персы мои любимые, и будьте верны господину своему, вот и печаль моя сменилась радостью». И еще Дарий сказал: «Кандаркуса и Оризварна, убийц моих, по заслугам почтите». И, сказав так, умер могучий царь Дарий.

Александр со всем своим войском проводил его до могилы с честью великой. И велел позвать Кандаркуса и Оризварна, а когда пришли они, спросил их Александр: «Почему господина своего убили?». Они отвечали ему: «Смерть его сделала тебя господином Персии». Тогда Александр им сказал: «Если благодетеля своего убили, то как же не убьете меня, чужого господина и благодетеля?». И, сказав так, велел их повесить, говоря: «Будет проклят тот, кто сохранит жизнь убившему своего господина». А затем вернулся в город и обвенчался с Роксаной.

А Роксана всех женщин превосходила не только красотой, но и душевными добродетелями. Много радости и веселья было на свадьбе. Потом послал Александр письмо в Македонию к матери своей, Олимпиаде, и учителю своему, Аристотелю, а в письме написал: «Александр, царь царей, царь по воле всевышнего бога, госпоже и матери моей Олимпиаде царице и Аристотелю, учителю моему, радоваться! Вот уже седьмой год, как ушел от вас и невольно забыл о вас — ведь боролся я с великим царем Дарием, от него терпя поражения и ему поражения нанося, и не спешил об этом вам написать, и не успел. А ныне, да будет известно вам, и его победил, после того как бился с ним трижды. Увидев это, персы все покорились власти моей. А Дарий отошел от света сего и дочь свою, Роксану, вручил мне как дар. Я же, увидев несказанную красоту лица ее, взял ее себе в жены. Да будет ведомо вам, пока любовь к женщине не охватила сердце мое, никак не думалось мне о домашних и не задумывался я о том, убьют ли меня или я кого-нибудь убью, но с тех пор как любовь к женщине пронзила сердце мое, с тех пор и о македонянах я помыслил. А ныне я здесь, в Персеполе, городе великом, с Роксаной царицей прославляем персами, и над всей Персией царь. И вы мне о себе напишите, а сами здравствуйте в Македонии».[124]

А затем одел Александр всех персов в македонские одежды, и стали одинаковыми македоняне и персы. И роздал своим воинам богатства Дариевы и золото его, и велел коней холить. Посреди Персиды велел Александр соорудить огромный столп и на нем поставить свое изваяние.[125] И, взойдя на столп, Александр воскликнул громогласно, и всем слушать повелел, и сказал: «Да будет ведомо вам, персы и македоняне, что презираю я все многобожие языческое, поклоняюсь богу, почивающему на херувимах, который небо и землю создал и на херувимах почивает, неизреченный и неописуемый, и славят его тресвятыми гласами».[126] И еще сказал: «Богам бог, творец всему видимому и всему невидимому, будь мне помощником, чтобы стер я с земли все мерзкое и идолы языческие искоренил». И, сойдя со столпа, богатство Дариево сосчитал и разделил: нашел в Персиде Дариева золота двенадцать ковчежцев полных, и двенадцать ларцев полных, и двадцать кубков, полных золотых изделий, драгоценным же камням и жемчугу не было числа, достались ему и тысячи тысяч коней быстроногих, и львов, и леопардов, и соколов восточных, и всего богатства перечислить невозможно. И воинов своих переписать велел на персидском поле, и насчитал четыре тысячи тысяч отборных воинов. Пробыл же год в Персиде с Роксаной царицей и оставил там Филона.[127] Вот и все, что произошло у Александра с Дарием.

Сказание о царе трисадилинском

Пошел Александр на трисадилинского царя, который не хотел ему покориться. Подданные же царя связали его и привели к Александру. Множество ценностей у него захватил, каких и глаза не видели, о каких и уши не слышали. И все то Александр воинам своим роздал[128]. И так покорил все народы восточные, и на правую сторону земель восточных пошел, и дошел до края земли.

Сказание о скотах диких, и о зверях человекообразных, и о диких женщинах, и о муравьях, и о людях, которые ростом всего в локоть и называются птицами

Александр же на правую сторону стран восточных пошел, и было в той земле множество народов, неразумных скотов диких и зверей человекообразных. И, десять дней идя по земле той, увидел диких женщин, огромных ростом — каждая женщина высотой до трех сажен, косматы они, как кабаны, а глаза у них горят точно звезды. Напали они на воинов Александра и многих воинов убили, пока другое войско Александрово не подоспело и не перебило множество тех женщин.

И оттуда пятьдесят дней шел Александр и достиг некоей песчаной страны. И были в той стране такие муравьи, что один из них, коня ухватив, смог уволочь его в нору. Тогда Александр повелел на нору эту навалить хворосту и сухой травы и зажечь, и муравьи те сгорели. И оттуда пришел к реке, которая была так широка, что целый день надо было через нее идти, и велел строить мост через ту реку. И построили мост за шестьдесят дней. И все воины Александровы по мосту перешли эту реку. А в той земле повстречали людей, ростом в локоть, пришли они Александру поклониться и принесли много меду и фиников; а люди те птицами назывались.[129] Александр в земле той поставил одного из них царем и научил их жить по-человечески. А землю их едва за сто дней пересек. И одарили его таким множеством меда и овощей, что всем воинам хватило на год.

И, пройдя птичье царство, в бескрайную степь пришел Александр и долго шел по ней. Было озеро в степи той, необычайно сладкое и быстрое. На берегу озера того стоял столп, а на нем — изваяние человека, отлитое из золота, а степь та была полна человеческих костей. Александр, вскочив на коня, подъехал к золотой статуе и увидел на столпе под статуей надпись на греческом языке: «Человек! Если ты хочешь на восток пойти, то, дойдя до сего места, — вернись, ибо нет тебе дальше пути. Я — царь Сонхос,[130] который царствовал над всем миром; пожелал я край земли увидеть, со всем войском своим пришел в эту степь бескрайную. И тут поднялись на меня дикие люди, огромное войско мое разбили и меня убили на этом месте». Прочтя эти слова, Александр встревожился, как бы не прочли этих слов македоняне. И, взяв золотой ларец, достал оттуда дорогую ткань, и ею обернул изваяние Сонхоса, и тут же расположился станом. Македоняне спросили Александра: «Что написано на столпе у золотой статуи?». А он ответил им: «Прекрасная и обильная земля нас ожидает».

И через два дня пути подошли к некоей горе и увидели на ней диких людей, могучих и страшных с виду, по две сажени ростом и косматых, и не разбежались они, увидев войско Александра. Александр, сев на коня, поехал рассмотреть их и, видя, как они переходят с места на место и с ухмылкой поглядывают на его войско, испугался не на шутку: это и были те люди, которые некогда разбили царя Сонхоса. И велел своим воинам вооружиться, и, поманив с той высокой горы одного человека, послал к нему женщину. Женщина подошла к нему и села рядом, а он схватил ее и начал пожирать. Женщина громко завопила, тогда воины Александра подбежали и отняли ее, а дикого человека ударили копьем. Он вскрикнул громко, и, услышав его голос, прибежали в великом множестве дикие люди, и перебили воинов Александровых камнями и дубинами, и прогнали их к стану, пока не подоспел Антиох со своим полком и отогнал диких людей назад в степь. Александр на своем коне, замешавшись в их ряды, схватил одного из них за голову и приволок в стан свой. Был это десятилетний ребенок, но ростом превосходил всех обычных людей. И тут перебил их Александр тысячу тысяч, а Александровых конников погибло две тысячи. Таков был обычай у диких людей: если кого-либо из них ранят, то другие, схватив его, съедают живым.

На следующий день вельможи и воеводы сказали: «Царь Александр! Разве не мало погибло в боях с царями земными, а ты повелел еще нам гибнуть от руки диких людей. Всю землю приобрел, а погибнуть хочешь в неизвестной и чужой земле». Александр, растрогавшись, отвечал им: «О любимые мои и могучие воеводы и все воины! Не утратите силу свою: весь мир захватив и на край света придя, так и отдых заслужите». И, обогнув стороной землю диких людей, двинулись дальше.

Сказание о царе Ираклии и о Серамиде царице, и о столпах, и о людях, у которых по шесть рук и по шесть ног, и о людях с песьими головами, и о раках, и о людях нагих, называемых рахманами

Пришел Александр с войском своим в некую чудесную и прекрасную землю: полна была та земля различных плодов. И увидели тут два столпа высоких, искусно сделанных из золота, а на них изваяния Ираклия царя и Серамиды царицы.[131] И, подойдя к тем столпам, сказал Александр со слезами: «О дивные среди людей Ираклий царь и царица Серамида! Как достойно в местах этих вы царствовали и как достойно умерли: память о вас и после смерти вашей жива!». И видели опустевшие Ираклиевы дворцы, украшенные золотом, и жемчугом, и драгоценными камнями. А в глубь пустыни пройдя шесть дней, повстречали дивных людей: у каждого из них было по шесть рук и по шесть ног. И пошли они на Александра войной, но не смогли с ним биться. Перебил их Александр множество и многих живыми захватил, чтобы отвести их в страны свои, и люди на них бы дивились, да не знал никто привычек их и чем питаются; и все они умерли.

И, пройдя землю их за шесть дней, пришел в землю псоглавых людей; те же люди таковы: все тело их человеческое, головы же песьи, а могли говорить по-человечески и по-собачьи лаять. И много этих людей Александр истребил и прошел землю их всю за десять дней, к морю некоему пришел, и тут воинам отдохнуть разрешил. Однажды издох конь, и хозяин оттащил его к морю. Рак же морской, найдя труп, стал его пожирать, и другой рак приполз, соблазняясь добычей, а за ним и прочие раки вышли из моря и людей и коней многих, похватав, в море утащили. Увидев это, Александр велел зажечь тростник, и сгорело тогда множество раков.

И, снявшись с той стоянки, перешли на другое место. Там, на берегу моря, нашли множество различных плодов, и тут расположил Александр войско на отдых. И увидел остров в море, и велел Александр построить лодки, и поплыть к острову захотел. Но Птоломей обратился к нему:[132] «Царь Александр! Не ходи ты раньше других на этот остров, ведь не знаешь, что там найдешь, и вдруг погибнешь. Лучше я пойду перед тобой, а ты плыви следом». Александр ему ответил: «А если ты там погибнешь, любимый друг мой Птоломей, то кто меня так поддержит: ты ведь умней всех на земле». Но Птоломей возразил: «О царь Александр! Если умрет Птоломей, другого Птоломея найдешь, а другого Александра Птоломею невозможно найти!». И, сказав так, вошел Птоломей в судно, и поплыл к острову. В тот же день доплыл он туда и нашел там людей, говорящих на греческом языке, мудрых и необычайно красивых; и ходили все там нагими. Возвратился Птоломей к Александру и рассказал ему обо всем виденном. Александр сел в лодку и, еще тридцать лодок с собой взяв, доплыл до того острова.

Встретили его островитяне, поклонились ему и спросили: «Александр! Зачем пришел к нам, что хочешь взять у нас? Наги мы всегда, как видишь нас, плодами на острове этом питаемся». Александр сказал им: «Ничего не требуем от вас, пришел лишь повидать вас. Скажите мне, как вы имя мое узнали и почему на греческом языке говорите, живя здесь, в чужой земле?». Они же рассказали ему: «Имя твое много лет назад поведал Ираклий царь. А как мы сюда попали, тебе расскажем. Ираклий царь с Серамидой царицей царствовал в Эллинской земле и Тратинской, которую вы называете Македонией.[133] Но в земле той грехи многие процветали: ложь, нарушение клятв, кровосмешение, и варвары напали на ту землю. Ираклий царь не мог стерпеть беззаконий человеческих и, дворец царский оставив, решил поселиться в безлюдном месте, вспоминая пророчество: „Лучше в страданиях странствовать, чем терпеть беззакония человеческие“. Велел он построить тысячу лодок и, выбрав праведных людей земли своей с женами и с детьми их, в корабли посадил, и бежал с царицей своей от неправд и беззаконий своей земли. Целый год плавал по морю и достиг земли, в которой ты, Александр, видел столпы и золотые статуи. И тут много лет царствовал Ираклий с Серамидой царицей в любви и согласии, и умерли оба, нас же в той земле оставил беззащитных, а лодки все сжечь приказал, чтобы мы не возвратились в беззаконную землю. Но мы согрешили, возродив прежние дурные обычаи, и разгневался на нас бог за наши беззакония. Ты видел диких людей, так вот их и наслал на нас бог, они царство наше разорили и перебили многих из нас. Мы же не знали, куда нам деться, а в царстве том нельзя было нам жить из-за диких людей, вот и переселились все на этот остров, и живем здесь, и мудростью философской утешаемся. Да нечего тебе от нас взять, разве что кого из мудрецов наших, если хочешь, возьми с собой, пригодятся тебе когда-нибудь». И, видев жизнь их, подивился ей Александр, говоря: «Верно Соломон говорил, что мудрый человек — сокровище неоценимое, мудрый человек — источник неисчерпаемый. Один мудрец множеством людей повелевает, один безумец множество людей погубит». И, сказав это, взял Александр с собой шесть мудрецов. И, покидая их, спросил: «Что впереди находится?». Они ответили: «Ничего иного, кроме Макарийских островов[134] в Океан-море, где люди блаженные живут, которые называются нагомудрецами, так как совлекли с себя все страсти».

Сказание об Адаме и Еве и о блаженных людях, которые называются нагомудрецами, ибо совлекли с себя все страсти

Александр же спросил мудрецов: «Откуда эти люди на острове том?». Они отвечали: «Когда Адам, праотец наш, нарушил запрет бога и был изгнан из рая, то поселился на том острове и жил на нем сто лет, а на рай посматривая, всегда плакал, вспоминая прекрасные райские блага. И тридцать лет спустя после изгнания из рая родились здесь у него два сына: Каин и Авель. И позавидовал дьявол их любви, и поднял руку брат на брата, и убил Каин Авеля. Глубоко опечалился праотец наш, Адам, и прабабка наша, Ева, оглядываясь на рай и сына своего, Авеля, видя мертвым, и плакали постоянно. Создатель всего, творец неба и земли, видев безмерную скорбь праотца нашего, ангела к нему послал, вещая: „Почему о смерти Авелевой скорбишь? Сего от земли взял и опять матери его, земле, верни, куда суждено лечь всем, кто тебе наследовать будет, а в день второго пришествия вновь из земли поднимутся“. И Авеля того в земле велел похоронить, а вместо него другого сына родили — мудрого и праведного, душой всегда к богу устремленного, по имени Сиф. Когда Адам с того острова смотрел на рай, предаваясь скорби, услышал он голос, вещавший: „Адам! Уходи отсюда, пойди на землю, семь тысяч лет пройдет — и снова рай увидишь“. Тогда Адам и Ева покинули тот остров, а Сифа и детей его там оставили, вот те-то нагомудрецы от Сифа и рождены, и Адаму внуки, как и мы. А о жизни узнаешь, Александр, когда их земли достигнешь». Александр спросил их: «Скажите мне, где путь к острову блаженных?». Они ответили: «Шесть дней пройдешь — увидишь некий небольшой, но очень высокий остров и, взойдя на него, Александр, повели поставить на высоком столбе статую свою с мечом в правой руке».

Немного пройдя, достиг Александр острова, на котором была необычайно высокая гора, а к той горе был привязан железными цепями человек; в тысячу сажен ростом, а в ширину — семьдесят сажен. Увидели это Александр и воины его, испугались и не посмели к нему подойти. И, минув его, еще четыре дня слышали его голос. К другой высокой горе подошли и увидели огромную женщину, привязанную железными цепями, а ростом тысяча сажен, и двести сажен ширина ее. А змея, ноги ее обвив, за уста ее держала и не давала говорить. И, оттуда восемь дней проплыв, услышали из-под земли какие-то страшные стоны. И видели много огромных озер, наполненных змеями, и поняли, что это места мук, где будут страдать грешники. И дошли до Океана-реки, и увидели острова блаженных, которые отстояли от берега на двадцать поприщ.[135] И тут Александр войско свое расположил, велел лодки построить, и вошел в лодку, взяв с собой Птоломея, и приплыл к острову блаженных. Была на том острове трава высока и красива и украшена плодами: одна созревала, другая цвела, а третья прорастала, и множество плодов было по всей земле. Прекрасные птицы сидели на деревьях и пели звонкие песни, а из-под корней деревьев текли сладкие источники.

Когда Александр пошел в глубь острова, один из блаженных встретил его и сказал: «Александр! Мир тебе, брат». — «Вся радость да будет!» — ответил Александр и хотел с ним заговорить, но тот сказал: «Иди в глубину острова, и приведу тебя к старейшине нашему, Иванту, он и расскажет тебе все о жизни твоей и о смерти твоей, и обо всех других поведает тебе правду». Пошел Александр в глубь острова, и множество людей его встречали и целовали. Александр, видя их, удивлялся: были они точно боги, а не люди.

И привели его к своему царю Иванту. Ивант лежал под прекрасным деревом, неподалеку тек ручей, а над ним шатром склонялись ветви. И сказал ему Александр: «Радуйся, Ивант, учитель рахманский».[136] Ивант ответил: «Многа лета, Александру, царю неведомого нам мира, пришедшему к нам, царю тленного мира, из-за которого ссорятся страны и проливается кровь». И, взяв его за руку, посадил возле себя, и, притянув к себе голову Александра, расцеловал его, говоря: «Радуйся, всех владык владыка, ибо когда всем миром владеть будешь, то отечества своего не увидишь, когда все земное приобретешь, тогда и в ад последуешь.[137] Услышав это, Александр очень опечалился и сказал Иванту: «Почему говоришь мне такие слова?». И ответил Ивант: «Многоумному не нужно растолковывать». Александр тогда предложил: «Если прикажешь, то принесем тебе, что нужно, чего не находится в земле вашей». И все в один голос воскликнули: «Дай нам, царь Александр, бессмертие, помираем уже!». Но Александр возразил: «Я и сам смертен, так как же дарую вам бессмертие?».[138] И, обратясь к Птоломею, повелел принести чистый хлеб и вино. Ивант посмотрел, но не взял ничего, говоря: «Не для нас эта пища, а для вас. Моя же пища от этого дерева, а пью из этого источника, из земли мое тело — так от матери-земли и питается, одежда моя — листья, а ум наш высоко на небесах: не заботимся в простоте своей ни о чем земном, а жизнь наша беспечальна и продолжается многие годы. Когда же от этой бренной жизни отходим, то в другую, вечную жизнь вступаем, где наш ум постоянно пребывает». Удивился Александр и сказал со слезами: «Воистину эти люди божественной жизнью живут». И спросил Иванта: «Откуда вы сюда переселились?». Он отвечал: «Адамовы внуки мы, как и вы. Когда Адам по божьей воле покинул эти места, мы остались здесь, дети Сифа, сына Адамова, которого даровал ему бог вместо Авеля». И продолжал Ивант: «Вот вы носите яркие одежды и едите различные яства, и воюете, и с вами воюют, и бьетесь, и с вами бьются, и умерщвляете подобных себе людей, и от них умерщвляемы. и царской власти и почестей ищете, а умираете как бедняки. И думаете всегда о пленении врагов, и о битвах, и о кровопролитии. Когда же нет войны, тогда охотитесь на диких зверей и убиваете их, и так тешите тело свое и душу, и неожиданно умираете. Про тех же, которые среди вас святыми слывут, говорят, что они на Макарийских островах обитают. А откуда ты попал на остров блаженных?».

Александр сказал ему: «Удивительно все то, о чем ты поведал. Но скажите, как вы рождаетесь? Ведь я не вижу среди вас женщин». Ивант ответил: «Есть у нас женщины, но не здесь они, а на другом острове, находящемся возле нашего. Один раз в год приходят к нам сюда на тридцать дней и снова возвращаются на свой остров. Когда же родится ребенок, то отец его больше не приближается к женщине. Если родится мальчик, трехлетним берем его к себе, если же девочка — с женщинами живет». Александр сказал: «Хотел бы я тот остров увидеть, если это возможно». Но Ивант ответил: «До острова того доплывешь, но в глубь его не заглянешь. И когда доплывешь до него, не стремись увидеть скрытое: не останется человек живым, если посмотрит туда».

Александр, поверив тем словам, поплыл к острову и увидел на острове столп высокий, точно крепостная стена, и, проплыв мимо острова, внутрь не посмел заглянуть: это одному богу доступно, а человеку нельзя.[139] И на том острове поставил Александр высокий столп, а на нем — свое изображение, отлитое из золота, и по-гречески написал на нем такие слова: «Александр, царь царей, весь мир приобрел и острова этого достиг, и острова блаженных видел, и богов языческих тут не нашел, так как боги языческие в долинах адских, в тартаре и геенне, мучаются вместе с дьяволом по воле бога Саваофа. А если кто другой после меня придет на этот остров, то пусть не глядит внутрь: только богу одному это возможно».

И возвратился на острова блаженных и, придя к Иванту, попросил Александр: «Расскажи мне, что находится впереди».[140] Рассказал ему Ивант: «Море это, в котором находятся многочисленные острова наши, называется Океан, и всю землю он омывает, и все реки впадают в него. По ту сторону его гора, которую ты видишь, плодами различными украшена, она у вас Эдемом зовется, тут господь бог Саваоф, землю сотворив, рай создал, на востоке, в Эдеме,[141] и тут поселил Адама, праотца нашего. Он же по зависти дьявола отступился от бога (увы мне!), заповедь божью нарушил, и из рая прогнан был». Александр спросил: «Могу ли я рай увидеть?». Ивант же ответил: «Не может смертный рай тот увидеть: окружен он огромной медной горой, а у ворот его стоят шестикрылые серафимы с огненными мечами. Но вернись, Александр, туда, откуда пришел, следуя вдоль четырех рек, а называются они: Гион, Фисон, Тигр и Евфрат». Собрался Александр покинуть остров, и все нежно его расцеловали. И сказал им Александр: «Если бы не тревога моя за македонян — как бы не погибли они в чужих землях — остался бы здесь с вами и ангельской жизнью с вами пожил и второе пришествие встретил бы возле рая».[142] Ивант ответил ему: «Иди с миром, Александр, всю землю приобрел, а потом и сам в нее сойдешь».

Десять дней шел Александр с востока, и на некоем поле преградил ему путь глубокий ров, который невозможно было перейти. Велел он сделать над ним железный свод и по нему перевел всех своих воинов. А на своде надпись сделал по-гречески, написав: «Александр царь до края земли дошел». Перейдя со своим войском ров, шел Александр оттуда четыре дня и достиг Темной земли. И здесь сели лучшие из македонян на кобылиц (а жеребят оставили в стане), и во тьму вошли, и проездили там целую ночь. И велел Антиох, чтобы каждый воин поднял с земли камень или палку. Кто сделал так, много золота с собой унес, а кто над этим посмеялся, потом, когда из Темной земли вышел, жестоко раскаялся.[143]

И еще четыре дня шли, и встретили Александра две птицы с человеческими лицами, и сказали ему: «Царь Александр! Зачем на себе испытываешь проклятие, тяготеющее над этими землями? Иди же без промедления: готовится встретить тебя вся Индия и Пор, великий царь, а царство его суждено тебе разрушить. Так иди на правую сторону[144] и увидишь чудеса более прежних!».

Сказание об озере, в котором мертвые рыбы ожили, и о людях — до пояса конь, а выше — человек, которые исполинами зовутся, и о Солнечном городе, и о людях одноногих

Через шесть дней пути от Темной земли дошел Александр до некоего озера, и тут станом остановился, и захотел есть. Повар его хотел обмыть в озере сушеную рыбу. Но когда окунули рыб в воду, они ожили и уплыли в озеро. Услышав об этом, удивился Александр и приказал всем своим воинам искупаться, и все, искупавшись, стали здоровыми и крепкими.[145]

Через два дня пришли к другому озеру, а вода была в нем сладкой, как сахар. Бродя по его берегу, захотел Александр искупаться. Но напала на него рыба из озера. Александр, увидев ее, побежал, выскочил на берег и, прижав к земле, разодрал ее, и нашел в ней камень величиной с гусиное яйцо, сиявший ярче солнца, и украсил им Александр своего коня.[146] В ту же ночь вышли из озера женщины, бродили около воинов и пели дивными голосами красиво и жалобно. Слыша это, удивлялись македоняне.

Еще шесть дней шли, и напали на них люди-исполины: до пояса — кони, а выше — как люди. И множество их напало на Александра, а стрелы у них были с алмазными наконечниками. Увидев их, сказал Александр македонянам: «Примените хитрость, чтобы нескольких из них схватить и в Македонию отвести». И приказал вокруг стоянки своего войска выкопать глубокий ров и покрыть его тростником и травой, а другим воинам велел поманить исполинов. Они ринулись в бой, не подозревая хитрости разумных людей. Александр и воины его многих из них перебили, а многих схватили живыми. И велел их кормить, и вывел их на обитаемую землю. И настолько они были быстроноги, что никто на земле не мог их догнать, и были они прекрасные стрелки: не знали промаха их руки. Повелел Александр изготовить для них оружие и научил их владеть мечом и стрелять, и немало помогали они ему в боях. Но когда привел он их на обитаемую землю, повеял на них студеный ветер, и все они погибли.

И еще сто дней Александр шел, и приблизился к пределам обжитых земель, и пришел в Солнечный город, поклонился солнечному храму, и увидел здесь Александр надпись, предвещавшую ему смерть. И еще через десять дней пути повстречали людей одноногих, а хвосты у них были овечьи. И многих из них схватили и привели к Александру. Он спросил их: «Кто вы такие?». Они же ответили: «Александр царь! Сжалься над нами, сын Филиппа царя, пусти нас, из-за уродства своего и поселились мы в этих пустынных местах». Тогда приказал он отпустить тех людей. Но когда их отпустил, взобрались они на высокую гору и, скача по камням, стали смеяться над Александром: «О глупый Александр! Что же ты нас пустил: ведь мясо наше вкуснее любого мяса, а кожи наши крепче всех других, так что железо не может пробить их, и богатства у нас много, жемчуга и драгоценных камней». Александр засмеялся, говоря: «Всякая сойка-птица от своего языка погибает».[147] И, сказав так, велел воинам своим без оружия идти к ним и ловить их с обеих сторон горы. Две тысячи из них живыми схватили, привели в лагерь, и приказал Александр кожи с них сдирать и сушить. А мясо их разрешил есть персам и египтянам, и, говорят, не было мяса вкуснее.

В жилищах их нашли бесчисленное множество жемчуга и драгоценных камней. И после шести дней пути дошел Александр до границ Индийского царства.

Однако он был грустен, с тех пор как ему была предсказана смерть: у всякого человека, когда узнает он об ожидающей его смерти, радость сменяется горем.

Сказание об Индийском царстве и о том, как Александр львов и слонов обманом устрашил и так победил великого царя Пора[148]

К рубежу Индийскому пришел Александр. А Пор, великий царь индийский, услышав об этом, послов направил к Александру, с письмом, а в нем писал: «Пор, великий царь индийский, не только над индианами царь, но и над богами, Александру, македонскому царю. Дошло до ушей моих, что, убив персидского царя Дария, возгордился ты и возомнил о себе. От неразумия своего и пострадал ты, разве не знаешь, что перед силой моей не укроет тебя вся вселенная: вся земля не может против меня устоять. Так будь доволен подданными своими, а если хочешь от меня что-либо получить, то обратись ко мне с мольбой, и дарую тебе жизнь. Что же до тех западных стран, которые ты захватил, то отдай их мне, а сам беги в Македонию, дрожа за свою жизнь. Если этому не поверишь, то не только в Македонии, но и во всей вселенной не найдешь спасения».

Получил это письмо Александр и прочитал. И Пору царю ответ написал такой: «Александр царь, над царями царь, не своей силой, но по воле бога, великому Пору, индийскому царю, радоваться! Пишешь мне, что, убив Дария, возгордился я. Да будет тебе известно, что Дарий богам небесным равнял себя, как и ты теперь, вот поэтому я его и победил, и не смогли причинить мне зла ваши боги. А ты сопротивляешься мне и убеждаешь меня, что ты сильнее богов. Так почему же Дарию не помог? А я с помощью бога Саваофа не как на бога, но как на человека-наемника иду на тебя: человек не может называть себя богом, а ты, Пор, богом себя именуешь. А бога ведь никто и никогда не видел. Так иди же со всеми силами своими на бой, да получишь от македонян большую честь: покоришься им; я же храбр, и суждено мне тебя победить и по всей вселенной тебя преследовать, а если живым схватим тебя, то пошлю тебя не на острова блаженных, где, как ты думаешь, боги твои; ибо боги твои в аду, в преисподней, и тебе предстоят вместе с ними муки в геенне, как говорил мне Ивант, царь Макарейских островов».

И письмо это послал с Поровым послом. А к матери своей, Олимпиаде, и к учителю своему, Аристотелю, Александр письмо написал такое: «Александр царь госпоже матери своей, Олимпиаде, радоваться, и Аристотелю, учителю своему. Четыре года прошло уже, как не сообщал вам о себе, и поэтому, думаю, вы очень печалитесь и душою болеете за нас, и мы тоже томимся. Как корабль в пучине морской терзают волны, так и наши сердца затопила тревога о вас. Много раз удостоился видеть вас во сне и, к вам сердечной склонностью влеком, с радостью и любовью обнимал вас и беседовал с вами, а проснувшись, печалился, что наяву с вами разлучен. Обо мне страдаешь, мать моя, но ведь так все страдают матери, любящие всем сердцем: знаю, что я единственный сын у тебя, и словами не описать твою любовь ко мне. Так и всем матерям приходится за сыновей своих болеть, а о твоей любви и печали говорит мне мое сердце. Будь снисходительна ко всем нашим грехам и грехи наши прости. До Востока дошли, а сколько чудес с нами произошло, расскажем вам. Знаете ли, что Персидское царство захватили и царя Дария победили? А дочь его взял себе в жены. Объединил македонян и персов и взял всех их с собой. В Иерусалим пришел, жители которого веруют в великого бога Саваофа, так вот и я увидел и понял, что сильнее он наших богов, поклонился ему и уверовал в него. А имя ему Саваоф, человеческому взгляду не доступен, лишь мысленно его постигнуть можно. И оттуда в Египет пришел, и здесь увидел на столпе изваяние царя египетского, который царство свое оставил и в чужую землю бежал, имея разум — все поймешь.[149] И тут всех языческих богов проклял, и, вооружившись помощью бога Саваофа, которого славят серафимы, до края земли дошел, и глухие места прошел и горы непроходимые, и увидел диких людей, которые некогда царя великого Сонхоса разбили, и тут увидел образ его на столпе высоком, искусно изваянный из золота, и на том столпе образ его и написано, как разбили его дикие люди. И оттуда пошел с войском своим, и прошел луга и огромные болота, переправился через реку могучую, а ширина ее — день пути. И таким образом достиг царства Ираклия царя и Серамиды царицы, а изображения их на столпе высоком отлиты из золота. И оттуда на восток пошел, 'множество людей различных видел — шесть рук и шесть ног у каждого человека, а зверей невозможно и описать. И так добрался до острова блаженных и на него вступил, и тут хотел наших богов увидеть, но ни одного не нашел, и заклинал царей макарийских,[150] чтобы мне рассказали о них. Они сказали, что языческие боги в долинах преисподней. А по пути оттуда увидел место, где праотец наш Адам жил, место это называется Эдемом, здесь бог рай насадил на востоке. И тут встретили меня две птицы с лицами людей, и сказали мне: „Александр царь, не ходи к раю, не может ведь смертный человек его видеть: огненное оружие его стережет, и опалит оно тебя“. Услышав об этом, я назад на землю вернулся и двинулся вдоль четырех рек, которые текут из рая на нашу землю, и, на правую сторону путь держа, через год вернулся в обитаемые земли. И пошел на землю индийского царя, и намерен сразиться с ним, пусть скорее совершится божественная воля. Будьте здоровы, мать моя с учителем моим, Аристотелем, и напишите нам о себе».

Сказание о том, как пришел Александр на индийского царя Пора и вскоре победил его

Пор, индийский царь, послал во все концы царства своего и, собрав войско, переписать его повелел, и насчитал тысячу тем воинов[151] и десять тысяч львов, обученных к бою. И, увидев эти несметные силы Поровы, испугались македоняне и другие народы, и задумали Александра выдать Пору, индийскому царю, и, себе выпросив жизнь, бежать в Македонию. Но Птоломей, любимец Александров, услышав об этом, рассказал Александру. Тогда Александр собрал свое войско и обратился к нему: «О любимые мои и могучие македоняне, из всех народов сильнейшие и храбрейшие из всех воинов! Как же вы, весь мир покорившие с помощью великого бога Саваофа могучей своей десницей, теперь устрашились коварных и трусливых индийцев? Не смогут они победить вас, это только вам кажется. А если я вам опостылел, то сами убейте меня; если же Пора испугались, то знайте, что я иду ради вашего благополучия. И знайте, македоняне, если Александра погубите, то не сможете увидеть Македонию, и будете порабощены чужим народом, и суждено вам будет умереть в муках и на чужбине. И знайте, что мне достаточно три локтя земли, а вам нужны все просторы земные, но без меня вы ими и управлять не сможете![152] И скажите мне, откуда появилось ныне это недоверие ко мне: к концу моей жизни хотите стать рабами? Царь был я всему миру и Персии, а теперь сами захотели пострадать и бежать в невзрачную вашу землю, в Македонию? А ныне я сам иду на бой с Пором, а вы все стойте. Если я его погублю, то окажется, что всю землю я один победил, а не вы. Если же он меня убьет, то и вас всех ожидает мучительная смерть». Македоняне, услышав это, ответили Александру: «Великий царь Александр! Пусть лучше мы умрем вместе с тобой, чем останемся жить без тебя. И не среди нас родились сомнения, а у ненадежных и трусливых персов: они ведь соседи индийцам». Услышав это, Александр разгневался на персов и велел одеть их в женские одежды и головы их женскими платками повязать, а войску своему велел готовиться к бою, и пересчитал его, и насчитал шестьсот тысяч тысяч.

И послал письмо в Персиду к Филону, которого оставил у Роксаны царицы, чтобы он берег ее и царствовал над персами, а в нем написал: «Александр царь, царь над царями, пишу любимому моему полководцу Филону. Да будет ведомо тебе, что мы всю землю покорили и здоровы, до Индийского царства дошли и стоим перед лицом царя индийского. Да как только письмо это попадет в твои руки, тотчас со своим западным войском на Индию отправляйся, а мне весть пошли, чтобы и я на Пора пошел».

И вот Александр, собрав два войска, пошел навстречу Пору. Пор выпустил на Александрово войско десять тысяч львов, а Александр выпустил тысячу необученных буйволов. Львы с ними схватились и вернулись обратно к своему войску. Александр разделил свое войско на три части и двинулся в бой под громкие звуки труб. И так сошлись два войска, и бились с утра и до ночи. Пор со своими воинами пошел в обход. И тогда убили в бою двадцать тысяч воинов Пора, а Александровых воинов — тысячу. Александр, придя к воинам, сказал им: «О могучие мои македоняне! Кланяюсь я вашей храбрости». Пор же своим воинам говорил: «О могучие мои индиане! Бились с македонянами, да что еще сделаем им?». Индиане сказали ему: «Великий царь Пор! Пошли на бой с ними не людей, а диких зверей». И велел Пор привести сто тысяч леопардов, то есть слонов,[153] и велел поставить на них деревянные башенки, а в каждой башенке посадил по двадцать вооруженных человек. И так пошли навстречу Александру. Александр же велел своим воинам укрепить на копьях колокольчики и ринулся в бой, и отрядил две тыся'чи пеших вооруженных воинов, повелел им перерубать ноги слонам. Слоны, услышав колокольчики, побежали, и тогда убил Александр четыреста пятьдесят тысяч воинов Пора, а сам потерял тысячу двести воинов. И тогда Пор, собрав свое войско, переправился на судах через реку, называемую Алфион,[154] и встал со своим войском на берегу той реки, а Александр на другом берегу стоял со своим войском. В этот час пришел из Персии Филон с огромным войском, подоспел к Александру с тысячью тысяч вооруженных воинов и привел Александру в дар сто тысяч отборных коней, и тысячу тысяч навьюченных верблюдов для разных нужд, и диадему драгоценную царскую преподнес от имени царицы Роксаны и тысячу талантов золота. Александр был очень рад приходу Филона; услышав о приходе его, собирались вокруг обрадованные македоняне, а индиане, узнав об этом, затрепетали.

Тут сказал Филон Александру: «Великий царь царей и любимый мой господин, Александр! Не подобает тебе биться с Пором царем: много ведь есть подвластных тебе царей. Если Пор — царь, то мне следует с ним биться, а не тебе: он ведь индийский царь, а я по милости твоей персидский царь. Персидское царство равно индийскому, и до тех пор войско Пора храбро, пока не дошло до битвы». Александр же возразил: «Филон! Войско Пора очень сильно, а кони вброд реку не перейдут». Но Филон ответил: «Рука македонская непоколебима, перед македонскими конями ни одна река не преграда. Пошли меня именем своим, молитвой своей вооружи меня; перед именем твоим, царь Александр, не устоят ни горы, ни реки: чего только не может имя могучего царя!». «Будь по-твоему», — ответил ему Александр. И дал ему Александр тысячу тысяч вооруженных всадников и другую тысячу тысяч пеших. Филон же велел каждому всаднику посадить позади себя пехотинца с мечом и со щитом. И когда войско Пора начало обедать, Филон, по разрешению Александра, переправился через реку; когда передние воины выскочили на берег, задние словно по суху перешли.[155] Перейдя же реку, пехотинцы соскочили с коней,[156] и завязали конные и пешие жестокую битву с войском Пора. Удивился Александр храбрости Филона и велел воинам своим взять оружие и перейти реку. Испугались индиане и обратились в бегство. А воины Александра настигали их и многих в плен взяли, и убили тут македоняне тысячу тысяч и семьсот воинов Пора.

А Пор бежал с поля боя и плача говорил: «Увы мне, окаянному Пору: как это случилось, что сильные пали, а немощные поднялись и стали могучи? Как произошло, что этот македонский отрок мощь мою разрушил, как разрушил мощь Дария?». Александр, придя в окол (по-нашему стан), повелел пленить землю Индийскую. А Пор прибежал в свой восточный город Лиюполь[157] и к соседним народам и в окрестные города грамоты разослал, написав так: «Знайте, друзья мои и братья, что македонский отрок всю вселенную захватил, а Дария царя убил, а до нас дойдя, трижды меня разбил и силу мою разрушил, Алфолон-реку перешел и царство мое отнимает. И молю вас, придите ко мне на помощь: ведь если меня разобьет и разорит, кто из вас сможет ему сопротивляться?». Это услышали все народы, жившие на севере, и пришло к Пору на помощь шесть тысяч тысяч, да у Пора было четыре тысячи тысяч, и так пошли в бой. Когда двинулись войска навстречу друг другу, Александр сказал Филону: «Иди послом к Пору с грамотой, в которой так говорится: „Александр, царям царь, Пору, индийскому царю, пишу: радуйся! Пусть известно будет тебе, что повинную голову меч не сечет. Если бы Дарий покорился мне, всему своему господином остался и жил бы в Персии, в своем царстве, невредим. Так и ты уподобился ему в гордости и чрезмерно возомнил о себе, не знаешь разве: всякий гордый смирится, а всякий смирный возвысится. Наставник ты был индианам, но неразумно их посылаешь на смерть от рук македонских. Почему же тебе так не милы индиане? Хорошо ли, если из-за Александра и Пора вся земля опустеет, а ныне будем с тобой один на один биться. Если ты меня убьешь, то над всеми моими людьми господином будешь, если же я тебя убью, то по праву над всеми твоими и над Индией господином стану. Если же жизнью своей дорожишь, то царствуй в земле своей, а мне дань посылай и воинов и пришли ко мне одного царевича“». И, послание это взяв, отправился Филон к Пору.

Пор, приняв грамоту, прочитал ее перед индианами и, обрадовавшись, сказал: «Я, Александр, готов с тобой биться, а войска наши пусть по сторонам стоят». И спросил Филона: «Это ты владеешь Персией, Дариев преемник?». Филон ответил ему: «Я, Филон, преемник Дария, любимец Александра царя, господин персов и ближайший сосед финикийцам и Эллинской земле». Тогда Пор сказал: «Теперь уже не суждено царствовать Александру, ибо от руки моей суждено ему умереть, а ты о жизни своей подумай: будь, Филон, моим, и будешь царем над персами до конца жизни моей и своей, и от Индии четвертую часть дам тебе». Филон отвечал ему: «Я и теперь царь персов, а что даешь ты мне четвертую часть Индии, так Александр мне всю Индию отдаст, когда ею завладеет, и меня царем над ней поставит». Индиане, стоявшие вокруг, сказали Филону: «Как ты можешь так говорить с могучим властелином?». Филон же им в ответ: «У могучего господина и посол волен и верно служит, и не знает позора». Пор снова Филону сказал: «Будь моим, и дочь свою отдам за тебя, а после смерти моей всю Индию тебе завещаю». Но Филон ответил: «Поверь мне, Пор, никто не сможет разрушить мою любовь к Александру, ибо весь мир не стоит единого волоса, упавшего с головы его». И, сказав это, прибавил Филон: «Готовься скорее к бою, ждет уже тебя Александр на могучем коне и при оружии». И возвратился к Александру.

Спросил Александр Филона: «Каков собою Пор?». Филон ответил: «Ростом велик, глаза узкие, голубые.[158] Иди, Александр, не бойся, с помощью великого бога Саваофа и благодаря храбрости своей сможешь его победить». Александр же взмолился к богу Саваофу: «Боже великий, неисповедимый, на херувимах почивающий! Будь мне помощником теперь против индийского царя Пора, о единый святой бог Саваоф!». И, сказав это, взял копье в руку, и выехал из рядов воинов своих на поединок.

И съехавшись оба, Александр и Пор, ударились копьями, и преломились копья, и палицы[159] выхватили, и десять раз сшибались, и мечи обнажили, и притупили мечи. Но тут крикнул Александр Пору: «Так вот каково, Пор, слово твое: воины идут к тебе на помощь!».[160] Пор обернулся, чтобы воинов своих назад вернуть. Но Александр обманул его: коня своего Дучипала сильно пришпорив, к Пору быстро подскакал и, ударив его ножом в правый бок, пронзил, а конь Александра, Дучипал, коня Порова за шею ухватил и к земле притиснул. Упал Пор с коня на землю и умер в муках.[161] А индиане, увидев это, обратились в бегство. Александр с войском своим за ними погнался и три тысячи индиан убил. Тело Пора, подобрав, возложили на золотой стол и принесли в столицу, город Лиюполь. А царица его, Клемищра, распустила волосы свои до земли и разодрала на себе драгоценную одежду, и с десятью тысячами индийских владык встретила тело Пора с воплями и рыданиями, и жалостен был плач их. Велел Александр поставить золотую постель и дорогую корону возложил на голову его, и так все оплакали Пора, и велел Александр похоронить его с великими почестями. Стоял тут Александр двенадцать дней и только после этого вошел в город Лиюполь. Провели его во дворец Пора, и столько чудес было в покоях его, каких люди не видели и не слышали о каких, — а все это было во дворце Пора. Палата его была длиной в четыре полета стрелы и широка, все стены были покрыты золотом, и столбы были все золотые, украшены жемчугом и драгоценными камнями, и были в ней изображения великих царей и богов. Были там золотые изображения двенадцати месяцев в виде человеческих фигур и изображения двенадцати человеческих добродетелей в виде женских фигур, каждая по своему подобию; и календарь был изображен, и перечислены названия дней лунных. И привели к Александру тысячу тысяч коней быстрых Поровых, сто тысяч коней индийских под седлами, тысячу львов охотничьих, двадцать тысяч леопардов и принесли множество оружия из камня сапфира, и перстень его бесценный из камня аметиста, и больших золотых блюд столовых сто тысяч, бивней слоновых пятьдесят тысяч и тридцать тысяч золотых настольных чаш, украшенных драгоценными камнями и жемчугом, и прочие вещи, так что невозможно и перечислить всех украшений.[162] И тут Александр прожил год со всеми своими воинами и любимца своего Антиоха поставил царем над Индией.

Сказание о царях и о князьях многих, и о женщинах марсидонских, и Евремитре, марсидонском царе, который повелевал многими язычниками, которых Александр замуровал, и о Кандакии царице, и о том, как узнали Александра, и о том, как, в пещеру войдя, видел он души умерших

Когда узнали соседние цари, что разгромлен Пор, то пришли и они и князья многие, поклонились Александру и принесли ему многочисленные дары. И пошел Александр войной на Марсидонскую страну; женщины же марсидонские, услышав об этом, обрадовались.[163] Он, придя в пределы их, повелел воевать с теми женщинами. Только женщины так яростно сопротивлялись, что никто не смог их одолеть. Тогда марсидонская царица выбрала сто прекрасных женщин и отправила их к Александру с многочисленными дарами и с грамотой, а в ней написала так: «Дошла до ушей моих весть, что ты, Александр, — царь мира всего и что весь мир себе подчинил, а теперь хочешь с женскими полками биться. Да неразумно, нам кажется, с нами воевать: сам знаешь, что если нас разобьешь — невелику честь получишь, если же мы тебя разобьем, то покроешь себя большим позором. И просим тебя, а ты в просьбе нашей не откажи, повели лик твой изобразить, да к нам пришли, пусть вместо тебя и царствует над нами. А тебе послали дары многочисленные и корону царицы нашей и сто красивейших женщин для тебя и для воевод твоих. Смилуйся над нами, Александр, прими наши ничтожные дары, как от верных своих рабов, и пришли нам ответ». Александр грамоту ту взял и поражен был красотой женщин. И грамоту ответную составил, а в ней так написал: «Александр царь, над царями царь, сестре моей Клитеврии, марсидонской царице, радоваться! Грамоту вашу получил и послание ваше прочел, а за дары ваши благодарю. И не посылайте к нам красивых женщин: мы диких женщин одолели, как же захотим, чтобы вы, женщины, нас победили? И копье свое к вам посылаю, пусть вместо меня царствует, и тридцать тысяч воинов пришлите мне на помощь, так как хочу идти на марсидонского царя, на Евремитра, ибо не хочет он подчиниться власти нашей».

И оттуда пошел Александр на Евремитра, на марсидонского царя.[164] Евремитр, об этом услышав, все войско свое собрал, а восемьсот тысяч вооруженных людей послал в сторожевой отряд, веля им захватить передовой дозор Александров. Александр, узнав об этом, послал воеводу Селевка с тысячью тысяч воинов, веля им скрыться неподалеку. Когда же Евремитр со своим войском хотел напасть на Александра, Селевк вышел внезапно ему навстречу и разбил его войско, а самого царя живым привел к Александру. Александр же повелел отрубить ему голову.

Услышав об этом, языческие народы[165] испугались и побежали на север. Александр преследовал их до высоких гор, которые называются Севери, и, найдя тут подходящее место, замуровал их в горах, чтобы не вышли они на земли, населенные людьми. Став тут, помолился Александр так: «Боже великий, невидимый для созданных тобой, сотворивший небо и землю своим словом: ты сказал — и совершилось, ты повелел — и создано было. Ты бог вечный и изначальный, по твоей воле и я все делаю, передал в руки твои весь мир. Так молю я всехвальное имя твое: услышь меня, господи, и в час этот исполни просьбу мою и повели этим двум горам сдвинуться». И в тот же час две горы сблизились на двенадцать локтей. Александр, увидев это, прославил бога и соорудил здесь огромные медные врата и помазал их сунклитом.[166] Сунклит — это такое вещество, которое ни огонь не берет, ни железо его не сечет. А за теми воротами на триста поприщ насадил кустарник и тут заключил языческие народы. Ворота те называются аспидовыми, а народы, которые заключил Александр, таковы: готти и маготи, нинагосеи и агиеси, занихи, наванриси, фетии и аневьи, афарзании, клемиади, занетири, и теяни, и мартиане, и хамони, агриматри, и ануфагеи псоглавые, и фардеи, ананени и салатари;[167] это все были многочисленные языческие народы, которые Александр замуровал за идолопоклонство их. Оттуда вновь вернулся он в обитаемую землю и многие города и острова завоевал острием меча своего.

Услышав о возвращении его, Клеопила Кандакия, марсидонская царица,[168] послала изографа искусного (по-нашему живописца), чтобы изобразил он Александра. Изограф же написал портрет его и принес царице Кандакее. Поразилась царица красоте лица Александра и сохранила тот портрет в своей спальне. Знала она хитрость Александрову, как во всякий город проникал под видом посла. Услышав об этом, царица Клеопила Кандакея и надеялась его захватить.

Приблизился Александр к земле марсидонской царицы, и, узнав об этом, Кандавкус, сын царицы Кандакии, бежал из страны своей с женой своей и богатствами своими к матери, царице Клеопиле. Евагрид же, силурийский царь,[169] увидев его бегущего в страхе перед Александром, напал, войско его разбил, а жену и дочь его пленил и захватил все его богатства. Лишь Кандавкусу с сотней конников удалось ускользнуть в Марсидон. Наутро Александровы дозорные схватили его и спросили: «Кто ты и откуда?». И сказал он им всю правду. Привели его к Александру. Александр, узнав, что Кандавкус, сын Кандакии царицы, пойман и находится у него, воеводу Антиоха вместо себя посадил на царский престол,[170] а сам как один из воевод стал перед Антиохом (ибо задумал сам идти послом в Марсидонское царство) и сказал Антиоху: «Вели мне привести к тебе Кандавкуса». И привел Александр Кандавкуса, и перед Антиохом поставил, тот же спросил Кандавкуса: «Откуда бежал ты и как попал в мои руки?». Отвечал Кандавкус: «В страхе перед тобой бежал к матери моей, царице марсидонской Кандакии. А Евагрид, силурийский царь, напал и разбил меня, и все богатства мои захватил, и жену, и дочь, я лишь один убежал и наткнулся на дозор твой, схватили меня и к тебе привели. Испытал на себе судьбу некоего несчастного человека из притчи,[171] который, спасаясь от льва, забрался на высокое дерево и, уцепившись за макушку, думал в страхе о горькой судьбе своей. А взглянув на вершину дерева, увидел там огромного змея, который готовился его проглотить, и в отчаяние пришел». Антиох, восседая на царском престоле, сказал Кандавкусу: «С несчастными всегда много бед случается, и смерть их нежданно настигает. Ты же, несчастный, откуда ко мне попал? Я ведь могу тебе вернуть жену твою и дочь твою, и богатство твое все».

Сказав так, Антиох велел позвать Александра и обратился к нему: «Антиох воевода! Возьми все войско свое и пойди с Кандавкусом на Евагрида, силурийского царя. И если Кандавкусову жену и дочь, и все богатство его он возвратит, то и его приведи ко мне. Если же не возвратит всего, что отнял, то всю землю Евагрида захвати, города его разрушь, а его, связав, приведи ко мне живым. И когда это совершишь, тогда пошлю тебя с посольством к матери Кандавкуса, Клеопиле, царице марсидонской». Кандавкус, услышав это, шлем свой снял и, припав к ноге Антиоховой, поклонился ему, принимая его за Александра, и сказал: «Великий царь Александр! Всех рабов своих ты милуешь, и за это бог сделал тебя царем над всем миром. И как привелось мне увидеть тебя, то постигшие меня беды на радость переменились». Так сказал Кандавкус, поклонившись Антиоху.

Александр с Кандавкусом пошел на Евагрида, силурийского царя, взяв с собой четыреста тысяч отборных воинов. Дорогой спросил Александр Кандавкуса: «Если жену тебе возвращу, как ты меня отблагодаришь?». Кандавкус ответил ему: «Невозможно этого выразить словами, если совершишь такое доброе дело и если ты сможешь постараться для меня, то, когда (возвратимся, буду умолять Александра, чтобы он отпустил тебя послом к матери моей, а она отблагодарит тебя и воздаст тебе большие почести, и одарит, и наречет тебя своим третьим сыном». Когда достигли они земли Евагридовой, на три отряда войско свое разделили; сто тысяч — землю пленить, сто тысяч — на столицу Евагридову, а сто тысяч в окрестностях города скрыли. Поймали человека земли той и, вручив ему грамоту, послали к Евагриду. А в грамоте так написано было: «Да будет тебе ведомо, Евагрид царь, что царь Александр, над царями царь, всему миру господин и тебе, до тебя дошел и увидел своеволие твое и подданных твоих бесчинства, воеводу Антиоха к тебе послал, повелевая: дань ко мне приноси и воинов посылай, а жену Кандавкусову и дочь, и все богатство его возврати. Если же этого не сделаешь, то страшной смертью умрешь». Услышав об этом, Евагрид послал дозорщиков к Антиоху. Вернувшись, они сказали, что с Антиохом небольшое войско. Узнав, Евагрид пошел навстречу Антиоху. Антиох войско свое вывел из засады и Евагрида разбил. А Евагрид в страхе перед Александром бросился на собственный меч и пронзил себя насквозь. Александр к городу его пришел и до основания его разрушил, и богатства его захватил, а жену, дочь и все богатства возвратил Кандавкусу.

Вернувшись к Антиоху, сообщил ему (как будто это был Александр) обо всем произошедшем. И сказал Антиох Кандавкусу: «Взяв принадлежащее тебе, иди к матери своей». Тогда Кандавкус обратился к нему: «Великий царь Александр! Все совершил ты, о чем я просил, и эту мою просьбу исполни: воеводу этого, Антиоха, пошли со мной к матери моей, он может выполнить все твои желания, ибо видел я его мудрость в битвах и смекалку, и верность тебе. Все, что пожелаешь, сделаю для тебя». Тогда Антиох призвал к себе Александра и сказал ему: «Пойди, воевода Антиох, к Клеопиле Кандакии, марсидонской царице, с сыном ее, Кандавкусом, и скажи ей: „Александр, царь царям, на рубеж земли твоей пришел и дани от тебя ждет. Если же этого не исполнишь, то со всеми силами своими придет он на царство твое“». Александр же попросил Антиоха: «Прикажи грамоту написать к ней». Но Кандавкус возразил: «Не подобает писать, имея такого опытного посла, каков ты». И так, поклонившись Антиоху, оба отправились в путь. И одарил Антиох Кандавкуса драгоценным крестом, бесценным кубком персидским и коня подарил индийского под седлом из крокодиловой кожи. Повел Александр его в свой лагерь и отдал ему высокие почести, и одарил его. И так пошел под видом посла к марсидонской царице с сыном ее, Кандавкусом.

В дороге Кандавкус обнял Александра и, расцеловав его, сказал ему: «Действительно во всей поднебесной не видел человека, подобного тебе. А есть ли у Александра другой равный тебе человек? Вот уж истинно — он всему свету царь!». Александр отвечал. «Поверь мне, брат Кандавкус, что есть у Александра много соратников достойнее меня: Филон, Птоломей, Селевк, а я, Антиох, среди них последний».[172] Но Кандавкус возразил: «Всех я их видел, но ты среди них всех храбрее и мудрее, и достоин ты над всеми царствовать». Тогда Александр, испытывая его, спросил: «Правда ли, что ты любишь меня?». И ответил Кандавкус: «Если и умереть за тебя придется, и то тебя не оставлю».

И дошли они до огромной пещеры, и сказал Кандавкус Александру: «Любимый мой брат Антиох! В этой пещере, как говорят, живут все боги языческие, но тот, кто в пещеру эту войдет, — окаменеет. Но если хочешь увидеть смерть свою, то войди в пещеру». Александр усмехнулся: «Так вот какова твоя любовь, брат мой Кандавкус, если советуешь мне сюда войти». Кандавкус, обняв его, сказал со слезами: «О любимый брат мой Антиох. Разве велел я тебе входить, я только сказал тебе, кто находится здесь, в этой пещере».

Но Александр, отстав немного, свернул в пещеру, и едва вошел в нее, как встретил его звероподобный призрак. Тогда произнес Александр имя бога Саваофа, и стали ему нипочем все ужасы. И увидел он в той пещере различные дивные чудеса: и зверей человекообразных, и множество людей, а руки у них связаны были за спинами. Ираклия видел и Аполлона, и Крона, и Ермина,[173] всех, кого богами величали. И, видя, что они связаны цепями, Александр подошел к одному из них. Тот рассказал ему, что это все — языческие боги, на которых разгневался бог за их гордость и зазнайство, за то, что они уподобляли себя небесному богу, и велел их ввергнуть в эту пещеру; и здесь души их будут мучаться до второго пришествия божьего, а после второго пришествия ввергнуты будут в геенну адскую на бесконечные муки на веки веков. Александр спросил у него: «А что это за звероподобные люди?». Он ответил: «Эти люди звероподобные — цари ваши, неправедно царствовавшие». И сказал ему Александр: «Кажется мне, что некогда где-то я тебя видел». А он отвечал: «Когда к диким людям ходил, то там и видел мое изображение. Я ведь Сонхос, царь индийский.[174] Весь мир покорил и гордости исполнился, и на востоке до края земли дошел, и поднялись против меня дикие люди, и разбили меня, и там же убили. Тогда пришли ангелы, душу мою связали и принесли сюда мучаться за беззакония и за безумство мое, и за гордость мою. Берегись и ты, Александр, не возгордись, а не то попадешь сюда мучаться с нами».

Александр, бродя среди этих людей, увидел здесь и Дария, персидского царя. И тот, заплакав жалобно, спросил: «О мудрейший среди людей Александр! И ты осужден быть с нами?». — «Не с вами осужден быть, — отвечал Александр, — а пришел посмотреть на вас и вновь отсюда уйду на землю». Дарий же сказал ему: «О мудрейший среди людей Александр, хорошо зваться богом».[175] И еще со слезами спросил Дарий: «Милый мой сын Александр! Как живет Персидское царство? Любит ли тебя дочь моя Роксана?». Александр отвечал: «Персида под властью моей процветает, как и при тебе; Роксана же, дочь твоя, со мной над всем миром царствует». Тогда Дарий сказал ему: «Пройди в глубь пещеры этой и там Пора, индийского царя, увидишь». Александр, увидев Пора, сказал: «О великий индийский царь Пор! Давно ли богу небесному считал себя равным, теперь же, как простой человек, здесь мучаешься». Ответил ему Пор: «Так страдать будут все, которые обольщались земной славой. Берегись и ты, Александр, и не кичись, а не то и тебя сюда сведут. И, помня об этом, береги честь жены моей Клемищры». Отвечал ему Александр: «Скорби о мертвых, а не о живых пекись».

И с этими словами вышел Александр из той пещеры и, подойдя к Кандавкусу, застал его горько плачущим: он думал, что погиб Александр в пещере. Увидев Александра, Кандавкус радостно подбежал к нему и, расцеловав, спросил: «Зачем, Антиох, ты столько скитался в пещере? Как истинно, что господин твой Александр велик, так истинно и то, что вижу я тебя сейчас невредимым. Но расскажи мне, что ты видел в пещере?». Александр рассказал ему обо всем, что увидел в пещере той; и так, дивясь, отправились они к царице Кандакии.

А Клеопила царица, услышав о приходе сына своего, очень обрадовалась и, сойдя с престола, поспешила ему навстречу. Слышала она, что Александр его отпустил, и стала расспрашивать своего сына, желая узнать обо всем, что с ним случилось. Кандавкус рассказал ей все по порядку, взял Александра за руку, привел его к матери своей и сказал: «Вот Антиох, воевода Александров, который даровал мне жизнь, и возвратил жену мою и дочь, и богатство мое, и избавил меня от руки царя Евагрида, и всему, что случилось со мною хорошего, — он причина. И ты, мать моя, прими его, как сына своего, ибо он — любимец Александра». Царица, услышав это, Александра обняла и, расцеловав его, сказала: «Благословен твой приход, сын мой Антиох, посол и воевода могучего господина». И видя, как прекрасно лицо его, удивилась и прибавила: «Отныне, Антиох, ты будешь мне третьим сыном». Тогда Александр, встав, начал говорить свою посольскую речь. Она речи этой и беседе его удивилась и, глядя в лицо ему, подумала: уж не Александр ли это? И сказала: «Хотела бы, Антиох, чтобы ты не покидал нас, а царствовал бы со мной и с моими детьми и не возвращался бы к Александру, да невозможно это. Но пойдем со мной в мои царские палаты и посмотри мои царские сокровища, и что захочешь, возьми себе, а я напишу тем временем грамоту к Александру и соберу ему дань, и посла своего отправлю к нему, и тебя отпущу с честью». И с этими словами, взяв Александра за руку, повела его в царские палаты, показала ему многочисленные сокровища царские и бесчисленное множество жемчуга и камней драгоценных, и множество золота. И повела его в спальню свою, и, посмотрев на портрет его, сказала Александру: «Посмотри, как похоже на тебя изображение, которое видишь, Александр, в доме моем». Он же, испугавшись, ответил ей: «Антиох мое имя, я раб Александров». Но царица ему возразила: «Александром тебя зовут, хотя Антиохом ты себя называешь. Если мне не веришь, то посмотри на свое изображение и лицо свое увидишь». Он ответил: «Это правда: я очень похож на Александра, поэтому он так меня и любит». А она ему: «Ты сам Александр, и теперь я всему свету царица, так как в руках своих держу царя всего света. А знаешь ли, царь Александр, что по воле своей ты пришел сюда, а захочешь уйти, и не уйдешь отсюда». Услышав это, Александр изменился в лице, заскрежетал зубами и озираться начал. Задумал он царицу здесь, в спальне, убить, а самому добежать до коня, ибо лучше великому властителю умереть с честью, чем жить в позоре. Кандакия, увидев, как он переменился в лице, отступила к дверям. Но Александр схватил ее, воскликнул: «Не выйдешь отсюда, а здесь и умрешь! Я здесь и убью тебя, и выйду из дворца, и обоих сыновей твоих убью, и сам умру с ними достойно». Тогда Кандакия царица с улыбкой подошла к Александру и, прильнув к нему, обняла его, и стала целовать нежно, говоря: «О великий царь Александр, сын и господин мой! Не тревожь свое сердце! Ничего дурного не думай и не бойся смерти. Не хочу я тебя задерживать и сыновьям моим не скажу о тебе; но хочу одарить тебя богатыми дарами и к войску твоему отпущу тебя с большими почестями. Разве можно, чтобы погиб славный человек, украшенный мудростью и храбростью. Кто помыслил бы об убийстве твоем? Жизнью твоей весь мир держится, и покоится он страхом перед тобой. Разве могу я отсечь главу всех глав? Хотела бы, Александр, иметь тебя сыном и с тобой царствовать над всем миром. А поэтому, Александр, будь беспечален: не настолько безумна я, как тебе показалось, чтобы смертью твоей поколебать весь мир, но как мать родная наказываю тебе: не ходи впредь послом, не знаешь ведь, что может случиться с тобой, погибнешь безвестно, а смерть твоя весь мир поколеблет». И, поклонившись ей, сказал Александр: «Отныне будь мне матерью, как и Олимпиада». Кандакия же, поцеловав его, взяла за руку и вышла с ним из дворца.

В это время вернулся сын ее, Дориф, разбитый войском Александра. Сам едва спасся бегством, а войско свое погубил. Когда он услышал, что Антиох, воевода Александров, пришел послом к его матери, то бросился он к Антиоху и хотел его убить. Кандакия же подбежала к сыну своему, Дорифу, и сказала ему: «Не должен ты этого делать: Александр от многих бед избавил брата твоего, и вернул жену его и дочь и все сокровища, спас его от рук Евагрида, царя силурийского, и отпустил ко мне невредимым и с почестями. Вот послал он ко мне любимого своего приближенного, Антиоха, желая с нами жить в дружбе, уважении и мире; а ты хочешь вместо мира и любви послу голову отсечь! Но мой сын Кандавкус скорее умрет за него в доме моем, чем позволит здесь Александрова посла убить». Но Дориф не послушал матери своей и возразил: «Одного подданного Александра не даешь убить, а он много тысяч людей моих погубил! Так поверь мне, мать моя, что не будет живым Антиох». Услышав это, жена Кандавкусова побежала к мужу и сказала ему: «Знаешь ли ты, Кандавкус, что брат твой, Дориф, хочеть убить мечом любимого твоего Антиоха». Услышав это, Кандавкус тотчас прибежал в покои матери своей и увидел Дорифа с обнаженным мечом и мать свою, держащую меч за лезвие, чтобы Дориф не смог убить Антиоха. И, подскочив, Кандавкус вырвал меч из руки Дорифа и хотел его самого пронзить. Заспорили бурно братья, и сказал Кандавкус: «Бесчеловечен ты и жесток! Только думаешь ты, что храбр, но по правде тебе скажу, если возьмутся за меч и сто таких, как ты и я, и то не устоят против него! Если же ты считаешь себя храбрым, то иди в стан Александра и убей его! А если здесь убьешь Антиоха, то всех нас погубишь, а самого тебя вся вселенная не сможет скрыть от Александра: ведь Александр, господин его, одним ударом меча рассек великого и свирепого Пора, индийского царя, тестя твоего». А Кандакия вошла внутрь покоев и вывела Александра из дворца. Увидев это, Дориф бросился к нему, пытаясь его убить. Но Александр, выхватив свой меч, сказал Дорифу: «Вижу, Дориф, что хочешь меня убить, так знай, что моя смерть и тебя погубит, ты меня умертвить хочешь, а сам раньше меня погибнешь. Не настолько уж боятся македоняне смерти, как ты полагаешь: и раз меня, посла Александрова, убьешь, то господин мой Александр сам придет отомстить за меня, а ты где скроешься от него? Поверь мне, что если и в чрево матери своей спрячешься, откуда вышел, то и там не сможешь спастись. Если бы знал господин мой Александр, что царица Кандакия послов убивает, то не послал бы меня сюда, а сам бы сюда пришел со всем своим войском». Тогда Кандакия обратилась к Александру: «Мудрый и премудрый! Всякий безрассудный страх одолевается мудростью умного!». Услышал это Дориф и смутился. А царица Кандакия и сын ее, Кандавкус, обняли Александра и примирили его с Дорифом.

И после того радушно его угощали и богато одарили. Подарила ему царица Кандакия перстень свой с крупными драгоценными камнями и с жемчугом бесценным, говоря: «Возьми это, царь Александр, и отнеси дочери моей, а своей жене — Роксане». И подарила ему перстень из четырех камней, обладавший магическими свойствами, и доспехи на змеиной коже, и привела к нему белоснежного арабского коня под седлом, вышитым бисером, подарила ему и шлем анавенский,[176] а на нем начертаны слова: «Александр, царь великий, всего света господин», и дань ему собрала за десять лет вперед. Щедро его одарили и отпустили с пышными почестями, и, обнимая его, говорила Кандакия со слезами: «Рада была бы, Александр, иметь тебя сыном, но не бывать тому».

И проводили его оба сына ее, Кандавкус и Дориф, до стана его. Когда стражи увидели Александра, то вышли ему навстречу и отдали почести. Тогда сказал Александр Дорифу и Кандавкусу: «Знайте же, что я и есть царь Александр». Они, услышав об этом, соскочили с коней и, поклонившись ему, воскликнули: «Если ты царь Александр, то теперь мы погибли». Но Александр, обняв их, успокоил: «Не умрете вы здесь от руки моей, я защищу вас, ибо удерживает меня любовь матери вашей, а к вам я питаю братскую любовь». И одарил их, и отпустил с почестями. Тут встретили Александра Птоломей и Антиох и другие военачальники, целуя его и со слезами говоря: «Зачем, Александр, смертью своей всю вселенную потрясти хочешь? Зачем голову свою сам под ноги швыряешь — сам послом ходишь? Или нас хочешь погубить в чужих землях? Если же нет, то не ходи больше послом, мы уже весь мир завоевали, так пойдем в Персиду и земные царства разделим по заслугам каждого и по чину». И Александр, вернувшись из посольства, щедро одарил воевод и воинов.

Сказание о возвращении Александра в Персиду к Роксане и о разделении земли между его воеводами, и о пророке Иеремии, который предсказал Александру смерть

Александр, собрав свои войска, пошел в Персиду. Пришел к царице своей, Роксане, и устроил много празднеств и пиров, и разделил царства земные. Антиоху дал Индийское царство и всю Марсидонскую и Северскую землю, а Филону — Персидское царство и всю Азию и Киликию, а Птоломею отдал Египет и Иерусалим, и Палестину всю, и Междуречье, и Сирию, Селевку же отдал Римское царство, а Ламедаушу — Немецкую землю и Парижское царство.[177] Все это разделил по достоинству каждого, и с Роксаной, царицей своей, пробыл в Персиде год, а затем с великой пышностью двинулся Александр со всем двором своим в Вавилон.

В ту же ночь явился ему пророк Иеремия и возвестил: «Иди, чадо, на место, тебе предназначенное, ибо настал год сороковой, и тело твое, состоящее из четырех стихий, должно возвратиться в землю, откуда ты и появился.[178] Да будет ведомо тебе, что, всю землю обойдя, родины своей не увидишь и вкусишь смертельный яд из рук подданного своего, из чьих рук ты добрые яства вкушаешь. Иди же в Вавилон, распорядись своим войском и царства земные раздели и укрепи. Из земли ты и снова в землю вернешься, а душа нетленная взята будет по божьей воле в места неведомые, а тело тленное в земле останется и тут, рассыпавшись, в ничто превратится и снова после конца света из земли встанет, тленное в нетленное превратится, и тогда, словно любимые друзья, которые не виделись много времени, узнают друг друга душа и тело. И верь мне, Александр, встанут мертвые, встанут же они на страшный суд, когда престолы воздвигнут и Ветхий деньми[179] судьей сядет, страшным и нелицемерным, и тысяча тысяч ангелов и архангелов станут вокруг него, и тьма тьмущая шестикрылых серафимов и херувимов со страхом предстанут перед богом. Тогда всякая душа, войдя в свое тело, получит возмездие по делам своим: те, кто совершали добро, — жизнь вечную примут, а творившие зло — бесконечную муку. Тогда не будет ни нужды, ни лени, ни грубости, не будет ни женщин, ни мужчин, ни старцев, ни младенцев, ни различия лиц: ни темноволосых, ни белокурых, ни русых, ни смуглых, и все тела будут одинаковы, состоя из трех частей; тело будет ничтожным, душа же станет бесстрастной.[180] И тогда, Александр, всякий человек сможет узнать своего любимого, не только тех, кого видел, но и тех, о которых слышал, и всех тех узнает на том страшном суде. И ты узнаешь тех, которых обидел на земле, и они тебя там узнают, на страшном суде бога Саваофа». Сказал это пророк Еремия и исчез.

Александр, проснувшись, пришел в ужас и недоумение, на постели своей сел, заплакал горько, размышляя об ужасном видении. И сердце его захлестнула тревога, как корабль в пучине морской терзают ветры и волны. Когда же Филон и Птоломей, и Антиох, и Селевк[181] пришли к нему утром, то застали его сидящим в слезах на постели. Они сорвали с голов своих золотые царские диадемы и, посыпав пеплом свои головы, подошли к Александру, со слезами говоря ему: «Почему, Александр, наша жизнь смертью сменяется, почему в такой скорби пребываешь?». Тогда Александр, сидя на постели, рассказал им о видении. Они же, слыша удивительный этот рассказ, ужаснулись и начали утешать его ласковыми речами, говоря: «Не надо, Александр, ночным видением терзать свое сердце и мучать свою душу. То, что видится во сне, Александр, — это очи души нашей:[182] тело тленное наяву видит тленное и видимое, душа же, нетленная и неплотская, умом все увидит, что захочет и о чем подумает, и дальние места и ближние. Так вот по образу божьему сотворен человек: соединил бог душу бессмертную со смертным телом; так мы и живем, оживляя тело свое, подобно тому, как огонь раздувается дуновением ветра или корабль какой-нибудь пучину морскую пересекает не сам по себе, но гонимый ветром, так вот и тело, подобно плугу, влекомому двумя быками, душой водимо, и благодаря ей существует, и ее носит, и видит, пока бог, тело с душою объединивший, их не распряжет: душу возьмут, а тело останется, душа к богу, ибо невещественна, а тело в землю, так как вещественно и тленно. Аристотель премудрый пишет, что всякая душа воскреснет и объединится с телом, с которым грешила, во второе прошествие господне, когда мертвые из гробов встанут. И Соломон премудрый говорит: „Праведных души пребывают в руках божьих и надеждами на бессмертие полны, а души грешных — в аду и в геенне огненной мучаются и, как говорят, в преисподней будут“. Аристотель мудрый и Платон великий предсказывают конец этому миру тогда, когда число душ преподобных отцов превзойдет число душ ангельского чина, в давние времена отступивших от бога». Ответил им Александр: «Еврейский пророк Еремия предвещает то же, что они». И поговорили они, и удивились.[183]

А Александр начал молиться: «Слава тебе, слава тебе, чудный, непостижимый и невыразимый, и непознаваемый бог, все из ничего сотворивший! Как небеса сотворил словом, все видимое и невидимое и не изменилось ничто и не обветшало, и как земля, которая ничем не держится, все те же плоды приносит, и как воды морские, нигде границ своих не перешли и не изменили ничего по воле своей, соединены естественной силой и различными ветрами колеблемы, а установленных пределов не изменили. А как солнечное сияние столько уже лет тепла своего и света своего не изменяет! А как лунный круг то прибывает, то убывает, но не меняет своего обычая». И, раздумывая об этом, царь Александр в недоумении пребывал, говоря себе: «Когда постигнет меня смерть, то кто вспомнит обо мне после моей смерти? Будет ли час, когда встанут мертвые, или же не будет? И тот же ум вернется воскресшим или нет?». И с удивлением говорил: «Как это будет: и тело сгниет и кости распадутся — и снова обратятся в то же тело?». Но, поразмыслив еще, сказал: «Бог великий, который непостижимым разумом своим создал все из ничего, сможет и мертвых оживить и сделать такими же, какими были». И так, размышляя много, сказал: «Велики дела твои, господи, все создал премудростью своей!».

И, сказав так, отправился в Вавилон, словно человек, идущий на назначенное место, где должен он умереть: тогда ведь царь Александр, господин света всего, смерти своей ожидал и безутешен был. Когда же пришел на поле, называемое Сенаар, где когда-то жил праведный Иов,[184] то остановился тут станом, и могучие его войска на том поле остановились, а вельможи Александровы, находившиеся здесь же, видя скорбь его, захотели развеять печаль и сердце его повеселить. И привели его на высокую гору, а войскам его велели вооружиться и собраться на поле и, осмотрев их, сказали Александру: «Александр, царь царям, могучий властитель! Зачем сердце свое терзаешь? Посмотри, над сколькими людьми сделал бог тебя ныне царем, так веселись же!». Но Александр покачал головой и, прослезившись, сказал: «Видите ли всех этих, а ведь все они под землю уйдут». А было тут несколько тысяч полков и бесчисленное множество коней, собрались ведь тогда все народы: индиане и сирийцы, евреи и мидийцы, и финикийцы, еглефы, эллины[185] и немцы, греки, эламиты и лидийцы и иные народы с Востока и Запада. И тут Александр устроил огромный пир для своего войска, и тогда пришли поклониться и принесли дани за много лет властелины и князья с востока и запада, с севера и юга и от всех областей приморских.

В тот же день прибыл из Македонии от матери Александровой, Олимпиады, учитель его, мудрый Аристотель.[186] Увидев его, Александр очень обрадовался и обнял его, и целовал сердечно, говоря: «Хорошо, что пришел ты, мудрый и чтимый, хорошо что пришел, неугасаемый светильник, всему миру учитель, великий философ, удивления достойный, Аристотель! Рад, что пришел ты, мудрости которого удивляются эллины и поражаются халдеи, познаниям которого дивятся египетские волхвы и мудрецы. Но скажи мне, чудесный среди людей, любимый мой учитель, как западная страна стоит? Как Македонская земля живет? Здорова ли любимая и дорогая моя мать, Олимпиада царица? И верят ли люди во всей вселенной, что мы овладели всей землей и до рая дошли, и на крайземли пришли на востоке в Эдеме? И тогда же до самого ада дошли и до островов блаженных на Океане-море, где, по словам эллинских мудрецов, находятся души человеческие, но я там ни единой души не видел. Царь же блаженных сказал нам истину, что находятся они в преисподней, на адских реках, и тут следует ждать им освобождения и прощения от все предвидящего великого бога Саваофа». И, услышав это, Аристотель удивился и отвечал Александру: «Благодарю бога, удостоившего меня видеть светлое и прекрасное лицо твое, сильный и прославленный среди людей всего мира, могучий властитель, царь Александр! Вся земля удивляется тебе и радуется твоей великой славе, которую бог тебе ниспослал, как никому из людей. А Македонская земля радуется и веселится, и цветет, как лилия, среди царств земных, и молит за тебя бога всегда и непрестанно. А госпожа моя, твоя мать, благополучно ныне царствует и здравствует, грустно смотрит вокруг, мечтая увидеть тебя и услышать, слезами постоянно орошая лицо свое, пребывая в раздумье, ибо хочет дождаться часа, когда увидит прекрасное твое лицо! Меня же послала к тебе посмотреть на славное царство твое и увидеть госпожу мою, царицу Роксану, и велела просить ее, благородную и любезную, чтобы вскоре пришла к ней. И тебя очень просит, так говоря: „Послушайся меня, господин, любезный мой сын и милый свет очей моих, услышь меня; приди ко мне с царицей Роксаной. Если же ты не сможешь прийти к нам, то мы придем в царство твое, куда ты повелишь, чтобы насладиться, глядя на тебя и на прекрасную твою царицу, премилую твою Роксану. Если же невозможно и это, то уж лучше я умру“». И растрогали эти слова Александра, и сказал он: «Хвалю всякого сына, повинующегося родительскому повелению».

И с этими словами Александр взял за руку Аристотеля и сел с ним пировать. А все вельможи и князья сели по чину. Филона же, и Антиоха, и Птоломея, и Селевка за особым столом посадил, поблизости от стола царского. А Аристотеля, учителя своего, и Ламедауша, сына Поликратова, которого очень любил Александр, посадил на конце своего стола. Когда перевалило пиршество за половину, встал Аристотель и поднес Александру и Роксане дары, которые послала ему мать, царица Олимпиада: два золотых венца, один Александру, а другой Роксане, и два креста больших с крупными драгоценными камнями и с бесценным жемчугом, и передал ему двух белых коней, под седлами из слоновой кожи, украшенными драгоценными камнями, золотом и жемчугом, и сто быстроногих коней, и корону царскую с жемчугом и драгоценными камнями, и тысячу доспехов на шкурах львиных, и четыре бивня слоновых, и перстень из камня адракса, и хакизмо[187] персидское из крокодиловой кожи с жемчугом и драгоценными камнями, сто блюд золотых настольных и грамоту, а в ней говорилось: «Пресладкий и предорогой, милый свет очей моих, сын Александр, царь всего мира! Любимая и желанная мать твоя, Олимпиада царица, пишу: радуйся! Да будет ведомо тебе, что с тех пор как минуло счастливое время, когда виделись мы с тобой в Македонии, с тех пор сердце мое и душа моя между собой воюют, и смирить их я не могу. И всегда, сын мой, когда думаю о нашей разлуке, плачу слезами горькими, все богатства царские и золото ни во что ставлю, не видя тебя, сладчайший мой свет, не так ведь я бессердечна, как тебе кажется. Так если сможешь, вернись к нам, исполни мольбу матери твоей, или нас к себе пригласи, чтобы увидела я прекрасное твое правление и насладилась бы, любуясь на красоту твою, насытилась бы твоими медоточивыми словами, полюбовалась бы пресладкой и дорогой дочерью, прекрасной царицей твоей, Роксаной. Очень прошу тебя, пресветлый свет очей моих, единственное мое чадо, Александр, царь мира всего, выполни просьбу исстрадавшегося сердца родившей тебя матери». И растроган был Александр словами матери. А Аристотелю, учителю своему, воздал большие почести и подарил ему венец великого Пора, индийского царя, искусно украшенный драгоценным жемчугом и камнями самоцветными, и подарил ему десять тысяч талантов золота, и возвысил его, и в сопровождении множества воинов послал его в Македонию, веля ему привести свою мать, царицу Олимпиаду, на стоянку свою, в великий Египет и в Палестинскую землю.[188] Сам же остался с царицей Роксаной.

И тут пришел к Александру некий человек и сказал: «Царь Александр! На днях охотился я на берегу реки, называемой Тигр,[189] и нашел огромные сокровища. Если хочешь, возьми их себе, очень уж много золота». Посмеялся над ним Александр и сказал ему: «Всякое золото в руках божьих: если бы захотел, то мне бы дал найти его, но раз тебя на него навел, то пойди и возьми себе». Он же ответил царю: «Сколько мне надо было, столько я уже взял: два дня и две ночи носил, сколько хотел, и теперь уже больше не нуждаюсь». Удивился этому Александр и сел на коня, и приехал на то место, и увидел неисчислимое количество золота, и сказал: «Может быть, золото это из сокровищ Дария?». И велел воинам своим взять, и такое множество было золота, что всему войску хватило. Александр же взял сто мер золота того — только и осталось ему.

Тогда же привели к Александру три тысячи разбойников, и сказали ему вельможи: «Прикажи казнить их». Он же возразил: «Раз видели они лицо мое, то не должен умереть ни один из них: судьям дано право казнить, а царю — миловать». И сделал их своими охотниками.

В те же дни привели к Александру человека — индианина, который, говорят, таким был стрелком, что стрела, пущенная им, пролетала сквозь перстень. Царь велел ему стрелять. Но не захотел он, и как ни принуждали его все, отказывался. Тогда Александр приказал отрубить ему голову. И когда повели его, спросили: «Почему ты, человек, жизнь свою отдаешь за единственный выстрел?». А он ответил: «Десять дней уже лук не был в руках моих, и боялся я: вдруг перед царем ошибусь и погублю свою прежнюю славу». Услышав это, Александр похвалил его и отпустил с честью.[190]

Когда это все происходило, прибыла из Македонии мать царя Александра, царица Олимпиада. Услышав об этом, Александр отрядил ей навстречу всех царей и князей и могучее войско свое: вели на поводу коней прекрасных под серебряными и золотыми седлами; и трубы громогласные, и органы, и тимпаны, и другие музыкальные инструменты приготовили как должно, и повелел Александр соорудить огромную колесницу, украшенную золотом и драгоценными камнями, для встречи матери своей. И послал впереди себя жену свою, царицу Роксану, послал тысячу вельмож с ней и множество витязей, чтобы встретить ее с великими почестями и со славой. Увидев Роксану, царица Олимпиада очень рада была ей, и, любуясь ею, поражалась ее невиданной красоте. И, встав, нежно ее расцеловала и, к сердцу своему прижав, сказала: «Благодарю бога моего, что дал Александру достойную его жену, прекрасной нахожу я тебя, сердце мое и душа, и милый свет очей моих, премилая дочь моя!». Роксана же отвечала ей: «Мир приходу твоему, великая и преславная царица мира всего, мать господина моего, царя мира всего, моя госпожа, царица Олимпиада!». И сели на колесницу, и поехали. И чудесной и дивной встреча была. Александра окружали его вельможи, а все на могучих конях, каждый полководец перед своим полком, в царской багрянице и в золоте и с золотым царским венком на голове. Александр ехал в самой середине македонского полка на могучем своем коне, в финикийских доспехах и одеянии, на голове у него была большая шапка персидская со страусовыми перьями, а на шапке — венец Клитеврии, марсидонской царицы.[191] Увидев друг друга, все остановились; тогда царицы обе сошли с колесницы, и вельможи спешились, и Александр, вместе с ними с коня сойдя, пошел навстречу своей матери. Мать, увидев его, обняла, поцеловала нежно и сказала: «Счастлива встретить тебя, сын мой, дорогой свет моих очей, царь мира всего, Александр!». И сказала так, и пошли в стан. Дивным и чудесным зрелищем была та славная встреча. Когда же к лагерю двинулись, тогда полки построились и, следуя рядом через поле, гремели в громкие трубы и органы различные, и прочие музыкальные инструменты; и не слышно было человеческого голоса среди грома труб и топота коней. Когда пришли в стан и сели пировать, то все вельможи расселись по чину. Александр сел на своем золотом престоле, по правую руку села мать его, а с левой стороны села Роксана царица, жена его, и тут веселились много. И стал Александр рассказывать матери своей о жестоких битвах, которые были у него с Дарием, персидским царем, и Пором, царем индийским, и с другими восточными и западными царями. Слушала это Олимпиада и удивлялась. И тогда велел Александр заиграть в трубы и органы, называемые сиринамели;[192] до трех тысяч тонов имеет каждый орган, и голоса труб тех были различны: и густые, и тонкие, и высокие, и низкие, и другие чудесные, так что грустно слышать их и приятно, и поражался всему этому человеческий ум. И тогда радовались и веселились много. Александр и обе царицы встали и ушли в шатер.

В один из дней велел Александр молодым воинам состязаться в борьбе, на другой день — стрелять по шлему, а однажды в некую игру играли, называемую каруха,[193] удивительную и чудесную.

В то время служили Александру два воина македонянина, и очень любил их Александр, ибо служили ему с молодых лет. Были они родными братьями, и мать была у них в Македонии, и не видели ее уже много лет. Она же часто к ним посылала, укоряя и умоляя их, чтобы вернулись в Македонию, и смогла бы она их увидеть. Но они не хотели лишиться милостей Александра и много уже лет к матери своей не возвращались. Тогда мать их, увидев, что не могут покинуть Александра, совершила, окаянная, страшное дело, о котором нельзя не рассказать: смертельный яд коварно примешала в гликизмо, называемое рефне,[194] и, сделав так, послала ее сыновьям своим, и письмо послала такого содержания: «Дорогим моим сыновьям, милым и прекрасным Левкадушу и Вринушу любимая ваша мать Минерева. Знайте, добрые сыновья мои, что уже двадцать лет лица вашего не видела и вы меня не видели. Много раз уже писала, что хочу видеть вас. А вы все укоряли меня, говоря, что не можете оставить любящего вас Александра; так знайте же, сыны мои, что заклинаю вас последнею клятвой, молоком моим, которым вскормила вас, приезжайте повидаться со мной. Если же Александр вас не отпустит, гликизмо вам, рефне, посылаю, дайте испробовать его Александру, как только его попробует, тотчас же вас отпустит». Левкадуш и Вринуш письмо матери своей получили и прочитали. Вринуш взял гликизмо и сохранил. А Левкадуш сказал ему: «Брось его, брат, куда-нибудь, не принесет оно нам никакой пользы». Левкадуш был старшим конюшим у царя, а Вринуш подавал Александру яства и вина. И таил тот Вринуш в сердце своем коварный замысел против Александра: не раз просил у него он Македонского царства, а Александр отвечал ему: «Всю вселенную разделю, а Македонию никому не дам до смерти своей, сам хочу владеть Македонией. А после смерти моей, кому бог велит, тот пусть и держит ее в своих могучих руках и охраняет острым мечом». И вот поэтому затаил Вринуш в сердце своем злобу на Александра и решил дать ему ядовитое гликизмо. Брат его, Левкадуш, говорил, удерживая его и укоряя: «Человек! Побойся бога, не убивай такого знаменитого и дивного мужа, который и греков поразил мудростью своей и храбростью, которому дивились и персы, и индиане, он ведь потряс всю вселенную, его и все морские острова боятся. Если его погубишь, брат, то весь мир потрясешь смертью его и сам умрешь злой смертью». Но Вринуш не слушал его, верно говорит Соломон в притчах: «В неразумное сердце вонзится шип и не выйдет оттуда, не причинив зла».[195] Так ведь уже многие из-за коварных жен шли на убийство: так и прежде Адам из-за жены из райских кущ был изгнан, Соломон, мудрейший из царей, из-за женского лукавства мудрости своей лишился и милости бога, и Самсона, великого и могучего, одолела женщина Далила, и Иосиф Прекрасный много перенес из-за коварной женщины.[196]

Однажды Александр устроил пышный пир для своих вельмож. В тот же день из восточных стран принесли к нему многочисленные дары, и было веселие большое на том пиру. Была у Александра чаша из камня ардамакса, не человеческими руками созданная, ценна она была и красива, и всегда он пил из той чаши. И хотел тогда Александр жене своей, царице Роксане, дать отпить из этой чаши. Понес Вринуш ту чашу к Александру и не сберег ее: выскользнула из рук его и разбилась. Рассердился за это Александр на Вринуша и пожурил его немного. Вринуш же затаил злобу в сердце на своего благодетеля и решил отравить его.

В те же дни пришли евреи из Иерусалима и принесли шатер огромный, и сказали ему: «Пророк Еремия умер». Услышав это, Александр очень опечалился. В тот же день пришли люди из города Александрии, основанного Александром, говоря: «Не может в городе этом никто жить, так как из реки Нила выходит огромный змей и людей множество губит». Александр же сказал им: «Идите в Иерусалим и, взяв там кости пророка Иеремии, поместите их посреди города». Они выполнили его повеление, и молитвы Иеремии исцеляли от змеиного яда.[197] С тех пор вплоть до наших дней в Александрии не может змея никого ужалить.[198]

Так повелевал Александр всеми царями и веселился, и в радостях проводил каждый день с матерью своей и женой своей, и с любимыми своими витязями, потешаясь различными царскими забавами. В эти дни и обратился Вринуш к Александру с просьбой: «Александр царь! Дай мне Македонское царство!». Александр отвечал ему: «Любимый мой Вринуш, я всему царь, но прежде всего македоняне зовут меня своим царем. Так возьми себе Ливию и Ликию, и всю Великую Антиохию». Но не захотел этого Вринуш, думая про себя: «Если Александр умрет, то я всему свету царь буду». И вот яд растворил в вине и дал Александру. Выпил же Александр, и в тот же момент охватил его холод, и стал он как лед,[199] и, затрепетав, понял сердцем, что отравлен, и сказал: «О любимый мой друг и наперсник Филипп, знаешь ли ты, что сейчас с вином вкусил я смертельный яд». Услышав это, Филипп сорвал венец с головы своей и швырнул на землю, и, растворив какие-то травы в теплой воде, дал Александру выпить. Услышал об этом Левкадуш, брат Вринуша, не смог он видеть своими глазами смерть Александрову и, бросившись на меч, жизнь свою окончил. Спросил Александр врача своего Филиппа: «Филипп, можешь ли мне помочь? Можешь ли меня от смерти избавить?». Отвечал ему, плача, Филипп: «О Александр, царь всего мира! Только одному богу все возможно, я же не могу помочь тебе: леденящий яд остудит тепло сердца твоего, не смогу от смерти избавить тебя, одно лишь в силах моих: три дня жив будешь, пока всеми царствами земными распорядишься». Услышав эти слова, Александр покачал головой и горько заплакал, говоря: «О суетная слава человеческая: по крупицам являешься и вскоре погибаешь. Как верно говорится: нет на земле радости, которая бы не сменилась горем, нет радости, которая бы не погибла на земле. Солнце и все живое оплакивает меня сегодня: недавно на свет явился, а вот уже под землю ухожу! О земля, мать моя, вскормила ты людей, прекрасных и храбрых, и нежданно к себе их берешь! О бренная слава человеческая: посмеялась надо мной тихонько и назад, в землю, меня отсылаешь!». И еще сказал: «О могучие и всесильные мои македоняне, если бы возможно было вам биться ныне со смертью моей: тогда я бы навсегда с вами остался. Но хочет меня смерть похитить от вас на третий день». Услышав это, македоняне с воплями и стенаниями говорили Александру: «Александр, царь всего мира, могучий великий господин! Если бы могли мы тебя сейчас избавить от смерти, тотчас отдали бы жизни свои за тебя, но невозможно это. Ты же на земле славно жил, и смерть твоя так же величественна, как и жизнь твоя. Пойди же Александр, пойди в места, уготованные тебе от бога; на земле царствовал и там райскую жизнь получишь».

Филипп же, врач Александров, рассек живого мула, и сел в него Александр. И разделил все царства земные между своими князьями и вельможами. Призвал к себе Александр Олимпиаду, мать свою, и Роксану, свою царицу, и сказал Филону и Птоломею: «О возлюбленные и близкие друзья мои и братья, Филон и Птоломей! Ныне оставляю на вас мать свою и жену свою, помня о моей сердечной любви к вам, заботьтесь о Македонском царстве и почитайте их до самой смерти. Тело мое в Александрии положите, и увидите меня в тот день, когда мертвые встанут из гроба. Но знайте, что в последние годы суждено персам обладать Македонией, так как мы владеем ныне Персидой».[200] И взял за руку царицу Роксану, и, целуя нежно, сказал ей: «О дочь Дария, милый свет очей моих, всего света царица Роксана! Знаешь ли ты, что с тех пор как встретились мы с тобой, я так полюбил тебя, как никакой другой муж не любил жену свою; так же и ты ко мне любовь и верность сохранила, как ни одна жена мужу своему. Но знай, что сегодня обрывается любовь наша: отхожу я в места, одному богу известные, откуда не суждено возвратиться. Оставайся же с богом, милая любовь моя!». И, сказав это, поцеловал ее Александр, и отпустил. И так же вельмож своих, расцеловав, отпустил со слезами, говоря им умиленно: «Любимые мои македоняне и витязи, и прочие все народы! Другого Александра уже вам не иметь». И после этого сказал: «Приведите ко мне могучего коня моего Дучипала». Дучипал, увидев умирающего Александра, жалостно заржал, роя землю копытами, и постель Александрову облизал. А Александр склонился к нему, взял его за гриву и сказал: «Милый мой Дучипал, уже не всядет на тебя другой Александр».

И тут увидел Александр Вринуша, и обратился к нему: «О любимый мой Вринуш! Не испугался ты великого бога, зачем злодейство совершил в ответ на мое добро, зачем ядовитым зельем меня опоил? Но да будет проклят тот, кто укрывает убийцу своего господина, пусть будет проклят тот, который прячет изменника и тот, кто скрывает человека, предавшего город.[201] Великое зло — прелюбодеяние, а это зло — втройне страшнее!». Тут рванулся Дучипал, схватил Вринуша за горло и, прижав его к земле, растоптал насмерть копытами своими.[202] Видя это, сказал Александр: «Испил, брат Вринуш, ту же чашу, что и мне дал испить». Птоломей же рассек труп его и выбросил на съедение псам.

Посмотрел Александр на вельмож своих и властителей и сказал: «О возлюбленные мои и милые всего света цари, и все вельможи, и все прочие витязи! Вот всю вселенную я приобрел, пустынные земли заселил и до рая дошел, в котором жил Адам, наш праотец, и все края земли нашей видел, и высоту небесную постиг, и глубину морскую познал, а не смог избежать нежданного смертного серпа. Вы же видите меня умирающим, помочь мне хотите, а не можете. И пойду туда, где находятся все умершие от начала веков, вы же оставайтесь с богом, а меня, бога ради, до самой смерти вспоминайте, а увидимся тогда, когда мертвые встанут из гробов, на том судилище, страшном и великом». И как сказал это Александр, ангел божий в тот же миг взял душу его и понес, куда ему бог повелел.[203]

Умер Александр в земле, называемой Гесем, в стране Халдейской, близ Египта, в Междуречье сирийском, там, где Иосиф Прекрасный наполнил фараону семь житниц.[204] И столько было здесь плача и рыданйй, сколько никто никогда не видел и не слышал. И тогда вельможи, взяв тело его, в Александрию перенесли. Плакали много в горести Олимпиада, мать его, и Роксана царица, и цари, и князья, и вельможи всей земли, жены и дети и животные бессловесные. Роксана царица царскую багряницу разодрала до земли и волосы свои распустила, и с плачем и со слезами от скорбного сердца говорила с Александром, как с живым: «О Александр, всего света царь и храбрый повелитель, мудрейший из людей! Верно, не видишь ты меня, если в чужой земле оставил, а сам, как солнце, вместе с солнцем под землю спустился. О небо и солнце, и луна, и все звезды! Горько рыдайте вместе со мной! О земля, основание вечной тверди, горы и холмы, плачьте со мной ныне и испустите ручьи слез, пока озера не наполнятся и горы не напьются горечи, ведь горько мне теперь, как никому другому». И говорила так, и велела всем выйти, сама же села у изголовья Александра и целовала его, точно живого, говоря: «Александр, всего мира царь, македонское солнце! Лучше мне здесь с тобой умереть, а без тебя жить не в силах». И с этими словами взяла меч Александров и бросилась на него, так и оборвала жизнь свою царица Роксана.[205]

Птоломей и Филон, и Антиох, и Селевк были у Александра воеводами и знатными вельможами, а после смерти своей оставил их Александр царями. Соорудили они столп высокий в центре города Александрии, а на нем две гробницы золотые, и положили в одну Александра, а в другую — царицу Роксану. И даже до наших дней стоит тот столп. А цари все и вельможи разошлись по своим землям. Александрия и Египетское царство достались Птоломею. И за все это воздадим славу богу, все сотворившему, которого славим как триединого: отца, сына и святого духа, ныне и вечно и во веки веков. Аминь.

Александр Македонский умер в Вавилоне, царствовал двенадцать лет, а всех лет его царства тридцать пять, воевать же начал с двенадцати лет. Жил же тридцать два года. Покорил двадцать два варварских народа и четырнадцать эллинских племен, создал одиннадцать городов. Родился же Александр в январе месяце, в новолунье, на восходе солнца. Был он храбр. От Адама до смерти его прошло лет 5167, а до рождения Христа он был за 300 лет и 33 года, во времена пророка Иеремии, иерусалимского архиерея. От Александра до Диоклетиана прошло 600 лет, от Александра до Ликиния царя, зятя Константина Великого, прошло 707 лет. Птоломей, любимец Александров, называемый братолюбивым, был после Александра царем в Египте и Александрии, царствовал же 38 лет. Этот Птоломей собрал священные книги отовсюду и от Иерусалима, и истолковал их, и положил в столице Сераписа в Египте. Писано в Маргарите в первом слове. От Александра до Христа было правление Птоломеев. А вот годы, кто из царей сколько царствовал после Александра: 25, 29, 7, 10, 8, 20, 15, 23, 30, 22, 18, 57, 15.[206]

ПРИЛОЖЕНИЯ

СРЕДНЕВЕКОВЫЙ РОМАН ОБ АЛЕКСАНДРЕ МАКЕДОНСКОМ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XV в

I

Что читали люди древней Руси? Ограничивался ли круг их чтения только церковной литературой, летописями и историческими сказаниями или их интересовала и иная литература, такая, какую мы могли бы назвать беллетристикой? Мы очень мало знаем об этом. Известно, что ряд произведений византийской светской повествовательной литературы («Девгениево деяние» — повесть о греческом народном герое Дигенисе Акрите, «Повесть об Акире премудром» и некоторые другие) были переведены на русский язык еще в киевские времена. Между тем рукописи дошедших до нас беллетристических памятников (переводных и оригинальных) обычно не старше XVII–XVIII вв. Говоря о беллетристике древней Руси, исследователи поэтому чаще всего связывают ее с двумя периодами — с Киевской Русью и Россией XVII в. Что читали люди в промежутке между двумя этими эпохами, остается неясным. Можно подумать, что после кратковременного знакомства с переводной беллетристикой интерес русских читателей к подобной занимательной литературе надолго остыл и они решили ограничить себя более «деловыми» или чисто церковными памятниками.

Обратившись к сборникам XV в., хранящимся в наших рукописных собраниях, мы обнаруживаем там, однако, любопытные материалы, разрушающие представление о сугубо «дидактическом» характере древнерусской письменности послекиевского периода. Особенно интересны в этом отношении четыре скромных по виду и миниатюрных по формату сборничка Кириллова Белозерского монастыря, находящиеся сейчас в Государственной Публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Нам известно имя составителя и основного переписчика этих сборников — Ефросина. О личности этого книгописца нам почти ничего не известно. Он не играл сколько-нибудь заметной роли в полити-ческой жизни второй половины XV в., не был, по-видимому, исключительной фигурой и по своему мировоззрению. Нет никаких оснований причислять Ефросина к числу еретиков или вольнодумцев того времени. Но литературные вкусы кирилло-белозерского монаха оказываются достаточно неожиданными, если исходить из обычных представлений о письменности XV в. Ефросин специально интересовался светской, занимательной литературой, он записывал памятники устного народно-поэтического творчества (вошедшие потом в репертуар «калик перехожих»), притчи и шуточные загадки, подбирал сказания фольклорно-апокрифического характера. Его рукой переписаны древнейшие дошедшие до нас списки «Задонщины», беллетристической «Повести о Дракуле», «Сказания об Индийском царстве», «Снов царя Шахаиши» и некоторых других памятников. Среди этих ефросиновских текстов оказывается и древнейший русский список средневекового романа об Александре Македонском — так называемой сербской Александрии.

История сербской Александрии мало исследована филологами; совершенно не изучена ее судьба на русской почве. В общих курсах истории древней русской литературы сербская Александрия упоминается обычно среди памятников «переводной книжности» Киевского периода; в библиографических указателях она часто отождествляется с другой Александрией, входившей в состав русских хронографов. А между тем это — разные памятники с совершенно различной судьбой. Хронографическая Александрия представляет собой русский перевод (сделанный не позднее XII в.) одной из редакций позднеэллинистических «Деяний Александра», авторство которой приписывалось современнику царя Каллисфену. Уже Александрия Псевдокаллисфена обладала некоторыми чертами романа: Александр здесь оказывался таинственно рожденным сыном египетского царя; рассказы о завоеваниях перемежались с фантастическими письмами Александра матери и Аристотелю о пережитых им в пути приключениях.[207] Но Александрия, обычно именуемая сербской, пошла в этом направлении гораздо дальше. Это — типичный средневековый рыцарский роман. От подлинной истории Александра в романе осталось совсем немного. В сербской Александрии (в отличие от Псевдокаллисфена) Александру приписывается завоевание тех центров древнего мира, которых он в действительности не завоевывал, но которые казались особенно важными средневековому автору, — Афин и Рима, посещение Иерусалима; ближайшим сподвижником Александра стал здесь неведомый Филон; гибель Александра оказывалась делом рук некоей «злой жены», хотевшей вернуть домой своих сыновей, служивших царю, и т. д. В роли наставника и вдохновителя Александра царя выступал еврейский пророк Иеремия, благодаря чему царь обнаруживал склонность к единобожию и отвергал языческих богов; это не мешало ему, впрочем, цитировать Гомера и восхищаться его героями (Александр в романе посещал Трою и вспоминал участников Троянской войны).

Отказавшись от исторической точности, автор сербской Александрии не пожалел зато красок для усиления занимательности романа. О похождениях Александра в диковинных землях повествуют здесь не только его письма: эти похождения становятся в сербской Александрии важнейшей темой рассказа, не менее важной, чем военная тема; приключениям Александра посвящена, в сущности, вся вторая часть романа (после гибели Дария). Важное место занимает и любовная тема. Сделав Александра жертвой «женской злобы»,[208] автор Александрии не раз, однако, упоминает в романе и добрых женщин: верную подругу Ахилла Поликсену, «вселюбимую и всесладкую» мать Александра Олимпиаду, «марсидонскую царицу» Клеопилу Кандакию и в особенности — «паче всех жен краснейшую», украшенную «не токмо лепотою, но и душевными добродетелми» Роксану. Любовь Александра и Роксаны — совершенно оригинальная тема сербской Александрии, не известная ни Александрии Псевдокаллисфена, ни популярной на средневековом Западе «Истории о битвах Александра» Леона Неаполитанского. Желая как-то расцветить образ Роксаны, средневековые мейстерзингеры придавали ей совсем иные, отрицательные черты — в одной немецкой поэме ей приписывалась, например, попытка утопить Александра;[209] сделать ее героиней-возлюбленной решился только автор сербской Александрии. В письме к матери Александр восхваляет «безмерную красоту лица» Роксаны и объясняет, что именно эта «женская любовь», «устрелившая» его сердце, побудила его впервые подумать о своих «домашних»; умирая, Александр трогательно прощается со «светом своих очей» Роксаной: «Остани же ся с богом, милая моя любви». Но Роксана не согласна жить без Александра. Разорвав царскую багряницу, она рыдает над мертвым мужем: «Александре, всего мира царю, макидонское солнце, луче ми есть зде с тобою умрети, а от тебе разлучитись не могу», и, взяв меч Александра, закалывается у его гроба.

Сложность построения сербской Александрии, яркость отдельных сцен, глубокая разработка ряда тем (мы еще вернемся к этим темам в дальнейшем изложении), — все это делает ее несомненно одним из выдающихся памятников средневековой беллетристики. По словам А. Н. Веселовского, сербская Александрия «смело может стать наряду с прославленными Александриями Запада».[210]

Как и где возник этот памятник и при каких обстоятельствах он проник в Россию? Происхождение памятника, обычно именуемого в нашей научной литературе сербской Александрией, далеко не ясно. Древнейшие доступные нам южнославянские списки этого произведения, как и русский список Ефросина, относятся к XV в. (в литературе имеются сведения о южнославянских списках XIV в., но они, по-видимому, не сохранились).[211] Древнейший греческий список памятника, сохранившийся в Вене и опубликованный А. Н. Веселовским, уступает славянским спискам по древности (он относится к XV–XVI в.) и не может считаться их оригиналом — он имеет существенные пробелы в тексте (выпущены все приключения Александра до и после его победы над Пором).[212] Сохранились и более полные греческие списки, но они еще моложе по времени (XVII в.),[213] и текст их также не может считаться протографом славянского текста. Язык славянских и греческих списков не облегчает решения вопроса о происхождении памятника: в славянских текстах встречаются явные грецизмы, а в греческих — славянизмы (слова «закон», «воевода», вошедшие уже, впрочем, в греческий язык в XVI–XVII вв.); кроме того, собственные имена и в тех и в других текстах имеют типично латинские окончания («Ламедауш», «Вринуш» и т. д.). Могут быть поэтому предложены разные объяснения истории памятника. Возможно (к этой мысли склоняется большинство исследователей), что первоначальный текст этого романа из жизни греческого царя был все-таки греческим, но уже в XIV в. памятник был переведен на славянский язык. Местом этого перевода могла быть, вероятно, Далмация, где возникли (или были переведены) и другие беллетристические памятники мнимоисторического характера («Троянские притчи», «Сказание об Индийском царстве» и др.), или Сербия, поддерживавшая при королеве Елене (конец XIII — начало XIV в.) культурные связи с Византией.[214] Может быть, однако, роман сложился у южных славян, а на греческий язык переведен в XV–XVI в.[215] Так или иначе, роман этот отражает уже позднесредневековую традицию: в нем ощущаются не только греческие, но и западные рыцарские мотивы (с этим связана, очевидно, и латинская форма имен). Возник он, видимо, не раньше четвертого крестового похода и образования на греческих землях Латинской империи (XIII в.), усвоившей как византийские, так и западные традиции (в нем упоминаются куманы-половцы, проникшие на Балканский полуостров в XIII в. и, возможно, отражается уже турецкая угроза XIV в.).[216] Впоследствии этот роман стал излюбленным предметом народного чтения у греков, южных славян и румын («народные книги» XVIII–XIX вв.).

В Россию так называемая сербская Александрия проникла, скорее всего, в XV в. вместе с рядом других памятников, тогда же пришедших из южнославянских земель («Троянская притча» и др.). К концу XV в. относятся два русских списка сербской Александрии: три отрывка (поход на Трою, завоевание Афин и Рима), помещенные в сборнике Волоколамского монастыря вместе с летописью Зонары и другими сербскими памятниками,[217] и уже упомянутый полный текст Ефросина. К этому времени сербская Александрия не только стала достаточно известной на Руси, но и пережила уже некоторую эволюцию. Если волоколамские отрывки точно совпадают с известными нам сербскими списками Александрии, то текст Ефросина отражает особую редакцию Александрии, значительно отошедшую от южнославянского оригинала. Непонятные для русского читателя южнославянские слова заменены здесь на всем протяжении текста русскими словами; изменены (как мы увидим дальше) некоторые сюжетные мотивы; вторая, приключенческая часть Александрии разбита на отдельные главки — «сказания» с заманчивыми заголовками: «Сказание о скотех дивиих и о зверех человекообразных, и о женах дивиих и о мравиях…», «О людех дивиих, бяше у всякого человека 6 рук и 6 ног, и о людех псоглавных и о рацех…», «Како Александр лвы и слоны устраши хитростию…» и т. д. Текст, читающийся у Ефросина, был не единственным видом русской редакции сербской Александрии. Можно думать даже, что некоторые текстологические группы Александрии, представленные русскими списками XVII в., лучше отражают первоначальный вид русской редакции памятника, чем список Ефросина — иначе говоря, что в XV в. существовало несколько видов русской редакции этого романа об Александре, причем Ефросиновский вид не был самым первичным.[218]

О значительном распространении сербской Александрии свидетельствуют прямые заимствования из нее в оригинальных памятниках русской беллетристики XV в. В «Повести о Дракуле», написанной в 1482–1486 гг. и помещенной в том же сборнике Ефросина, где содержится Александрия, читаем такое заявление «мутьянского воеводы» Дракулы иностранным послам, осужденным на казнь: «Не аз повинен твоей смерти — иль государь твой, иль ты сам. На мне ничто же рцы зла. Аще государь твой, ведая тебя малоумна и ненаучена, послал тя есть ко мне, к великоумну государю, то государь твой убил тя есть…».[219] Это почти то же самое, что говорит Александр послам Дария, решив убить их: «Не зазирайте мне о том, но царю своему ругайтеся, аз бо царя его имам, а он мене разбойником нарече, той сам вам главы посекл есть». В «Повести о Басарге», дошедшей до нас в списках XVII в., но составленной, по всей видимости, тоже в конце XV — начале XVI в., повторена другая сюжетная ситуация из Александрии: на пиру у злого царя Несмеяна мудрый отрок Борзосмысл прячет чаши, из которых пьет, «в недра своя».[220] Точно так же прятал чаши «в недра своя» и Александр, присутствовавший под видом посла на пиру у Дария, с той только разницей, что Александр потом отдал царские чаши «вратарям» Дария и они послужили для него пропуском из «града», а в «Повести о Басарге» этот мотив не получил никакого развития, чем лишний раз подчеркивается его вторичность.

Прочно вошедшая в русскую письменность в XV в. сербская Александрия, по-видимому, не отразилась в рукописной традиции Северо-Восточной Руси в следующем XVI столетии.[221] В этом отношении судьба ее не может считаться исключительной: среди русских рукописей XVI в. мы не обнаруживаем ни одного списка двух других «ефросиновских» памятников (оба они читались в том же сборнике Кир. — Бел. № 11/1088) — «Повести о Дракуле» и «Сказания об Индийском царстве». Такой же пробел наблюдается и в рукописной традиции еще нескольких беллетристических памятников, уже вошедших в русскую письменность в XV в. — «Стефанита и Ихнилата» (греко-славянский вариант индо-арабского цикла «Калила и Димна») и «Повести об Акире Премудром». «Исчезнув» в XVI в., эти беллетристические памятники вновь появляются и получают распространение в XVII В.

Для сербской Александрии XVII век оказался особенно счастливым временем. Роман об Александре Македонском становится в этот период одним из наиболее популярных произведений светской письменности. Едва ли существует какое-либо собрание русских рукописей, в котором не было бы нескольких (а иногда и многих) списков сербской Александрии XVII–XVIII вв. Часто эти списки снабжены иллюстрациями; «лицевые» Александрии XVII в. (одна из них, из собрания П. Вяземского в ленинградской Публичной библиотеке, была издана в 1880–1887 гг.) могли бы составить предмет специального изучения для искусствоведов. Среди популярных в XVII в. героев рыцарского романа (Бова, Петр Златые Ключи и др.) Александр Македонский несомненно занимает достаточно почетное место.

Появление в XV в., исчезновение в XVI в., широкое распространение в XVII в. — такая судьба сербской Александрии несомненно заслуживает внимания и требует объяснения. Чем привлекал этот памятник своих первых переписчиков и затем своих многочисленных читателей? Кого и почему он мог смущать? Для того чтобы ответить на этот вопрос, нам необходимо рассмотреть основные сюжетные мотивы сербской Александрии и сопоставить их с аналогичными мотивами в других памятниках литературы, известных древнерусскому читателю.

II

Сербская Александрия была одним из целого ряда памятников так называемого «второго южнославянского влияния» в русской литературе XIV–XV вв. Характерной особенностью этих памятников, как и оригинальных произведений, складывающихся в тот же период на русской почве, было повышенное внимание к человеческим чувствам — «экспрессивно-эмоциональный стиль».[222]

Черты «экспрессивно-эмоционального стиля» довольно ясно обнаруживаются в сербской Александрии. И сам Александр, и другие герои не скупятся на выражения своих чувств, много восклицают, проливают слезы и лобызают друг друга. «Окаанный аз, яко всего царства улишихся в животе моем!..» — причитает Дарий, узнав о вступлении Александра в Вавилон. «Окаанны аз Дарей, честь моя первая тихо ми посмеяся и наконець озреся ко мне горко!..». Пафос не оставляет Дария и после полного поражения, когда неверные персы, пронзив царя мечами и «исколов» оружием, бросают его на дороге «еле жива» и «мало дыша». Умирающий Дарий встречает проезжающего мимо Александра целым потоком слов: «Аз есмь Дарей царь, его же прелесть временная до небес возвыси и честь неуставная до ада сведе! Аз есмь Дарей пресловущий, царь всемирный, аз есмь Дарей, иже от многих тысящь людей почитаем бех, а ныне сам лежю на земли повержен!» — «вопит» он. «Глаголы» Дария приводят Александра в умиление; вместе с другими македонянами он берет персидского царя на плечи и несет во дворец, где происходит еще более патетическая сцена. Дарий, «много плакався», передает Александру свою дочь Роксану; Александр «сладко целует» ее и смертельно раненный царь становится «радостен» и, не забыв попросить Александра отомстить убийцам, умирает. Столь же «экспрессивными» оказываются в Александрии и сцены встречи с рахманами, где Александр и нагомудрецы «сладко любызают» друг друга, и встреча Александра с царицей Кандакией, когда пришедший под чужим именем и разоблаченный царь, «зубы своими скрежташе и очима своими семо и овамо позирая», собирается убить царицу, но она «выю его обьем, любезно целоваше его» и тем смирила бурный нрав своего гостя. Вершины вся эта экспрессия достигает в уже знакомых нам заключительных сценах романа — сценах смерти Александра и Роксаны.

Однако своеобразие сербской Александрии заключалось не только в ее «экспрессивно-эмоциональном стиле». Патетичность южнославянского романа имела глубокий внутренний смысл, она была связана с его основной, весьма трагической темой.

Трагическая тема южнославянского романа об Александре ясно ощущалась его русскими читателями. Понимал ее несомненно и русский книжник конца XV в., включивший сербскую Александрию в свои сборники, — Ефросин.

Сербская Александрия никак не была случайным для Ефросина памятником. Напротив, мы можем сказать без всякого преувеличения, что Александр Македонский был излюбленным героем кирилло-белозерского книгописца. В свои сборники он включил еще множество материалов, посвященных тому же герою. Среди них мы читаем первую редакцию хронографической Александрии (русского перевода Псевдокаллисфена). К этому тексту Ефросин сделал краткую, но очень характерную приписку на полях — он объяснил, кем были, по его мнению, нагомудрецы-рахманы, которых посетил во время своих странствований Александр Македонский. Эти рахманы сильно занимали Ефросина — в своих сборниках он возвращался к ним не менее пяти раз. Помимо сербской и хронографической Александрии о рахманах рассказывалось в сочинении римского писателя IV–V в. н. э. Палладия «О рахманах», служившем обычно дополнением к хронографической Александрии, но у Ефросина помещенном отдельно. Отдельно поместил Ефросин и другой рассказ на ту же тему — «Слово о рахманех и предивном из житии», восходящее к византийской Хронике Георгия Амартола (IX в.), но имеющее у Ефросина совершенно уникальное и чрезвычайно важное по содержанию дополнение, не известное ни по каким другим источникам. Смысл этого дополнения к рассказу Амартола мы попытаемся раскрыть в дальнейшем изложении. Пока же отметим, что первой темой, специально интересовавшей Ефросина в Александрии, была тема нагомудрецов-рахманов.

Вторая тема, особенно привлекавшая русского книгописца XV в., раскрывается еще одним рассказом об Александре, помещенном в ефросиновских сборниках.[223] Это — сказание «От Александра Макид[онского]» — легенда, до сих пор известная только по болгарскому тексту, опубликованному А. Н. Веселовским.[224] Тема нагомудрецов присутствует и здесь: легенда начинается с упоминания о том, что только нагомудрецы и женское царство не покорились Александру — «нагомудреци бо зрять, еже глаголеться — смотрят, господа на небесех седя на престоле, того ради не предашась Александру царю». Но основной сюжет сказания — не нагомудрецы. Здесь рассказывается, как Александру чуть было не удалось достать живую «породимскую воду», которая даже сушеных рыб возвращала к жизни. Зная заранее, сколько лет предстоит ему жить, Александр собирался выпить «породимскую воду» незадолго до смерти, «да родится и не умрет», но ему не пришлось этого сделать. Дочь Александра, узнав тайну отца, соблазнила и убила юношу, охранявшего «кондир» с водой, и похитила «породимскую воду». «И бысть невидима и бесмертна. Тогда Александр проклят ю, и тако пребывает». Мотив воды, оживляющей рыб, в менее развернутой форме присутствует и в сербской, и в хронографической Александрии, но Ефросину, очевидно, хотелось привести более развернутое изложение этого сюжета. Найдя и переписав народную легенду (ставшую потом весьма распространенной в новогреческом, славянском и румынском фольклоре), повествующую о неудачной попытке Александра достигнуть бессмертия, кирилло-белозерский книгописец тем самым подчеркнул вторую важную тему романа об Александре — тему неизбежной смерти героя.[225]

Великий завоеватель, не могущий избежать смерти, и непокорившиеся ему нагие мудрецы, взирающие на бога, — это противопоставление, очевидно, весьма волновало читателей романа об Александре. Сделав Александра почитателем единого бога Саваофа и другом пророка Иеремии, автор сербской Александрии дал ему вместе с тем печальный дар предвидения. Александр обречен: уже в момент своего рождения этот «отроча» плача возвещает, что ему не суждено дожить до сорока лет. Знает он и то, что ему предстоит неизбежная вечная разлука с матерью, с которой он и так редко виделся: «Мне и тебе страдати, мати моя, тако бо вси стражут матери, сердечною имеють любовь…». В этих мрачных предчувствиях Александра еще больше укрепляет его наставник, встреченный в Иерусалиме, — пророк Иеремия. «Отечествиа и земли не имаши видети», — предупреждает он Александра, благословляя его на войну с Дарием. Дружба с Иеремией дает Александру впоследствии единственную в своем роде возможность: явившись во время сна, пророк сообщает царю, что день его смерти наступает. «Александр же от сна въстав, ужасен бысть, в недоумение впаде, на постели своей сед, плакаше горко…». В последний раз перед полководцем проходят его войска: «Бе бо ту множество тысящ легион воинства, а коней же бесчислено множество, бяху же собрани тогда вси язици, индияне и сирияне, и евреяне, и миди, и финици, еглефи, еллади и немци, греци, еламите и лиди, иныя все восточнии язици и западныя». Глядя на них, Александр качает головой и плачет: для него, ждущего смерти, все это будущие мертвецы — «вси бо те под землю заидут!».

Еще более резким стал в сербской Александрии и контраст между Александром и рахманами. Легенда о блаженных нагомудрецах-гимнософистах, живущих где-то в Индии, была распространена еще в античности;[226] нагомудрецов-рахманов знал и Псевдокаллисфен, но в его изложении этот сюжет не занимал важного места. Александр является здесь к рахманам после победы над индийским царем Пором, они предстают перед ним «нагы и неодены, под кучами и в верьтепех седяща, вне же далече от них виде жены и дети их, яко стада на пастве». Тут же, рядом с ними, и могилы их родичей.[227] Побеседовав с мудрым царем рахманов Дандамием, Александр отправляется в дальнейший путь. В сербской Александрии, в связи с ее общей тенденцией к христианизации героев, рахманам приписывались совершенно новые свойства. Путешествуя по островам океана и приближаясь к краю света, Александр здесь встречал не одно, а по крайней мере два поселения нагомудрецов. Первые мудрецы, встреченные им на пути, пришли на остров с царем Ираклием, некогда царствовавшим в «Еллинской земле» (прообразом этого таинственного Ираклия был не то Геракл-Геркулес, не то византийский император Ираклий, в жены которому, впрочем, была дана вавилонская царица Семирамида). Уже эти мудрецы бежали от лжи и клятвопреступлений, овладевших миром, и поселившись на острове, «потешались» «философским разумом». Но «напреди» их, ближе к краю света, на «макарийских» блаженных островах, Александру встретились мудрецы еще более добродетельные, «нагие» (т. е. совершенно лишенные) «всякия страсти». Используя средневековые апокрифы, автор сербской Александрии сделал этих вторых нагомудрецов потомками Сифа, праведного сына Адама, придав им также черты добродетельных рехавитов из Библии.[228] Жены этих блаженных рахманов живут на особом острове, внутри «града», куда не смеет взглянуть ни один живой человек, а рядом, «горою великою медною обложен», находится столь же недоступный смертным земной рай. Такое изображение рахманов, свойственное именно сербской Александрии, придавало их встрече с Александром художественную законченность и особый философский смысл. Мы уже упоминали, что Ефросин, явно неудовлетворенный краткостью и бледностью рассказа о рахманах в хронографической (Псевдокаллисфеновой) Александрии, счел нужным сделать специальную приписку к этому рассказу. Приписка эта гласила: «Рахманы — Сифово племя, не согрешили богу, близ рая живут».[229] Русского книжника заинтересовали в рахманах как раз те черты, которые приписывала им сербская Александрия. «Не согрешившие богу» потомки библейского Сифа могли, конечно, смотреть свысока на бедного язычника Александра и снисходительно жалеть этого царя «неуставнаго света… его же ради гради мятутся и кровь изливается». Отвергая земную пищу, предложенную ему Александром, рахманский царь-учитель Ивант объяснял: «Ум нашь есть на небесех, не печемся ни о чем земных спроста, а житие наше бестрашно есть, а на много лета продлеемся. Егда же от жития сего тленнаго. отходим, в другое нетленное приходим, иде же ум нашь всегда». Уходя от рахманов, Александр с горечью говорил, что только «скорбь за макидонян», которые погибнут без него в чужих землях, мешает ему остаться с рахманами и здесь, вблизи рая, встретить «второе пришествие». «Поиди с миром, Александре, всю прием землю, последь и сам в ню поидеши», — говорил ему на прощание Ивант.

Трагическая тема сербской Александрии весьма характерна для литературы позднего средневековья. Исследователи отмечали уже, что «экспрессивно-эмоциональный стиль», патетика, «излияния слез» встречаются в этот период не только в византийской и славянских, но и в западноевропейских литературах. Ощущение «горького вкуса жизни», предчувствие смерти и вместе с тем мечты о лучшем будущем, связанные с уходом в мир фантазии, — все это общие черты позднесредневековой культуры.[230] Голландский историк и литературовед Хойзинга связывал эти особенности с упадком средневекового мировоззрения, предшествующим сформированию более гармоничной идеологии Ренессанса.[231] Мы можем, однако, отыскать и более земные корни для подобных настроений позднего средневековья. Преодоление феодальной раздробленности и складывание национальных государств порождало в Европе такие опустошительные войны, каких не знало классическое средневековье; с Востока тем временем надвигались новые грозные завоеватели — Тамерлан и турки. Развитие торговли и ремесел приводило к скоплению населения в больших городах и к массовым эпидемиям (вроде знаменитой «черной смерти»), подобных которым тоже не знали предшествующие времена. И в те же годы развивалось судоходство и заморская торговля; путешественники открывали новые земли, и к страху и отчаянию примешивались самые фантастические надежды.

Тема смерти — одна из излюбленных тем искусства и литературы позднего средневековья. Стены церквей расписывались «плясками смерти» — смерть плясала вместе с людьми всех сословий и профессий, от королей и епископов до мужиков и нищих; рисунки сопровождались стихами, утверждавшими равенство всех людей перед лицом смерти. Диалоги между смертью и ее всевозможными собеседниками сочинялись на многих языках; спор жизни и смерти изображался на подмостках народных театров.

Не менее популярны были в те годы и утопические темы — представления о блаженных странах, скрывающихся за далекими морями. Уже в XII в. появилось в Европе легендарное послание индийского царя-священника Иоанна византийскому (по другим вариантам — германскому) императору; послание это в значительной степени было построено на Псевдокаллисфеновой Александрии. Индия изображалась в этом сочинении счастливой страной, где все люди добродетельны и ни в чем не испытывают нужды. Поиски счастливого государства «пресвитера Иоанна» сыграли известную роль в географических открытиях европейцев — вплоть до Колумба и Васко де Гамы (отправляясь в Индию, Васко де Гама взял с собой королевское послание «пресвитеру Иоанну»).

Соединение пессимистических мыслей о смерти с утопическими надеждами порождало своеобразную средневековую идеологию «хилиазма» — веру в конец мира и наступление счастливого «тысячелетнего царства» на земле, предшествующего страшному суду. Идеей «тысячелетнего царства» вдохновлялись многие средневековые еретики и реформаторы (Иоахим Флорский, чешские табориты). Ожидание конца мира стало особенно острым в XV в. Конца этого ожидали в 1400 г., ожидали его и в 1492 г., когда по церковным представлениям должно было наступить 7000 лет со дня сотворения мира и когда по удивительному совпадению был открыт «новый мир» — Америка.

Сказания об Александре Македонском, где тема смерти соединялась с темой далеких путешествий, естественно входили в круг описанных нами средневековых памятников. Жизнь Александра Македонского была одним из самых популярных сюжетов средневековой литературы; к XIV–XV вв. романы об Александре, в стихотворной или прозаической форме, существовали уже у всех европейских народов. В числе этих Александрий были немецкие поэмы клирика Лампрехта (XII в.), Ульриха фон Эшенбаха и Рудольфа Эмсского (XIII в.), поэтический французский роман (XII в.) Ламбера ле Тора и Александра Парижского (давший имя популярнейшему стихотворному размеру — александрийскому стиху), англо-норманский (XIII в.) и английские (XIV–XV вв.) романы об Александре.[232] Один из персонажей в «Кентерберийских рассказах» Чосера говорил даже, что «история об Александре столь известна, что всякий, кто получил воспитание, слышал что-либо или все о его судьбе».[233] Как и в сербской Александрии, в западных романах об Александре рассказывалось о далеких странствиях царя, его встрече с блаженными рахманами и о его неотвратимой смерти. В центре всех средневековых Александрий стоял, по справедливому замечанию А. Н. Веселовского, один образ: «…тип героя в цвете сил и стремлений, не знающего границ и тому и другому, тогда как рядом неустанно слышится одна и та же грустная нота… что все в жизни суета сует».[234] Этот трагический мотив средневековых Александрий не был забыт и литературой Возрождения. Смертность Александра и для Шекспира оставалась наиболее выразительным примером бренности человеческой природы. «Как ты думаешь: Александр Македонский представлял в земле такое же зрелище?…Александр умер, Александра похоронили, Александр стал прахом, из земли добывают глину. Почему глине, в которую он обратился, не оказаться в обмазке пивной бочки?».[235]

Круг памятников, среди которых роман об Александре выступал на Западе, был в значительной степени знаком и русской литературе XV в. Легендарное послание пресвитера Иоанна уже к XV в. несомненно было известно на Руси — здесь оно называлось «Сказанием об Индийском царстве».[236] Древнейший список этого «Сказания», как мы уже отмечали, был переписан тем же Ефросином, который переписал и сербскую Александрию, и даже в том же самом сборнике. Индийское царство царя Иоанна в «Сказании» многими чертами напоминает землю блаженных рахманов: в этой земле нет «ни татя, ни разбойника, ни завидлива человека»; невдалеке от этого царства «соткнуся небо з землею» и прямо посреди него «идет река Едем из рая».[237] Описание роскошного дворца царя Иоанна в «Сказании» было, очевидно, широко распространено на Руси — оно отразилось в былине о Дюке Степановиче.[238]

Не позднее XIV в. стали известны в русской письменности и апокрифические сказания о хождении к земному раю и странам блаженных. В одном из них рассказывалось о хождении пустынника Зосимы в страну блаженных «сынов Рехома», отделенную от всего мира непроходимой рекой. Эти «сыны Рехома» (в более позднем списке они именуются рахманами) не имеют одежды, видимой смертному человеку, у них нет «ни огня, ни ножа, ни иного железа на дело, ни сребра, ни злата».[239] В другом сказании повествовалось о путешествии трех иноков в поисках места, «где прилежит небо к земли». Пройдя столп, поставленный Александром Македонским, и источник с живой водой, они приходят в пещеру, где живет нагой мудрец, святой Макарий (имя которого и значит «блаженный»). Макарий рассказывает им, что за 20 поприщ от этого места находятся два «града» — железный и медный, а за ними — недоступный взорам смертных земной рай, где некогда жили Адам и Ева.[240]

На почве таких сказаний о блаженных землях и людях возник памятник русского происхождения — послание новгородского архиепископа Василия Калики тверскому епископу Федору о земном рае. Рай этот, доказывает автор послания, не погиб; из него текут реки Тигр, Нил, Фисон и Евфрат; «а место непроходимо есть человеком, а верху его рахмане живуть». В доказательство верности своих слов автор ссылается на житие святого Макария и на рассказ новгородцев, занесенных бурей к райским землям — «а тех, брате, мужей и нынеча дети и внучате добры здорови».[241] Послание Василия пользовалось в XV в. достаточной известностью — оно было включено в некоторые летописи;[242] мы находим его и в сборнике Ефросина.[243]

Весьма распространены были в древней русской письменности и памятники, напоминающие людям об их неизбежной смерти. В известной на Руси уже с IX–XII вв. «Повести о Варлааме и Иоасафе», где тема смерти занимала вообще важное место, приводилась притча, рассказанная пустынником Варлаамом царевичу Иоасафу: человек бежит от зверя (льва или единорога) и взбирается на дерево; страшный змей сторожит его и хочет поглотить, а дерево между тем грызут две мыши — черная и белая. Это иносказание жизни человеческой (зверь — старость и смерть, змей — сети дьявола, а мыши — день и ночь, сокращающие время жизни) было чрезвычайно популярно в средневековой литературе: его пересказывали агиографы и проповедники древней Руси (начиная с Кирилла Туровского), переписывал его и Ефросин.[244]

К концу XV в. тема смерти приобрела на Руси особую остроту. Вера в конец мира в 1492 г. была в Восточной Европе еще более распространена, чем в Западной, тем более, что и самый этот год так и именовался по византийско-русскому календарю семитысячным годом. О грядущем конце мира в семитысячном году повествовало популярное в русской письменности (известное еще составителю «Повести временных лет») апокрифическое «Откровение Мефодия Патарского». До 1492 г. была доведена на Руси пасхалия — таблица для ежегодного вычисления даты и месяца переходящего праздника пасхи; предупреждения о «страхе и скорби», наступающих в этом году, читались в различных памятниках. Начало 90-х годов XV в. было временем горячих споров о конце мира в русской публицистике; предупреждая всевозможные «сумнения», церковники вновь и вновь напоминали о неизбежной смерти всех людей: «Тогда восплачется люте всяка душа и воздыхает горко. Егда видят вси скорбь без утехи, тогда будет внутрь страх и вне трепет, на путех плачь и в домех рыдание, на путех горе и в домех горе!».[245] Именно в эти годы в кружке, группировавшемся вокруг одного из ревностнейших «обличителей ереси» конца XV в., архиепископа новгородского Геннадия, был переведен немецкий средневековый диалог человека со смертью — «Прение Живота и Смерти». В одной из редакций «Прения», сложившейся на Руси, появилось и упоминание об Александре Македонском. «Александр, царь македонский, удал и храбр был и всему подсолнечному царь и государь, да и того яз взяла, яко единого от убогих», — хвастается Смерть.[246]

Воспитанный на литературе подобного рода, русский читатель конца XV в. с особым интересом обращался к сербской Александрии. В южнославянском романе об Александре соединялись темы многих названных нами памятников: Александрия была тесно связана и с апокрифическими сказаниями о земном рае и странах блаженных и с «Откровением Мефодия Патарского»;[247] иносказание жизни человеческой из «Варлаама и Иоасафа» даже прямо цитировалось в Александрии — его вспоминал бежавший за помощью к Александру злосчастный царь Кандавкус. Но сербская Александрия занимала совсем особое место среди разнообразных памятников духовно-назидательной и даже легендарно-апокрифической литературы конца XV в. Как ни важны были темы, затронутые в Александрии, книга эта оставалась все-таки произведением беллетристическим — романом, и притом романом приключенческим. Александр в этом романе отнюдь не был царевичем Иоасафом из «Повести о Варлааме и Иоасафе», узнавшим о существовании смерти и из-за этого ушедшим от жизни. Герои Александрии нередко проливают слезы, но еще чаще они шутят и смеются. Подобно герою арабского эпоса Гаруну аль Рашиду, Александр охотно выступает в романе под чужим именем, являясь к другим государям (и, в частности, к своему врагу Дарию) в роли собственного посла. Во время решающего поединка с гигантом Пором юный Александр, как Давид в поединке с Голиафом, побеждает своего могущественного противника хитростью: он кричит, что сзади Пора, вопреки уговору, подходят индийские войска. Пор оборачивается, и Александр, «прельстив» (перехитрив) индийского царя, убивает его.

«Грустная нота» средневековых сказаний об Александре звучит в сербском романе настойчиво, но отнюдь не навязчиво и не монотонно; читатель не раз имеет возможность отвлечься от этой темы, забыть о ней среди увлекательных приключений Александра. Читая «Сказание о езере, иже мертвыя рыбы живы сътвори, и о человецех — от пояса конь, а горе (сверху) человек — исполини наричются, и о солнечном граде и о людех единоногых», читатель узнавал и о воде из чудесного озера, оживившей сушеных рыб, и о рыбе из другого озера, гнавшейся за Александром, и о русалках-сиренах, «красно и жалостно» певших воинам Александра, и о кентаврах — метких стрелках, и о совсем удивительных одноногих людях с «опашами» (хвостами). Люди эти притворились было жалкими калеками, прося Александра отпустить их ради их «немощи»; когда же царь поверил им, поскакали на высокую гору и стали дразнить Александра: «О безумие Александре, како нас пустил еси? Мяса бо наша слажше всех мяс есть, паче и кожи наши крепчяйши». Но они хвастались напрасно: Александр повелел своим воинам окружить гору, и одноногие люди были пойманы. «Александр же, посмеяся, рече: „Всяка соица (сойка) от своего языка погибает“». И совсем неожиданно после этой веселой сцены вновь возникает прежняя тема: «Александр же прискорбен бысть, отнели же ему смерть провозвестися, всяк бо человек смерть свою проповедует, радость на жалость пременует».

Тема бренности человеческого существования ощущалась в сербской Александрии не как абстрактная тема, декларированная писателем-проповедником, а как мысль, естественно возникавшая у читателя при чтении романа. Вместе с Александром читатель переживал его приключения, беспокоился за исход его отчаянных предприятий, радовался успехам героя и вместе с ним задумывался над бренностью и непрочностью этих успехов.

Это обстоятельство должно было как будто делать сербскую Александрию весьма полезным памятником в глазах церковников. Те же самые церковные проповедники, которые в конце XV в. напоминали своей пастве о «скорби и страхе», жаловались, что их прихожане плохо внимают проповедям, предпочитая беседовать о своих житейских делах, «о суетных и тленных», «о стяжаниих и о имениих».[248] Большая сила Александрии, как и вообще беллетристических памятников, заключалась в том, что она ничего не проповедовала и не декларировала, не навязывала читателю своих идей, а как бы делала его самого участником и толкователем описанных в романе событий.

Но в этом же заключалась другая, опасная, сторона беллетристических памятников, подобных сербской Александрии. Идеи этого памятника были выражены весьма сильно, но далеко не достаточно определенно. Побуждая самого читателя осмыслять судьбу созданных ею героев, художественная литература всегда оставляла ему слишком широкое поле для собственных заключений и выводов. Пойдут ли эти выводы по пути, полезному с точки зрения церковной проповеди? Внимательное рассмотрение сербской Александрии давало серьезные основания для сомнений по этому поводу.

III

Уже при появлении на русской почве сербская Александрия смущала, очевидно, создателей ее русской редакции. Памятник этот появился на Руси в то бурное время, когда «в домех, на путех и на торжищех» шли острые идейные споры, когда против церковников, смущенных близким концом мира, выступали новгородские и московские еретики. «Прейдут три лета, кончается седмая тысяща», — говорил за три года до 1492 г. новгородский еретик Алексей, — «и мы, деи, тогды будемь надобны».[249]

При включении сербской Александрии в русскую письменность необходимо было соблюдать осторожность. Некоторые из отличий русской редакции от ее южнославянского оригинала явно вызывались идеологическими причинами. Чересчур обильными, например, показались русским редакторам ссылки на Гомера и гомеровских героев — ссылки эти были сильно сокращены, а самая книга Гомера несколько неожиданно превратилась (при описании прихода Александра в Трою) в книгу «о разорении Иерусалиму исперва до конца». Подобные изменения могли отчасти объясняться тем, что имена Гомера и его героев просто были недостаточно знакомы русским читателям — «Троянские притчи» только что появились в России, а из более сухих хроникальных пересказов читатель мало что мог узнать о Троянской войне. Но дело не ограничивалось одним сокращением «еллинского» материала: одновременно в русских списках увеличивалось количество ссылок на Саваофа и вообще всевозможных выражений единобожия главного героя. Особенно последовательным сокращениям подверглась Александрия в тех местах, где автор ее обнаруживал склонность к взглядам почти материалистического характера, восходящим, очевидно, к каким-то переложениям Гиппократа — там, где он ссылался на «четыре стихии», управляющие здоровьем «человеческих телес», или объяснял сны (даже вещие!) увлажнением «главного» (головного) мозга «от многа спания и залихаго питиа». Временем создания русской редакции объяснялось, очевидно, и усиление монархических тенденций — в годы, когда Новгородская республика была включена в число владений «великого государя», неограниченность и величие власти «великих государей» нужно было всячески подчеркивать. Одна поправка в русском тексте Александрии особенно ясно указывает на время возникновения этого текста. При описании пещеры мертвых (дальше мы еще вернемся к этому описанию) в южнославянских текстах Александрии говорилось, что «еллинстии боги» будут мучиться в этой пещере до семитысячного года, когда же «семь веков» (тысячелетий) скончаются, они будут ввергнуты в ад. Столь решительное указание на семитысячный год смутило русского редактора, писавшего в преддверии 1492 г., и слова эти были заменены на менее определенное: «до втораго пришествиа господня».[250]

Однако исправления такого рода мало изменяли общий характер сербской Александрии. И в своей русской редакции памятник этот продолжал обнаруживать опасные тенденции. Сомнительным в идеологическом отношении оказывалось как раз изложение тех тем, которые особенно интересовали читателей того времени: темы смерти и бессмертия и темы блаженных нагомудрецов.

Мы уже знаем, чем именно отличалась сербская Александрия от Александрии Псевдокаллисфена, включенной в русские хронографы. Псевдокаллисфен упоминал о ранней смерти Александра: Александр у него был так же смертен, как и рахманы; и тот и другие жаждали бессмертия, но понимали неизбежность смерти. Этим, собственно, изложение данной темы у Псевдокаллисфена и заканчивалось — темой бессмертия души позднеэллинистический автор не занимался. Иначе обстояло дело для автора сербской Александрии — христианин, сделавший македонского царя единобожником, не мог не задуматься над проблемой загробного существования своих героев.

Так возникла в сербской Александрии тема, весьма популярная в средневековой литературе и нашедшая свое завершение в Дантовом «Аде», — тема путешествия героя в те мрачные места, где пребывают души умерших. Отважившись на такое путешествие, Александр попадает в пещеру, где томятся эллинские боги и цари. Там он встречает и своих побежденных противников — Дария и Пора. «О премудре во человецех, Александре, да и ты ли осужен еси с нами быти?» — спрашивает его Дарий. «Не с вами осужен есмь, — осторожно отвечает Александр, — но приидох видети вас и паки от вас отъити хощу». — «Блюдися и ты, Александре… да не сведен будеши семо», — вторит Дарию Пор. Разговор этот явно не нравится герою. «Буди печалуйся мертвыми, а не живыми пецися», — с досадой отвечает он индийскому царю. Но надолго ли это его преимущество над Дарием и Пором, надолго ли удастся ему «отъити» от них? Что ожидает его после скорой и неизбежной смерти?

Вопрос этот не мог не волновать читателей Александрии. Мог ли рассчитывать Александр, что ему удастся избежать мучений в мрачной пещере? Христианская догматика достаточно определенно решала вопрос о загробной судьбе даже и добродетельных, но некрещеных людей.

«… Не спасут

Одни заслуги, если нет крещенья,

Которым к вере истинной идут;

Кто жил до христианского ученья.

Тот бога чтил не так, как мы должны, —

объяснял Данте в аду Вергилий:

Таков и я. За эти упущенья,

Не за иное мы осуждены,

И здесь по приговору высшей воли

Мы жаждем и надежды лишены».

(Ад, IV, 34–42).

К этой же мысли, очевидно, склонялся и автор сербской Александрии. «Радуйся, всех глав глава, егда бо весь мир приимеши… — приветствует Александра рахманский царь-учитель Ивант, — егда вся земьская приобрящеши, тогда и ада наследиши». «Почто сие слово речи ми?» — спрашивает смущенный этим странным приветствием Александр. «Велеумному не подобает толковати», — отвечает Ивант.[251]

Не оставляя читателю надежды на загробное спасение Александра, автор сербской Александрии зато был более снисходителен к добродетельным рахманам. «Житие» их, как мы уже знаем, было «бестрашным»: отходя от «сего тленного жития», они переходят «в другое нетленное»; именно поэтому Александр, завидуя им, говорил, что хотел бы вместе с ними встретить «второе пришествие» близ рая. Это явное превосходство рахманов над Александром находило некоторое оправдание в том, что они были потомками библейского Сифа. О том, как Христос в порядке особого снисхождения извел из ада некоторых ветхозаветных праведников, рассказывал и Данте:

Им изведен был первый прародитель,

И Авель, чистый сын его, и Ной,

И Моисей, уставщик и служитель,

И царь Давид, и Авраам седой,

Израиль, и отец его, и дети,

Рахиль, великой взятая ценой,

И много тех, кто ныне в горнем свете.

(Ад. IV, 55–61).

Отнесение к этим «многим» рахманов было, конечно, натяжкой составителя сербской Александрии — рахманы были все-таки не библейскими патриархами, а лишь потомками одного из них, и притом потомками, не узнавшими крещения. Русский редактор не смог, очевидно, согласиться с таким излишне оптимистическим решением вопроса об их загробной судьбе. К разговору Александра с рахманами он присоединил диалог, восходящий к хронографической Александрии (где рахманы не были потомками Сифа и где вопрос о бессмертии души вообще не ставился).[252] Александр предлагает рахманам дать им что-нибудь из того, чего нет в их земле. «Дай же нам, царю Александре, бесмертие, помираем бо!» — восклицают «единемы усты» рахманы. Но этого не может им дать и Александр: «Не бесмертен аз есмь, каково бесмертие вам подам?».

Вставка эта явно противоречила тем местам сербской Александрии, где говорилось, что рахманы без страха переходят из «тленного жития» в «нетленное», и явному превосходству рахманов над «тленным» Александром, обреченным на муки ада. Рахманы все-таки оставались в сербской Александрии образцом добродетели, идеалом, недостижимым для остальных героев романа. И это не могло не беспокоить тех благочестивых читателей, которые рассматривали сербскую Александрию с позиций официальной церковной идеологии.

Заслуживали ли рахманы такого прославления? Рахманы, как мы знаем, хорошо были известны на Руси — о них рассказывала еще Хроника Георгия Амартола, известная на Руси с XI–XII вв., их упоминала «Повесть временных лет», они фигурировали в переводных апокрифических сказаниях и в послании новгородского владыки Василия его тверскому собрату. Но кто такие были рахманы? Быт их был странен и несколько противоречив. Некоторыми чертами они напоминали хорошо знакомых читателю монахов, но вместе с тем и отличались от них — и весьма существенно. С одной стороны, они не несли монашеских обетов, имели жен (хотя и живущих на особом острове и навещающих мужей раз в год), не были даже христианами. Но, с другой стороны, они не имели и достаточно известных мирянам пороков, которыми отличались русские черноризцы XV в.: не «волочились по миру», не «стяжали села», не «порабощали христиан», не собирали «неправедно сребро и злато». Совсем свободные от мирских интересов, «нагие», совлекшие с себя все страсти, не думающие о «ратех» и «кровопролитиях», древние рахманы могли наводить читателей на весьма опасные размышления.

Какие именно это были размышления — мы узнаем из того самого сборника Ефросина, где помещена сербская Александрия. Наряду с Александрией, как мы уже отмечали, Ефросин переписал «Слово о рахманех», заимствованное у Амартола, но дополненное. Смысл этого дополнения мы поймем, если сопоставим описание быта рахманов у Амартола и у Ефросина:

Амартол

В них же несть ни четвероножины, ни рольи, ни железы, ни созданиа, ни огня, ни злата, ни сребра, ни овоща, ни вина, ни порт, ни мясоядения, ни ино дело некоторое же, ли на насыщение текуть…[253]

Ефросин

В них же нет ни четвероногих, ни земледелания, ни железа, ни храмов, ни риз, ни огня, ни злата, ни сребра, ни вино, ни мясоядения, ни соли, ни царя, ни купли, ни продажи, ни свару, ни боя, ни зависти, ни велможъ, ни тагбы, ни разбоя, ни игр, ни на насыщение текуть…

Черты рахманов, перечисленные Амартолом, русский книжник дополнил указанием на то, что у этих счастливых людей нет ни царей, ни вельмож, нет также и таких тесно связанных, по его представлению, с властью вельмож и царей явлений, как купля, продажа, свара, зависть, татьба (кража) и разбой, нет, наконец, необходимых атрибутов церкви — храмов и риз! Характер этой неожиданной социальной программы еще более подчеркивается в том же самом сборнике Ефросина столь же уникальным рассказом о царе Соломоне и его фантастическом собеседнике — мудром звере Китоврасе. «Что есть узорочнее (прекраснее всего) на свете сем?» — спрашивает в этом рассказе Соломон Китовраса. «Всего есть лучши своя воля», — отвечает Китоврас и в доказательство этого вырывается «на свою волю».[254]

Как мы видим, в России конца XV в. существовали люди, которые больше всего мечтали о «своей воле», когда не будет ни царей, ни вельмож, ни церковных храмов, не будет заодно ни ссор, ни зависти, ни воровства, ни разбоя (к ним, может быть, принадлежал и Ефросин, переписавший, если не создавший эти рискованные сочинения). Идеалом для таких людей оказывались нагомудрецы-рахманы из сербской Александрии.[255]

Размышления о рахманах, собеседниках Александра, могли, таким образом, завести древнерусского читателя достаточно далеко. К столь же опасным заключениям могли привести его и размышления о главном герое романа. Если в вопросе о загробной судьбе рахманов русская редакция постаралась умерить оптимизм своего южнославянского оригинала, то по отношению к Александру она оказалась, по-видимому, несколько более оптимистичной, чем ее оригинал. На неизбежный вопрос, что же сталось с Александром после смерти, русский текст (в отличие от южнославянского) дает ответ, хотя и не слишком определенный: «Аггел господень в той час душю из него изят и несе, иде же ему бог повеле». Но куда же все-таки понес ангел душу Александра? Ангелу как будто подобало забирать праведные души, но не всегда: индийский царь Сонхос рассказывал Александру в пещере мертвых, что, когда он погиб, «ангели ж пришедше», связали его душу «и зде мучитися принесоша». Страх Александра перед загробной судьбой, прямые слова Иванта, что македонскому царю суждено после завоевания всей земли обрести ад, — все это не позволяло надеяться, что путь, указанный богом ангелу, был счастливым для Александра. Как и в случае с рахманами, добавление русского редактора не облегчало решения вопроса, а лишь запутывало его.

Проблема, с которой дважды сталкивался читатель сербской Александрии, занимала важное место в идеологических спорах XV в. Что важнее для душевного спасения — крещение или честная жизнь? Даже люди, не принадлежавшие к еретикам, позволяли себе иногда сомнения по этому вопросу. Высказав в своем «Хожении за три моря» уважение к «Мухаммедовой вере», Афанасий Никитин поспешил прибавить объяснение того, почему он так хвалит чужую веру: «А правую веру бог ведаеть, а праваа вера бога единаго знати, имя его призывати на всяком месте чисте чисту».[256] Единобожие и моральная чистота — этими свойствами, как мы помним, отличались в сербской Александрии и Александр и рахманы.

Еще дальше шли в признании приоритета «правды» над церковным благочестием русские еретики конца XV в. Возражая им, виднейший «обличитель ересей» Иосиф Волоцкий доказывал, что, вопреки словам апостола Павла, слишком решительно и чересчур буквально понятым его противниками, богу не может быть «приатен» всякий человек «во всяком языце» только потому, что он «творит правду»; кроме «правды», необходимо еще и крещение. Ну, а если человек не «творит правды», спасет ли его крещение? На этот прямой вопрос своих оппонентов Иосиф Волоцкий отвечал софизмом: раз человек пришел на крещение, значит, он тем самым «творит правду».[257] К мысли о превосходстве «правды» над «верой», о равенстве всех «языков», независимо от их исповедания (включая «татар и немцев и прочие языци»), приходили и вольнодумцы первой половины XVI в.

Частичные поправки, непоследовательные дополнения и изменения не спасали сербскую Александрию от ее губительных идеологических пороков. Рассказав о судьбе Александра, роман оставил читателя наедине с его размышлениями, и нельзя было предвидеть, куда эти размышления его приведут. Читатель успел полюбить храброго и великодушного Александра — примирится ли он с неопределенностью и страшными перспективами его загробной судьбы? Читатель знал, что нагие рахманы лучше и чище всех известных ему людей — правильно ли, что и они должны страшиться неизбежной смерти? Справедливо ли такое решение вопроса? Справедлив ли окружающий его мир?

Памятник, вызывающий такие мысли, не заслуживал поощрения и распространения. Уже в начале XVI в. приехавший на Русь греческий монах Максим Грек, предостерегая своих читателей против «лживой мудрости», назвал среди различных видов этой мудрости (рядом с «еллинской» философией и литературой) «рахмяном наго обученна».[258] Специально выступал против чтения «Александрии» и «Трои», противопоставляя им библейские книги, белорусский церковный деятель и первопечатник XVI в. Франциск Скорина.[259]

Так сложилась судьба сербской Александрии на русской почве. Памятник этот появился уже в XV в. и несомненно заинтересовал своих первых русских читателей. Но широкое распространение он получил в совершенно новой обстановке, в XVII в., когда средневековый рыцарский роман и другие произведения беллетристики стали излюбленным чтением русских книжников.

Я. С. Лурье.

СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ РОМАНА ОБ АЛЕКСАНДРЕ МАКЕДОНСКОМ

Из памятников древнерусской литературы до XVII в. сербская Александрия является, пожалуй, единственным образцом жанра средневекового романа. Ей присуща довольно сложная фабула, она населена большим числом персонажей, традиционный «историзм» в значительной мере уступает в ней место занимательности: она рассказывает не только о необыкновенной судьбе «царя и самодержца вселенной» и его славных победах, но и о его удивительных приключениях, о мире чудес, открывшемся перед Александром во время его похода в таинственную «десную страну востока». В то же время перед нами не просто рыцарский роман или роман приключений: и его автора, и русского редактора, внесшего немало нового в сюжет Александрии,[260] волновали различные философские проблемы. Они задумывались над неустроенностью мира, в котором люди бессильны перед превратностями судьбы, где смерть одинаково грозит и простому воину, и могущественному царю. Они сравнивали свою жизнь, полную несправедливости и жестокости, с «ангельским житием» добродетельных нагомудрецов, которые, однако, как и все люди, напрасно мечтают о бессмертии.[261]

Какими же художественными приемами пользовался автор для воплощения сложного сюжета и глубокого смысла Александрии? Какие из них, выдержав испытание временем, сохранились в арсенале современного романиста и какие, напротив, отступили на второй план или исчезли вовсе? Ответить на эти вопросы частично помогают наблюдения над некоторыми особенностями стиля Александрии.

При этом нельзя забывать, что Александрия — роман переводный. Может возникнуть сомнение, насколько вообще правомерно рассматривать это переводное произведение как определенный этап в развитии древней русской литературы. Однако мы полагаем, что специфика литературного развития того времени позволяет игнорировать разницу между произведением переводным и оригинальным. Во-первых, репертуар древнерусской светской прозы был настолько ограничен и удельный вес переводных памятников в ней был настолько велик, что каждое из этих произведений играло заметную роль в развитии русской литературы. «Литературные центры Востока и Запада, — писал А. С. Орлов, — поделились с Россией характерными произведениями своей древности (начиная с предшествующей эры): они дали средневековой России популярнейшие из мировых сюжетов, познакомили ее с главнейшими видами повествования».[262] Во-вторых, как уже не раз отмечалось исследователями, древнерусские переводчики (особенно произведений светских) допускали относительную свободу в обращении с текстом оригинала, то облегчая несвойственные русскому языку конструкции, то украшая текст традиционными для русской книжности тропами, а порой и значительно перерабатывая свой оригинал.[263] Поэтому такие переводы являлись одновременно и творчеством русских переводчиков и редакторов, на них совершенствовался и шлифовался литературный язык, обогащалась его стилистическая система.

Сопоставляемые ниже списки: сербский список, изданный С. Новаковичем,[264] и Ефросиновский список конца XV в., положенный в основу настоящего издания, — не могут естественно отождествляться со списком-оригиналом перевода и списком-архетипом (родоначальником) всех русских списков Александрии. В этом отношении производимые нами постоянные сравнения сербского и русского текстов условны. Они интересны лишь как свидетельство того, какие стилистические черты южнославянского текста казались приемлемыми и какие, напротив, подверглись изменениям и правке на одном из ранних этапов бытования сербской Александрии на русской почве.

* * *

Одной из сложнейших проблем, стоявших перед древнерусской литературой, была проблема изображения человеческого характера. Романист нового времени обычно не спешит характеризовать своего героя; читатель познает его постепенно, оценивая его слова и поступки, порой ошибается, поддавшись первому впечатлению, и разочаровывается в нем впоследствии или, напротив, проникается уважением и любовью к скромному и невзрачному на первый взгляд персонажу.

Средневековый читатель был в значительной мере лишен возможности сам постигать и оценивать героя, автор навязывал ему готовую, обычно трафаретную характеристику.[265] Так и в Александрии, с первых ее строк мы узнаем, что Александр «красен и смирен, благонравен», что он исполнен «естественной добродетели» и чужд помыслов о «славе и богатстве». Александр «долготерпелив», целомудрен и мужествен, сообщает нам далее автор, нимало не заботясь о том, что изображенные им далее поступки Александра опровергают эту характеристику. Так, Александр, якобы смотрящий на славу и богатство как на «тленное и мимотекущее», становится «самодержцем» «всей вселенной» и у покоренных народов непременно требует большой дани.

Интересно, что русский редактор несколько дополнил перечень добродетелей, приписанных Александру южнославянским автором. Так, он приписал Александру смирение и целомудрие, «благообразность», т. е. внешнюю привлекательность, заменил «благонравием», отчего разрушился логичный образ южнославянского текста: все, смотревшие на него, видели его красоту и привлекательность («красьнь же и благообразьнь кь вьсемь зрештимь его бе» — Нов., стр. 2); ср. русский текст («красен и смирен, благонравен и ко всем зрящим его», л. 20), где внешние и духовные качества смешаны. Зато образ стал еще более привычен русскому читателю: традиционный эпитет характеристик «смирен» не раз встречался ему в летописи; например: «так бяше блаженый сь князь тих, кротък, смерен и братолюбив»;[266] «В се же лето преставися Иоан митрополит… смерен же и кроток, молчалив»;[267] «Бе бо (Ян Вышатич, — О. Т.) мужь благ, и кроток и смерен»;[268] «Так бе блаженый сь князь правдив, щедр, кроток, смерен»[269] и т. д. Мы встречаемся здесь с характерной чертой древнерусской (как, вероятно, и любой другой средневековой) литературы, которую принято называть «литературным этикетом». Проявления литературного этикета, т. е. литературного канона, устанавливавшего, что надо изображать (так называемый «этикет ситуаций») и как надо изображать (этикет словесных формул изображения), очень многообразны.[270] Одним из требований этикета и была характеристика человека — будь это реальное лицо в летописном рассказе или полулегендарный святой в житийном повествовании — с помощью определенных устойчивых («традиционных») эпитетов.

С подобными традиционными эпитетами и более сложными устойчивыми литературными формулами мы встречаемся в Александрии постоянно.

Так же традиционны, например, и портретные характеристики Александрии. Александр «красен» (красив), «красна» Олимпиада, «паче всех жен краснейши» Роксана — так скупо обрисована внешность основных героев Александрии. Подробнее говорится лишь о Поре, который, по словам Филона, «телом убо велик есть и очима зерк и сожмарлив» (л. 145). Но эта характеристика лишь производит впечатление необычной: она создана русским редактором (в сербском тексте: «тела убо велика есть и дебела, иако убо зело, нь гнила». Нов., стр. 105) в традиционной для оригинальных русских летописей и переводных хронографов манере. Описание лица, фигуры и глаз — обычные компоненты летописного портрета. Например: «дебел теломь, чермен лицем, великыма очима»;[271] «взором (т. е. с виду, — О. Т.) красен и телом велик»;[272] «лицем красен, очима светел и грозен».[273] Сходный отбор деталей находим и в «коллективном портрете» рязанских князей: «лецем красны, очима светлы, взором грозны».[274]

Эти обобщенные характеристики происходят не от неумения увидеть и описать действительно индивидуальные черты исторических лиц или литературных персонажей, а от осмысленного стремления следовать в характеристиках традиции, определенным «нормам», все тому же «литературному этикету». Писателю древней Руси были известны и иные приемы изображения внешнего облика героев; таковы, например, портретные характеристики Хроники Иоанна Малалы, переведенной еще в домонгольской Руси: «Елень бо (Елена, героиня греческого эпоса, — О. Т.) телом предобра и възрастом, добрососа, чиста акы снег, млада плотию, доброма бровма, доброноса, добралика, русовласа, нажелть, великома очима…»;[275] «Агамемнон бе велик, чист, доброносен, густобрад, чръновлас, велеок, книжен, веледушен, благороден».[276] В оригинальной древнерусской литературе такие портреты крайне редки. К числу их относится, например, характеристика князя Владимира Васильевича: «… возрастешь бе высок, плечима великь, лицемь красен, волосы имея желты, кудрявы, бороду стригыи, рукы же имея красны и ноты…».[277] Портреты Александрии, как видим, исполнены в этикетных традициях славянской литературы.

* * *

Анализируя приемы изображения человека в литературе XIV–XV вв., Д. С. Лихачев писал: «В центре внимания писателей конца XIV — начала XV века оказались отдельные психологические состояния человека, его чувства, эмоциональные отклики на события внешнего мира. Но эти чувства, отдельные состояния человеческой души не объединяются еще в характеры. Проявления психологии не складываются в психологию. Следующее объединяющее начало — характер человека — еще не открыто… Психологические состояния как бы „освобождены“ от характера. Они могут поэтому меняться с необычайной быстротой, достигать невероятных размеров. Человек может становиться из доброго злым, при этом происходит мгновенная смена душевных состояний».[278]

Эта «освобожденность от характера» очень наглядна в Александрии; не стремясь изобразить всю сложность человеческих чувств, корректируемых индивидуальным характером, автор ограничивается традиционными, этикетными формулами, долженствующими передать гнев и радость, скорбь и умиление. Так, в совершенно одинаковых выражениях передано чувство гнева, охватывавшего Александра и Дария при чтении «грамот» противника: «Александр же, слышав писание то, тогда ярости и гнева исполнися, похватив грамоту и раздравь ю» (л. 42); «Царь же (Александр, — О. Т.) ярости и гнева наполнися» (л. 48); «Дарей же грамоту прочет, ярости и гнева исполнися» (л. 71 об.).

Так же традиционны, лексически стереотипны и изображения других эмоций. Чувство радости передается обычно формулой «радостен бысть (быв)»: «царь Филипп радостен же бысть зело» (л. 37); «приат и прочет (грамоты, — О. Т.) велми радостен быв» (л. 45); «Сие славное сретение царь Александр видев, радостен быв велми» (л. 57); «Александр же^ сия дивные глаголы слышав, радостен бысть зело» (л. 59); «Александр же, сон видев, радостен бысть зело» (л. 85 об. — 86) и т. д. Интересен в этой формуле распространенный в средневековой литературе «максимализм»: если радостен, то обязательно «зело» или «вельми», если плач, то обычно «велик», если кому-либо приносят дары, то обязательно «многоценны» или «велики».

В традиционных выражениях описывается в Александрии и зарождение любовного чувства. Нектонав, увидев Олимпиаду, «красотою лица ея уязвися, яко стрелою устрелен бысть во сердце любовию» (л. 25 об.); царь Анакорнос также «устрелен бысть красотою жены Филиппа» (л. 36 об.). Характерно, что почти теми же словами расскажет автор и о любви Александра к Роксане, хотя всячески подчеркнет, что их чувства не идут ни в какое сравнение с любовными помыслами Нектонава или Анакорноса. Любовь пришла к Александру мгновенно: когда умирающий Дарий вручил ему свою дочь, Александр «с престола встав и Роксану за руку прием, всем сердцем полюбивь ю, и сладко целовавь ю», и с того момента также оказался «устрелен во сердце женскою любовью». Не скрывает Александр, что взял Роксану в жены, «безмерную красоту лица ее видев». И все же, несмотря на традиционность в изображении всех любовных коллизий, в Александрии есть серьезная попытка сказать о любви нечто большее. Любовь смягчила суровую душу воина Александра: до тех пор, пока женская любовь не «объяла» мое сердце, пишет он матери, я «никако не помыслих о домашних и ни во что же вменях, где убити мя хотят, где ли аз убити хотех» (л. 108–108 об.). О глубине и силе своего чувства скажет Александр в предсмертном обращении к Роксане: «Отнели же совокупихся с тобою и толико извещение сердца моего показах к тебе, яко же ни един мужь жене своей» (л. 190). Так, наряду с этикетными изображениями мы встречаем в Александрии и попытки подчеркнуть индивидуальное, частное, попытки создания характера.

Тема непрочности человеческого счастья, превратностей судьбы, перед которой бессилен даже могучий «самодержец вселенной», — одна из центральных в Александрии. Поэтому автор особенно охотно изображает переживания человека, застигнутого горем среди счастья и удач, или наоборот, обретшего надежду в минуту отчаяния. «Несть бо радости, иже не пременится на жалость», — скажет автор в самом начале Александрии по поводу крушения государства Нектонава (л. 23). «Несть на земле радости, иже не преложится на жалость», — повторит ту же мысль Пор, узнав о поражении могущественного Дария (л. 100), а Дарий, получив его помощь, придет «мало некако от великиа скорби в малую радость» (л. 100 об.). Но тщетны надежды Дария: Персиду постигает участь Египта. Вот Александр помогает попавшему в беду Кандавкусу, и тот, счастливый, говорит македонскому царю: «Отколе образ твой сподобихся видети, вся прилучившаяся мне скорбь на радость пременися» (л. 154). А сам спаситель Кандавкуса, Александр, «прискорбен бысть, отнели же ему смерть провозвестися». «Всяк бо человек, смерть свою проповедует, радость на жалость пременует», — объясняет автор. Так, казалось бы, чисто этикетный прием — изображение сходных ситуаций в сходных словесных формулах — приобретает здесь новое звучание: он становится лейтмотивом, организующим произведение, заставляющим читателя на новых и новых примерах находить подтверждение авторской мысли о бренности земного счастья и могущества человека.

И все же автор Александрии смог по-своему, живее и ярче, чем это допускалось литературными канонами, передать различные эмоции своих героев. Вот Нектонав, убедившись во время гадания, что волшебные чары бессильны задержать вражеское нашествие, «в недоумение впад и восплакася» (л. 23); с нетерпением и надеждой ждет помощи Нектонава Олимпиада: «Что ми труд даеши человече? Аще возможно ти есть творити, и не медли!» — торопит она его (л. 25 об.); смущенно встречает веселящийся на брачном пиру Филипп Александра — «в раскаяне быв о том и поник лицем на землю» (л. 34 об.); тревога за надменную самоуверенность Дария звучит в словах персидского посла Кандаркуса, привезшего смелый ответ Александра на грамоту персидского царя: «Не подобает ти, царю, такую грамоту прием, смеятися ей, в малолетней юности многолетну старость видех, не исторгнеши ли кипариса млада, а о старом и не трудися» (л. 43–43 об.).

Мастерски передает автор и раздумья своих героев. Напомним хотя бы размышления Александра после вещего сна, предвещавшего ему скорую смерть: «И сия помышляя, царь Александр в недоумении пребываше, глаголя в себе: „Когда постигнет мене смерть, и кто мне памят сътворить по смерти моей? Будет ли телом востание паки, ли не будет?“… Дивляше бо ся, глаголя: „Како согнившуся телу и распадшуся костем, в то же ли бытие пакы приидет?“» (л. 173). Перед нами проходит целая вереница сменяющих друг друга эмоций: то это грустное раздумье о возможности забвения его величия и славы, то тревожное недоверие к обещанному «телом встанию», и тут же удивительно тонко найденная деталь — Александра волнует мысль: а что если его «премудрый разум» вернется не в его тело и он, Александр, не будет уже гармонически сочетать физическое и духовное совершенство, как при жизни?

А завершает этот внутренний монолог псалом: «Возвеличишася дела твоя, господи, вся премудростию сътворил еси» — грустный итог тяжелых раздумий неубежденного, протестующего, но бессильного перед неумолимым роком человека.

Тревогу матери за сына, находящегося в дальнем и опасном походе, передает автор в письме Олимпиады, интересном примере экспрессивноэмоционального стиля в Александрии: «… отнели же в Макидонии видения твоего сладкаго разлучихся, — пишет Александру мать, — оттоле сердце мое и душа моя рать межю собою сътвориша велику, и умирити их не возмогох. Да всегда слезами горкыми тружаема есмь, твоего помышляю разлучения, о сыну мой, вся царская богатьства и злато ни во что же вменяю, не зряще тебя, сладчайшаго моего света…» (л. 177 об.).

Интересны и лирические монологи Александрии, в которых также сухой повествовательный стиль уступает место эмоциональному, насыщенному яркими образами и экспрессией: «О Александре, всего света царю и храбры господине, — плачет над телом мужа Роксана, — … не зриши ли мене, поне в чужей земли оставил мя еси, а сам, яко солнце с солнцем под землю зашел еси!… О земле и основание вечных утвержений, горы же и холми, плачитеся со мною днесь и поточите источници слезы, дондеже езера наполнятся и горы напьются пелыни, ибо и горести всякиа горчайши мне зело днесь» (лл. 192 об. — 193).

Было бы ошибочно, однако, полагать, что плач этот совершенно самобытен. Он также подчинен этикету плачей, совпадая своей образной системой с древнерусскими плачами, которые в свою очередь находят параллели с народными плачами и причитаниями.[279]

Интересно сопоставить, например, некоторые образы из плача Роксаны с образами плача Евдокии в «Слове о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича»:

Плач Роксаны

Сам яко солнце, с солнцем под землю зашел еси.

Горы же и холми, плачитеся со мною днесь… горести всякиа горчайши мне зело днесь (л. 193).

Плач Евдокии

Солнце мое, рано заходиши.

Старые вдовы, потешайте мене, а младыа вдовы, поплачите со мною: вдовыя бо беда горчае всех людей.[280]

Перед нами особого рода этикетность — не этикетность устойчивых формул, а этикетность образов: сравнение умершего с заходящим солнцем, обращение к людям и природе с просьбой разделить горе вдовы, «плакаться» вместе с ней, ибо горе ее «горчае» всех других. Наличие параллелей сербского текста Александрии с созданным на русской почве плачем Евдокии говорит об общности этикетных формул плача в литературе и фольклоре разных народов.

Лиричны интимные обращения Александрии: «Свете очима и душа моя, милый живот, Олимпиада царица…» — обращается Филипп к Олимпиаде (л. 24 об.); «Душе и сердце и милый животе, свете очию моею, вселюбезная моя дщи Роксана!» — говорит дочери Дарий (л. 105). Сходны и обращение Олимпиады к Александру «Вселюбезный мой сыне и милый свете очима моима» (л. 176), и обращение ее к Роксане (л. 180 об.), и, наконец, предсмертные слова Александра к жене. Во всех этих обращениях присутствует оборот «свет очима моима», а в двух из них (лл. 24 об. и 105) встречающийся в тексте Ефросиновского вида оборот «милый животе» (сравни позднейшее «жизнь моя»). Сходные обращения — «утроба моя», «животе мои» и «живот мой драгый» — есть и в плаче Евдокии; редактор добавлял, следовательно, привычные для русского читателя формулы интимного обращения.[281]

Большей разработанностью стиля ораторской прозы, в котором древнеславянские литературы являлись наследниками и продолжателями античных и византийских традиций, объясняется, видимо, резкое отличие стиля обращений, диалогов, посланий от повествовательного стиля романа.

Слова автора, вводящие речь персонажа, обычно традиционны, эмоционально бесцветны. Это в подавляющем большинстве случаев обороты «рече же к нему», «он же к нему рече», «и рече» и т. д. Иные глаголы, вводящие прямую речь («возопити», «глаголати»), встречаются редко.

Редки и немногословны описания жеста или мимики, например: «Въстав же, Александр кубець в руце свои прием и, прослезився, к Филипу рече» (л. 78 об.); «Сию грамоту пред Дарием прочтоша, ко властелем своим озреся, рече» (л. 95); «И сих увидев, Дарей пренеможе душею и болев сердцем, и много плакався, Роксану за руку ем и жалостно притщца к своему сердцу и рече» (л. 105) и т. д.

Иногда и жест становится «универсальным»; таково, например, покачивание головой, выражающее самые различные чувства — восхищение, иронию, грусть и т. д.: «Нектонав же сию (Олимпиаду, — О. Т.) видев, неизреченней красоте и доброте лица ее подивися и очима на ню позирая и главою покивая» (л. 25 об.); «Александр же грамоту прием и прочет ю, главою покивав, рече: „Неизочтенно есть гордение твое.(л. 44 об.); «Филип же грамоту прочет, главою покива, прослезися много» (л. 79); «Дарей же, покива главою, рече: „Бог елико хощет, да творит“» (л. 91) и т. д. Одиноко в Александрии аффектированное описание гнева Александра, узнавшего о хитрости царицы Кандакии: «Сие слышав, Александр образ свой изменяти начат, зубы своими скрежташе и очима своима семо и овамо позирая» (л. 162), так же использующее, между прочим, «традиционную формулу» гнева: «скрежетати зубами».

* * *

Преклонение перед мудростью — постоянный мотив многих произведений древнерусской литературы. Оно не ограничивалось лишь декларативным ее прославлением, хотя и такого рода декларации были широко распространены,[282] но и порождало активную деятельность переписчиков и компиляторов, из-под пера которых выходили столь любимые в древней Руси сборники, как «Пчела», «Златоструй», «Маргарит» и др.

В Александрии это почитание мудрости не только присутствует, но и оказывает немалое воздействие на стиль и образную систему романа. О мудрости Александра сообщается с первых же строк: «словесным мудростям» обучает его Аристотель, «муж искусен и украшен всякою хитростию философскою», Аристотель, которого сам Александр характеризует в таком пышном обращении-приветствии: «Добре пришел еси, многочестная и мудрая главо, добре пришел еси, негасимый светилниче, казателю всему миру, философе великый и дивный Аристотелю! Добре пришел еси, его же мудрости подивишася еллини и почюдишася халдеи, его же хитрости подивишася египетстии волсви и мудреци!» (л. 174 об.). А мудрые островитяне заключают рассказ о себе следующими словами: «И пребываем зде, и разумом философскым потешаемся, да ничто же ти от нас взяти, точию что от мудрых наших, аще требуеши, возми колико хощеши, полезно бо ти не в кое время». На это Александр отвечал: «Поистине Соломон рече: мужь мудр — скровище неиздаемо, мужь мудр — источник неисчерпаемы есть, един мужь мудр множеством обладает людей, един муж безумен множество погубляет людей» (л. 118).

Сама же «мудрость» в виде афоризмов автора или афоризмов, вложенных в уста персонажей, пронизывает все произведение, оказывая, в частности, немалое влияние на приемы изображения духовного мира Александра и его сподвижников. Это проявляется хотя бы в том, что живой реалистический диалог персонажей иногда как бы подменяется изящным, но бесплодным состязанием философствующих мудрецов. Так, на вопрос Александра, как ему царствовать, «муж мудр» Филон отвечает: «Всяк възраст человеческий в чину потребен есть» (л. 38). Подхватывая его мысль, Александр отвечает также афоризмом: «Старость честна и немноголетна». В беседу вступает Селевк, в свою очередь цитируя премудрого Соломона: «Царство множеством людей състоится, царь же несоветен — не верен, саморатник есть себе».

Отдельные сравнения и афоризмы встречаются в Александрии по нескольку раз. Так, сообщая Нектонаву о нападении на Египет «восточных царей», вестник сравнивает царство с морем, которое «страшно плавающим является» (л. 22). А персидские вельможи говорят своему царю: «О великий царю Дарие, великим кораблем велико падение бывает… И царства множеством людей не стоить, но храбрыми витязи състоится, яко же корабли в мори великыми волнами обуреваеми, страшно плавающим являются, но крепкими кормникы укрепляеми» (л. 89). Терзаемая тревогами человеческая душа также сравнивается с кораблем и в письме Александра матери («И мы сами обуреваеми есми, яко же корабль в пучине морстей волнами тружаем» — л. 133 об.), и в описании его собственных размышлений после вещего сна, предвещавшего ему смерть: «Сердце же его обуреваемо бяше, яко же некий корабль в пучине морьстей ветром и волнами обуреваем многими» (л. 170–170 об.).

Важная для автора мысль о превратности судьбы иллюстрируется не только самим сюжетом романа, не только описанием переживаний человека, «пременующего» «радость на жалость», но и постоянным напоминанием о неизбежности возмездия за «превознесение» и гордость: «О горе тебе, во градех великый Египте, вознесыися до небес и до ада снидеши!» — восклицает вестник царя Нектонава. «Неизочтенно есть гордение твое, и от высокоумия твоего, Дарей… до небес вознесеся и до ада снидеши», — пишет Александр. А сам Дарий скажет о себе то же самое и теми же самыми словами: «Аз есмь Дарей царь, его же прелесть временная до небес возвыси и честь неуставная до ада сведе» (л. 103 об.).

Встречается в Александрии и несколько традиционных для средневековой книжности рассуждений о женской «прелести». Царь Анакарнос поплатился жизнью за то, что забыл старую притчу: «Человече, не буди лепотою женскою уязвен» (лл. 36 об. — 37). Из-за Елены разразилась Троянская война, и автор Александрии вспоминает по этому поводу судьбы Адама, Самсона, Соломона, вспоминает, что «изначала бо вся злая женою быша» (л. 64); филиппикой против «лукавых жен» разражается автор и в рассказе о Минереве, пославшей своим сыновьям яд для отравления Александра (л. 185 об.).

Это вкрапление цитат, афоризмов и целых притч[283] в литературные произведения самых различных жанров — летописи, повести, жития — было обычным явлением в древнерусской литературе. Этим повышался авторитет произведения, усиливалось его моральное воздействие. Включение цитат, дидактических рассуждений или молитв существенно определяло и стилистический облик памятника, становясь (наряду с употреблением традиционных формул, «плетением словес» и другими чисто языковыми приемами) средством создания «высокого стиля».

* * *

Бросающейся в глаза чертой Александрии является обилие в ней цифр: то это указание на численность войск, то подсчеты даров и захваченных трофеев, то перечисление статуй, украшающих царскую палату, или драгоценных камней на венце или короне. Эти цифры также играют определенную роль в образной системе романа. Цифры, сообщающие о численности людей, гиперболичны, они должны, видимо, потрясти воображение читателя, придать описываемым деяниям Александра поистине «вселенский размах». Причем характерно, что числа этой группы обычно кратны двум или десяти: тысячу тысяч и четыреста афинян «поим с собою» Александр после захвата Афин; в Риме его встретили четыре тысячи витязей, двести тысяч «людства» в роскошных одеяниях и «прочих людей» сорок тысяч.[284] 20000 летающих женщин перебили македоняне в волшебных странах. Дарий вручает своему воеводе Миманду 600 000 «избранных» персидских воинов, 200 000 мидийцев и 400 000 лучников. После разгрома Миманда Дарий собрал «две тысячи тысяч» воинов, Александр выставил ему навстречу «тысячу тысяч». Тысячу тысяч «дивиих» людей перебили воины Александра, потеряв при этом две тысячи конников. Те же числа — 1000, 400, 200, 100 — встречаются и в оазличных других ситуациях.[285]

Другая излюбленная система чисел кратна трем; среди них особой популярностью пользуется число двенадцать: 12 000 воинов должен посылать Александру силурийский царь, 12 «ритор» правят Афинами, с 12 вельможами советуется Дарий, в Персиде Александру досталось «злата 12 ковчегов полных и 12 пиргов полных» и т. д.

Иногда такие числа образуют целые связные сочетания: так, в венце Соломона «12 камени драгих по числу сынов Израилевых, на злате изваянны и 12 действ имущу исцеление, ины камение многоценны тысящ 12»; «гольи», на которых собирается переправлять свое войско Александр, 30 сажен в длину и 12 в ширину, и плавают по морю все четыре отряда голей «30 ден, 30 нощей»; напомним также людей, у которых 6 рук и 6 ног, 3000 разбойников, приведенных на суд к Александру, и пристрастие автора Александрии к определенным числам будет достаточно наглядно. Эта традиционность в употреблении определенных чисел, символика чисел — все это, в конечном счете, входит в единый ансамбль средств и приемов, создающих стиль сербской Александрии.

* * *

Несмотря на распространенность в тексте Александрии устойчивых формул, «украшение» ее цитатами и сентенциями, только что отмеченное внимание к символике и грандиозности чисел, стиль так называемого (в истории русской литературы) второго южнославянского влияния[286] отразился в Александрии слабо и неравномерно. Большинство случаев характерного для этого стиля «плетения словес» приходится на тексты писем и грамот или встречается в речи главных героев романа Александра, Дария, Олимпиады.

Одним из приемов «плетения словес» являлось повторение однокоренных слов. Так, в послании Дария к Александру пышность стиля достигается именно этим приемом: «Дарей, царь над цари, токмо и земный бог и по всей вселенной сияеть, и всем земным царством царствует» (л. 39 об.).[287] Аналогично в другом послании: «Дарей, царь над цари, царь велики силою и славою…» (л. 69 об.).[288] На повторении эпитета «великий» построено обращение персов к своему царю: «О великый царю Дарие, великым кораблем великое падение бывает, велици ветри велика древа поломляют, мала бывшая египтяном скорбь и ныне нашу великую воспомянут» (лл. 88 об. — 89). Характерно, что слова «мала бывшая… воспомянут» присутствуют только в русском тексте: переводчик «подхватил» эту игру словом «великий» и закончил фразу антитезой «малой» и «великой скорби». После неудачного покушения Ависа на Александра македонский царь обращается к нему со словами: «О безумие Ависе… убил бы ты мене днесь, бог не съблюде душю мою от тебе днесь, ты же днесь умерл еси по своему изволению» (л. 90 об.). Повторение слова «днесь» имеется только в тексте перевода. Также только в русском тексте созданы тавтологические сочетания слов: «дивляшеся дивному его образу» (л. 42) — в сербском тексте «поклонише се дивному образу»; «о коликою прелестию прельсти нас Филиппов сын» (л. 51 об.) — в сербском тексте «О како прельсти нась сынь Филиповь».

Приведем несколько примеров «плетения словес» этого же типа, находящихся и в сербском и в русском текстах: «Не воздавай зла за зло, яко да бог избавит тя от зла» (л. 104); «стоях противу великого царя Дариа, от него разбиваеми и его разбивающе» (л. 108); «вы бо… ратуещеся ратуеми, бъющеся и бъеми, закаляющеся закалаеми — подобии себе человеци».

Интересная риторическая фигура содержится в послании Дария: упреки персидского царя слагаются в ритмический ряд с созвучными окончаниями:

Слышание во уши мои мне вниде таково:

сын Филипов, всю землю единою гордостию обиат[289]

и до великого Рима дошед,

и вси западные страны пленил еси,

и сих до конца затерл еси,

и до Окиана-моря достигл еси,

вся западныя страны поколебал еси…

(Л. 69 об.).

С требованиями литературного этикета связан и стилистический прием, названный нами «максимализмом». Суть этого приема в том, что автор с помощью устойчивых эпитетов подчеркивает необыкновенную силу чувства («радостен зело», «печаль велика»), грандиозность события («сеча зла», «победа велика») и т. д. Александрия в применении этих формул не отличается от других древнерусских памятников, например от летописей, которые начиная с Повести временных лет широко их используют. Так, формуле «радостен зело (или вельми)» в Александрии соответствует в Ипатьевской летописи столь же устойчивая формула «с радостью великой»: «И възваша кури иелисон с радостью великою»;[290] «И възрадовашася радостью великою»;[291] «И тако обедавше веселйшася радостью великою»;[292] «Выде противу ему с радостью великою»[293] Ту же формулу мы встретим в летописи еще более двух десятков раз.[294]

Этот «максимализм» присутствует и в других формулах. Умершего Филиппа македоняне несли к месту погребения «с плачем великым» (л. 38); «воплю и плачю велику бывшу зело», когда македоняне, преследуя разбитое афинское войско, дошли до «врат градных» (л. 51 об.), «с плачем великым» встречали индийская царица и ее приближенные тело убитого Пора (л. 146). Формула «плач; велик» обычна в русских летописях при описании похорон князя.[295]

Еще одним примером «максимализма» является описание даров, приносимых Александру или даруемых им. Все «вселенские цари» «принесоша ему бесчисленыя дары» (л. 54), «дары ему многоценные принесоша» «вся царствия западния» (л. 59), «дары ему изнесоша мнози царьския» в Трое (л. 65); «с дары великыми сретоша его» в Македонии (л. 68) и т. д. Обратившись к русской летописи, мы встретим то же явление: о «дарах многих» в Ипатьевской летописи говорится десятки раз: «дав им дары многы»[296] «и да Святославу дары многы»,[297] «и ту даристася даръми многыми» князья Ростислав и Изяслав.[298]

Не менее многочисленны случаи употребления этой формулы и в более позднем летописании.[299]

Распространены в Александрии и синонимические сочетания: «воиньство свое почте дивно и красно», «идяше к граду Риму великому и славному», «ты повелеваеши гоняти и воевати», «силу мою раздруши и разби», «в землю некую дивну и красну пришед», «срете мать свою чюдно и дивно», «во ми же день некую игру играху… дивна же и чюдна зело». Из приведенных примеров большинство не имеет соответствия в южнославянском оригинале, синонимы подобраны русским редактором.

* * *

Итак, сербская Александрия, попав на русскую почву, продолжала свою литературную историю. В ее текст был внесен ряд сюжетных изменений и «идеологических поправок», а язык перевода носит следы попыток приблизить стиль Александрии к более парадному стилю русских воинских повестей периода второго южнославянского влияния. Различия этих стилей были немалыми. Достаточно сопоставить, например, сходные ситуации из Александрии и Повести о Мамаевом побоище (XV в.), чтобы наглядно их ощутить.

Александрия

Сие рек, Александр на великого своего коня всед и шелом на главу свою положив, воиньство свое на три части раздели и уряди, сам же в макидонском полку идяше…

И тако скочившу борзо, ударишася и оружья обломиша, и тако пилатикы и рогатинами ударишася и мечи исторгоша.

Перси же не могуще мечей острых макидоньскых терпети и начаша бегати, а макидоняне начаша их гоняти. (л. 84).

Сказание о Мамаевом побоище[300]

И вседе (Дмитрий Донской, — О. Т.) на избранный свой конь и взем копие свое и палицу железную и подвижеся ис полку и въсхоте преже всех сам битися с погаными от великиа горести душа своеа, за свою великую обиду и за святыа церкви и веру христианьскую.

И съступишася грозно обе силы великиа, крепко бьющеся, напрасно сами себе стираху… На том бо поле силнии плъци съступишася… И бысть труск и звук велик от копейнаго ломлениа и от мечнаго сечения, яко немощно бе сего гръкого часа зрети никако же, и сего грознаго побоища…

Сынове же русскые, силою святого духа и помощию святых мученик Бориса и Глеба, гоняще, сечаху их, аки лес клоняху, аки трава от косы постилается у русскых сынов под конскые копыта.

* * *

Подведем итоги нашим наблюдениям над стилем Александрии. Строгая этикетность в изображении явлений действительности и характера человека являлась серьезным тормозом на пути к «открытию» характера литературного героя, на пути к реалистическому отражению жизни, без которого немыслима современная литература. В то же время приходится признать, что древнерусский читатель не рассматривал этикетность как недостаток, препятствие, которое надо устранить с пути развития литературы. Вероятно, большинство писателей и читателей древней Руси смотрело на этикетность как на необходимую условность, условность, без которой немыслимо ни одно искусство. С этой условностью на каком-то этапе развития литературы не просто мирились, ее, наоборот, развивали, ревностно следили за ее соблюдением. Небольшая, но вполне сознательная стилистическая правка, проведенная русским редактором в тексте Александрии, свидетельствует об этом совершенно определенно.

Все то, о чем говорилось выше, отличает Александрию от современных романов. Но что ее с ними сближает? В Александрии нет еще характеров, но есть немало тонких психологических наблюдений, верных зарисовок отдельных эмоций, правда раскрывающихся по преимуществу через высказывания или внутреннюю речь персонажей. Это и есть первые ступени литературного процесса, приведшего впоследствии к открытию характера литературного героя.[301] Александрия обладает достаточно сложной композиционной структурой, почти не отличающейся от композиционных принципов современного романа. Александрия интересна не только как свидетельство духовных и эстетических запросов читателя средневековья, она представляет значительную веху в истории развития русской беллетристики, русской светской прозы.

О. В. Творогов.

КОММЕНТАРИЙ

В комментарии применены следующие сокращенные обозначения источников и исследований:

Арриан — Арриан. Поход Александра. Перевод Μ. Е. Сергеенко. М.—Л., 1962.

Диодор — Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Там же, Дополнения, стр. 294–366.

Веселовский — А. Н. Веселовский. Из истории романа и повести, вып. I, Греко-византийский период. — СОРЯС, т. XL, № 2, СПб., 1886.

Геродот — Геродот. История, тт. I–II. Перевод Ф. Г. Мищенка, М., 1885–1886.

Иосиф Флавий — Флавий Иосиф. Иудейские древности, тт. I–II. Перевод Г. Г. Генкеля, СПб., 1900.

Истрин — В. М. Истрин. История сербской Александрии в русской литературе, вып. I. Βιος Αλεξάνδρου. Одесса, 1909.

Курций Руф — Квинт Курций Руф. История Александра Македонского. Перевод под ред. В. С. Соколова, М., 1963.

Нов. — Приповетка о Александру Великом у Староj српскоj кгьижевности. Критички текст и расправа од Стоjяна Новаковиhа. — Гласник српског ученог друштва, од. 2, кнь. IX, Београд, 1878.

Плиний — Гай Плиний Секунд Старший. Естественная история в XXXVII книгах. С. Plinii Secundi. Naturalis Historiae libri XXXVII ed. C. Mayhoff, Lipsiae, 1892.

Плутарх — Плутарх. Биография Александра. Перевод Μ. Н. Ботвинника и И. А. Перельмутера, в кн.: Плутарх. Сравнительные жизнеописания в трех томах, т. II. М., 1963.

Псевдокаллисфен — Historia Alexandri Magni (Pseudo-Callisthenes), vol. I, Recensio vetusta. Ed. G. Kroll, Berlin, 1926.

Страбон — Страбон. География в 17 книгах. Перевод Г. А. Стратановского, М.—Л., 1964.

Хронограф. Александрия — В. Истрин. Александрия русских хронографов. Исследование и текст. М., 1893. Приложения. Разделение на книги и главы (римские и арабские цифры) в приводимом издании Хронографической Александрии соответствует делению, принятому при цитировании Псевдокаллисфена.

Юстин — Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога, Historiae Philippicae. Перевод А. А. Деконского и М. И. Рижского, журн. «Вестник древней истории», М., 1954, № 2–4.

Яг. — V. Jagic. Ogledi stare hrvatske proze, IV, Zivot Alexandra Velikoga. — «Starine», kn. III, Zagreb, 1871.

W. — A. H. Веселовский. Из истории романа и повести, вып. I, Греко-византийский период. — СОРЯС, т. XL, № 2, СПб., 1886. Приложение Διήγησις χαι γένησις χαι ζώη τού Αλεξάνδρου по списку Венской библиотеки.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

БАН — Библиотека Академии наук СССР (Ленинград).

ГБЛ — Государственная Библиотека СССР им. В. И. Ленина (Москва).

ГИМ — Государственный Исторический музей (Москва).

ГПБ — Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (Ленинград).

ИОРЯС — Известия Отделения русского языка и словесности Академии наук.

ИпоРЯС — Известия по русскому языку и словесности Академии наук.

ИРЛИ — Институт русской литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР.

КИХМ — Кирилловский историко-художественный музей (г. Кириллов Вологодской области).

ЛОИИ — Ленинградское отделение Института истории Академии наук СССР.

МГАМИД — Московский государственный архив Министерства иностранных дел (ныне в ЦГАДА).

ОЛДП — Общество любителей древней письменности.

ПДП — Памятники древней письменности.

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей.

СОРЯС — Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук.

ТОДРЛ — Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы Академии наук.

ЦГАДА — Центральный государственный архив древних актов (Москва).

ЧОИДР — Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Александр Македонский.

Миниатюра из рукописи Александрии XV в. ГПБ, Кир. — Бел. № 11/1088.

Сверху — запись Ефросина об этом рисунке на обороте миниатюры.

Кентавр.

Миниатюра из рукописи Александрии XV в. ГПБ, Кир. — Бел. № 11/1088. Внизу монограмма Ефросина.

Александр Македонский и птицелюди.

Миниатюра из рукописи Александрии XVII в. ГПБ, F. XVII.8.

Александр Македонский и рахманы-нагомудрецы.

Миниатюра из рукописи Александрии XVII-в. ГПБ, F. XVII.8.

Воинство Пора на слонах.

Миниатюра из рукописи Александрии XVII в. ГПБ, F. XVII.8.

Александр убивает Пора.

Миниатюра из рукописи Александрии XVII в. ГПБ, F. XVII.8,

Александр устраивает последний смотр своим войскам.

Миниатюра из рукописи Александрии XVII в. ГПБ, F. XVII.8.

Ангел уносит душу Александра.

Миниатюра из рукописи Александрии XVII в. ГПБ, F. XVII.8.

Самоубийство Роксаны.

Миниатюра из рукописи Александрии XVII в. ГПБ, F. XVII.8

Рахманы просят у Александра бессмертия.

Миниатюра из рукописи Александрии XVII в. БАН, собр. Петра I, I, № 26.

Александр в пещере мертвых.

Миниатюра из рукописи Александрии XVII в. БАН, собр. Петра I, I, № 26.

Убийство Дария.

Миниатюра из рукописи Александрии XVII в. ГИМ, собр. Забелина. № 8/827.

Сражение с кентаврами.

Миниатюра из рукописи Александрии XVII в. ГИМ, собр. Забелина, № 8/827.

Сражение с Пором.

Миниатюра из рукописи Александрии XVII в. ГИМ, собр. Забелина, № 8/827.

Приход Олимпиады к Александру.

Миниатюра из рукописи Александрии XVII в. ГИМ, собр. Забелина, № 8/827.

Л. 186 об.

Из рукописи Александрии XV в ГПБ, № 11'1088.

Примечания

1

Низами. Искендер-намэ. Перевод К. Липскерова. М., 1953, стр. 457. О восточных Александриях см.: Е. Э. Бертельс. Роман об Александре и его главные версии на Востоке. М.—Л., 1948.

2

царствующу тогда великим Римом Таркинею царю, началствующу тогда житии Израителскими от архиереи Еврейским государством Еремею пророку, обладающу и царствующу восточным странам Крисфову сыну Дарию царю, обдержащу же Индеею Пору великому царю, Египтом же обладающу Нектанаву волхву, царствующу Македонскою страною и Еламитскими островы Филиппу царю, греку сущу еллину. — Это введение к рассказу об Александре отсутствует у Псевдокаллисфена и в сходных с ним памятниках (см. выше, стр. 146). В перечислении царей разных стран, правивших перед рождением Александра, многие имена искажены как в южнославянских, так и в русских текстах; в перечислении допущен ряд анахронизмов. Согласно римской традиции (Тит Ливий, Диодор Сицилийский и др.), было два римских царя, носивших имя Тарквиния — Тарквиний Приск (конец VII — начало VI в. до н. э.) и Тарквиний Гордый — последний римский царь, свергнутый около 510 г. до н. э. Пророк Иеремия, один из библейских пророков, жил во времена царя Иосии и последующих правителей Иудеи (конец VII— начало VI в. до н. э.) и, следовательно, также не был современником Филиппа и Александра. Точно так же неверно утверждение, что Иеремия «начальствовал над израильскими жителями». Согласно библейской традиции, Иеремия действительно был сыном священнослужителя, но не только не был правителем Иудеи, а наоборот, был гоним за свои пророчества. В дальнейшем изложении сербской Александрии Иеремии отводится много места, и он становится постоянным советником и покровителем Александра. Роли Иеремии в сербской Александрии посвящены главы VII и VIII исследования А. Н. Веселовского (Веселовский, стр. 331–372). Названный здесь Дарий, Крисфов сын, по-видимому, не может рассматриваться как Дарий III Кодоман, исторический современник Александра. Не совсем ясно, какой именно персидский царь Дарий назван здесь современником рождения Александра. Дарий I (годы правления 522–486 до н. э.) — преемник Кира и Камбиса, и Дарий II — сын Артаксеркса (423–404 гг. до н. э.) не могли быть современниками Филиппа и Александра. Дарий Кодоман (336–330 гг. до н. э.) был сыном Арсама, а в нашем тексте назван сын Крисфа (в южнославянском тексте — «сыноу Курусову», а в греческом тексте сербской Александрии δ υίός του Κυρίσου, т. е., очевидно, «сын Кира»). Пор — правитель одной из областей западной Индии, разбитый Александром в битве при Гидаспе в 326 г. до н. э. (см выше, стр. 50) Нектонав (Нектанеб, Нектенаб) — имя двух правителей Египта: Нектанеб I (378–360 гг. до н. э.), опираясь на союз с греками, освободил Египет от власти персов; Нектанеб II (358–341 гг. до н. э.) в союзе со спартанским царем Агесилаем также вел войну с персами. Таким образом, некоторые из перечисленных исторических деятелей (Пор, Нектанеб) были современниками Филиппа и Александра, а некоторые жили за несколько веков до них. «Еламитские острова» как часть владений Филиппа — явное искажение в русском тексте: в южнославянском — «елладскымь островомь» (острова Эллады). Именуя Филиппа «греком» и вместе с тем «еллином», сербская Александрия, по-видимому, употребляет второе из этих названий в евангельском смысле для обозначения языческого вероисповедания македонского царя.

3

славу же и богатьстсво яко тленно и мимотекущи вменяше. — Характерной особенностью сербской Александрии, резко отличающей ее от античных сказаний о подвигах Александра (Псевдокаллисфен и т. п.), является изображение македонского завоевателя как героя, близкого к христианским идеалам, верного последователя библейского пророка Иеремии (см. стр. 146–147), покорно склоняющегося перед волей божества и презирающего земные блага. Отсюда и приписываемое ему здесь презрение к славе — черта, резко противоречащая образу, созданному всеми античными историками.

4

перси, ивери, арениани, ефиопиа, ляди, ини восточнии цари и языци мнози суть. — Рассказ о Нектанебе как об отце Александра Македонского совпадает в сербской Александрии с Псевдокаллисфеном и его русским переложением в Хронографической Александрии (Хронограф. Александрия, I, 1–8, стр. 6 и сл.). Нектанеб II потерпел в 341 г. до н. э. поражение от войск персидского царя Артаксеркса III и бежал в Эфиопию. Перечисление народов, сражавшихся против Нектанеба, носит в значительной степени фантастический характер: если локализация персов и эфиопов не представляет затруднений, то остальные наименования не поддаются бесспорной расшифровке. В южнославянских текстах сербской Александрии называются наряду с персами и эфиопами «Ивери, Киане, Арапи, Иетиопиа, Иелагы» (Нов., стр. 3). В греческом тексте Псевдокаллисфена (I, 2) названы арабы, скифы, сирийцы, халдеи и другие народы; некоторые из них — «лапаты», «зальбы», «агриофаги» тоже не поддаются определению. В Хронографической Александрии перечислены «индии и никомеи, оксудоркы, ивери и каухони пелапи, въспори, вастарни, азани, халуви» (Хронограф. Александрия, I, 2, стр. 6).

5

Дарий бо перский царь. — Имя победителя Нектанеба в сербской Александрии явно искажено. У Псевдокаллисфена противник Нектанеба не назван, в греческом тексте сербской Александрии, как и в русском, назван Дарий, а в южнославянском сперва упоминается Дарий, а потом «Иезрьксен». Исторически противником Нектанеба был Артаксеркс III.

6

царь вниде в полату волшебную, декомантию терти начат, златую русимею, рекше лоханю, налиав воды. — В южнославянских текстах вместо слова «декомантию терти» читается «леканомать начеть творити» (Нов., стр. 4). Слово «леканомать» образовано от греческих слов λεκάνη — «лохань» и μαντεία — «гадание» и означает гадание с помощью лохани. Гадание это, как видно из дальнейшего текста, заключалось в том, что в наполненную водой лохань выливали расплавленный воск, а затем старались истолковать плавающие на воде восковые фигуры (подобное гадание было распространено и в России и упоминается В. А. Жуковским в «Светлане» и А. С. Пушкиным в «Евгении Онегине»). Однако текст этот остался непонятым автором русской редакции: слово «творити» было передано как «терти»; следующие далее в южнославянском тексте слова «злату рукомию воды» переданы как «злату русимею», и последнее слово тут же расшифровано: «рекше лоханю».

7

В Филипуст же макидонскый в град. — В южнославянских текстах этот город пишется «Пилипоуст»; в греческом тексте сербской Александрии οί Φίλιπποι. В соответствующем месте Псевдокаллисфена названа столица Македонии Пелла (Хронограф. Александрия, I, 3, стр. 7). Хотя в Македонии и существовало несколько городов, названных в честь Филиппа (Филиппы, Филиппополь), из дальнейшего изложения ясно, что речь идет о резиденции македонских царей, т. е. о Пелле.

8

по тридесятех же летех пакы прииду к вам млад. — Легенда об Александре как о египетском царе-боге, который покинул Египет старцем для того, чтобы вернуться через 30 лет молодым, восходит к Псевдокаллисфену (Хронограф. Александрия, I, 3, стр. 7). Это — вариант широко распространенного в поздней античности мифа об умирающем и воскресающем в новом образе боге-спасителе.

9

на столпе высоце посреди Египта поставиша. — Это место, как и некоторые другие (см. ниже, прим. 99), свидетельствует, что автор сербской Александрии представлял себе Египет не страной, а городом.

10

Посидону, богу своему. — В греческом тексте Псевдокаллисфена назван оракул Гефеста, а не Посейдона (в Египте действительно существовал оракул бога Тота, которого греки отождествляли с Гефестом); у Псевдокаллисфена сказано, что Гефест явился египтянам и посоветовал им отправиться за предсказанием в «Серапион» или в «Синопион» (Хронограф. Александрия, I, 3, стр. 7).

11

имяше жену красну сущу, Олимпиаду именем. — Олимпиада, дочь эпирского царя Неоптолема, вышла замуж за Филиппа Македонского в 358/57 г. до н. э. Александр родился немногим более чем через год после замужества Олимпиады (в 356 г. до н. э.). Таким образом, рассказ о длительном бесплодии македонской царицы не подтверждается источниками и является «бродячим сюжетом», привлеченным поздними историками для того, чтобы подчеркнуть «чудесность» рождения будущего завоевателя. Олимпиада была женой Филиппа до 340 г., когда после второго брака царя со знатной македонянкой Клеопатрой она вынуждена была уехать в Эпир. Оттуда она вернулась в Македонию после воцарения Александра, которого пережила на восемь лет.

12

Амона и Пинеса, Екрулиа великого, да аще сим вход сътвориши к себе. — В южнославянских текстах: «Амона и Финеса и Иекруриа великаго» (Нов., стр. 7), в другом списке: «Амон и Пениес и Еркулис» (Яг., стр. 224). Из дальнейшего рассказа выясняется, что к Олимпиаде явился один только Аммон — Нектанеб в образе Аммона. У Псевдокаллисфена назван только один бог — ливийский Аммон (Хронограф. Александрия, I, 4, стр. 9). По-видимому, три названных божества рассматриваются как различные образы (ипостаси) египетского Аммона (Аммон — Зевс, Дионис и Меркурий — Гермес).

13

Образ же Амонов таков бяше: глава орля, а на нем рози василисковы, опашь аспидова, ногы аспидовы и лвовы, крилат же, три коси златы и черлени. — В южнославянских текстах: «глава орьлова, и на неи рози василискови и ока си аспидова и ного Львове, крилути же грыпьсови, злати и чрьни» (Нов., стр. 7; Яг., стр. 224). В греческом тексте также не упомянуты косы Аммона. «Крилути грыпьсови» превратились в русском тексте в «крилат… три коси». У Псевдокаллисфена (Хронограф. Александрия, I, 7, стр. 10) Нектанеб надевает для маскировки только голову быка: это связано с тем, что в эпоху эллинизма Амбона — Зевса изображали бородатым мужчиной с бараньими рогами. В сербской Александрии Нектанеб принимает фантастический образ чудовища, представление о котором сложилось в средневековой мифологии. Василиск — мифическое животное с телом петуха, хвостом змеи, короной и рогами на голове; взгляд его убивает. Аспид (от греч. άσπ·ς — «змея») — сказочная змея, необычайно ядовитая и злобная. Иногда ее представляли рогатой и с ногами.

14

Держи в себе, царице, не родити. дондеже благорастворен час прииде, дондеже небеснии планити станут на уставех и стихие. — У Псевдокаллисфена (I, 12) рождение Александра, которое там происходит уже после возвращения Филиппа, описано гораздо подробнее: Нектанеб несколько раз останавливает роды Олимпиады, угрожая ей, что если она разрешится от бремени до наступления благоприятного момента, то родит жалкое чудовище или же раба — «работягу и планеника (пленника)», или же нищего (Хронограф. Александрия, I, 12, стр. 14–15). Южнославянские тексты сербской Александрии здесь ближе к Псевдокаллисфену, чем русский текст: Нектанеб угрожает Олимпиаде, что она родит «раба и непотребна чловека» (Нов., стр. 8; Яг., стр. 224–225). В русском тексте этот мотив, как и вся тема астрологических предсказаний, в значительной степени заглушен.

15

В четыре десятое лето пакы возвоащуся к тебе, мати. — Тема обреченности Александра занимает в сербской Александрии важнейшее место (см. стр. 153–154). У Псевдокаллисфена (I, 11) недолгая жизнь предсказана Александру только знамением, о котором в сербской Александрии сказано ниже (Хронограф. Александрия, стр. 14). В дальнейшем в сербской Александрии это пророчество исполняется (см. стр. 70), хотя в действительности Александр не дожил даже до 33 лет (умер в 323 г. до н. э.).

16

к Дафнии и Аполону — в южнославянских текстах «к Дафнеону Аполону» (Нов., стр. 8; Яг., стр. 225); в греческом тексте сербской Александрии в этом месте стоит «алтарь Аполлона». Эти слова и объясняют текст. Речь здесь идет не о городе Дафны в Египте, а о Дельфах, где находился алтарь Аполлона, имевшего прозвище «Дафний». Это прозвище происходит от греческого названия посвященного Аполлону дерева (по-гречески «дафнэ» — «лавр»). Дафниями могли также называть посвященную Аполлону местность, так как миф связывал Аполлона с нимфой Дафной, превращенной в лавровое дерево.

17

на нем Александрову весть нося. — У Псевдокаллисфена (I, 8—13) и в Хронографической Александрии (стр. 11–16) изложение событий иное: Филипп, увидев пророческий сон, из которого следовало, что Олимпиада забеременела от бога Аммона и должна родить могучего завоевателя, возвращается домой еще до рождения Александра. Легенда о пророческом сне Филиппа, знаменующем божественность происхождения Александра, возникла очень рано (см.: Плутарх, II). У Псевдокаллисфена Филипп утешает жену, говоря, что зачатие совершилось не по ее вине, но затем подозревает ее в сознательной измене: «Прельстила мя еси, жено, не от бога заченши, но от иного некого». В конце концов, однако, убежденный новыми знамениями, Филипп радуется, что у его жены должно родиться «божие племе» (Хронограф. Александрия, стр. 13–14).

18

Менадру и Аристотелю исповедуеть макидоньскым философом. — В южнославянских текстах так же, но в греческих списках советником Филиппа в данном случае выступает только Аристотель. Ни Менандр, ни Аристотель македонскими философами не были и советниками Филиппа выступать не могли. Менандр — афинский драматург (342–291 гг. до н. э.), самый яркий представитель новой аттической комедии, носившей главным образом бытовой характер. В славянской и, в частности, в древнерусской письменности были известны «Мудрости Менандра мудрого» — собрание афоризмов, извлеченных из комедий этого автора. Рукопись эта, в частности, упоминается среди книг, которыми пользовались новгородско-московские еретики конца XV в. (Н. А. Казакова и Я. С. Лурье. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XV в. М.—Л., 1955, стр. 320). Аристотель — афинский философ (384–322 гг. до н. э.), ученик Платона; в 343 г. до н. э. был приглашен Филиппом в учителя к тринадцатилетнему Александру и обучал его около трех лет. Аристотель, как об этом свидетельствуют античные авторы, оказал на Александра большое влияние. В дальнейшем, однако, царь перестал доверять философу, и отношения между ними испортились (Плутарх, VIII и LV). Вопреки этим свидетельствам, в сербской Александрии Аристотель выступает в качестве ближайшего друга Александра до самой смерти последнего. В средние века Аристотель был одним из немногих античных философов, труды которых допускались и частично даже пропагандировались отцами церкви. Этим, по-видимому, и объясняется отклонение средневековых Александрий от античной традиции и превращение Аристотеля в наставника и руководителя христианизированного Александра не только в детские годы, но и в годы Восточного похода.

19

Яйце напрасно испусти на крило шатра Филиппова… с постели. — В южнославянских текстах рассказывается, что из яйца, сброшенного орлом, вылезает змея; Аристотель видит в этом подтверждение сна Филиппа (Нов., стр. 9; Яг., стр. 225). У Псевдокаллисфена этот рассказ еще более развернут: Филипп получает это пророчество до рождения Александра; «мал змииць», вылезший из яйца, пытается вновь в него влезть, но просовывает только голову и умирает; философ Антифонт объясняет царю, что «змий убо царский образ есть» и что сын его завоюет весь мир, но умрет на чужбине (Хронограф. Александрия, стр. 14).

20

Омировы писмени — произведения Гомера (в славянском написании — Омира), неоднократно и дальше упоминаются в сербской Александрии (см. выше, стр. 204 и ниже, прим. 81).

21

Илииду и Диосию. — Имеются в виду гомеровские поэмы «Илиада» и «Одиссея».

22

Агрен велики — в южнославянских текстах «органь великый», что также не дает ясного смысла. Вероятнее всего, речь идет о логических сочинениях Аристотеля, которые в Византийский период были объединены под названием «Органон». Однако в греческом тексте сербской Александрии в этом месте названы «искусство Олимпиады» и «песни» (Истрин, стр. 9). Возможно, что «агрен — органь великий» — это искаженное «агон великий», т. е. «великое соревнование» — Олимпийские игры.

23

Птоломея юношю. — Как видно из дальнейшего, автор имеет в виду одного из ближайших сподвижников Александра, правившего после его смерти в Египте под именем Птоломея (Птолемея) Сотера (305–283 гг. до н. э.). О юношеской дружбе Птоломея и Александра говорят еще античные источники (Плутарх, X). Однако утверждение, что Птоломей был сыном знаменитого полководца, противоречит античной традиции (ср.: Юстин, XIII, 4). Автор сербской Александрии, по-видимому, путает его здесь, как и в конце повести (см. стр. 71), с Птоломеем Братолюбивым (Филадельфом), действительно сыном полководца. В дальнейшем изложении сербской Александрии Птоломей играет видную роль, участвуя в битвах вместе с Филоном. Ему и Филону поручает умирающий Александр свою жену и мать (стр. 69).

24

и акинотос, и кринос/фронитор, и расию же, и аксидосе, вписано бяху по своему подобию. — Речь идет о широко распространенных в древности астрологических таблицах, на которых были изображены и написаны названия небесных планет и отождествлявшихся с ними богов; обычно изображались семь планет: Зевс, Кронос, Афродита, Арес, Гермес, Селена и Гелиос. Приведенные здесь названия и являются сильно искаженными именами этих богов, которые в греческом тексте сербской Александрии названы правильно. Если в именах Криноса и Фронитора можно угадать Кроноса и Афродиту, то имя Расия настолько искажено, что могло заменить Ареса и Гермеса. Акинотос, по предположению А. Н. Веселовского, заменило эпитет Зевса (Κέρινος — «воздушный»), (Веселовский, стр. 151), а «аксидосе», возможно, испорченное слово «ξιος — «достойный», «уважаемый». Имена, названные в южнославянских текстах (Нов., стр. 12; Яг., стр. 227), также не дают возможности установить первоначальный текст.

25

ринув его с великие горы/ Геотьскаго камени, близу сущу царскаго судища. — В южнославянских текстах сербской Александрии Александр сбрасывает Нектанеба с «регетоньскаго (вар. — регетоского) камене близь судишта царьскаго» (Нов., стр. 13; Яг., стр. 228); в греческом тексте этому соответствует «пещера» τό σπήλαιον. У Псевдокаллисфена (Хронограф. Александрия, I, 14, стр. 17) убийство Нектанеба Александром не имеет такой мотивировки, какую дает ему сербская Александрия: Александр убивает Нектанеба только потому, что тот учит небесной премудрости, не зная земных дел (этот мотив Псевдокаллисфена совпадает с басней Эзопа «Астролог» — в издании Хаузрата, № 40). Мотивировка сербской Александрии, более последовательная сюжетно, сближает ее с популярной в мировой литературе темой пророчества, исполнившегося именно благодаря тому, что герой пытается его опровергнуть: в древнерусской литературе это рассказ о смерти Олега, в греческой — легенда об Эдипе, которая еще ближе к Александрии, ибо Эдип, так же как Александр, убивает своего неизвестного ему отца. Этот сюжетный мотив сербской Александрии восходит, очевидно, к какому-то довольно древнему источнику, так как он встречается и в польско-белорусском тексте латинской «Истории о битвах» Леона Неаполитанского (ср.: Александрыя. Рэдактор чл. — кар. АН СССР В. И. Баркоуски, складальник У. В. Ашчэнко, Миншск, 1962).

26

и до сего дни ни единому ведущу. — Здесь русский текст сербской Александрии отличается от южнославянских (Нов., стр. 13; Яг., стр. 228), где Нектанеб объясняет, что одна Олимпиада знала тайну происхождения Александра. Двусмысленность поведения Олимпиады подчеркивается в южнославянских текстах также и в других местах (см. выше, стр. 204). В русском тексте Олимпиада далее рассказывает сыну «еже сътвори с него Нектонав». Эти слова можно понимать в том смысле, что только теперь из рассказа Александра Олимпиада поняла, что мнимым Амоном был переодетый Нектанеб. В этом отношении русский текст Александрии ближе к Псевдокаллисфену (I, 14), где определенно указывается, что Олимпиада только из рассказа Александра с удивлением узнала об обмане Нектанеба (Хронограф. Александрия, стр. 18).

27

волова же глава ему, и рога локти возраста межи ушима его. — Согласно античной традиции, Александр, еще будучи мальчиком, благодаря смелости и догадливости сумел укротить дикого коня, прозванного Букефалом, т. е. Быкоголовым (ср.: Плутарх, VI; Арриан, V, 19 и др.), который в дальнейшем стал его постоянным спутником во всех походах. Происхождение имени коня античные авторы объясняют по-разному: одни (Страбон, XV, 1, 29) — необычайной шириной морды Букефала, другие (Плиний, VIII, 42; Псевдокаллисфен, I, 15) — наличием клейма в виде бычьей головы. У Псевдокаллисфена об этом коне «человекоядце» говорится трижды (I, 13, 15 и 17). Автор сербской Александрии добавил к фантастическому рассказу о людоедстве Букефала (Дучепала) еще одну абсурдную деталь — «рога, величиной в локоть».

28

град же ту созда и нарече имя ему Дранм, иже наречется потечище. — Рассказ отсутствует у Псевдокаллисфена. В южнославянских списках сербской Александрии город назван «Драмь, по срьбскомь иезыку Потечиште» (Нов., стр. 14; Яг., стр. 230), в греческих сказано, что Александр основал крепость ώνόμασαν αύτό Δράμα, δτι έως έκεΐ έδραμεν καλά «и назвал ее Драма, так как возле этого места успешно участвовал в ристании» (Истрин, стр. 13). Греческое слово έδραμεν происходит от глагола τρέχω — «бежать», «состязаться».

29

близ Дафенеона — в южнославянских текстах «близу суштихь Дафенеона Аполона» (Нов., стр. 15; Яг., стр. 230), в греческом (Истрин, стр. 13) — просто «близ Аполлона». О том, почему святилище Аполлона названо «Дафенеон» (Дафнии), см. выше, прим. 14. Однако Олимпийские игры были посвящены Зевсу, а не Аполлону; эта ошибка связана с легендарным характером всего рассказа об участии Александра в Олимпийских играх. Легенда об этом, встречающаяся уже у Псевдокаллисфена (Хронограф. Александрия, I, 18–19, стр. 20–23), возникла, по-видимому, благодаря тому, что в Олимпии наряду со статуями победителей на играх было также много статуй македонского завоевателя. Возможно, возникновению легенды способствовала отмеченная античными историками (Плутарх, III) победа колесницы македонского царя в год рождения Александра и известный, приведенный также Плутархом, анекдот, что гордый македонский царевич отказался отправиться в Олимпию, потому что его соперники там не будут царями.

30

и во Олимпиадскиа отокы прииде. И ту четыре игры — Остимия, Олимбиса, Емиа, Посидомея — виде вся с сеглиторскыма витязема… с ними Миламадаушам и с Килистинаушем. — У Псевдокаллисфена противником Александра выступает надменный витязь Николай, сын царя Ария, царя акарнанского. Рассказ сербской Александрии по русским и южнославянским спискам (Нов., стр. 15–16; Яг., стр. 230–231) содержит ряд ошибок в изложении географии и истории античной Греции. В греческом тексте сербской Александрии нет упоминания об Олимпийских «отоках». Олимпия находилась на западном берегу Пелопоннеса, а не на «отоках» (островах). В греческом тексте называются только Посейдоновы и Аполлоновы игры; в южнославянских и русских — четыре вида игр. Названия, данные в южнославянских и русских текстах, явно перепутаны. «Олимбиса» (в южнославянских текстах «Олимьбиа») — видимо, не какая-то конкретная игра, а название Олимпийских игр вообще, превращенное в название одной из четырех игр. «Остимия» (в южнославянских текстах «Истаниа, Истемиа») — это, очевидно, Истмийские игры, греческий праздник в честь бога морей Посейдона, отмечавшийся раз в два года в Коринфе на Истме (а не в Олимпии). По-видимому, под «Посидомеей» и «Остимией» имеются в виду одни и те же игры. Название «Емиа» (в южнославянских текстах «Емена») трудно объяснимо. Возможно, имеются в виду гимнастические игры — «Гермеи», «Эрмеи», — юношеский праздник в честь Гермеса, как основателя гимнастики. «Сеглеторские» витязи (в южнославянских текстах «сьнеглиторьскима») в греческом тексте именуются братьями из страны Έγγλητέρα, т. е., по-видимому, из Англии. В списке Ефросина дальнейшее описание сражения с обоими витязями содержит явные пропуски — здесь говорится только о победе Александра над Каллистенушем («Килистинаушем»); в других списках того же вида, как и в южнославянских списках, упоминается и победа Птоломея над Миламадаушем (Лаомедушем). В издании текста мы восполняем этот явный пропуск (см. «Разночтения», л. 33 об., в). Южнославянские тексты и греческий текст сербской Александрии говорят об убийстве Каллистенуша Александром и о том, что Лаомедуш сражался с Птоломеем, но, очевидно, остался в живых. По-видимому, Миламадауш (Лаомедуш), упоминаемый здесь, — это и есть Ламедауш, Ламаидуш (Лаомедуш), которого Александр после завоевания Рима сделал там царем и которому впоследствии отдал, согласно русским текстам, «Немецкую землю и Фарижеское царство», а согласно большинству южнославянских — «Неглиторско господство», т. е., видимо, ту самую Англию, откуда тот происходил (см. ниже, прим. 174).

31

философ именем Фруние. — В южнославянских текстах этот философ именуется «Уранием» (Нов., стр. 15; Яг., стр. 231); в греческом тексте сербской Александрии упоминается «один философ» (Истрин, стр. 14); имя его не названо. Ни античные источники, ни Псевдокаллисфен этого философа не упоминают.

32

Филонова града — в южнославянских текстах «оть Филипова града» (Нов., стр. 16) или просто «У Филипа» (Яг., стр. 231); в греческом тексте это место отсутствует. Не вызывает сомнения, что «Филон» в этом месте — искажение имени македонского царя Филиппа.

33

Филиппа же, отца своего, царя, обрете, Олимпиаду, матерь его, отославша, и иную вместо ея взем. — Рассказ о разводе Филиппа с Олимпиадой изложен в южнославянских и русских списках сербской Александрии (в греческом тексте этого эпизода вообще нет) короче, чем у Псевдокаллисфена (Хронограф. Александрия, I, 20–22, стр. 32–33) и в «Истории о битвах» (Александрыя, стр. 33–34). В сербской Александрии нет имени новой жены Филиппа (Клеопатры), нет столкновения между Александром и Филиппом — Филипп сразу же раскаивается и отказывается от своего намерения развестись с Олимпиадой. Рассказ основан на действительных событиях, отраженных в исторической традиции. Как рассказывает Плутарх (IX), «браки и любовные похождения Филиппа… стали влиять на положение дел в государстве, что порождало многочисленные жалобы и жестокие раздоры, которые усугублялись тяжестью нрава ревнивой и скорой на гнев Олимпиады, постоянно восстанавливавшей Александра против отца».

34

первая же блудница бысть. — Характеристика Олимпиады как блудницы (высказанная, правда, в сербской Александрии устами враждебных Александру советников царя Филиппа) в какой-то степени перекликалась с историей о происхождении Александра от Нектанеба (см. выше, прим. 9, 15, 24). В изложении античных авторов (Плутарх, IX) и Псевдокаллисфена (Хронограф. Александрия, I, 21, стр. 32) один из приближенных Филиппа — Аттал или Лисий (Лусий) — желает царю, чтобы у него родился законный наследник престола; Александр расправляется с обидчиком. В дальнейшем изложении Псевдокаллисфен и следующая за ним средневековая традиция (включая сербскую Александрию) расходятся с античными историками: здесь говорится, что Александру удалось примирить Филиппа с Олимпиадой; между тем как, согласно Плутарху и другим авторам, Филипп выслал Олимпиаду, и она вернулась в Македонию только после его смерти.

35

Слышавше же той мятеж северная страна и кумане. — У Псевдокаллисфена Филипп после примирения с Олимпиадой отправляет Александра против восставшего македонского города Метоны (Мефонии). Исторически это был поход не против Метоны, а против фракийского племени медов: название было искажено Псевдокаллисфеном. Выполнив поручение, Александр встречает у отца послов Дария, которые требуют от македонян дани; затем Александр отправляется против другого города (Хронограф. Александрия, I, 23, стр. 24–26). Одна из редакций Псевдокаллисфена (редакция С, см.: Веселовский, стр. 214 и 444), не отразившаяся в Хронографической Александрии, но имевшая ряд точек соприкосновения с сербской Александрией, вслед за рассказом о походе на Метону, сообщает о войне с напавшим на Македонию четырехсоттысячным скифским войском; по совету Аристотеля Филипп послал против них Александра; разбив скифов, Александр говорит им, что судьба предала их в руки македонян; скифы признают себя рабами Александра, и он отпускает их. В сербской Александрии скифам соответствуют куманы (в греческом тексте: «куманы, аламаны и сакутулы» — Истрин, стр. 14). Куманы — обычное в источниках название половцев, появляющихся в греческих и в славянских источниках не ранее IX в. По мнению А. Н. Веселовского, скифы, упоминающиеся в одной из редакций Псевдокаллисфена, также могли осмысляться как наименование половцев; одним из названий того же народа является, по его предположению, и встречающееся в греческом тексте сербской Александрии имя аламанов (Ал-камания) (Веселовский, стр. 167).

36

варганы и праскавицами. — В греческом тексте сербской Александрии (Истрин, стр. 15) упоминаются только «органы» (слово, обозначающее название любого музыкального инструмента). Слово «праскавица», очевидно, происходит от сербского слова «праска» — «треск», «шум».

37

Царя же вашего Отламыша убих. — Имя куманского царя Атламыш (греч. Απλαμήσης) восходит, по-видимому, к упоминаемому античными авторами имени скифского царя Атея (Веселовский, стр. 167).

38

Лванцату — согласно сербским текстам (Нов., стр. 18), Ланцатур (Ванцатур) — старший двоюродный брат Александра; в греческом тексте сербской Александрии и у Псевдокаллисфена он не упоминается.

39

Анакорнос, пелапонскый царь… сътвори ухищрение си. — В южнославянских текстах «пелагонский» или «пелагонитьски» (Нов., стр. 18); в греческих списках сербской Александрии «Анаксарх, царь Пелагонии» (W, стр. 15) или «Анаксарх, царь. Полонии» (Истрин, стр. 16). У Псевдокаллисфена обстоятельства, предшествующие смерти Филиппа, излагаются в некотором соответствии с античной традицией. Согласно, античным авторам, убийцей Филиппа был некий Павсаний, обиженный царем и родичами его новой жены; соучастие в этом преступлении приписывалось Олимпиаде (Плутарх, VIII). Псевдокаллисфен (I, 24) привносит в эту историю некий романтический· момент, приписывая Павсанию, которого он именует «богатым и знатным жителем Фессалоник» (города, основанного лишь после смерти Александра), любовь к Олимпиаде и намерение похитить македонскую царицу (Хронограф. Александрия, стр. 26). В сербской Александрии Павсанию соответствует Анакорнос — Анаксарх, царь Пелагонии (Пелагония — очевидно, обобщенное название приморской земли от греческого слова πέλαγος — «море»). В русском тексте это название изменено на «пелопонский». Царь Солуни (Фессалоник) выступает в сербской Александрии дальше не в роли противника Александра, а в роли добровольно подчинившегося соседа.

40

на месте, нарицаемом Змикси — в южнославянских текстах Змикси, Изьмькси, Змизи (Нов., стр. 19; Яг., стр. 233), в греческой народной книге река Местос (Μεστός — W, стр. 16, прим. 1). В других греческих текстах и у Псевдокаллисфена название места отсутствует.

41

пелагонианом — в южнославянских текстах «Пелагошаномь и Иелапаномь (Иеладеномь)» (Нов., стр. 20); в греческих текстах сербской Александрии — пелагониты (Истрин, стр. 18) и «пелагониты и эладомии» (W, стр. 16). Речь идет, по-видимому, о жителях приморских областей Греции; возможно, впрочем, что термин «пелагоняне» связан с встречающимся у Псевдокаллисфена (I, 25) «дети пеллейцев» (жители столицы Македонии гор. Пеллы).

42

муж мудр, именем Филон. — Филон как ближайший сподвижник Александра выступает далее в сербской Александрии во многих местах (стр. 37, 40, 51–53). Александр после победы над Дарием делает его персидским царем, он играет важнейшую роль в победе над Пором. У античных авторов и в основных редакциях Псевдокаллисфена такого персонажа нет. В одной из редакций Псевдокаллисфена (редакция С) Филон упоминается один раз: он предупреждает Александра о готовящейся измене в его войске (ср.: Веселовский, стр. 382) — в сербской Александрии царя предупреждает Птоломей (см. выше, стр. 50). По-видимому, автор сербской Александрии создал собирательный образ друга и сподвижника Александра из нескольких исторических лиц: Филота, весьма популярного среди македонской знати (впоследствии казненного Александром), Гефестиона, ближайшего друга Александра, пользовавшегося неограниченным доверием царя, поддерживавшего его политику дружбы с «варварами» и умершего вскоре после окончания индийского похода, Кратера и др.

43

Селевк — имя нескольких исторических деятелей IV–I вв. до н. э. Здесь речь идет о сверстнике и сподвижнике Александра, одном из македонских полководцев. Став вскоре после смерти Александра правителем Вавилонии, Селевк основал крупнейшее эллинистическое государство в Азии, названное по имени правивших там потомков Селевка царством Селевкидов. Это было причиной того, что Селевка, долго царствовавшего (308–280 гг. до н. э.) и вошедшего в историю под прозвищем Никатора (Победителя), часто упоминали средневековые романы об Александре, придавая ему большее значение, чем он фактически имел во время Восточного похода. Так, в сербской Александрии он наряду с Филоном и Птоломеем назван ближайшим другом царя.

44

Антиох — имя нескольких царей из династии Селевкидов. Старший из них Антиох Сотер, сын Селевка Никатора, правил с 280 по 261 г. до н. э. и никак не мог быть участником похода Александра. Источники (Юстин, 13, 4) упоминают также Антиоха, полководца Филиппа II, отца Селевка Никатора, но Антиох сербской Александрии назван сверстником Александра и нигде не говорится о его родстве с Селевком. У Псевдокаллисфена, мы не находим сподвижника македонского царя с таким именем. По-видимому, имя эллинистических правителей, основавших несколько городов на территории, завоеванной Александром (Антиохии), ассоциировалось в средние века с македонским завоевателем и было закреплено в собирательном образе верного друга царя.

45

с мерсиновым перием. — В южнославянских и в одном из греческих текстов (Истрин, стр. 21–22) этот термин отсутствует. В венском тексте (W, стр. 19): τά φύλλα τής μυρσύνης — «листья мирта».

46

Кандаркуса же к вам послах, верна ми велми, землею вашею благолепно обладати. — У Псевдокаллисфена (I, 36 и сл.) нет никаких упоминаний о попытке Дария овладеть Македонией сразу после смерти Филиппа; там рассказывается о завоевании Александром западных стран, Египта и Финикии, и только потом приводится оскорбительное письмо Дария и ответ Александра. Из античных источников мы знаем, что наступление македонян на восток было подготовлено и начало осуществляться еще при жизни Филиппа. Имя посла Дария, Кандаркуса (Кандархус — Нов., стр. 22 и сл., Катаркус — Истрин, стр. 23), также не встречается у античных авторов.

47

Перскому Дарию царю радоватися. — Этой традиционной для античной Греции эпистолярной формулы нет в соответствующем месте южнославянских и греческих списков Александрии (там читается только «Дарию царю»). В дальнейшем, однако, эта формула постоянно встречается в письмах Дария и Александра как в русском, так и в южнославянских текстах.

48

Клитовнуша — в южнославянских текстах Кливу, или Клитовуша (Нов., стр. 23), или Клитуша (Яг., стр. 237); в греческих Κλητευούσης — Клитевус (Истрин, стр. 24; W, стр. 20). Среди известных нам приближенных Дария III сходного имени не встречается. Мотив испытания героя различными предметами широко распространен в фольклоре всех народов (ср. испытание Святослава в «Повести временных лет», 971 г.).

49

силурескаго царя от Архидона приидоша посли. — В южнославянских текстах Архидон (Кархидон) именуется солунским (фессалоникским) царем (Нов., стр. 25–26; Яг., стр. 238–239), и история о посольстве Полинартуша (Поликратуша) изложена значительно подробнее. У Псевдокаллисфена и в античной традиции о походе Александра на Солунь ничего не сообщается. Имя царя Кархидона, по предположению А. Н. Веселовского, появилось в результате переосмысления географического наименования Кархидон — Карфаген (Веселовский, стр. 176). У Псевдокаллисфена одним из первых походов Александра оказывается поход в Северную Африку и на Карфаген, что тоже не имело места в действительности.

50

Егда поиде Александр на Афины мудрыя. — У Псевдокаллисфена о взятии Афин Александром не говорится; здесь упоминается только о походе на Фивы (Фивею) и о том, что после завоевания Фив Александру подчинилась вся «область еладская» (Хронограф. Александрия, I, 27, стр. 29). Афины участвовали в войне против Александра только в качестве союзника Фив и отказались от сопротивления после поражения фиванцев; военных действий под Афинами не было.

51

А Совоклей же, философ. — В южнославянских текстах — «Софоклш», «Сопокли» (Нов., стр. 27; Яг., стр. 239), в греческом — «Софоний» (Истрин, стр. 29). Новакович (стр. 27, прим. 1) указывает, что в одной из греческих рукописей имеется имя Диогена — философа, разговор которого с Александром засвидетельствован исторической традицией (Плутарх, XIV). Софокл, афинский драматург V в., не мог быть современником Александра.

52

Другий же философ. — В нескольких южнославянских текстах (Яг., стр. 239, прим. 8) и в греческом списке (Истрин, стр. 29) назван Антистен. Афинский философ, носивший это имя, основатель кинической школы, умер ок. 370 г. до н. э., задолго до похода на Афины.

53

неки бо велик царь и силен. — В южнославянских текстах (Яг., стр. 239) этот царь именуется Фокой или Дионисием; в греческом тексте — «Дионисий, царь Персии», далее в некоторых списках (Нов., стр. 27) рассказывается еще о походе Ксеркса («Екселкьсена»), столь же неудачном.

54

Диоген же некто, философ выше всех, рече: «Аз Александра видех в Олимпиадских отоцех». — Как указывает А. Н. Веселовский (стр. 182–187), в южнославянских и одном из греческих списков эта речь излагается как речь двух философов — Диогена (первая фраза) и Урания, очевидно, того же самого, которому приписывалось выступление на Олимпийских играх в честь Александра (W, стр. 24; ср. выше, прим. 29). Диоген из Синопа (ок. 404–323 гг. до н. э.) — известный философ кинической школы, провел последние годы жизни в Афинах и в Коринфе. Согласно исторической традиции, во время похода Александра на Грецию он находился под Коринфом в Кранионе (Плутарх, XIV).

55

Философ афиньскы, именем Промах. — В южнославянских и в греческих текстах так же (Нов., стр. 30; Истрин, стр. 32). Философ, носивший такое имя, в известных нам источниках не встречается. В греческой народной книге (Веселовский, стр. 184–185) вместо философа Промаха назван неизвестный архонт Тиромах.

56

рвове вси Афинского града оборвишася, и врата великая Ареева леду. — В греческих и южнославянских текстах названы «пиргове» (πύργοι) — башни Афинской крепости (Нов., стр. 30); «рвове» русского текста — вероятно, искажение этого слова. В греческом тексте сербской Александрии название ворот не упомянуто — они просто обозначены как мраморные ворота (Истрин, стр. 32). По догадке проф. Дестуниса (Веселовский, стр. 181) «Ареева леду» славянского текста, возможно, представляют искаженные греческие слова πόρτες ’Άρειως πάγος — «ворота Ареопага». Это предположение подтверждается одним из древнерусских сборников, где под заголовком «Толкование об Ариеве леде» (ГИМ, Синод., № 316, л. 248; ср.: Описание славянских рукописей Московской синодальной 'библиотеки, отд. II, ч. 3, М., 1862, стр. 582) помещено толкование одного места из Деяний апостолов (XVII, 19), в котором упоминается об Ареопаге.

57

на Виталском поле — в греческом тексте χάμπον τής Βηταλείας (W, стр. 27) — «поле · баталии». Отсюда путем искажения возникло имя собственное — «Витальское поле».

58

дай, рече, премудрому вину, премудрее будет, не обличай злаго, да не возненавидит тя. — Приведенные слова Диогена перефразируют афоризмы из библейской книги «Притчи Соломоновы» (IX, 8 и 9). Автор Александрии влагает эти слова в уста Диогену, которого он изображает симпатизирующим христианизированному Александру: аскетизм киников импонировал средневековым писателям, которые видели в них предшественников ранних христиан. Киническая философия, хотя и отражала протест бедняков против установившегося общественного порядка, по существу ничего общего с первоначальным христианством не имела.

59

всея вселеныя цари, тракиньски, и мористии, и далмаскыя, и польскыя, василиское. — В южнославянских текстах читаются несколько иные, но также достаточно фантастические географические наименования — «царь тракшскыи и пулскыи, и дамалскыи, и готьскыи и тривалскыи» или «тракисци и лакемедоньсци и муреисци, и дальмацисци, и трилисисци, и пульсци» (Нов., стр. 32). В греческих текстах (Истрин, стр. 34–35) также встречаются трудно определяемые названия племен (τής Βαρβαριας, τής Γρηβουλίας). По-видимому, древние названия племен подвергались переделке под влиянием современной составителю географической терминологии. Появление польских царей (вместо племен τής Πούλιας) произошло уже несомненно на славянской почве.

60

Оттоле к Риму. — В основных редакциях Псевдокаллисфена (Хронограф. Александрия, I, 27–30, стр. 29–31) нет описания похода Александра на Рим и вступления его в город; в действительности такого похода никогда не было. Поход на Рим упоминается лишь в одной из редакций Псевдокаллисфена (редакция С) и в сербской Александрии.

61

Богу своему Аполону — в южнославянских и греческих текстах «Амону», что более согласуется с началом Александрии, где Александр рождается от Нектанеба, выступающего в роли бога Аммона.

62

ветвие дафиновы — так же и в южнославянских текстах, но в греческих текстах этого слова нет. Очевидно, имеется в виду греческое слово «дафнэ» — «лавр» (см. выше, прим. 14).

63

портище велико и многоценно царя Соломона еврейскаго, иже бе некогда у них положил Навходоносор, царь перскый, егда приа Иерусалим; изнесоша ему блюдо златых 12 сот с камением драгим, иже бе положил царь Соломон в святая святых, и венец Соломона царя. — Иудейский царь Соломон правил Палестиной в X в. до н. э.; при нем государство поддерживало возникающее единобожие и по приказу царя строится храм общеплеменному богу Ягве. Согласно библейской легенде, главными частями храма Соломона были находившееся в центре святилище и примыкавшее к нему темное помещение в подземелье «святая святых» (III Книга царств, VI, 14 и сл.). Соломон подарил храму многочисленные драгоценности, которые впоследствии при разрушении Иерусалима в 586 г. до н. э. вавилонским (а не персидским, как неверно определено только в русской редакции сербской Александрии) царем Навуходоносором II (604–561 гг. до н. э.) были разграблены.

64

конуру царску и многоценну Сивиллы царица, девствия имуща волшебная и многоименная. — В южнославянских и в греческих текстах (Нов., стр. 33; Истрин, стр. 37) речь идет о «стеме» (στέμμα), т. е. о короне Сивиллы. Термин «конура» в Ефросиновском списке восходит, очевидно, к иному южнославянскому оригиналу, так как слово «конура» — «корона» (см.: Rjecnik hrvatskoga ili srpskoga jezika, d. V. Zagreb, 1898–1903, стр. 348) сербского происхождения. Этот сербизм встретился нам также в списке БАН Археолог, инст. № 44 и еще раз на л. 145 об. Ефросиновского списка. В ряде русских списков читается испорченное «коруна», реже «корона». Сивиллы — легендарные женщины-пророчицы. В Риме хранились священные сивиллины книги, по которым производились гадания. Христианство не уничтожило веру в сивилл и даже использовало загадочные фразы сивиллиных книг для доказательства того, что торжество новой религии было предсказано в глубокой древности. Появились изображения сивилл, на основании которых автор Александрии и представлял себе легендарную пророчицу как царицу.

65

изнесоша ему оружиа Самьяуша короля, ино копие панидиново Акша Талмоника царевича. — Оба имени искажены до неузнаваемости. В южнославянских текстах «оружие Агампеуша кралиа, иже вьзеше вь Трои Александрово, Парижа, сына троискога кралиа Премуша; изнесоше иему копиие лефандиново… Аиакша Телемоникиа» (Нов., стр. 33; ср.: Яг., стр. 244). Совершенно ясно, что речь идет об оружии героев троянской войны — предводителя всех греческих ратей Агамемнона, отобранном им при взятии города у сына Приама — Париса (второе имя которого было Александр) и Аякса Великого, сына Теламона (Теламонида) В греческом тексте (W, стр. 30; Истрин, стр. 37) говорится об оружии Приама, а не Агамемнона.

66

щит кеимарьскаго царя — в южнославянских текстах «Таркиния римскога цара» (Нов., стр. 33; ср.: Яг., стр. 244); в греческих — «щит Таркиана» (W, стр. 30; Истрин, стр. 37). В Риме два легендарных царя носили это имя (см. выше, прим. 1).

67

венець на главу свою положив Клеопатры, египетски царицы — в южнославянских текстах «Леопатре (Клеопатре) егуптьске царице» (Нов., стр. 33), в греческих — так же. Речь несомненно идет о Клеопатре VII (47–30 гг. до н. э.), египетской царице, знаменитой своей красотой, сказания о которой были популярны в средние века и в новое время (Шекспир, Пушкин и т. д.). Автора Александрии не смущает вопиющий анахронизм (Александр надевает венец царицы, царствовавшей на три столетия позже).

68

и ливан, и змирну — благовония; Ливан — ладан, смола ладанового дерева; змирна — смирна, или мирра — смола аравийского мирта.

69

имат востати козел единорог и пожнет вси леопардус. — В основе этого текста сербской Александрии лежит библейское пророчество Даниила о смене мировых царств (Книга Даниила, VIII, 20–21). Далее оно истолковывается «римским философом» (ср.: Веселовский, стр. 195–196). Пророк Даниил жил, согласно Библии, во времена «вавилонского плена», т. е. в VI в. до н. э. Однако дошедшая до нас под его именем книга написана не раньше II в. до н. э., и в ней в форме пророчества содержится рассказ о победах Александра. Пересказ сна Даниила дан неточно: там говорится только о борьбе единорога и овна. Пророчество Даниила и его апокрифические переделки были популярны в средневековой и, в частности, в древнерусской литературе (ср.: В. Истрин. Откровение Мефодия Патарского и апокрифические видения Даниила в византийской и славяно-русских литературах. М., 1897, стр. 253–329). Дата «пятитысячное лето» дана по принятому в Византии и древней Руси летосчислению от сотворения мира. Согласно этому летосчислению, царствование Александра приходится на 5172–5185 гг. от сотворения мира.

70

И в волшебскыя страны. — В южнославянских списках говорится, что Александр пошел на «учешку земьлю» (Нов., стр. 35) или «южне… стране» (Яг., стр. 246); в греческом тексте сербской Александрии Александр тоже идет на юг (Истрин, стр. 39).

71

постави воеводу Византа — в южнорусских и греческих текстах (Нов., стр. 36; W, стр. 34) так же. Ни античные авторы, ни Псевдокаллисфен не знают такого сподвижника Александра. В греческой мифологии встречается имя эпонима города Византия, сына Посейдона Бизанта (Византа). Автор сербской Александрии, желая объяснить древнее название хорошо знакомого ему города, сделал мифического Византа одним из сподвижников Александра.

72

от града от Неслитора… тысящу тысящь тем овець. — В южнославянских и греческих списках о приходе Александра «вь Неглиторви» («вь Глитеру») (Нов., стр. 36), «У Инглитеру» (Яг., стр. 246), είς τάς Ίγχλιτέρας (Истрин, стр. 40) рассказывается до похода на Византию. Следующей далее фразы «а на околе своем остави воиньство тысящу тысящь тем овець» нет ни в южнославянском, ни в греческом текстах; по-видимому, это результат какой-то путаницы при переписке. А. Н. Веселовский предполагает, что под «Инглитерой» имеется в виду Англия, ибо в кратком пересказе романа об Александре у Кедрина также содержится легенда, согласно которой Александр был в Британии (Веселовский, стр. 201–202).

73

Александр созда град во имя свое Александрея. — Упоминание об основании города Александрии в сербской Александрии не связано с рассказом о завоевании Египта. У Псевдокаллисфена об основании Александрии рассказывается подробно после описания первых столкновений с персами (битва при Гранике) и прихода в Африку (Хронограф. Александрия, I, 30–33, стр. 30–35). В сербской Александрии автор возвращается к походу македонян в Египет после описания похода в Иерусалим (стр. 27–29).

74

град Селевкию, Антиох приста в Ликапросе и созда град… Великая Антиохиа. Визант жи приста со своими гольями в тесноту Тратиньскаго моря и ту созда… град Византию. — В южнославянских и греческих текстах не упоминается о «Ликапросе» как о месте высадки Антиоха — этот совершенно непонятный географический термин принадлежит, очевидно, русскому редактору. В одном из греческих текстов говорится, что Антиох пристал в проливе Черного моря (W, стр. 34); в другом — в проливе Фракийского моря (Истрин, стр. 4). Вместо «тесноты Тратиньского моря», как места высадки Византа, южнославянские и греческие списки называют «тесноту Тракинского (Фракийского) моря». Существовало более десятка городов, названных в честь полководцев Александра Селевка и Антиоха; все эти города были построены после смерти Александра и находились в Малой Азии и Сирии. Византия была основана задолго до Александра, в VII в. до н. э. на Босфорском проливе у берегов Фракии.

75

един Еносис, еже глаголется сстанок — в южнославянских текстах «Осииенось (иенькарьдиось еносиль, енгардиос носиса), иже глаголиеть се срьбьскыи: иединосрьдьни сьстанкь» (Нов., стр. 37; Яг., стр. 247), в греческих списках Μίαν Καρδίαν — «единое сердце» (W, стр. 34; Истрин, стр. 41), по предположению В. Ягича и В. Истрина (К истории заимствованных слов и переводных повестей, стр. 5), в первоначальном греческом тексте читалось: έγχάρδιος ένωσις — «сердечный союз». Во всяком случае, первичен греческий текст, наиболее осмысленный (в честь радостной встречи полководцы Александра основали город и назвали его «Единое сердце»); южнославянский дает транскрипцию (весьма неточную) этих греческих слов и их истолкование с прямой ссылкой на сербский язык; в русском тексте эта ссылка опущена, а транскрипция подверглась дальнейшему искажению.

76

Приполь — в южнославянских текстах «Триполь»; в одном из греческих текстов Τρίπολι Πενταπόλεον (W, стр. 35), в другом Πεντάπολιν (Истрин, стр. 42). В Малой Азии и Африке было несколько городов с названием Триполи, но основание их не связывают обычно с походом Александра.

77

царство некое, внегда некая лета еллини пришедше, разбиша его некиа ради жены Келендуша, краля акендоньского — в южнославянских текстах «жены ради некьие Иеленуше, кралиа лакиедонскаго, сына Мелеуша (кралиа кемеденоньскаго, лацедомонскога Менелауша)» (Нов., стр. 38; Яг., стр. 248). В русском тексте имя Елены Прекрасной, жены Менелая, царя лакедемонского (спартанского), было искажено и превратилось в имя ее мужа, короля «Келендуша». В дальнейшем рассказе Менелай так и именуется Келендушем. Рассказ о посещении Александром Трои характерен именно для сербской Александрии и отсутствует у Псевдокаллисфена; там только кратко упоминается, что после первой победы над Дарием Александр дошел до реки Скамандр и вспомнил Ахилла, погибшего здесь и воспетого Гомером (Хронограф. Александрия, I, 42, стр. 50–51). О приходе Александра в Трою и о посещении могилы Ахилла упоминается и у Плутарха (XV).

78

прия себе мужа царя априидеского и во Трою прибеже. — В южнославянских списках говорится, что Елену «кралиа африкиискаго Преельмужа (Приашуша) именемъ Алексендрь Парижь (син Александар Париж), на вере вьзьмь» (Нов., стр. 38; Яг., стр. 248); в греческих текстах похититель Елены Александр-Парис именуется сыном фригийского царя Приама (Истрин, стр. 42).

79

Соломон женою ад наследи. — Здесь русский и южнославянские тексты дают наиболее ясное чтение — Соломон, как грешник, имевший много жен, последовал в ад. В греческих текстах здесь читается, что Соломон νά ’αχολουθήση τον Άντάνην τον βασιλέα (Истрин, стр. 43) «последовал за царем Антаном» (в дальнейшем тот же непонятный оборот употребляется и по адресу самого Александра — стр. 44). А. И. Соболевский считал это место доказательством первичности славянского текста по отношению к греческому (А. И. Соболевский. Из истории заимствованных слов и переводных повестей. Университетские известия, Киев, 1904, № 11, стр. 5–6). Возражая ему, В. М. Истрин (В. М. Истрин. К истории заимствованных слов и переводных повестей. Летописи Историко-филологического общества при Новороссийском университете, вып. XIII, Одесса, 1905, стр. 4) заметил, что Άδάνην могло получиться из ч αδην или αδαν в результате удвоения слога αν. В обоих случаях, однако, первоначальным смыслом следует считать «последовал в ад».

80

оружие Ацелиша, сына Вереша, на лвовах кожах представлена, положивше на щите Шелтамове… и перстень египетьскыя царица от камени дракса. — В южнославянских текстах «Ацелиш» (Ахилл) именуется сыном «Перлеуша (Прельша, Перлиша)» (Нов., стр. 38; Яг., стр. 249), т. е., очевидно, сыном Пелея, как и у Гомера. Далее там упоминается не «шелтамов щит», а «штить Ахакша Телемоникха (Тельмоносха)», т. е. щит Аякса, сына Теламона (см. выше, прим. 63). Название камня «дракс, андракс, аньраск», встречающееся в славянских текстах, представляет собой, по-видимому, искажение греческого названия карбункула, рубина (άνθραξ). В дальнейшем изложении перстню египетской царицы приписывается свойство делать людей невидимыми (см. ниже, прим. 116).

81

портище Полксени царица госпожи, жены Ацеловашевы, его же уби Аполон, треагадскы царь… Александр же, то портище виде, подивися жене той… за веру и любовь, еже имяше ко Ацелишу, мужу ея. — В южнославянских текстах это место читается подробнее: Александру выносят «крьзно» (одежду) Поликсены, с которой обручился («прьстеновал») Ахилл («Ацелиш»), когда он отрекся от греков и перешел к троянцам; Ахилла убили «братиа вь полате на вечери лукавствомь (вь храме Аполона трьнога дельфильскога, уби же его Александрь и Дивушь)» (Нов., стр. 39, прим. 7; ср.: Яг., стр. 249). В основе этого рассказа лежит предание, отсутствующее у Гомера, но известное в греческой классической литературе («Троянки» Еврипида) Различные варианты этой легенды развивают популярные в средние века Дарет и Диктис (ср. «Троянские притчи», известные в русской письменности с XV в.; ПСРЛ т. XXII, ч. 2. СПб., 1914, стр. 223–224). Согласно легенде, Ахилл влюбился в дочь троянского царя Приама — Поликсену и явился, чтобы отпраздновать брак с ней в храм Аполлона. Здесь он был убит Парисом (Александром), направившим отравленную стрелу в единственное уязвимое место на теле героя — в пятку. Имени второго убийцы, а также легенды о неколебимой любви Поликсены к Ахиллу античные источники не сообщают. В греческих списках сербской Александрии этот рассказ читается по-разному: в древнейшем венском списке упоминается и Поликсена, и Брисеида, возлюбленная Ахилла, известная по гомеровским поэмам (W, стр. 36–38); в более позднем списке упоминается только Брисеида (Истрин, стр. 43). Это отличие греческих списков от славянских объясняется, вероятнее всего, тем, что греческие переписчики XVI–XVII в. изменили текст, заменив (частично или полностью) имя Поликсены именем Брисеиды (из иной, более распространенной традиции). Менее вероятно предположение, что в протографе сербской Александрии упоминалась Брисеида, а затем в славянских текстах она была заменена Поликсеной (ср.: Веселовский, стр. 206–207).

82

Изнесоша ему венець тое же царица, егда кто его на главу полагает, невидим бываше… и харкизмо, иже бе от рыбьи кожи. — В южнославянских текстах говорится, что венец жены Ахилла делал людей невидимыми днем, «вь ношти же иако огнь свьтеше се» (Нов., стр. 40); в греческом тексте нигде не упоминается о способности этого венца делать людей невидимыми, а только сказано, что он ночью сверкал как огонь (Истрин, стр. 43). Вероятно, именно этот вариант следует считать первоначальным, ибо в дальнейшем эту магическую роль выполняет перстень, а не венец (см. ниже, прим. 116). Далее в южнославянских текстах упоминается «бележець» (знак, значок) Гектора и «киепазмо (хакизмо) оть рибие коже»; в греческих текстах называется σκέπασμα — «покрывало».

83

принесоша ему книгу некоего философа, иже написано в ней о разорении Иерусалиму исперва до конца… прилучихомся услышати от вас в книгах сих. — Этот текст читается только в русской редакции сербской Александрии (в Ефросиновском виде — см. выше, стр. 212). В южнославянских и греческих текстах Александру приносят книгу «философа Омира (в некоторых списках — от Рима)… о тройском разорении»; Александр прославляет троянских героев, говоря, что они достойны зависти, ибо после смерти удостоились быть воспетыми великим Гомером (аналогичная мысль высказана Плутархом, XV). Упоминание книги о разорении Иерусалима является несомненным дополнением русского редактора. О разорении Иерусалима при Навуходоносоре (VI в. до н. э.) повествует библейская книга пророка Иеремии. Возможно, однако, что русский редактор имел в виду весьма популярную на Руси «Иудейскую войну» Иосифа Флавия, не смущаясь возникающей при этом крайней хронологической несообразностью (у Иосифа Флавия описываются события I в. до н. э.).

84

На реку Скаминдрушу. — Река Скамандр течет на северо-западе Малой Азии. в окрестностях Трои.

85

а иному полку не вмещатися в полкы — в южнославянских текстах «а иному никому ту вьмешати се» (Нов., стр. 42); в греческом списке: «никто не смел (располагаться) внутри строя македонян» (W, стр. 39).

86

гусаркы — южнославянское слово — разбойники, корсары, пираты (венгерское слово «гусар», вошедшее в русский язык, по-видимому, иного происхождения, чем это славянское слово).

87

паче пернатых орлов. — В южнославянских и греческих текстах Александр сравнивает свои войска с зернами перца («пьпренехь зрьнь лютейший»); русский редактор не понял этого места и превратил «перец» в «пернатых орлов».

88

на поле, иде же языком размещение бысть. — В южнославянских текстах это поле именуется «поле сенарско, идеж езыци иногда стльпь сьздали беху боеште се вьтраго потопнаго нашьствиа» (Нов., стр. 45). Имеется в виду известный библейский рассказ о вавилонском столпотворении (Книга бытия, гл. XI). Страной Сенаар в Библии именуется Вавилония.

89

Иерусалим, поиде во Иеврейское царство. — В основных редакциях Псевдокаллисфена похода на Иерусалим нет; поход этот упоминается только в редакции С, где Александр является в Иерусалим после победы над Дарием (Веселовский, стр. 219). В русской хронографической Александрии введен эпизод посещения Александром Иерусалима (после похода на Египет, но до победы над Дарием), но этот эпизод взят не из какой-либо редакции Псевдокаллисфена, а из хроники Георгия Амартола (Истрин. Александрия русских хронографов, стр. 135). В сербской Александрии поход Александра на Иерусалим и его дружба с пророком Иеремией является одной из основных тем повествования. Поход Александра в Иерусалим (после похода на Египет) упоминается также в латинской «Истории о битвах», существующей в польско-белорусском переводе. Вероятно, первоисточником этих разнообразных интерполяций о походе Александра в Иерусалим был рассказ Иосифа Флавия (Иудейская война, XI. 8; ср.: Веселовский, стр. 336).

90

проидохом Чермное море, ни единому же повинухомся царю. — Имеется в виду известный библейский рассказ о бегстве евреев из Египта и переходе через Красное (Чермное) море (Книга Исход, XV и сл.).

91

поработи нас в руки Навходоносору, царю перскому. — О порабощении евреев вавилонским царем Навуходоносором см. выше, прим. 61; ошибочное Наименование Навуходоносора персидским царем встречается также в одном из южнославянских текстов (Яг., стр. 255).

92

пророка Даниила. — Походы Александра связывались с пророчеством Даниила в сербской Александрии еще в римском эпизоде (см. выше, прим. 67). Упоминание Даниила в словах пророка Иеремии является характерным для сербской Александрии анахронизмом — Иеремия, согласно библейской хронологии, жил не только на много раньше Александра (см. выше, прим. 1), но и ранее пророка Даниила.

93

во одежи архиерея Арона. — Согласно библейской легенде, Арон (Аарон) — брат пророка Моисея, со своими сыновьями первый стал совершать богослужения в созданном Моисеем первоначальном храме Ягве — Скинии (Книга Исход, XXXIX).

94

Святая святых, ю же созда премудрый царь Соломон. — См. выше, прим. 61. Доступ в «святая святых» был строжайше запрещен всем, кроме священнослужителей.

95

Силу перскую победити имаши, а Египет приимеши и Пора, великого царя индейскаго, убиеши… тогда близи рая доидеши, и ту человекы наидеши, иж не суть от жен Адамова согрешениа… близ суть аггельскаго житиа. — Предсказание дальнейших событий, сделанное Иеремией, несколько расходится с последующим текстом Александрии: завоевание Египта происходит здесь до победы над Персией (см. выше, стр. 27); в южнославянских текстах Иеремия, кроме того, предрекает Александру, что после победы над Пором он впадет «в немошть велику и вь две немошти» (Нов., стр. 49; Яг., стр. 256), о чем также ничего не говорится в дальнейшем изложении. В греческих текстах упоминания о будущих «немощах» Александра нет; в греческом тексте XVII в. порядок будущих завоеваний Александра, изложенный Иеремией, соответствует дальнейшему порядку изложения (Египет — Персия) (Истрин, стр. 48).

96

камень лигнатариа… его же ношаша на шеломех Исус Навгин. — Иисус Навин — предводитель иудеев в «Земле обетованной», «начальник народа» (Книга Чисел, XXVIII, 18), легендарный автор одной из библейских книг (Книга Иисуса Навина). Лигнитарий (в южнославянских списках — «лихьнитарий» греч. λυχνιτάρι) буквально «светящийся камень» (от слова λύχνος — «лампа»), по-видимому, имеется в виду какой-то драгоценный камень.

97

Гольяфа иноплеменника, его же уби Давид. — О поединке Давида и великана Голиафа рассказывается в Библии (I Книга Царств, XVII).

98

шелом велемощнаго Самсона со змиевыми костми и копие Самсоново адамантитово. — Библейский герой Самсон упоминается в Книге Судей (XIII–XVI). В южнославянских списках упоминаются «змеиеви нокти» (Нов., стр. 50); в греческих списках του φιδίου τό λέπι — «чешуя змеи». «Копие адамантитово» — копье с наконечником из адаманта — алмаза.

99

щит от акинтава гвоздиа… Анагона, сына Саулова. — В южнославянских списках — Анафана Ионата (Нов., стр. 50; Яг., стр. 257). Ионафан — библейский герой, старший сын первого израильского царя Саула, погибший в борьбе с врагами (см. I Книгу Царств, XIII и сл.). В южнославянских текстах щит «оть акшта (анита, анкинфа) гвоздиа» (Нов., стр. 50); в греческих — οπού ήτον ’από σίδηρον’ανοικτόν «который был из светлого железа» (Истрин, стр. 49), откуда, по-видимому, и возникло в южнославянских текстах слово «анит» — «акинт». В данном случае греческий текст явно первичен.

100

копей миндах осмьсот коней — в южнославянских текстах «кибьль мигдаль (кабал симидар, симидала, мигдала) и кони две сте» (Нов., стр. 50; Яг., стр. 257). В греческом тексте: άλογα διαλέκτα έκατόν, δλα μαγδάλια — «сто отборных коней всех магдальских» (магдальской породы) (W, стр. 46). И в данном случае, по-видимому, первичен греческий текст — из «магдальских коней» южнославянский переводчик создал «кабал (может быть, через латинское caballus — «лошадь») магдала» и отдельно двести коней.

101

около града Египта. — В южнославянских и греческих текстах Египет не именуется городом, — город, осаждаемый Александром, не назван. Однако и в южнославянских списках Египет, по-видимому, рассматривается одновременно как государство и город. В начале романа рассказывается, что после исчезновения Нектанеба египтяне поставили столп «посреди Египта» (ср. выше, прим. 8).

102

царя велика вера врачевная. — Рассказ о враче Филиппе восходит к Псевдокаллисфену (Хронограф. Александрия, II, 8, стр. 54–55), источником которого, в свою очередь, был Плутарх (XIX); однако все эти события происходят там до завоевания Египта и не связаны с ним. В сербской Александрии в роли доносчиков, стремящихся оклеветать врача Филиппа, выступают египтяне (у Плутарха и Псевдокаллисфена Александра предостерегал против Филиппа полководец Парменион). Мотив великодушия Александра, не поверившего доносу и выпившего лекарство, несмотря на предостережения, ослаблен в сербской Александрии, где Александр все-таки заставляет Филиппа первым испить из чаши.

103

где витязи, златие шеломы, и тимпани, и аргани. — В южнославянских текстах рядом с златыми шлемами упоминается «типане фариже» (т. е. иноходцы) (Нов., стр. 54; Яг., стр. 260); о жеребцах упоминается также и в соответствующем греческом тексте (Истрин, стр. 53). Русский редактор, не поняв, очевидно, этих слов, истолковал их. как названия музыкальных инструментов.

104

воеводу Миманду. — По-видимому, имеется в виду предводитель греческих наемников в войске Дария Мемнон (Веселовский, стр. 259), участвовавший в битве при Гранике (334 г. до н. э.).

105

макидоняне и елатине, метьстии витязи — в южнославянских текстах «макиедониисции (македоници, консци и пелагонитьсци витези и лакемедоньсци) витези» (Нов., стр. 55; Яг., стр. 260); в одном из греческих списков македоняне и лакедемонцы. Лакедемонских (спартанских) войск в армии Александра не было; приведенные здесь наименования племен имеют фантастический характер.

106

и тако пилатикы и рогатинами ударишася, и мечи исторгаша — в южнославянских текстах «[и мьчеве трьгоше], пакы же сузубь мьчеви удрише се» (Нов., стр. 56; Яг., стр. 261); в греческих просто — «перешли к бою мечами» (τά σπαθία) (Истрин, стр. 54). О слове «пилатикы», синониме слова «дубины» (встречающемся ниже), см. прим. 157.

107

И тако двигся Александр со станов своих за Дарием, Ефрат реку прешед и мостове разрушити повеле. — Найти реальное соответствие описанной битвы с какой-либо из битв Александра с Дарием не представляется возможным. Сражения на Евфрате во время персидского похода Александра не было; на реке Тигр происходила битва при Гавгамелах (331 г. до н. э.), последняя и решающая битва этого похода. Однако в сербской Александрии битва на Евфрате — не последнее сражение Александра с персами (решающее сражение описывается далее на стр. 36). А. Н. Веселовский считает, что бой на Евфрате в сербской Александрии соответствует битве при Иссе (333 г. до н. э.) и одновременно имеет некоторые черты битвы при Гранике (334 г. до н. э.); смешение битв при Гранике и Иссе и перенесение их в окрестности Евфрата обнаруживается и в некоторых западных средневековых романах об Александре (Веселовский, стр. 258–260). Численность войск персов и македонян, называемая в русском тексте сербской Александрии, не соответствует численности их по южнославянским и греческим спискам; как и обычно в средневековых памятниках, цифры здесь совершенно фантастичны. Согласно античным источникам, македонская армия не превышала 40–50 тысяч, а персидская в битвах при Иссе и Гавгамелах была в несколько раз больше.

108

Северское поле — в южнославянских текстах «Синарь (Сенарьско) поле». Страна Сеннаар — библейское наименование Вавилонии (ср. выше, прим. 86).

109

Персиполь. град свой. — Персеполь — столица персидских царей в райное реки Аракс, к востоку от Персидского залива. До битвы при Гавгамелах (см. ниже, прим. 121) Дарию не было никакой необходимости отступать так далеко.

110

за 100 поприщь ко граду приступити не даяху. — Поприще — наименование меры длины, имевшее в древнерусских текстах различный смысл — стадия (ок. 180 м), верста, день пути (ср.: И. И. Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка, т. II, стлб. 1203). В греческом тексте — «сто миль» (Истрин, стр. 47).

111

две тысящи талант. — Талант — древняя мера веса (около 30 кг). Согласно античным источникам, количество золота во дворце Дария было даже бдльшим, чем сказано в сербской Александрии — 40 тысяч талантов в чеканной монете (Плутарх, XXXVI).

112

портище Серксена, царя перскаго, иже бяху сотворено от змиевых очей… венець Сонхосора царя, кой бяху всему миру царь. — В греческом тексте — одежда Ксеркса, «украшенная змеиными глазами» (Истрин, стр. 57). Ксеркс («Серксен») — четвертый персидский царь из династии Ахеменидов (485–465 гг. до н. э.), неудачно пытавшийся завоевать Грецию. В южнославянских и греческом списках венец, найденный в Вавилоне, именуется венцом царя Сонхоса (Сезостриса), упоминаемого при описании путешествий Александра (см. ниже, прим. 128).

113

Пребыв же Александр в Вавилоне 30 дни. — Сражение при Вавилоне не упоминается ни в одной из редакций Псевдокаллисфена; оно встречается только в сербской Александрии (в Венском списке описания осады Вавилона нет — W, стр. 50; в Иверском списке оно имеется — Истрин, стр. 56–57). В действительности Вавилон был взят Александром уже после битвы при Гавгамелах (331 г.) без сопротивления.

114

Авис. — Любимец Дария Авис фигурирует только в сербской Александрии; весь эпизод покушения на Александра не соответствует свидетельствам античных источников.

115

Серексен, царь перскый, зело превознесеся, от Дафинея смирися. — В южнославянских текстах персидский царь именуется «Ексерсеном, Аксесеном»; он побежден «оть Дафнеа», «одь Антинань» (Нов., стр. 62; Яг., стр. 266); в греческом: τούς Δαφναίους ’ανθρώπους — «дафнийских людей» (Истрин, стр. 60). Речь идет, очевидно, о неудачном нашествии Ксеркса в 480–479 гг. до н. э. на афинян (возможно, что под «Дафинеем» имеется в виду покровитель греков Дафнийский Аполлон — Веселовский, стр. 254).

116

с Финеосом, ереом ерусалимьскым. — Согласно библейской традиции, Финеес — внук первосвященника Аарона, основателя рода, представители которого со времени царя Соломона (IX в. до н. э.) занимали должность иерусалимских первосвященников. По Библии, Финеес и Иеремия никак не могли считаться современниками.

117

на Арсинорсте реце. — Так же именуется место предполагаемой битвы и в южнославянских списках; в одном из греческих списков τής Αρμενίας — «в стране Армении» (Истрин, стр. 62). Название реки фантастично; в Армении никаких сражений между Александром и Дарием не происходило. «Арсенорская река» как место последнего сражения с Дарием упоминается в тексте и ниже (стр. 35).

118

Александр же, разумев прежняя, перстня искаше… иже взял в Трое египетскыя царица. Егда же той перстень налагаше на руку свою, тогда невидим бываше. — В ряде списков текст сильно испорчен: «разумев первая перстня искаше»; «разумев преже знатия перстня искаше»; «разуме преже сия снятия перстня и искаше» и т. д. В списке ИРЛИ, Карельское собр. № 156, изложение этого эпизода несколько распространено: «Александр же слыша сия и виде Кандаркуса, смятеся умом и велми опечалися, недоумевах, что сотворити. И вспомних перстень волховный, его же взя во Трое, — египетской царицы, которой такову силу имеет: егда кто тот перстень на руку наложит, тогда невидим бываше. И искаше его в калитце своей, понеже прежде ту положил бе и обрете его в калитце, о чем обвеселися». В южнославянском тексте: «Алексендрь же, домысливь се, прежде ухвакиениа прьстень… вьзеть» (Нов., стр. 66), т. е. «Александр, догадавшись о намерениях (персов), прежде чем его схватили, достал перстень». В греческом тексте говорится, что Александр, «ухватив замысел» своих противников, взял волшебный перстень (Истрин, стр. 64). Перстень египетской царицы упоминался среди предметов, полученных Александром в Трое, но перстень этот не делал человека невидимым, а исцелял больных (см. стр. 23; ср. прим. 79). Черты шапки-невидимки (в южнославянских и русском текстах) приписывались в троянском эпизоде венцу Поликсены (ср. прим. 80) и отчасти (по южнославянскому тексту) «крьзну» (одеянию) той же царицы («Иегда облачаше се вь нь Поликсеша госпопа, четиремь различшамь подоблиаше се» — Нов., стр. 39). В сербской Александрии произошло, очевидно, смешение этих различных магических предметов (ср.: Веселовский, стр. 246–247).

119

Возми чашу сию, держи. — Эпизод прихода Александра к Дарию под видом посла содержится уже у Псевдокаллисфена (Хронограф. Александрия, II, 13–16, стр. 60) и в «Истории о битвах» Леона Неаполитанского (у Псевдокаллисфена Александр поступает так по совету бога Аммона, у Леона — по совету Меркурия); там рассказывается и о чашах, взятых Александром на пиру, но у Псевдокаллисфена этот поступок не играет роли в дальнейшем развитии сюжета, так как там Александр похищает факел и благодаря этому благополучно убегает, а его преследователи не могут настигнуть его в темноте (в Хронограф. Александрии, II, 15, стр. 63, сказано, что Александр «бе аки звезда», но не объясняется, что он взял факел). В сербской Александрии чаши играют более важную роль в сюжете, хотя не совсем понятно, почему они могли служить пропуском для бегущего Александра.

120

Кандаркусу, ксилидонскому царю — в южнославянских текстах «Кандаркусу и Клидуксу (Крису), лидонскому цару» (Нов., стр. 67; Яг., стр. 270). Кандаркус упоминается и выше как посол Дария к Александру. «Клидукс-Крис» южнославянских списков соответствует, очевидно, лидийскому царю Крезу, славившемуся своим богатством и побежденному персами в 546 г. до н. э. По предположению А. Н. Веселовского, упоминание Креза лидийского («ксилидонского») в сербской Александрии связано с тем, что в одной из редакций Псевдокаллисфена Дарий в послании Александру ссылался на судьбу этого царя (Веселовский, стр. 260). «Царь трисадилинский», побежденный Александром, упоминаемый ниже (стр. 40, ср. прим. 126), по-видимому, тот же Крез.

121

40 тысящи тысящ. — В южнославянских и греческих текстах эти слова заканчивают речь персидских разведчиков и относятся к македонскому, а не к индийскому войску. Все цифры, определяющие количество воинов, в сербской Александрии фантастичны; войска индийского царя Пора в войне между Александром и Дарием не участвовали. У Псевдокаллисфена (II, 17) Дарий обращается к Пору с просьбой о помощи уже после битвы с Александром и не успевает получить эту помощь (Хроногр. Александрия, стр. 85).

122

Кандаркус, а другий Ризварн. — У Псевдокаллисфена (II, 20) убийцы Дария именуются Бесс (Висос) и Ариобарзан (Ариоварзан) (Хроногр. Александрия, стр. 63); в сербской Александрии одним из убийц стал уже не раз упоминавшийся посол Дария в Македонию Кандаркус. Рассказ об убийстве Дария сатрапом Бессом и военачальником Набарзаном встречается уже в античных источниках (Арриан, III, 21; Курций Руф, V, 9, 2), но там это убийство происходит после бегства Дария из Персеполя в Среднюю Азию.

123

и бегу ся яша. — Последняя битва между Александром и Дарием, описанная здесь, должна, очевидно, соответствовать битве при Гавгамелах (Арбелах) в 331 г. до н. э. Сербская Александрия утверждает, что эта битва произошла в окрестностях персидской столицы Персеполя. В действительности, однако, битва при Гавгамелах имела место до взятия Вавилона, когда Александр находился еще далеко от Персеполя (см. выше, прим. 111).

124

сами в Макидонии здраствуйте. — У Псевдокаллисфена здесь начинается ряд писем Александра к матери и жене Дария (с предложением жениться на Роксане), к дочери Дария, Роксане (Хронограф. Александрия, II, 22, стр. 72–73) и затем к Олимпиаде и Аристотелю (дальнейшие походы и приключения Александра описываются в этом письме (Хронограф. Александрия, II, 23–41, стр. 74–79). Ни в одном из этих писем, как и в остальном тексте Псевдокаллисфена, ничего не говорится о любви Александра к Роксане и о «лепоте» и «душевных добродетелях» ее; тема эта специфична для сербской Александрии (см. выше, стр. 147). Согласно античным источникам, Александр был женат на одной или двух дочерях Дария (Статира, Барсина), брак с дочерью бактрийского сатрапа Аксиарта — Роксаной был заключен через несколько лет после победы над Дарием, во время пребывания Александра в Бактрии. Роксана была единственной из жен Александра, родившей ему наследника, поэтому в позднейшей традиции она становится единственной женой царя и превращается в дочь Дария.

125

Столп же велик посреди Персиды создати повеле и на нем себя повеле изваяти. — В одном из южнославянских (Яг., стр. 276) и в одном греческом тексте (Истрин, стр. 76) ничего не говорится о статуе Александра; речь идет только о столпе, на который взбирается Александр, чтобы произнести речь. В греческом тексте столп устанавливается не «посреди Персиды», а «среди крепости персов (Персеполя)».

126

тоесвятыми гласы славиму. — Тема единобожия Александра специфична для сербской Александрии и проходит через все ее повествование (ср. выше, прим. 2 и стр. 146–147 и 154).

127

и Филона в Персиде остави. — В южнославянских текстах Александр оставляет наместником в Персии Селевка, русский текст соответствует предшествующему изложению, где Филон заявляет персам, что он будет править ими (см. выше, стр. 37); русский текст в данном случае совпадает с одним из греческих текстов (Истрин, стр. 77; см. выше, стр. 202). Выше уже отмечалось (прим. 40), что Филон сербской Александрии — неисторическое лицо; Селевк не был в числе ближайших сподвижников Александра; согласно античным источникам и Псевдокаллисфену (Хронограф. Александрия, II, 22, стр. 72), наместником Западной Персии был назначен дядя Дария — Абулит (Адулит).

128

Множество богатства у него обрете… своему воинству раздая. — Царь трисадилинский, или трисадинский, в южнославянских списках именуется лидонским царем Крисом, в греческих — Крезом (ср. выше, прим. 118). Лидийский царь Крез (VI в.) уже в античной традиции славился своим богатством. Лидия, одна из сатрапий персидского царя в Малой Азии, была завоевана Александром задолго до победы над Дарием. О щедрости Александра рассказывали все античные источники; популярна была эта тема и в западных средневековых Александриях.

129

и ти людие птици нарицаются. — В южнославянских списках — «питици» (Нов., стр. 77; Яг., стр. 277); в греческих текстах πίθηκο — «обезьяны» (Истрин, стр. 78). Русский текст представляет собою явно вторичное осмысление греческого слова; в лицевых (иллюстрированных) русских текстах эти «людие птици» изображаются с птичьими головами (см. выше, иллюстрацию на стр. 40–41). Легенды об обезьяньем царстве восходят, по-видимому, к индийскому эпосу «Рамаяна» (царь обезьян Сугрив и его полководец Гануман). О «царе обезьянском» упоминает Афанасий Никитин в «Хожении за три моря» (М.—Л., 1958, стр. 16).

130

Аз бо есмь Сонхос царь. — В греческих текстах этот царь именуется Сосонх — Сесонхос (Истрин, стр. 79). Упоминания об обелисках Сосонха (по-видимому, Сесостриса, т. е. Рамсеса II, 1317–1250 гг. до н. э.) неоднократно встречаются также у Псевдокаллисфена (I, 33 и др.). Традиция считала этого египетского фараона покорителем всего обитаемого мира, установившим свои памятники на краю Ойкумены. Рассказ сербской Александрии основан на представлении, что народ, остановивший самого Сесонха (Рамсеса II), не может быть завоеван.

131

Ираклия царя образ и Серамиды царици. — О мудрецах, пришедших на Восток из греческого царства Ираклия и Семирамиды («Серамиды»), рассказывается дальше (ср. стр. 42). Легенда о том, что Александр во время своих странствий увидел гигантскую статую Геракла или скалу, до которой доходил Геракл, встречается в одной из редакций Псевдокаллисфена, в сочинении Орозия «Против язычников» и в ряде средневековых сказаний об Александре. А. Н. Веселовский полагал, что образ Ираклия в Александрии мог быть связан не только с греческим мифологическим героем Гераклом, который, согласно легенде, должен был стать царем эллинов и остальных народов, но и с византийским императором Ираклием (610–641 гг. н. э.), которого средневековая литература изображала звездочетом (Веселовский, стр. 273–274). Ассирийская царица Семирамида (Шаммурамат, IX в. до и. э.) уже в античной традиции (Геродот, I, 184; III, 155) наделялась чертами восточных богинь. Ее изображали весьма воинственной, приписывали ей завоевание почти всего мира и даже попытку захватить Индию.

132

Птоломей. — В южнославянских (Нов., стр. 81, Яг., стр. 279) и в одном из греческих текстов (Истрин, стр. 82) спутником Александра по путешествию оказывается Филон (см. выше, стр. 202).

133

Ираклий царь и Серамидою царицею царствоваша Еллинскою землею и Тратинскою, иже от вас наричеться Макидония. — В южнославянских текстах «Тратинской» земле, как и выше (ср. прим. 71), соответствует «Тракиа» — Фракия (Нов., стр. 82; Яг., стр. 280). В греческом списке сербской Александрии (Истрин, стр. 81–82) Семирамида именуется Себирой. Помимо нагомудрецов, пришедших па остров с царем Ираклием, в сербской Александрии упоминаются другие нагомудрецы, потомки Сифа, с которыми Александру еще предстояло встретиться (стр. 43; ср. стр. 155). Античная традиция не соединяла Геракла с Семирамидой; Геракл, согласно этой традиции, после смерти был взят на Олимп и стал богом; Семирамида вознеслась на небо в образе голубки. Однако со времен Гомера у греков существовало представление, что герои после смерти отправляются на острова блаженных; возможно, чго в распоряжении создателя сербской Александрии был вариант мифа, согласно которому Геракл и Семирамида вместе находились на одном из островов блаженных.

134

Макарийскых островы. — В греческом списке νηοία των μακάρων, что означает «острова блаженных».

135

Прешед оттуду мало до места некоего… и блаженных остров видевше, 20 поприщь от земли отстояху. — Этот эпизод Александрии разобран А. Н. Веселовским в особой главе его исследования «Св. Макарий и οί μάκαρες» (Веселовский, стр. 305–329). А. Н. Веселовский привлек для сравнения с сербской Александрией памятник агиографической литературы — Хожение трех иноков к св. Макарию (памятник этот известен и в русской письменности с XIV в. — см. выше, стр. 158–159). На пути к святому Макарию инокам также встречается озеро со змеями и великан и великанша, прикованные к горе. А. Н. Веселовский предполагал, что и автор «Хожения трех иноков» и сербская Александрия воспользовались каким-то общим источником — сказанием о хождении в страну блаженных (οί μάκαρες — из чего в «Хожении трех иноков» получилось имя «Макарий»). Гигантские мужчина и женщина — Адам и Ева, как прямо объяснено в румынской переработке сербской Александрии (народной книге) (ср.: Веселовский, стр. 268).

136

Иванте, рахманскый учителю. — Старейшина нагомудрецов-рахманов Ивант (Эвант) в сербской Александрии соответствует царю брахманов Дандамию (Диндимию) у Псевдокаллисфена и в приложенном к нему рассказе Палладия (Хронограф. Александрия, III, 6—16, стр. 84–87 и 106–128). Рассказ о сношениях Александра с индийскими гимнософистами (нагомудрецами) Каланом и Дандамидом приводится уже у Плутарха (Александр, LXV). Рахманы сербской Александрии соединяют черты гимнософистов-брахманов античной традиции с чертами библейских рехавитов (Иеремия, 35), которых отождествляли с ессеями, жившими на западном побережье Мертвого моря. Подробный разбор эпизода о нагомудрецах-рахманах содержится в главах IV–V исследования Веселовского (Веселовский, стр. 265–303; ср. выше, стр. 155). А. Н. Веселовский отметил, что легенды о рахманах сохранились и в украинском фольклоре (там же, стр. 371–372).

137

и ада наследиши. — В греческом тексте ’ακολουθήση τον Άντάνην — «последуешь за Антаном». Имя Антан нигде больше не встречается и возникло в результате искажения. Здесь, как и выше (ср. прим. 77), славянские тексты дают более ясный смысл, чем греческий.

138

Они же вси яко единеми усты рекоша… «… каково бесмертие вам подам?». — Это место, читающееся только в русских списках сербской Александрии, по-видимому, заимствовано создателем русской редакции из Хронографической Александрии (см. выше, стр. 164 и 205–206).

139

богу единому возможно бе. — Как отметил А. Н. Веселовский, в описании острова рахманских жен в сербской Александрии соединились черты из рассказа о женах рахманов у Палладия (Хронограф. Александрия, стр. 109) и описание земного рая — именно поэтому остров жен оказывается столь таинственным и доступным одному богу (Веселовский, стр. 277).

140

«Возвести ми о нагомудрецах, что напреди есть». — Если бы это чтение русской редакции сербской Александрии было верно, можно было бы предполагать, что, кроме первых (пришедших с царем Ираклием) и вторых (потомков Сифа), в Александрии должна фигурировать еще одна группа нагомудрецов. Однако в южнославянских текстах сербской Александрии читается: «Вьзвести ми, о нагомудрихь блажени Иефанте, что оть суду напредь иесть?» (Нов., стр. 88; Яг., стр. 284); такое же обращение к Иванту в греческом списке (Истрин, стр. 88): οεϊξέ μου γυμνέ, φρόνιμε, μακαρισμενε Ευαηνθη, εδώ παρεμπρός τί είναι; Очевидно, в русском тексте просто пропуск и ошибка — вместо звательного падежа «о, нагомудрихь блажени» (блаженный из нагомудрецов) получился предложный падеж «о нагомудрецах».

141

во Едеме. — По библейскому сказанию (Книга Бытия, II, 8), «Эдем» — сад, насажденный богом на Востоке для первых людей; из этого сада вытекает река, разделяющаяся на Гион, Фисон, Тигр и Евфрат (упоминается в рассказе Иванта ниже; названия Гиона и Фисона не поддаются локализации). Легенды о земном рае были весьма популярны в средневековой и в древнерусской литературе (см. выше, стр. 158).

142

второе пришествие близу рая обрел бы ся. — Это место из рассказа о рахманах находится в некотором противоречии с читающимся выше в русской редакции текстом, из которого вытекает, что и сами рахманы боятся смерти (см. выше, стр. 45).

143

Александр же со въстока 10 ден… ис Темныя земли изшедше. — Рассказ о путешествии Александра в Темную землю читается у Псевдокаллисфена в составе письма Олимпиаде и Аристотелю (Хронограф. Александрия, II, 39–40, стр. 78–79). Рассказы о стране вечного мрака, «Темной земле», находящейся на краю света, откуда восходит солнце, были распространены еще на Древнем Востоке (ср.: Эпос о Гильгамеше. Перевод с аккадского И. М. Дьяконова. М.—Л., 1961, таблица IX, стр. 60). Поскольку Александр, по представлениям его современников, тоже приблизился к «краю света», его войска опасались, что они уже находятся у границ страны «вечной ночи» (Курций Руф, IX, 4). У Псевдокаллисфена этот рассказ получил дальнейшее развитие, и Александр пишет матери, что он уже побывал в «Темной земле». История с кобылицами (ослицами) и жеребятами изложена у Псевдокаллисфена подробнее и последовательнее, чем в сербской Александрии: кобылицы из темноты вышли на звук ржания жеребят. О путешествии в «Темную землю» рассказывается также в «Хожении трех иноков к св. Макарию» (ср.: Веселовский, стр. 315–316). После рассказа о походе Александра в «Темную землю» в одном из списков, совпадающих в основном с Ефросиновским видом, — ИРЛИ, Усть-Цилемское собрание, № 193, читается рассказ о встрече македонян с Медузой — Горгоной («Горгонией»), отсутствующий в южнославянских текстах и в остальных списках Ефросиновского вида. Рассказ этот, по-видимому, принадлежит одной из поздних вариаций русской редакции! Александрии. В еще более развернутом виде он читается в Александрии, помещенной в списке XVII в. — БАН, 17. 11. 12 (лицевая рукопись из собрания Петра I, I, № 26).

144

на десную страну поиди. — В южнославянских и греческих текстах птицы советуют Александру идти направо. У Псевдокаллисфена (Хронограф. Александрия, II, 40, стр. 79) читается тот же рассказ, но птицы призывают Александра идти на восток.

145

вси окупавшеся здравии и крепци быша. — В рассказе этом, как отметил A. Н. Веселовский, смешаны два мотива: живая вода (оживляющая рыб) и вода, приносящая здоровье. В одной из редакций Псевдокаллисфена, в послании Александра, история эта изложена подробнее: повар нашел воду, припрятал ее и ничего не сказал Александру; он дал воду из источника «живой воды» побочной дочери Александра — Кале; Александр, позавидовав полученному ими бессмертию, бросил их в воду; Кала стала нереидой, а повар — морским демоном (Псевдокаллисфен, II, 41; в Хронограф. Александрии этот мотив сохранился в сокращенной форме — Хронограф. Александрия, стр. 78 и 192). Рассказ о неудачной попытке Александра добыть «живую воду» встречается в ряде средневековых сказаний об Александре; сохранился он и в новогреческом фольклоре (Веселовский, стр. 229–231, 377–379). В одном из сборников Ефросина была помещена та же легенда в варианте, совпадающем с опубликованным А. Н. Веселовским болгарским текстом (Archiv fur slavische Philologie, 1. Bd., Berlin, 1876, стр. 608–611). Согласно этому варианту (приводим его в приложении, стр. 141–142), главной виновницей похищения воды была дочь Александра, соблазнившая и убившая юношу, охранявшего воду. У Ефросина рассказ кончается рассуждением, отсутствующим в болгарском тексте, о женщине как об «общем враге».

146

вместо фанноса на конь постави. — В греческом тексте ’ωσάν φαν'αρι — «как бы фонарь» (Истрин, стр. 90).

147

всяко соица от своего языка погибает — в южнославянских текстах «всако coia, вьсака суеть, свака птица» (Нов., стр. 93; Яг., стр. 287). В греческих текстах нет упоминания о птице-сойке; там говорится: Πας ένας άνθρωπος — «всякий человек» (Истрин, стр. 92). Можно думать, что первоначально в сербском переводе греческого текста слово «coja» было употреблено в смысле «род, племя» («coj, coja» — по-сербски «род, племя»), а затем оно было осмыслено как название птицы «coia» (соя); так же оно было понято и в русской редакции, чему способствовало фольклорное представление о сойке, как о болтливой птице («кабы на сойку, да не свой язычок (такбы и не погибала)!» — B. Даль. Толковый словарь, т. IV, М., 1956, стр. 286).

148

Сказание о Индейском царстве, како Александр лвы и слоны устраши хитростию и тако победи великого царя Пора. — Заголовок этого «Сказания» не соответствует содержанию дальнейшего текста; здесь ничего еще не рассказано о победе над Пором и устрашении львов и слонов, а приводятся письма Пора Александру, Александра Пору и Александра Олимпиаде и Аристотелю. Этой эпистолярной формой «Сказание» напоминает основной источник сербской Александрии — роман Псевдокаллисфена, где приключения Александра во время похода на восток излагаются в форме писем Александра. В сербской Александрии письмо Александра Олимпиаде и Аристотелю по своему фактическому содержанию дублирует предыдущий текст. Однако наряду с пересказом приключений в нем содержатся также выражения чувств Александра, огорченного долгой разлукой с матерью (ср. стр. 49). Как и в других частях сербской Александрии, Александр многократно декларирует свое единобожие и отрицательное отношение к языческим богам.

149

имея разум да разумееши. — Здесь автор сербской Александрии вновь возвращается к теме происхождения Александра от Нектанеба.

150

но и макарискых царей с клятвою вопрошах. — В южнославянских и в греческом текстах об эллинских богах говорят не «макарийские цари», а единственный «макаронский царь» Ивант (Нов., стр. 87; Яг., стр. 90; Истрин, стр. 98).

151

тысящу тем, т. е. 10 миллионов. В южнославянских текстах 50 тысяч (Нов., стр. 98) или 8 миллионов (Яг., 29); в греческом тексте — 50 миллионов (Истрин, стр. 99; W, стр. 58).

152

и ею царствовати не можете — в южнославянских текстах «безь мене не можете» (Нов., стр. 98; Яг., стр. 291); в греческом тексте: «без Александра не сможете» (Истрин, стр. 100).

153

леопардов, рекше слонов. — Курьезная ошибка русской редакции: в южнославянских текстах вместо «леопардов» читалось «елефанть» (Нов., стр. 100; Яг., стр. 292). В соответствии с этим в русском тексте в дальнейшем изложении на «леопардах-слонах» оказываются башни. Победа над «исполнением звериным», посланным Пором в бой, описывается и у Псевдокаллисфена, но там Александр прибегает к иной хитрости: раскалив «медных болванов», он поставил их впереди войска; звери, напав на болванов, обожглись (Хронограф. Александрия, III, 3, стр. 82).

154

преиде за реку, зовомую Алфолон. — Ниже эта река именуется Анфилон; в южнославянских текстах — «Альфильнь», «Елфион» (Нов., стр. 101–103; Яг., стр. 292–293), в греческом тексте — «Алфей» (Истрин, стр. 104). У Псевдокаллисфена место сражения с Пором не названо. Завоевание Александром западной Индии происходило в 327–326 гг. до н. э. Пор был одним из могущественных индийских правителей, государство которого было расположено между притоками Инда — Акесином и Гидаспом в области Пенджаб. Решающая битва между Александром и Пором произошла при переправе македонских войск через реку Гидасп (более или менее соответствующую в нашем рассказе фантастическому Алфилону).

155

чрес реку прескакавше, на поле предние свалишася, а задние яко по суху преидоша. — В южнославянских текстах говорится, что передние воины «исквасише се», «намочише се» (Нов., стр. 102; Яг., стр. 293).

156

на кони вседоша. — В южнославянских текстах и в греческом говорится, что пехотинцы после переправы через реку слезли с коней (Нов., стр. 102; Яг., стр. 293; Истрин, стр. 106).

157

в Лиюполь — в южнославянских текстах «в Индиполие, Индию, Иньдиполь» (Нов., стр. 103; Яг., стр. 294); в греческом — Гелиополь (Истрин, стр. 111). В античных источниках название столицы Пора не указывается.

158

Телом убо велик есть и очима зерк и сожмарлив — в южнославянских текстах «Тела убо велика есть и дебела, иако убо зело, нь гнила» (Нов., стр. 105; Яг., стр. 295), в греческом: «Туловище большое, но гнилое» (Истрин, стр. 110). О высоком росте Пора рассказывали и античные источники: по словам Плутарха, «благодаря росту в четыре локтя и пядь, а также могучему телосложению Пор выглядел на слоне так же, как всадник на коне, хотя слон под ним был самый большой» (Плутарх, LX). Прилагательное «сожмарлив», по-видимому, указывает на узкие (прищуренные) глаза Пора. Такое толкование предположительно, ибо этого и однокоренных с ним слов нет в «Материалах для словаря» И. И. Срезневского, в большинстве списков оно сильно искажается: «умом жарлив», «самжарав», «мжарлив», «сожмурлив», «ужасом жарлив» и т. д. Если наше толкование верно, то можно полагать, что Пору были приданы черты степняка, татарина.

159

и пилатици исторгоша. — В южнославянских текстах «рогате Киеве трьгоше» (Нов., стр. 105, Яг., стр. 295). Греческий текст (Истрин, стр. 111) в данном случае совпадает с русским: τάπελατίκια, что означает «дубинки». Здесь, по-видимому, русский текст восходит к южнославянскому, более древнему, чем все известные нам, оставившему греческий термин без перевода.

160

Воинства твоя на помощь идут к тебе. — Рассказ о поединке Александра с Пором встречается и у Псевдокаллисфена, однако там нет рассказа о хитрости Александра: Пор услышал шум («голку») в своем войске и обернулся; Александр убил его (Хронограф. Александрия, III, 4, стр. 83).

161

Дучипал коня Порова за шию ухватив и к земли его притисну. Пор же с копя пад, зле душю отдасть. — Согласно Псевдокаллисфену, конь Букефал (Дучипал) погиб еще до поединка Александра с Пором (Хронограф. Александрия, III, 3, стр. 83). Все античные авторы также сообщают о смерти Букефала в Индии, что доказывается также и тем, что Александр основал в честь своего’ коня в Индии на Гидаспе город Букефалию. Сообщений о поединке Александра с Пором в античной традиции нет; напротив, согласно Плутарху (LX), Пор, проиграв битву при Гидаспе, подчинился македонянам и был назначен Александром сатрапом Индии.

162

иже немощно их украшеных исповедати. — Описание дворца Пора отсутствует в основных редакциях Псевдокаллисфена, но встречается во многих средневековых Александриях (Веселовский, стр. 389–392).

163

Александр же на Марсидонскую страну устремися, марсидонсыя жены услышавше, возрадовашася. — Далее следует рассказ о войне и примирении Александра с амазонками, которые в русских и южнославянских текстах именуются жителями «Марсидонской» или «Амастронской» страны; в греческом тексте они называются просто амазонками (Истрин, стр. 113–115). Рассказ об амазонках у Псевдокаллисфена помещен после рассказа о Кандакии; как и в сербской Александрии, встреча с амазонками кончается вполне мирно (Хронограф. Александрия, III, 25–26, стр. 95–98). Некоторые участники похода Александра (Клитарх, Онесикрит) также упоминают о том, что Александр встретился в Азии с амазонками, однако уже Плутарх (XLVI) считал этот эпизод вымышленным. Царица амазонок в сербской Александрии именуется «Клитеврия» или «Клитерва»; у Псевдокаллисфена ее имя не названо; в средневековых сказаниях об Александре она именуется Талестрией (Веселовский, стр. 398). Наименование же страны амазонок «Марсидонской» или «Амастронской» страной в южнославянских и русском текстах объясняется, очевидно, смешением этого рассказа с рассказом о приходе Александра к «мастридонской (амастронской)» царице Клеопиле-Кандакии (см. ниже, прим. 166).

164

имам бо поити на марсидонскаго царя на Евремитра — в южнославянских списках «мерсилскога», «мерсилонскога» (Нов., стр. 109; Яг., стр. 299), в греческом списке της μαρσίλιας (Истрин, стр. 115), т. е. «марсельского». Название, как и в случае с амазонками, перенесено, очевидно, из рассказа о «марсидонской» царице Кандакии. В основных редакциях Псевдокаллисфена Евримитр не упоминается; лишь в редакции С он выступает как царь бебриков или бельсиров, хотя, согласно всем редакциям Псевдокаллисфена, царем бебриков (вевруков) был не Евримитр, а Евагрид, разбивший сына Кандакии — Кандавла (см. ниже, прим. 167). Очевидно, в сербской Александрии Евримитр, побежденный Селевком и казненный Александром, был спутан с Евагридом (Веселовский, стр. 397 и 402–403).

165

Языци же сие неверие слышавше, убояшася — в южнославянских текстах «Иезыци же северньпе страны» (Нов., стр. 109; Яг., стр. 299); в греческом тексте не дано никакого названия разбитых народов, а говорится только о бегущих войсках царя Евримитра (Истрин, стр. 117). Рассказ о «нечистых народах», запертых Александром в горах, восходит к так называемому «Откровению Мефодия Патарского», памятнику, возникшему в VII в. и пользовавшемуся широчайшим распространением по всей Европе (к VIII в. относится древнейшая рукопись латинского перевода «Откровения»). Эсхатологический характер памятника — содержащиеся в нем предсказания нашествия иноплеменников, конца мира и пришествия Антихриста — позволял приурочивать его к различным историческим эпохам и связывать с различными бедствиями и войнами. «Откровение Мефодия» было использовано «Повестью временных лет» (известие 1096 г. — ср.: Повесть временных лет, ч. I. М.—Л., 1950, стр. 152–153 и 167–168; ч. II. М.—Л., 1950, стр. 424–425 и 457–458; ср.: А. А. Шахматов. «Повесть временных лет» и ее источники. — ТОДРЛ, вып. IV, М.—Л., 1940, стр. 92—103). Текст «Откровения» об Александре был использован также во второй редакции Хронографической Александрии, включенной в «Еллинский летописец» второго вида (В. Истрин. Александрия русских хронографов, текст, стр. 186–187). Подробнее об истории этого памятника на русской почве см.: В. Истрин. Откровение Мефодия Патарского и апокрифические видения Даниила в византийской и славяно-русских литературах, стр. 5—250).

166

и замаза сунклитом — в греческом тексте Мефодия Патарского ’ασύνχυτος — легендарный состав, предохраняющий от разрушения огнем и железом.

167

готти и маготи, нинагосеи и агиеси, заних, наванриси, фетии и аневьи, афарзании. клемиади, занетири, и теяни, и мартиане, и хамони, агриматри, и ануфагеи псоглави, и фардеи, ананени и салатари. — В названиях готти и маготи, очевидно, соединились представления об апокалиптических народах Гог и Магог (Откровение Иоанна, XX, 7) с хорошо известными в средние века готами и монголами (в греческом тексте μόγγολοι — Истрин, стр. 118). Перечисление народов, данное здесь, полностью заимствовано из «Откровения Мефодия Патарского». Некоторые из перечисленных народов, очевидно, отождествлялись для составителя и редакторов Александрии с историческими народами; так, например, в греческом тексте Александрии, кроме готов и монголов, фигурируют еще халдеи (в русском тексте «хамони») и невры (в русском тексте «аневьи»).

168

Клеопила Кандакея, марсидонская царица. — Весь эпизод с Кандакией, добывшей портрет Александра и затем узнавшей его, когда он явился к ней под видом посла, заимствован в сербской Александрии из Псевдокаллисфена (Хронограф. Александрия, Ш, 18–23, стр. 88–95). У Псевдокаллисфена Кандака царствует в Βεροή (Веронии) — Мероэ, древней столице Эфиопии; целый ряд подробностей, а также самое имя Кандака, которое было, по-видимому, титулом правящей царицы Эфиопии (Плиний, VI, 186), связывает ее с Африкой. Согласно античным историкам (Арриан, VII, 1, 2; Курций Руф, IV, 8), Александр намеревался в конце жизни вернуться в Африку и пойти походом на Эфиопию. Псевдокаллисфен (так же, как и в случае с завоеванием Рима) описывает этот предполагаемый поход как совершившийся. Уже античные авторы путались в локализации царства Кандаки — у Псевдокаллисфена она хотя и названа царицей Эфиопского царства, но владения ее находятся рядом с «Семирамидовыми палатами», и врагами ее сыновей оказываются бебрики, местом обитания которых считалась Малая Азия. Причиной этой путаницы могло быть смешение двух городов Мероэ, один из которых был столицей Эфиопии, а другой находился на южном берегу Малой Азии. С Малой Азией можно связать также лидийское имя сына Кандаки — Кандавл (в сербской Александрии — Кандавкус), в греческом тексте Κανταυλούσης. В сербской Александрии Кандакия именуется «марсидонской», «амастронской», «местридонской», «амастридонской» царицей (Нов., стр. 110–111; Истрин, стр. 118–121). Это наименование эфиопской Кандаки, по-видимому, следствие той же путаницы, ибо Амастрея — портовый город на севере Малой Азии.

169

Евагрид же, силурьискы царь — в южнославянских текстах «солурьскыи, суларски, сулунски» (Нов., стр. 111; Яг., стр. 300), в греческом тексте — царь Солура, Солургеи (Истрин, стр. 119–121). У Псевдокаллисфена противник Кандавкуса назван царем бебриков («мучитель вевройский»). Выше «силуреским царем» в русском тексте сербской Александрии именовался солунский царь Архидон (см. прим. 47).

170

Антиоха мниха воеводу вместо себя постави. — У Псевдокаллисфена в соответствующей сцене Александр ставит на свое место Птоломея, а сам выдает себя за Антигона (Антиногона), одного из своих сподвижников (Хронограф. Александрия, III, 19, стр. 89–90). В сербской Александрии выступление Антиоха в роли двойника Александра противоречит тому, что Антиох, согласно предшествующему рассказу, был оставлен Александром в качестве наместника в Индии (стр. 54). Прибавление к имени Антиоха слова «мниха» свойственно только Ефросиновскому списку — это очевидное недоразумение.

171

притча некоего злочасна человека. — Следует притча из популярного памятника средневековой литературы — «Повести о Варлааме и Иоасафе», изложенная в русском тексте ближе к оригиналу, чем в южнославянских и в греческом текстах (см. выше, стр. 199 и 203).

172

Филон и Птоломей, Селевк, по сих менши есм аз Антиох. — Это перечисление сподвижников Александра читается по-разному в разных текстах сербской Александрин. В южнославянских текстах: Филон (Филипп), Селевк, Филипп (Филон), Птоломей, Антиноген (Антигон), Антиох (Нов., стр. 115; Яг., стр. 303), в греческом тексте: Филон Филипп, Птоломей, Антигон, Антиох (Истрин, стр. 126).

173

Ираклия виде и Аполона, и Крона, и Ермина. — Сцена посещения пещеры греческих богов отсутствует в основных редакциях Псевдокаллисфена и характерна именно для сербской Александрии. Хождение в царство мертвых было излюбленным мотивом уже в античной литературе (Одиссея, XI; Энеида, VI и др.); столь же популярна была эта тема («хождения по мукам») и в средние века — вплоть до «Ада» Данте. В сербской Александрии сцена эта лишний раз подчеркивает единобожие Александра и его враждебность языческим богам. Характерно для средневекового автора также представление о Геракле («Ираклии»), Аполлоне, Кроносе (отце Зевса) и Гермесе («Ермине») как о реально существовавших «еллинских» богах, караемых за стремление уподобиться «богу небесному».

174

Сонхос, царь индейскый. — Столп царя Сонхоса (Сесонхоса, Сезостриса) упоминается в сербской Александрии при описании похода Александра «к краю света» (ср. прим. 128). В греческом тексте Сонхос не именуется индийским царем; о нем сказано только, что он дошел до «края земли», до Индийской страны (Истрин, стр. 128).

175

О премудрый во человецех Александре, годе богом зватися. — В южнославянских текстах Дарий говорит, что, «оть коле годе вы богомь бити» («как это угодно богам»), Александр может предвидеть будущее (Нов., стр. 118), и затем сообщает Александру, что ожидает его в доме Клеопилы. В греческом тексте (Истрин, стр. 129) Дарий говорит, что с помощью бога Александр узнает будущее. В русской редакции сохранилось только начало обращения Дария, сходное с обращением в южнославянском тексте, и в этом контексте слово «годе», осмысленное как «хорошо», казалось немотивированным, поэтому оно в большинстве списков исправлялось на «горе». В одном из списков Ефросиновского вида первоначально, как и в Ефросиновском списке, читалось «годе», исправленное позднее на «горе».

176

шелом анавенскы. — В южнославянских текстах упоминается шлем «от салхата (салафатара) гвоздшя, и на ниемь орьль»; надпись — на груди орла (Нов., стр. 124; Яг., стр. 311); в греческом тексте «шлем в виде орла» (Истрин, стр. 139).

177

Антиоху дасть Индийское царьство и всю Мерсидонскую и Северскую землю, Филону же дасть Персидское царство и всю Асию и Киликею. Птоломею же дасть Египет и Ерусалим и Палестину всю, и Междоречие сирское, Селевку же дасть Римское царство, Аламедаушу же дасть Немецкую землю и Фарижеское царство. — В южнославянских текстах Антиоху достается Индия, Филону — Персия, Антигону (Антиногену) — Мерсилская (Мерсилонская) и Северная (Сиверная) земли, Филиппу — Асия и Киликия, Птоломею — Египет, Иерусалим, Палестина, Междуречье и Африканские (Апридийские) «отоки» (острова); Селевку — Римское господство (государство); Лаомедушу — Неглиторское (Енглитерское) господство, Пинику — Немецкое и Пажадское (Парижское, Франческое) господство (Нов., стр. 126, Яг., стр. 312); в греческом тексте: Антиоху — Индия, Филону — Персия, Антигону — северная Марсилия (Марсель), Птоломею — Иерусалим, Дамаск и вся Палестина, Селевку — Рим, Лаомедушу — Англия, Филиппу — Египет (Истрин, стр. 142); ни один из близких по времени к Александру источников не сообщает ни о завещании, ни о его желании разделить свое царство; борьба, разгоревшаяся после внезапной смерти завоевателя и стремление близких к Александру людей сохранить созданное им государство, позволяет предполагать отсутствие завещания. Легенда о завещании Александра упоминается уже у Псевдокаллисфена (III, 33), хотя столь детального разделения там нет. Наименования земель, розданных Александром, в сербской Александрии отражают географические представления средневековья (Фариж — Париж, Немецкое царство, Англия).

178

се бо число 40-го лета свершается, четверосъставнаго тела твоего естество возвратитися имат в землю, от нея же взят бысть. — Это место читается так же в южнославянских списках, но в греческом тексте (Истрин, стр. 143) его нет. Псевдокаллисфен и все античные источники сообщают, что Александр прожил около 33 лет (356–323 до н. э.). Сорокалетний срок жизни Александра, характерный именно для сербской Александрии, связан, возможно, с сакральным значением числа 40 в славянском фольклоре и с теорией четырех стихий, которая упоминается в сербской Александрии (см. выше, стр. 199).

179

Ветхи деньми — библейское наименование бога из видения Даниила (Книга Даниила, VII, 9 и 22).

180

тело убо всяко во един возраст будет триичастное свое имуще, тело убо тогда оскудеет, душа же всегда безстрастна пребывает. — В южнославянских текстах место изложено подробнее — перечислены три части этих будущих тел: «желателноие, и иарстноие, и помысльноие» (Нов., стр. 127; Яг., стр. 313), в греческом тексте это место изложено весьма кратко: «Души будут снова как есть» (Истрин, стр. 143).

181

Филон же и Птоломей, Антиох и Селевк. — В южнославянских текстах здесь упоминаются только Филон и Птоломей (Нов., стр. 128; Яг., стр. 314).

182

Сонное бо видение, Александре, душевное зрение мнится быти. — В южнославянских текстах в соответствующем месте читается подробное рассуждение о причинах сна: «Оть многа спанша и оть залииаго питиа главный омокравахеть се мозгь… и оть сьнныие влагы зело омокраиему мозгу» (Нов., стр. 128; Яг., стр. 314). В греческом тексте этого разговора Александра с его сподвижниками нет.

183

И Соломон премудрый глаголеть: «Праведных душа…»… Еврейскы пророк Еремия рече согласуеть сим тако быти». — Это стремление доказать единомыслие Аристотеля и Платона с библейскими авторитетами, толкуемыми в новозаветном духе, характерно для средневековой схоластики. Взгляды Аристотеля и Платона, приписываемые им здесь, совершенно фантастичны; в книгах Соломона также нет учения о геенне огненной или о тартаре, ожидающих грешников. В книге Екклесиаста (IX, 1) имеется начало приведенного выше изречения: «Праведные и мудрые деяния их — в руке божией», но дальнейших слов нет.

184

поле, нарицаемо Сенарь, иде же праведный Пев жил бяше. — Согласно библейской традиции, праведный старец Иов жил в стране Аравийской (а не в стране Сеннаар — Вавилонии, как это утверждает автор Александрии). Согласно легенде, благочестие Иова было подвергнуто испытанию: дети его умерли, а сам он лишился богатства и был поражен проказой. Возроптав на бога, Иов вскоре раскаялся и был вознагражден исцелением, длительной жизнью и счастливой старостью. Входящая в Библию книга Иова по своему содержанию близка к распространенному на переднем Востоке произведению вавилонской литературы, сказанию о страдающем праведнике из Ниппура. Образ невинного страдальца с его проповедью безоговорочного смирения возможно ассоциировался для автора сербской Александрии с созданным им образом Александра, покорно ожидающего уготованной ему богом смерти.

185

еглефи, еллади — в южнославянских текстах «Гелфи (телами) и Ихелдами (еламите)» (Нов., стр. 132; Яг., стр. 317). В греческом тексте «еглефам — гелфам» соответствуют столь же непонятные Έλφο»; кроме того, упоминаются еще Άλαμάνοι, χίνδοι (вторично — наряду с Ίνδεις), Ρωμαίοι, Σαραχηνοί (сарацины?) (Истрин, стр. 144). «Еллади» в русском тексте, вероятно, испорченное «эламиты» (жители Элама, соседней с Вавилонией области); географическое наименование «еглефи» остается непонятным.

186

В той же день прииде от Макидония от матери его Алимпиады царица учитель мудры Аристотель. — Рассказ о приезде Аристотеля к Александру в Вавилон, содержащийся в сербской Александрии (у Псевдокаллисфена его нет), не соответствует исторической действительности. Аристотель, бывший учителем Александра в детстве (см. выше, прим. 16), с 336 г. до н. э. до смерти Александра жил в Афинах и никак не был связан с македонским царем. Античные источники сообщают, что отношения его с бывшим учеником были напряженными, так что возникла даже легенда о том, что царь был отравлен по совету Аристотеля (Плутарх, LXXVII).

187

хакизмо — в южнославянских текстах так же (Нов., стр. 134; Яг., стр. 319, прим. 3), в греческом тексте нет. «Хакизмо» («халкизмо», «киепазмо») «крокодилово»' упоминается в южнославянских текстах в другом месте, при описании подарков, полученных Александром в Риме (Нов., стр. 33; в русском тексте при описании римских подарков упоминаются жеребцы, «покровены крокодиловыми кожами», — стр. 20). А. Н. Веселовский предполагал, что «хакизмо»» — это искаженное греческое слово χαλκισμός — предмет, сделанный из меди (Веселовский, стр. 436).

188

в великый Египет в Палестиньскую землю. — Географические представления автора сербской Александрии чрезвычайно запутаны. Из царства Кандаки, находящегося не то в Эфиопии, не то в Малой Азии (см. выше, прим. 166), Александр направляется в Персиду (стр. 61). Отсюда, как и было в действительности (и как рассказывается у Псевдокаллисфена, III, 31–34), он переходит (см. выше, стр. 63) в Вавилон на «поле Сенарь». Последнее название (см. прим. 181) дает достаточное основание думать, что речь идет о Вавилоне — столице Месопотамии, одном из крупнейших городов древнего мира. Однако, как сообщают древние авторы (Страбон, XVII, 1, 30; Диодор, I, 65), существовало еще небольшое поселение, основанное в Нижнем Египте во времена Камбиса выходцами из Вавилона и носившее то же название' (Веселовский, стр. 434–435). По-видимому, смешением этих двух Вавилонов и объясняется то, что в сербской Александрии последним местопребыванием Александра оказывается «великый Египет» (находящийся, однако, в «Палестинской земле»!), и далее говорится, что Александр умер в Египте (но вместе с тем и «в стране Халдейсцей») на Ниле, на месте, где библейский Иосиф «сотворил житницы фардону» (см. ниже, прим. 201). Возникновению этой путаницы могло содействовать и то обстоятельство, что, как это было известно автору сербской Александрии, гробница умершего в Вавилоне Александра находилась в Египте, в Александрии, куда тело Александра было перевезено Птоломеем.

189

рекы, нарицаемо Тигр. — Это географическое указание еще раз свидетельствует о том, что, вопреки категорическому утверждению А. Н. Веселовского (стр. 435), Вавилон, в котором умер Александр, не был в глазах автора сербской Александрии простоегипетским городом, а странным образом сочетал в себе черты Месопотамии и Египта.

190

и с честию отпусти его. — Три рассказа, помещенные здесь (о сокровище, найденном в реке Тигр, о разбойниках и стрелке), соответствуют в южнославянских (Нов., стр. 135–138) и греческом тексте (Истрин, стр. 148–150) целой серии «притч» λόγοι об Александре (ср. выше, стр. 200), которые создавали образ царя — философа и мудреца, напоминающий образ библейского Соломона (Веселовский, стр. 405–424).

191

со строфокамиловем перием, а на Кучме венець Клитеврии марсидонси царица. — Строфокамил (στρουθοκάμηλος) — страус. О Клитеврии, царице амазонок, см. выше, прим. 161.

192

во органы, иже зовутся сирининамели. — Термин «орган» в сербской Александрии обозначает всякий музыкальный духовой инструмент. Сирининамель — по-видимому, искажение греческих слов σύριγγας μέλη — «песни сиринги (свирели)» в дошедшем до нас греческом тексте сербской Александрии в этом месте читаются не поддающиеся переводу искаженные слова σέσυρου άμερ (Истрин, стр. 152).

193

некую игру играху, яже нарицается каруха — в южнославянских текстах так же; в греческом οί στρατιώται να παίζουν μέ αγάπην κονταριές — «Воины с удовольствием играли, (ударяя друг друга) копьями». По-видимому, греческое слово κονταριές превратилось в «игру каруху», чему способствовал глагол παίζε tv, означающий «играть, делать чго-либо не всерьез».

194

во сликизму примеси, иже наречется рефне. — В южнославянских текстах: «У гликизмо примеси, иеже наричеть се рефне (рефене, арние)» (Нов., стр. 141; Яг., стр. 323): в греческом тексте: γλύκυσμα φαρμακερόν όπου ονομάζεται σεζευνέον — «ядовитая сладость, которая называется „сэзеунеон“». У Псевдокаллисфена виновником смерти Александра оказывается правитель Македонии Антипатр, боявшийся немилости Александра из-за того, что он преследовал Олимпиаду. Узнав о том, что Александр решил вызвать его из Македонии, Антипатр послал своего сына с ядом к чашнику Александра Иолу (Иулу, Илу), который совместно со своим другом поднес чашу с ядом царю (Хронограф. Александрия, III, 31, стр. 101–102). Версия об отравлении Александра возникла уже спустя 5 лет после его смерти; версию эту поддерживала Олимпиада, стремившаяся таким образом отомстить Антипатру; Плутарх (LXXVII), однако, считает это обвинение клеветой. Уже у Псевдокаллисфена, в рассказе о гибели Александра, упоминаются два брата-отравителя, сыновья Антипатра, Иол и Кассандр (в Хронограф. Александрии Кассандр не упоминается); один из них (Иол) — чашник; в сербской Александрии в этой роли также выступают два брата — чашник Вринуш (Врионуш) и Левкадуш, однако вдохновительницей их оказывается мать, «злая жена» Минерева (Минерва, Мегера). Откуда взяты латинизированные имена этих братьев в сербской Александрии, неизвестно. А. Н. Веселовский сопоставляет этот мотив с текстом латинского стихотворения IX в., где говорится, что гибель Александра была следствием заговора «Спанкуса и Гинеуса» (Веселовский, стр. 428–429).

195

В неразумное сердце терние вшед не изыдеть без зла. — В южнославянских текстах эта цитата читается иначе: «Вь неразумно срьдце не вьнидеть богь, аште ли вьнидеть, нь вьскоре изыдеть» (Нов., стр. 143; Яг., стр. 324); так же и в греческом тексте (Истрин, стр. 155). В греческом и южнославянских текстах — вольное переложение изречения, содержащегося в библейской книге «Премудрости Соломона» (часто именуемого в славянских памятниках Приточником, ибо ему приписывалось авторство библейской книги Притчей): «в лукавую душу не войдет премудрость… ибо святой дух премудрости удалится от лукавства» (книга «Премудрости Соломона», I, 4–5). В русском тексте — дальнейшее и значительное искажение первоначального изречения.

196

И тако бо едина от лукавых жен убийство сътвори… от лукавыя жены много пострада. — Имеются в виду широко известные библейские легенды о грехопадении Адама, соблазненного Евой отведать запретный плод, о многочисленных любовных увлечениях царя Соломона, о гибели Самсона, преданного Далилой (Далидой) в руки филистимлян, и о попытках совращения Иосифа Прекрасного женой египетского вельможи Потифара.

197

и того молитвами яд исцелееть змиин. — Легенда о пророке Иеремии, как спасителе от ядовитых змей, была широко распространена в средневековой церковной литературе; легенды эти сохранились и в южнославянском фольклоре. А. Н. Веселовский сопоставил эти рассказы с египетско-греческими мифами о Тоте — Гермесе, истреблявшем змей; он полагал, что в образе Иеремии в сербской Александрии соединились черты Гермеса — «Ермия» (которому церковные авторы приписывали исповедание троицы) и библейского Иеремии (Веселовский, стр. 331–375).

198

Оттоле и доныне змий во Александрии ухапати не может. — Далее в южнославянском тексте (Нов., стр. 144–145; Яг., стр. 325–326) и в большинстве русских списков приводится рассказ о женщине, жаловавшейся на своего мужа, и рассказ об отправке Александром части своих сподвижников по домам. В списке Кир. — Бел. № 11/1088 в этом месте явный пропуск (ср. выше, стр. 210). Приводим соответствующий текст по другому списку того же вида: «В те ж дни жена некая приступи ко Александру: „Александре царю! Что сотворю, яко муж мой озлобляет мя и укоряет мя много?“. Александр же к ней рече: „Всякой жене глава есть муж; мне же не дано есть судити пред мужем жену. Горе бо тем мужем, ими же жены обладают: жена бо на едину потребу сотворися от бога — детородия ради, мужу подручна есть". В тот же день двородержец Александров ко Александру преступи рече, Задуш именем, иже любим бяше Александром, верен вельми и велик гласом. Ко Александру рече: „Господине велики Александре, царю царем, подобно есть яко да властели твои домы своя видят — многа лета, отнеле же из домов своих изошли есмя". Александр же дары многоценныя и одеяния индейския и перския, и фарижа множество много, злата и бисера и камения неисчестно дарив много и чтив велможи своя и отпусти коегождо в свое царство» (ГПБ, Вяз., Q. 180, л. 97–97 об.). В южнославянских текстах поучение Александра жене, жаловавшейся на мужа, заканчивается тем, что Александр «иезика ей урезати повеле»; «двородержец» Александра именуется Дандарушь (Дардануш) (Нов., стр. 145; Яг., стр. 325). В греческом тексте об отрезании языка ничего не говорится; разговора с «двородержцем» нет (Истрин, стр. 156–157).

199

студен бысть, и нача трепетати, яко врушець — в южнославянских текстах «студень бысть, иако крушьць» (Нов., стр. 145; Яг., стр. 326); в греческом тексте εγινεν ώσάν κρύσταλλος — «стал как лед» (Истрин, стр. 157). Античная традиция также упоминает, что ядом, которым был отравлен Александр, была ядовитая ледяная вода, которую добыли в аркадских горах и привезли в копыте мула (Плутарх, LXXVII).

200

напоследок летом перси Макидониею обладати имут, яко же мы Персидою днесь. — Это место читается во всех южнославянских текстах, венском греческом списке (W, стр. 62) и в румынских текстах, в одном из которых персам соответствуют турки (Веселовский, стр. 432, прим. 1). В греческом Иверском списке XVII в. этого места нет (Истрин, стр. 160–161). Персия в средние века только один раз делала попытку завоевания Византии (Греции): в начале VII в. Хосров завоевал всю Малую Азию и дошел до Босфора. Однако вскоре персы были отброшены византийскими войсками и больше никогда уже не угрожали независимости Балканского полуострова. Но в XIV в. началось завоевание бывших македонских земель другим восточным народом, который легко было отождествить с персами — турками. Если предсказание Александра о персах имеет в виду турок (прямо называемых в румынском тексте), то составление сербской Александрии следовало бы приурочить к XIV в.

201

и проклят есть, иже блудника господьскаго хранит руки — в южнославянских текстах: «блудника господске кукие (куhе)» (Нов., стр. 148; Яг., стр. 328). «Куhа» — сербск. «дом»; речь идет о человеке, предавшем (?) дом своего господина; «руки» в русском тексте — явная ошибка.

202

Дучипал же скочи, Вринуша похвати за горло и к земли его притисну, ногама своима до смерти его убит. — В роли мстителя за Александра Дучипал (Букефал) выступает только в сербской Александрии; у Псевдокаллисфена Букефал погибает во время сражения с Пором (см. прим. 159).

203

аггел господень в той час душю из него изят и несе, иде же бог ему повеле. — Этот текст читается только в одном из видов русской редакции сербской Александрии (см. выше, стр. 200 и 212).

204

Умре же Александр в земли нарицаемо Гесем, в стране Халдейстей близ Египта, в Междоречьи северстем на реце Ниле, на месте, иде же Иосиф прекрасный седмь житниць фараону царю сьтворил — в южнославянских текстах: «в стране Герсем… в земле сирсции» (Нов., стр. 149); в греческом: όπου ’ονομάζεται, Γέπ Σέμ εις τον τόπον των Χαλδαίων… εις τό ποτάμι της Συρίας (W, стр. 63; Истрин, стр. 162). Страной Гесем (Goshen) Библия называет северо-восточную часть Нижнего Египта от Пелусийского устья до Красного моря (Книга Бытия, гл. 45, 10, гл. 46, 28 и сл.). Здесь, согласно библейской легенде, жил патриарх Иаков со своим родом, а неподалеку находилась резиденция фараона, где Иосиф, сын Иакова, в течение семи лет изобилия построил семь огромных житниц, откуда потом в голодные годы снабжал жителей Египта. В средние века сложилось представление, что великие пирамиды в Гизе — это и есть житницы Иосифа (см. свидетельства писателя V–VI в. Юлия Гонория и других авторов, приведенные у Веселовского на стр. 434–435). «В Междоречье северстем», — как это видно из сербского и греческого текстов, означает «в Междуречье Сирийском», т. е. в Месопотамии. Упоминание здесь же страны Халдейской, т. е. Вавилонии, показывает, что автор сербской Александрии не представлял себе реального местоположения ни Египта, ни Месопотамии. Поэтому нельзя согласиться с А. Н. Веселовским, считающим на основании этой фразы и некоторых встретившихся выше мест (см. прим. 185, 186), что сербская Александрия называет местом смерти Александра Египет.

205

живот свой сконча царица Роксана, умре. — Самоубийство Роксаны не упоминается ни у Псевдокаллисфена, ни в каких-либо иных сказаниях об Александре, кроме сербской Александрии (см. выше, стр. 147).

206

Александр Макидонскы умре в Вавилоне, царствова лет 12, а всех лет царства его 35, нача воевати от 12 лет, жил лет 32… созда же градов 11… кто колко царствовали от Александра. — Весь этот текст до конца читается только в списке Ефросина Кир. — Бел. 11/1088 и в его копии XVII в. (см. выше, стр. 200 и 210). Приведенные здесь числа продолжительности жизни и царствования Александра противоречат основному тексту сербской Александрии, где многократно упоминалось предсказание о том, что Александр умрет на сороковом году, и где рассказывалось, что он и вправду умер в этом возрасте (см. выше, стр. 10 и 62, прим. 13 и 175). Можно думать поэтому, что концовка была произведением самого Ефросина, имевшего в своем распоряжении и Хронографическую Александрию (ср. выше, стр. 191), и переписанный им краткий летописец, где читается, что Александр «царствовал лет 12, а всего лет царства его 35» (ГПБ, Кир. — Бел. № 22/1099, л. 8 об.). У Псевдокаллисфена сообщалось, что Александр прожил 32 года и 8 месяцев, начал воевать 15 лет и основал 12 городов (III, 35); в Хронографической Александрии говорится, что он жил 32 года, начал царствовать в 20 лет и 12 лет воевал, и перечислено 11 городов (Александрий), основанных им (Хронограф. Александрия, стр. 104–105). У Ефросина даны цифры, сходные с Хронографической Александрией («жил лет 32»), и, кроме того, некая «компромиссная» цифра — «всех лет царства его 35». К разнообразным источникам, использованным Ефросином, восходят и дальнейшие сведения, заключающиеся в этой концовке. О пророке Иеремии, как о современнике Александра, Ефросин узнал из сербской Александрии (ср. выше, прим. 1); дата смерти Александра — 5167 г. — могла быть взята из того же краткого летописца (л. 8 об.); считая, что это событие произошло за 333 года «до воплощения господня», Ефросин исходил из обычного в древней Руси представления о разности между эрами от рождества Христова (н. э.) и от сотворения мира в 5500 (а не 5508) лет. В действительности Александр умер в 323 г. до н. э. Дата конца правления императора Диоклетиана была названа в том же кратком летописце (5766 г. от сотворения мира, т. е. 258 г. н. э.; на самом деле конец правления Диоклетиана приходится на 305 г. н. э.), но имени императора Лициния, современника и соправителя Константина (312–324 гг. н. э.), в летописце не было; между правлением Диоклетиана и Лициния в действительности прошло не 107, а всего 7 лет. Называя Птоломея Братолюбивого (Филадельфа) любимцем Александра, Ефросин, как и в основном тексте сербской Александрии, смешивает этого египетского царя (283–246 гг. до н. э.) с его отцом Птоломеем Сотером (см. выше, прим. 21). О собирании Птоломеем книг Ефросин, как он и указывает, узнал из «Маргарита», сборника сочинений крупнейшего византийского церковного писателя Иоанна Златоуста: в первом слове «Беседы на иудея» Златоуст рассказывал, что «Птоломей Братолюбец яже отвсюду книги собрав и увидев, яко и в иудеох суть писаниа о бозе любомудръствующии и жительстве изряднемь, призвав мужя от иудея, протолкова их с онеми и положи в святилищи Сарапидове» (Великие Минеи четьи, сентября 14–24. СПб., 1869, стлб. 857–858). Златоусту этот пример нужен был для того, чтобы доказать, что даже священные книги не могли освятить «скверный» храм (храм Сераписа), но Ефросина интересовали сведения о всех собирателях книг — от царя Соломона до еретика Оригена — и он вообще подбирал подобные сведения (ср.: Я. С. Лурье. Литературная и культурно-просветительная деятельность Ефросина в конце XV в. — ТОДРЛ, т. XVII, М.—Л., 1961, стр. 154). Завершающие концовку «лета» царей, правивших после Александра, с некоторыми отступлениями совпадают с хронологией царей из египетской династии Птоломеев (Лагидов) и сирийской династии Селевкидов, приведенной в кратком летописце: «Птоломей Благодетель — лет 25; Птоломей Унейший — лет 28; Птоломей Явленный — лет 17; Птоломей Заячичь — лет 3; Птоломей, брат его — лет 8; Селевк, иже Никанор наречен бысть… — лет 20; Селевк Антиох (надписано: наречены Епифаний) Славный — лет 15; Антиох, сын его — лет 23, при том Иулия Кесаря выпорота из утробы мертвыя матери его; Птоломей Двоостровный — лет 30; Клеопатра Птолемеева — лет 22; в 23-е лето еа первое нача в Риме царствовати Нули Кесарь — лет 8…; Август, сыновец его, Октавний сын, иже и Севаст наречен, царствовал лет 57 и месяць 3 и 2 дни, оттоле антиохяане лет их чтут, сице в 15 лет царства того вселенней 1-е написание бысть, Клеопатру убив, разруши птоломейскую власть» (лл. 8 об. — 9). Династии Птоломеев, Селевкидов и первых римских императоров, правившие одновременно в различных государствах, описываются здесь как единая династия, причем годы правления и имена многих царей названы неточно.

207

Хронографическая Александрия исследована и издана В. М. Истриным в книге: В. Истрин. Александрия русских хронографов. Исследование и текст. М., 1893.

208

Значение темы «женской злобы» в сербской Александрии отмечено в обширном исследовании А. Н. Веселовского, посвященном этому памятнику: А. Н. Веселовский. Из истории романа и повести, вып. I. — СОРЯС, т. XL, № 2, СПб., 1886, стр. 436.

209

См.: G. Cary. The Medieval Alexander. Cambridge, 1956, стр. 237–238 и 340–341.

210

А. Н. Веселовский. Из истории романа и повести, вып. I, стр. 436.

211

В статье «Alexandreida» в «Югославской энциклопедии» Дж. Радойчич указывает, что в Народной библиотеке в Белграде был список Александрии конца XIV в., писанный на бомбицине, но он сгорел в 1941 г. (Encyclopedia Jugoslavije, I. Zagreb, 1955, стр. 57). В архивном инвентаре из Зары 1389 г., перечисляющем наследственное имущество одного купца, упоминалась книга об Александре «in littera sclava», но эта рукопись не сохранилась (С. Jirecek. Eine slavische Alexandersage in Zara 1389. — Archiv fur slavische Philologie, Bd. XXV, 1903, стр. 157–158).

212

Этот текст издан А. Н. Веселовским в приложении к работе «Из истории романа и повести» (вып. I);, о нем см. в той же работе, стр. 131–133. Ср. ниже стр. 202, прим. 46, и 235.

213

Иверский список XVII в. издан В. М. Истриным в работе: История сербской Александрии в русской литературе, вып. I. — Летописи Историко-филологического общества при Новороссийском университете, вып. XVI, Одесса, 1910, и отд. оттиск. Перечисление списков «византийских прозаических текстов» Александрии (Венский список и аналогичные более поздние списки) ср. в работе: Н. L. Gleixner. Der Alexanderbild der Byzantiner. Inaugural-Dissertation… Miinchen, 1961 (ротопринт), стр. 67–69.

214

A. H. Веселовский. Из истории романа и повести, вып. I, стр. 131–133; вып. II. СПб., 1888, стр. 99—100; ср. указанную статью «Alexandreida» (Enciclopedija Jugoslavije, I, стр. 57–59).

215

Предположение о славянском прототипе греческих текстов было высказано А. И. Соболевским в статье «Из истории заимствованных слов и переводных повестей» (Университетские известия, Киев, 1904, № 11, стр. 5–6). А. И. Соболевскому возражал В. М. Истрин в статье «К истории заимствованных слов и переводных повестей» (Летописи Историко-филологического общества при Новороссийском университете, вып. XIII, Одесса, 1905). Ср. также новые замечания А. И. Соболевского: ИОРЯС, 1905, кн. 2, стр. 142–144; СОРЯС, т. 88, № 3, 1910, стр. 127–128. Вся эта полемика носила, однако, очень узкий характер, так как А. И. Соболевский основывал свои выводы на нескольких славянизмах («закон», «воевода» и др.) и на одной ошибке в греческом тексте, которую он объяснял искажением славянского оригинала (см. ниже, стр. 234 и 244). Ср. также: M. Murko. Uber Werke okzidentaler Herkunft in der mittelalterlichen Literatur des Siidslaven. Deuxieme Congres international des etudes byzantines Belgrade, 1927, Compte-rendu, Belgrade, 1929, стр. 150–152.

216

A. H. Веселовский. Из истории романа и повести, вып. I, стр. 165–166, 444–450. Ср. комментарий, прим. 197.

217

ГИМ, Волок. 655. Ср. ниже, стр. 190–191.

218

См. ниже, стр. 207 и 211–212.

219

Повесть о Дракуле. Исследование и подготовка текста Я. С. Лурье, М.—Л., 1964, стр. 121.

220

Русские повести XV–XVI вв. М.—Л., 1958, стр. 81. На это совпадение «Повести о Басарге» с сербской Александрией уже обратил внимание А. Н. Веселовский в своем очерке о повестях, включенном в курс А. Д. Галахова (А. Галахов. История русской словесности древней и новой, т. I. СПб., 1880, стр. 427).

221

Единственная рукопись, датировка и место составления которой (XV или XVI в., Северо-Восточная или Западная Русь) вызывает сомнения в этом отношении, это рукопись Публичной библиотеки Академии наук УССР, собр. Киевского университета, № 24. См. о ней ниже, стр. 191.

222

Д. С. Лихачев: 1) Некоторые задачи изучения второго южнославянского влияния в России. М., 1958 (IV Международный съезд славистов. Доклады); 2) Человек в литературе древней Руси. М.—Л., 1958, стр. 80—103.

223

См. этот рассказ в настоящем издании на стр. 141–142.

224

A. Wesselofsky. Zur bulgarischen Alexandersage. — Archiv fur slavische Philologie, Bd. I, Berlin, 1876, стр. 608–611.

225

См. ниже, стр. 245, прим. 143. Ср.: А. Н. Веселовский. Из истории романа в повести, вып. I, стр. 229–230, 271, прим. 1 и 377–378.

226

Ср.: F. Pfister. Das Nachleben der Uberlieferung von Alexander und den Brachmanen. — «Hermes», Zeitschrift fur klassische Philologie, Bd. 76, H. 2, 1941, стр. 143–170. Ф. Пфистер прослеживает судьбу сказаний об Александре и рахманах и в средневековой литературе, однако сербской Александрии он не разбирает и исследования А. Н. Веселовского не упоминает.

227

В. Истрин. Александрия русских хронографов. Приложение, стр. 84–87.

228

А. Н. Веселовский. Из истории романа и повести, вып. I, стр. 265–329.

229

ГПБ, Кир. — Бел., № 9/1086, л. 480.

230

См.: I. Huizinga. Le declin du moyen age. Paris, 1932, стр. 9—67, 164–180. Ср.: И., С. Д у й ч е в. Итальянская книга по истории древней русской литературы. — ТОДРЛ, т. XVIII, М. — Л„1962, стр. 563.

231

J. Huizinga. Le declin du moyen age, стр. 406.

232

О западных средневековых Александриях см.: P. Meyer. Alexandre le Grande dans la litterature frangaise du moyen age. Paris, 1886; F. P. Magoun. The Gests of King Alexander of Macedon. Cambridge Mass., 1929; G. Cary. The Medieval Alexander.

233

G. Chaucer. The Canterbury Tales, ed. by D. Laing Purves. Edinburgh, 1897, стр. 162 (строфы 14549—14551).

234

A. H. Веселовский. Из истории романа и повести, вып. I, стр. 333.

235

В. Шекспир. Гамлет, V, сц. 1. В комментарии к Шекспиру А. Бэйкер сопоставляет это место только с античными известиями об Александре — о его красоте и благоуханном запахе его тела (A. E. Baker. A Shakespeare Commentary, I. New York, 1957, стр. 191). Между тем вся сцена на кладбище явно связана со средневековыми Александриями, где так же, как и в «Гамлете», говорилось о неотличимости костей царей и нищих (ср.: А. Н. Веселовский. Из истории романа и повести, вып. I, стр. 421; ср. эту же тему в восточных сказаниях об Александре: Е. Э. Бертельс. Роман об Александре и его главные версии на Востоке. М.—Л., 1948, стр. 39, 44–46, 112).

236

См.: В. Истрин. Сказание об Индейском царстве. М., 1893 (оттиск из «Трудов Славянской комиссии при Московском археологическом обществе»), стр. 62–63; М. Н. Сперанский. Сказание об Индийском царстве. — ИпоРЯС, т. III, кн. 2, Л., 1930, стр. 430. Исследователи предполагают, что «Сказание об Индийском царстве» оказало влияние на хронографическую Александрию второй редакции, входящую в состав Еллинского летописца второго вида (ср.: В. Истрин. Александрия русских хронографов, стр. 239 и 241). Древнейшие списки Еллинского летописца относятся к XV в., но сложился второй вид Еллинского летописца, судя по перечню византийских императоров, в 1392 г. (Д. С. Лихачев. Еллинский летописец второго вида и правительственные круги Москвы конца XV века. — ТОДРЛ, т. VI, М.—Л., 1949, стр. 104).

237

Текст «Сказания об Индийском царстве» (по списку Кир. — Бел. № 11/1088) см. в приложении к исследованию: А. Н. Веселовский. Южнорусские былины. — СОРЯС, т. XXXVI, № 3, СПб., 1884, стр. 251–254.

238

Там же, стр. 174–190.

239

Памятники отреченной русской литературы, собраны и изданы Н. Тихонравовым, т. II. М., 1863, стр. 79, 81–83 и 87.

240

Там же, стр. 59–77.

241

Ср.: А. Н. Веселовский. Разыскания в области русского духовного стиха, вып. 6. — СОРЯС, т. LIII, № 6, СПб., 1891, стр. 19—104.

242

Рассказ читается в Софийской I летописи (ПСРЛ, VI, стр. 87–89) и в поздних летописях — Воскресенской (ПСРЛ, VII, стр. 212) и Вологодско-Пермской (ПСРЛ, XXVI, стр. 109). Отсутствие его в Новгородской IV летописи свидетельствует о том, что он не восходил к общему источнику Софийских и Новгородских летописей — своду 30—40-х годов XV в.

243

ГПБ, Кир. — Бел. № 22/1099, лл. 238–243.

244

ГПБ, Кир. — Бел. № 22/1099, л. 107–107 об. Ср.: А. Н. Веселовский. О славянской редакции одного аполога Варлаама и Иоасафа. — СОРЯС, т. XX, № 3, 1879..

245

Н. А. Казакова и Я. С. Лурье. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XVI в., стр. 413.

246

Повести о споре Жизни и Смерти. Исследование и подготовка текста Р. П. Дмитриевой, М.—Л., 1964, стр. 165.

247

Ср. комментарий, прим. 67, 133 и 163.

248

Н. А. Казакова и Я. С. Лурье. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XVI в., стр. 354–356.

249

Там же, стр. 318.

250

Подробнее об этом см. в «Археографическом обзоре», стр. 206.

251

Характерно, что в связи с таким решением сербской Александрией вопроса о загробной судьбе Александра, на фреске, помещенной в сербском монастыре святого Георгия вблизи г. Пирота, Александр вместе с Дарием и Пором изображен среди адских мук (Ст. Новаковиh. Приповетка о Александру Великом у староj српскоj кньижевности. II оделенье гласника Српског ученог друштва, кн. IX. Београд, 1878, стр. XXX–XXXI).

252

В. Истрин. Александрия русских хронографов. Приложение, стр. 86. Ср. ниже, стр. 205–206.

253

В. М. Истрин. Книгы временьныя и образныя Георгия Мниха. Хроника Георгия Амартола в русском переводе, т. I. Пгр., 1920, стр. 48. Добавления в ефросиновском тексте выделены курсивом.

254

ГПБ, Кир. — Бел. № 11/1088, лл. 262–263.

255

Любопытно, что аналогичное представление о земле рахманов, как о стране справедливости, где нет ни имущественного неравенства, ни воровства, ни внутренней вражды, было присуще и великому азербайджанскому поэту Низами:

Мы имуществом нашим друг другу равны.

Равномерно богатства нам всем вручены…

Мы не знаем воров; нам охрана в горах

Не нужна. Перед кем нам испытывать страх?..

Не укажем дорог мы сомнительным людям,

Нет смутьянов у нас, крови лить мы не будем…

(Низами. Искендер-намэ. Перевод К. Липскерова. М., 1953, стр. 672–673; ср.: Е. Э. Бертельс. Роман об Александре и его главные версии на Востоке, стр. 74–76).

256

Хожение за три моря Афанасия Никитина. 2-е издание, М.—Л., 1958, стр. 27 и 87.

257

Н. А. Казакова и Я. С. Лурье. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XVI в., стр. 367–369.

258

А. И. Клибанов. К изучению биографии и литературного наследия Максима Грека. — Византийский временник, т. XIV, М., 1958, стр. 171.

259

П. В. Владимиров. Доктор Франциск Скорина, его переводы, печатные издания и язык. — ОЛДП, вып. ХС, СПб., 1888, стр. 116.

260

См. ниже «Археографический обзор» Я. С. Лурье, стр. 191–206.

261

Подробнее см. выше в статье Я. С. Лурье «Средневековый роман об Александре Македонском в русской литературе XV в.», стр. 163–167.

262

А. С. Орлов. Переводные повести феодальной Руси и Московского государства XII–XVII веков. Л., 1934, стр. 3.

263

См.: Н. А. Мещерский. Проблемы изучения славяно-русской переводной литературы XI–XV вв. — Актуальные задачи изучения русской литературы XI–XVII веков (ТОДРА, т. XX), М.—Л., 1964, стр. 213–223. Там же см. библиографию вопроса.

264

Приповетка о Александру Великом у староj српскоj кньижевности. Критички текст и расправа од Стоjана Новаковиhа. — Гласник Српског ученог друштва. Друго оделена. Кньига девета. Београд, 1878. Далее: Нов.

265

Известны случаи, когда летописец применял к какому-либо историческому лицу характеристику другого человека, извлеченную им из предшествующих записей. Некоторые княжеские характеристики «украшались» новыми традиционными формулами в процессе переработки содержавших их летописных сводов (см. об этом: О. Творогов. Задачи изучения устойчивых литературных формул древней Руси. — Актуальные задачи изучения русской литературы XI–XVII вв. (ТОДРЛ, т. XX), стр. 38–39).

266

Лаврентьевская летопись. ПСРЛ, т. I. Изд. 2-е, вып. 1–2, Л., 1926–1927, стлб. 207.

267

Там же, стлб. 208.

268

Там же, стлб. 281.

269

Там же, стлб. 443.

270

Д. С. Лихачев. Литературный этикет древней Руси (к проблеме изучения). — ТОДРЛ, Т. XVII, М.—Л., 1961, стр. 5—16.

271

Лаврентьевская летопись, стлб. 150.

272

Там же, стлб. 202.

273

Там же, стлб. 467.

274

Д. С. Лихачев. Повести о Николе Заразском. — ТОДРЛ, т. VII, М.—Л., 1949, стр. 300.

275

В. М. Истрин. Хроника Иоанна Малалы в славянском переводе, книга пятая Одесса, 1909, стр. 1.

276

Там же, стр. 10.

277

Ипатьевская летопись. ПСРЛ, т. II. Изд. 2-е, СПб., 1908, стлб. 920–921.

278

Д. С. Лихачев. Человек в литературе древней Руси. М.—Л., 1958, стр. 81.

279

В. П. Адрианова-Перетц. Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русьскаго. — ТОДРЛ, т. V, М.—Л., 1947, стр. 78–80.

280

Новгородская четвертая летопись. — ПСРЛ, т. IV, ч. 1, вып. 2, Л., стр. 359–360.

281

Обращения «свет очима моима», «драгый живот» или «милый живот» встречаются в образцах посланий к женщинам в письмовниках начиная с XVI в. На этот факт обратил мое внимание А. С. Демин.

282

«Велика бо бываеть полза от ученья книжного, — читаем мы в Повести временных лет; — книгами бо кажеми и учими есмы пути покаянью, мудрость бо обретаем и въздержанье от словес книжных. Се бо суть рекы, напаяюще вселеную, се суть исходящя — м[удр]ости; книгам бо есть неищетная глубина… Аще бо поищеши в книгах мудрости прилежно, то обрящеши велику ползу души своей» (Лаврентьевская летопись, стлб. 152). Даниил Заточник постоянно напоминает князю о своих обширных познаниях, как о ценнейшем качестве: «Аз бо есмь одеянием скуден, но разумом обилен»; «Нищь бо, а мудр, яко злато в калне сосуде; а богатый человек несмыслен, яко паволочить изголовие, соломы натканой», «Луче един смыслен, паче десяти владеющих грады властелин без ума» (Слово Даниила Заточника по редакциям XII и XIII вв. и их переделкам. Подготовил к печати Н. Н. Зарубин. Л., 1932, стр. 55, 56 и 57).

283

Так, в рассказ Кандавкуса вкраплена притча из «Повести о Варлааме и Иоасафе» (л. 153).

284

В сербском тексте Александра встречают четыре тысячи витязей, две тысячи девиц и «прочих людей» тысяча четыреста человек.

285

Напомним, что после победы над Дарием Александр получил 1000 коней, 100 львов, 1000 «псов ловних», 200 тысяч блюд, 200 рогов слоновых и т. д. Гигантские мужчина и женщина, виденные Александром, имели рост 1000 сажен, а толщину 200 сажен (в Ефросиновском списке мужчина — 70 сажен), навстречу 10 000 львов Пора Александр пустил 1000 буйволов; в этом бою было убито 20 000 воинов Пора и 1000 воинов Александра и т. д.

286

Характеристику этого стиля см. в кн.: Д. С. Лихачев. Культура Руси времени Андрея Рублева и Епифания Премудрого. М.—Л., 1962, стр. 46–63.

287

Перевод несколько отличается от сербского текста, но в последнем также имеется сходный риторический прием: «И всемь земльнымь царемъ царь и властемъ владуштимь господинь» (Нов., стр. 21).

288

В словосочетании «царь велики…» слово «царь» добавлено в русском тексте.

289

В сербском тексте: «иако всу Иеладу обыеть» (Нов., стр. 43).

290

Ипатьевская летопись, стлб. 320.

291

Там же, стлб. 369.

292

Там же.

293

Там же, стлб. 384.

294

См.: там же, стлб. 396, 419, 423, 454, 461, 470 и т. д.

295

Там же, стлб. 289, 339, 468, 524 и др. Московский летописный свод конца XV в. (ПСРЛ, т. XXV, М.—Л., 1949) использует формулу «плач мног» (см. стр. 129, 130, 217, 218 и др.).

296

Ипатьевская летопись, стлб. 339.

297

Там же, стлб. 340.

298

Там же, стлб. 369.

299

См., например: Московский летописный свод, стр. 177, 178, 192, 208, 228 и др.

300

Повести о Куликовской битве. М., 1959, стр. 67–71.

301

См.: Д. С. Лихачев. Человек в литературе древней Руси, гл. I.

Content

Александрия
Роман об Александре Македонском по русской рукописи XV века

ПРЕДИСЛОВИЕ

АЛЕКСАНДРИЯ ПЕРЕВОД

ПРИЛОЖЕНИЯ

СРЕДНЕВЕКОВЫЙ РОМАН ОБ АЛЕКСАНДРЕ МАКЕДОНСКОМ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XV в

СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ РОМАНА ОБ АЛЕКСАНДРЕ МАКЕДОНСКОМ

КОММЕНТАРИЙ

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания